Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Рудольф Гильфердинг и Финансовый капитал

1 post in this topic

КРЕТИНИН С. В. ТВОРЕЦ "ФИНАНСОВОГО КАПИТАЛА": РУДОЛЬФ ГИЛЬФЕРДИНГ (1877-1941)

"МЕЖДУ ДВУХ СТУЛЬЕВ"? Р. ГИЛЬФЕРДИНГ В ИСТОРИОГРАФИИ

"Между двух стульев" - так охарактеризовала идейно-теоретические воззрения и политическую позицию Рудольфа Гильфердинга германская исследовательница К. Штепан, подчеркивая тем самым особое положение Гильфердинга в австрийском, германском и международном рабочем движении, связанное, по ее мнению, с кардинальными различиями между социалистической теорией и практикой и, как следствие этого, постоянными колебаниями Гильфердинга, отсутствие у него четкой, конкретной позиции1. Такая оценка характерна далеко не для всех авторов, изучавших жизнь и деятельность этого выдающегося социал-демократа. Не ставя перед собой цели дать полный анализ историографии Гильфердинга, отметим ряд ее особенностей. Так, при высоком интересе к идейно-теоретическому наследию творца "Финансового капитала", его биография до сих пор привлекает мало внимания. Большинство исследователей сообщают скупые факты о его личной жизни. Германские и австрийские авторы уделяют жизнедеятельности Гильфердинга относительно мало внимания, ограничиваясь преимущественно статьями в сборниках и периодических изданиях2. При этом велик интерес к Гильфердингу в англо-американской3, а особенно в последние годы, и в японской историографии4. Многие авторы не склонны преувеличивать значение Гильфердинга, в центре внимания ставят преимущественно его экономические сочинения, в первую очередь, "Финансовый капитал". В то же время некоторые исследователи, например Г. А. Винклер, считают Гильфердинга "авторитетнейшим теоретиком веймарской социал-демократии"5. Отечественный исследователь Л. И. Гинцберг также высоко оценивает Гильфердинга, как социалистического теоретика, подчеркивая, что "такие деятели СДПГ, как К. Каутский, Р. Гильфердинг, претендовали на роль идеологов социал-реформизма далеко за пределами Германии"6. Отдельные исследователи относят Гильфердинга к видным австромарксистам7.

Отечественные авторы и историки стран бывшего социалистического содружества признавали заслуги Гильфердинга в деле развития марксистской теории, объективно оценивали его. В отечественной историографии нет традиции исследования жизнедеятельности Гильфердинга: проблема рассматривалась, в основном, в рамках общих работ по истории международной социал-демократии, по истории Германии8. В то время, когда отечественными авторами в последние годы сделаны попытки переосмыслить роль и значение многих соратников и современников Гильфердинга, таких, как К. Каутский, Э. Бернштейн, О. Бауэр, К. Реннер, его жизнь и деятельность пока не стали предметом исследования. Настоящий очерк призван в некоторой степени исправить это положение, и с современных позиций, опираясь на данные зарубежных архивов, по-новому оценить значение фигуры Гильфердинга, осветить мало- и неизвестные стороны его биографии.

 

HilferdingRudolf.jpg


НА ПУТИ К ПРИЗНАНИЮ

Рудольф Гильфердинг родился 10 августа 1877 г. в Вене, в семье состоятельного еврейского торговца. О юных годах Гильфердинга существует немного сведений. Известно только, что семья его не нуждалась, что позволило Гильфердингу получить отличное образование. Уже в стенах венского университета он примкнул к социалистическому движению, сдружился с О. Бауэром и Г. Экштайном, вместе с которыми принадлежал к ученикам патриарха австрийской социал-демократии В. Адлера. В 1901 г. Гильфердинг защитил диссертацию по медицине, и некоторое время занимался врачебной практикой: работал в венском медицинском институте, где практиковалось лечение горячим воздухом (прогревание)9. Однако медицина не стала его истинным призванием: на первом месте для Гильфердинга стояло изучение экономики и финансов. Как и для многих социалистов путь Гильфердинга в "большую социал-демократическую политику" был освящен Каутским, который начал с 1902 г. публиковать статьи Гильфердинга на страницах "Нойе цайт". В апреле 1902 г. Гильфердинг выслал Каутскому статью, посвященную критике марксистского экономического учения со стороны венского профессора Е. фон Бем-Баверка, против которого Каутский вел борьбу10. Для Гильфердинга это было, по его признанию, "визитной карточкой в мир"11. Показательно, что уже с первых писем Гильфердинг перешел с Каутским на "ты", обращаясь к нему не иначе, как "дорогой друг"12. Для Гильфердинга вообще была свойственна фамильярность при обращении даже с малознакомыми людьми. Об этом же писал и Л. Д. Троцкий, указывая, что Гильфердинг "неожиданно для меня, с первых же слов предложил мне перейти на "ты""13. Такая манера поведения снискала Гильфердингу славу бестактного и даже наглого человека, выскочки, и вызывала определенные трения между ним и рядом социалистических теоретиков. Немаловажную роль в этом сыграла его жена Роза, которая вела себя очень независимо, оказывала большое воздействие на супруга.

К Гильфердингу довольно долго присматривался Каутский. Так, в декабре 1904 г. он осторожно осведомлялся у В. Адлера о личных качествах Гильфердинга. Каутский писал, что Гильфердинг - "большой талант по теории экономики", но при этом подчеркивал, что "у меня создалось впечатление, что Гильфердинг и, в еще большей степени, его жена, не имеют четко определенной устойчивой социальной позиции"14. Тем не менее Гильфердинг стал одним из ближайших учеников и друзей - Каутского. Однако черты, подмеченные Каутским у Гильфердинга, - отсутствие у последнего четкой, ясной позиции, частые колебания - были присущи ему на протяжении всей жизни.

Гильфердинг быстро зарекомендовал себя как один из крупнейших знатоков экономического учения Маркса. По сути с его статьи "К вопросу о генеральной стачке" (1903 г.) началась знаменитая дискуссия по этому вопросу, несколько лет будоражившая ведущих теоретиков германской и международной социал-демократии15. Начальный этап деятельности Гильфердинга тесно связан с австрийским социал-демократическим движением. Вместе со своими друзьями он стал одним из основателей так называемого австромарксистского кружка, редактировал издававшийся им сборник "Маркс-штудиен", в котором был опубликован и его труд "Финансовый капитал". Однако, в отличие от других видных австрийских социалистов того времени, как О. Бауэр, К. Реннер, М. Адлер, он связал свою дальнейшую деятельность с германской социал-демократией.

В конце XIX - начале XX в. социал-демократическое движение в Германии было самым сильным и авторитетным в Европе, здесь сложились наиболее благоприятные условия для развития социалистической теории и политической практики. Многие выходцы из австрийских земель, в частности К. Каутский, Ф. Штампфер, И. Зелигер, временно или на все время переселялись в Германию, играли ведущие роли в социал-демократическом движении этой страны. Для молодого и амбициозного Гильфердинга было крайне сложно проявить себя в Австрии, где социалистическая теория, идеология играла чуть ли не ключевую роль для социал-демократии. В Германии же для социал-демократического движения был характерен прагматизм, конкретно-политическая приземленность, но, в то же время, кроме Каутского, у СДПГ не было крупных теоретиков, которые могли бы составить конкуренцию ревизионистам. В этой связи кандидатура Гильфердинга, зарекомендовавшего себя в полемике против Бем-Баверка, была как нельзя кстати. В 1906 г., по рекомендации В. Адлера, Гильфердинг был приглашен А. Бебелем от имени руководства СДПГ в Германию в качестве преподавателя экономической истории и экономики в партийную школу СДПГ в Берлине16. Однако год спустя у Гильфердинга, оставшегося до 1919 г. подданным Австро-Венгрии, возникли проблемы с полицией. В итоге он был вынужден оставить преподавательскую деятельность. Гильфердинг был назначен иностранным редактором центрального органа СДПГ "Форвертс", а также активно сотрудничал в "Нойе цайт", часто под псевдонимом "Карл Эмиль", и в австрийском "Кампф". 1907-1910 гг. - сложное время для Гильфердинга. Нелады с полицией, неустроенность быта, неопределенность с будущим тем не менее не помешали ему завершить работу над знаменитой книгой "Финансовый капитал", которая стала для Гильфердинга пропуском в элиту социал-демократических теоретиков.

"ФИНАНСОВЫЙ КАПИТАЛ"

Свою единственную крупную работу "Финансовый капитал" Гильфердинг писал на протяжении нескольких лет: к марту 1906 г. была готова первая часть, а на Рождество 1909 г. вся работа была завершена. Главной задачей своего труда Гильфердинг видел в том, чтобы исследовать новейшую фазу в развитии капитализма. В начале XX в. стало ясно, что многие положения экономической доктрины Маркса устарели. И в этой ситуации Гильфердинг сумел найти верный подход к решению проблемы: он выступил не с позиций ревизии Марксова учения, как то делали Бернштейн и его единомышленники, а попытался развить, дополнить Марксовы положения, приспособить марксистский подход для характеристики новых явлений в экономике и в общественной жизни. Гильфердинг не претендовал на большее, нежели марксистский анализ современного капитализма, чем он формально дистанцировался от ревизионизма и подчеркивал свою "лояльность" официальной социал-демократической ортодоксии. На деле же Гильфердинг не просто развил марксизм, но и выступил с переоценкой целого ряда его постулатов. К наиболее важным выводам Гильфердинга относится положение о эволюционировании, поступательном развитии капитализма.

"Финансовый капитал" состоит из 25 глав, разбитых на пять разделов: 1. "Деньги и кредит", 2. "Концентрация капитала. Финансовый капитал", 3. "Финансовый капитал и ограничение свободной конкуренции", 4. "Финансовый капитал и кризисы", 5. "К экономической политике финансового капитала". Первые главы "Финансового капитала" являют собой компиляцию положений экономических сочинений Маркса, Энгельса и Каутского: они раскрывают сущность денежной системы, кредита, роль банков в денежном обороте. Подходя к качественным отличиям современного капитализма, Гильфердинг развил идею о том, что человеческое сообщество может быть либо "сознательно регулируемым", либо таким, где "сознательная организация отсутствует17. Именно сознательная организация, по мнению Гильфердинга, характеризовала современное ему общество.

Гильфердинг рассматривал современный ему капитализм, как общество, в котором быстрыми темпами шел процесс аккумуляции крупных капиталов, находившихся под контролем незначительного меньшинства. Он писал о том, что наступил новый этап в развитии капитализма, в котором активные банки играют роль командиров экономики. Характерным для этого этапа было господство финансового капитала. Под финансовым капиталом Гильфердинг понимал такой капитал, который используется в экономике и находится в распоряжении банков. "Зависимость от банков, - писал он, - является следствием отношений собственности. Одна, постоянно увеличивающаяся часть промышленного капитала, находится в собственности не капиталистов, которые ее используют, а предоставляется в их распоряжение через банк, который является представителем собственника капитала"18. Таким образом, Гильфердинг вышел за рамки понятия "капитал", данного Марксом и Энгельсом, акцентировав внимание на качественно новых функциях и значимости капитала. Последние не отрицали большой роли банковского капитала в развитии капитализма, писали о его концентрации, о тесной связи между банками и государством. Однако Маркс и Энгельс не абсолютизировали значение банков, их возможность определять экономическую стратегию, не видели самостоятельной роли за финансовым капиталом, и собственно не выделяли особо финансовый капитал, предпочитая говорить о банковском капитале.

Развивая положение о финансовом капитале, Гильфердинг подчеркивал его ориентацию на регламентацию, подчинение рынка, ограничение свободной конкуренции. "Финансовый капитал требует не столько свободы, сколько господства; он не дает оснований для независимости отдельных капиталистов, а предполагает их объединение; он отрицает анархию свободной конкуренции и стремится к тому, чтобы поднять конкуренцию на новую, постоянно растущую ступень организации. Для осуществления этих целей финансовый капитал нуждается в государстве, которое защищает внутренний рынок таможенными пошлинами и тарифами и которое может облегчить ему завоевание иностранных рынков... Финансовый капитал заинтересован в таком государстве, которое настолько сильно, чтобы проводить экспансионистскую внешнюю политику и присоединять новые колонии"19. Финансовый капитал, таким образом, ведет к борьбе за передел мира, к гонке вооружений, он перечеркивает надежды на мир и спокойствие, предполагает войну.

Маркс и Энгельс неоднократно отмечали стремление к концентрации производства и капитала, как одну из неотъемлемых составляющих капиталистической эпохи. "На известной ступени развития... все крупные производители одной и той же отрасли промышленности данной страны объединяются в один "трест", в союз, с целью регулирования производства... Конкуренция внутри страны уступает место монополии"20, - писал Энгельс, подчеркивая при этом недолговечность монополистических объединений. Гильфердинг сумел заглянуть дальше, увидеть, что на базе концентрации производства и капитала сформировались новые условия для развития капитализма, для его перехода на новую стадию, на стадию империализма.

Гильфердинг считал, что империалистические тенденции обусловлены изменениями в экономике, что идея превосходства одних наций над другими, стремление к мировому господству определяются потребностями финансового капитала в его борьбе за прибыль, за новые рынки. Отвечая на вопрос о том, что несет финансовый капитал, Гильфердинг отмечал, что, с одной стороны, он ведет к усилению позиций крупных предпринимателей и торговцев, которые лоббируют свои интересы в государственных учреждениях. С другой стороны, финансовый капитал ведет к противоречиям между крупным капиталом, с одной стороны, и мелким и средним капиталами - с другой; мелкая и средняя буржуазия не в состоянии успешно конкурировать с монополиями. При этом представители средней буржуазии больше склонны к слиянию своих капиталов с более крупными, к участию в монополиях, нежели к борьбе за свои права совместно с мелкой буржуазией. Представители последней, не выдерживая давления со стороны конкурентов, могут оказаться естественными союзниками пролетариата.

24-я глава "Финансового капитала" специально посвящена проблеме "Пролетариат и империализм". Гильфердинг подчеркивал, что в условиях империализма возможности рабочего движения не только не сокращаются, но напротив, создаются благоприятные предпосылки для его победы. Он выделял три основных условия для успеха рабочего класса:

1. Давление со стороны финансовых и промышленных магнатов, со стороны трестов и картелей, организаций капиталистов лишь усиливает встречный натиск со стороны рабочих профсоюзов;

2. Колониальная и завоевательная политика империалистических держав усиливает налоговое бремя на пролетариат;

3. Империалистическая политика ведет к противостоянию между капиталистическими державами, к гонке вооружений и означает для рабочих рост нищеты.

Гильфердинг подчеркивал, что империализм неизбежно ведет к новому революционному подъему, но этот подъем должен носить не деструктивный характер, а служить делу "преобразования хозяйства"21 в социалистическом духе. Гильфердинг рассчитывал использовать и преобразовать в социалистическом духе те институты организации общества, что появлялись при империализме.

Несомненной заслугой Гильфердинга является то, что он не просто констатировал неизбежность кризиса империализма, его гибели, но и дал развернутый анализ причин, в силу которых капиталистическое обобществление невозможно. Он выделил три основные преграды на этом пути. Во-первых, мировой рынок оставался разделенным "на национальные области отдельных государств", что сохраняло и даже усиливало противоречия между отдельными империалистическими государствами. Во-вторых, в аграрной сфере концентрация производства и капитала развивались весьма медленно. В-третьих, - собственники мелких и средних предприятий прилагали огромные усилия, направленные на сохранение жизнеспособности своих хозяйств, на противостояние монополиям22.

В итоге Гильфердинг пришел к выводу о том, что борьба против империализма ведет к обострению классовых противоречий внутри буржуазного общества. Финансовый капитал, сталкиваясь с сопротивлением на пути к экономическому господству, стремится установить свою диктатуру - "диктатуру капиталистических магнатов". Единственным настоящим противником империализма и финансового капитала Гильфердинг называл пролетариат. "В решительном столкновении враждебных интересов диктатура пролетариата одержит верх над диктатурой магнатов"23, - писал он.

Работа Гильфердинга "Финансовый капитал" явилась важной вехой на пути развития марксизма периода II Интернационала. Гильфердинг попытался решить одну из самых сложных и важных задач о марксистском понимании характера экономических отношений в современную ему эпоху. Он развил и дополнил экономическое учение Маркса и Энгельса, разработал концепцию об особой роли финансового капитала. Западные исследователи отмечают удачное использование в экономической теории Гильфердинга двух основных моментов: развитие акционерных обществ и так называемых смешанных банков (например, банков промышленных кредитов, распространенных тогда в Германии)24.

"Финансовый капитал" получил высокую оценку со стороны почти всех крупных социалистических теоретиков. Каутский даже назвал его "четвертой частью Марксова Капитала"25. Бауэр писал: ""Финансовый капитал" Р. Гильфердинга дал нам то, в чем мы давно уже нуждались"26. В.И. Ленин даже после 1918 г. писал: "Несмотря на ошибку автора в вопросе о теории денег и на известную склонность к примирению марксизма с оппортунизмом, это сочинение представляет из себя в высшей степени ценный теоретический анализ "новейшей фазы в развитии капитализма""27.

Основная критика работы Гильфердинга была сосредоточена на его теории денег. Указывалось, что Гильфердинг ревизовал теорию денег Маркса, использовав теорию Д. Рикардо28. Оценивать положения "Финансового капитала" можно с двух позиций: с точки зрения значения для времени его написания и публикации, и с точки зрения актуальности его положений для современности. Иначе говоря, сумел ли Гильфердинг предвидеть, предугадать пути, перспективы и основные тенденции развития капиталистического хозяйства. Один важный момент - Гильфердинг ставил своей целью дать оценку современному ему капитализму, а не прогнозировать его дальнейшую судьбу. При этом Гильфердинг исследовал лишь экономическую сторону современного ему общества. Политические моменты он практически не затрагивал, отсылая читателей к вышедшей в 1909 г. работе Каутского "Путь к власти". В этом отношении справедливо, на наш взгляд, говорить о том, что Гильфердинг верно подметил некоторые тенденции развития капитализма, в частности, высокую роль банков, акционерных обществ, что особенно актуально и в наши дни.

Одна из главных причин, почему "Финансовый капитал" был принят что называется "на ура", состояла даже не в достоинствах этого труда, а в том, что Гильфердинг дал удобное для лидеров социал-демократии объяснение новых явлений в развитии экономики. Таким образом было ликвидировано одно из наиболее слабых мест в марксистской теории, а сам Гильфердинг оказался приобщен к элите социалистических теоретиков. Гильфердинг что называется "заболел звездной болезнью", приступы которой проявлялись у него затем на протяжении всей оставшейся жизни. Он возомнил себя знатоком марксизма во всех областях и попытался активно воздействовать на политику СДПГ. Так, после удачных для социал-демократов выборов 1912 г. Гильфердинг выступил за переоценку значения парламентских акций в эпоху империализма и за большую активность партии в парламенте, с оптимизмом говорил об ее отличных перспективах, чем вызывал ироничные замечания со стороны более опытных товарищей, в частности, К. Каутского и В. Адлера29. В 1910-1914 годах Гильфердинг много публиковался, выступал на партийных форумах. В теории и политической практике старался избегать колебаний как вправо, так и влево (неслучайно он считался одним из виднейших "центристов"). С началом первой мировой войны его положение резко изменилось.

ИМПЕРИАЛИЗМ, ВОЙНА И РЕВОЛЮЦИЯ

С выходом "Финансового капитала" в германской социал-демократии началась дискуссия об империализме, в которой Гильфердинг принял активное участие. Новый поворот в этой дискуссии наметился после начала первой мировой войны. 4 августа 1914 г. ряд редакторов "Форвертс", в их числе Р. Гильфердинг и Г. Кунов, написали воззвание, которое было опубликовано уже после окончания войны, в котором подчеркивалось, что голосование за военные кредиты приведет к "совместной ответственности за войну и за ее итоги"30. Но вскоре, в октябре 1914 г., Кунов, с которым Гильфердинг поддерживал хорошие отношения, выступил с позиций одобрения позиции социал-демократической фракции рейхстага, голосовавшей за военные кредиты. В качестве идеологического обоснования такой позиции Кунов разработал собственную концепцию империализма. Империализм, по Кунову, это "явление, обусловленное внутренними условиями и концентрацией сил усиливающегося финансового капитализма". Империализм виделся Кунову необходимой стадией на пути к социализму. И в этом отношении победа Германии в войне рассматривалась им как необходимая предпосылка на пути трансформации империализма и как важная предпосылка в борьбе за социализм31. Фактически Кунов был близок к сторонникам так называемой теории крушения, согласно которой империалистическая война с ее разрушениями и разорением способна приблизить крушение капитализма. Развернулась полемика между Куновым и Гильфердингом. Последний, признавая, что империализм является необходимой и закономерной стадией развития капитализма, возражал, что "вопрос о социализме не является вопросом абстрактных экспансионистских возможностей капитала, ... а вопросом политической силы пролетариата"32. Гильфердинг не разделял таким образом надежд на то, что война приблизит революцию, более того, он как бы предлагал социал-демократии дистанцироваться от войны, оставить ее на совести правящих кругов. В такой позиции был свой резон, поскольку, как показал послевоенный опыт, политическое доверие масс получили как раз те силы, которые по крайней мере не поддерживали войну, а на ее заключительном этапе выступали за скорейшее мирное урегулирование. И в этом плане Гильфердинг сумел угадать, отойдя от большинства СДПГ. С другой стороны, Кунов также был прав, ожидая революционный подъем после войны. В итоге наибольшую выгоду из полемики Кунова и Гильфердинга извлек, сам того не желая, Ф. Штампфер, который стал главным редактором "Форвертс" с ноября 1916 г. Гильфердинг же с 1915 г. был фактически отстранен от редактирования центрального органа СДПГ.

Гильфердинг оказался в оппозиции не только в СДПГ, но и вступил в полемику с австрийскими социал-демократами. Рассматривая мировую войну как закономерное продолжение империалистической политики, он подчеркивал, что война обострила старые противоречия между оппортунизмом и радикализмом внутри рабочего движения. К оппортунистским он относил и идею создания после войны так называемой Срединной Европы - некоей федерации или конфедерации на базе Германии и Австро-Венгрии. Эту идею поддерживал К. Реннер. Возражая ему, Гильфердинг подчеркивал, что образование Срединной Европы приведет лишь к усилению мощи буржуазного государства. "Идея Срединной Европы, - писал он в 1915 г., - является продуктом страха... Мы не желаем быть среднеевропейцами, мы хотим после окончания европейской гражданской войны быть нормальными европейцами33.

Война привела к изменению и в личной жизни Гильфердинга. Так, его отстранение от редактирования "Форвертс" было вызвано не только расхождением с официальной партийной линией, но и тем фактом, что в конце 1915 г. Гильфердинг был призван на австрийскую военную службу. Практически до самых последних дней войны он служил в качестве военного врача на итальянском фронте. Однако он не был оторван от политики социал-демократии, продолжал много писать. В письме Каутскому от 3 декабря 1917 г. Гильфердинг писал, что не чувствует себя в изоляции, что имеет возможность читать газеты из Мюнхена, Вены и Берлина34. Вместе с Э. Бернштейном, К. Каутским, Г. Гаазе Гильфердинг был одним из организаторов и руководителей Независимой социал-демократической партии Германии (НСДПГ), созданной в апреле 1917 г., которая объединила левых и центристов. Гильфердинг фактически возглавил центральный орган НСДПГ "Фрайхайт": под его руководством за полгода число подписчиков увеличилось с 50 тыс. до 250 тыс.

Гильфердинг вернулся в Берлин накануне Ноябрьской революции 1918 г. Революцию он встретил восторженно и сразу активно включился в политическую деятельность. "Социалистическая революция в Германии была революцией огромного большинства в интересах огромного большинства"35, - писал Гильфердинг, противопоставляя события в Германии большевистскому перевороту 1917 г. При этом он выступал с более радикальных позиций, нежели не только руководители СДПГ, но и его товарищи по НСДПГ. Так, Гильфердинг исходил из необходимости сохранения и использования системы Советов. "Не система Советов или демократия, а система Советов и демократия"36, - таков должен был быть лозунг социал-демократии, по мнению Гильфердинга. По предложению Гильфердинга НСДПГ официально приняла эту идею и выступила за юридическое закрепление за Советами равноправия с Национальным собранием. В известной степени это было вызвано тем, что социал-демократы не получили ожидаемого большинства на выборах в Национальное собрание, что заставило их лидеров вновь заговорить о внепарламентских институтах. Отказ принять предложение НСДПГ послужил предлогом для перехода партии в оппозицию.

Как и другие видные социал-демократы, Гильфердинг был прикомандирован в качестве унтерстатс-секретаря к министерству экономики, а позднее вошел в Государственный экономический совет, принимал в 1922 г. участие в Генуэзской конференции в качестве эксперта. Гильфердинг был одним из активных сотрудников созданной 18 ноября 1918 г. комиссии по социализации, куда вместе с ним входили Каутский (председатель комиссии) и Кунов. Выступая на первом съезде Советов, Гильфердинг заявил, что социализация является первой стадией на пути социалистических преобразований, что ее главной задачей является "завоевание экономических позиций капитала". На второй стадии должно было происходить законодательное закрепление социалистических преобразований, в первую очередь, в области экономики. Гильфердинг считал необходимым социализировать, в первую очередь, предприятия тяжелой индустрии, добывающие отрасли. Он ратовал за осторожную политику в отношении банков. Касаясь вопроса о том, каким образом будет проведена социализация, путем конфискации или за компенсацию, Гильфердинг заявлял, что это "не является принципиальным и представляет собой лишь вопрос тактики"37. В первую очередь, для Гильфердинга был важен результат. Несмотря на то, что с апреля 1919 г. деятельность комиссии по социализации была свернута, Гильфердинг продолжал питать иллюзии относительно благоприятных перспектив для социалистических преобразований в Германии. Он принял активное участие в деятельности так называемой второй комиссии по социализации, но по целому ряду принципиальных вопросов у него не сложилось взаимопонимания с министром тогдашнего правительства В. Ратенау, что в итоге свело на нет деятельность Гильфердинга в этой комиссии. В октябре 1920 г., на съезде производственных Советов Германии, он подчеркивал, что выступает против внесения корректив в программные положения социал-демократии относительно социалистических преобразований. Однако он понимал, что осуществить социализацию можно лишь имея в своих руках основные рычаги государственного управления. "Вопрос социализации является вопросом власти (силы)"38, - говорил он. Впоследствии Гильфердинг признавал, что "в период с 1914 г., и, особенно, после 1918 г. и до капповского путча, наша политика была пластичной, и именно в этот период нами были сделаны тяжелейшие ошибки"39.

Гильфердинг резко критиковал версальскую систему несправедливых, по его мнению, мирных договоров, которая "противоречит интересам всех рабочих"40. Он критиковал СДПГ и социалистические партии других стран за ратификацию Версальских договоров, выступал против объединения Лондонского и Венского (к которому относилась и НСДПГ) Интернационалов. Гильфердинг долгое время критически относился к политике СДПГ, осуждал ее участие в коалиционном правительстве. В отличие от других лидеров НСДПГ, Бернштейна, Каутского, он долгое время был противником воссоединения с СДПГ, надеялся на сохранение единства в НСДПГ. На внеочередном съезде партии в Галле в октябре 1920 г. Гильфердинг, осуждая политику СДПГ и резко критикуя ее отдельных руководителей, таких, как Г. Носке, также резко выступил и против Коминтерна. При этом он признавал самостоятельность Коммунистической партии Германии (КПГ), подчеркивая, что ее программа "не является заимствованием 21 условия Коминтерна". Гильфердинг подчеркивал, что наблюдается некоторое ослабление социалистического движения в Европе, что усиливается сопротивление со стороны буржуазии, подавить которое он считал возможным посредством диктатуры пролетариата41. Однако заигрывания Гильфердинга с левым большинством НСДПГ и с германскими коммунистами не привели к успеху. Нельзя исключить возможность того, что Гильфердинг, как в силу традиционного для него "сидения между двух стульев", так и в силу большой амбициозности, хотел стать фигурой номер один в НСДПГ или в некоей левоцентристской партии, которая могла бы сложиться в случае союза независимцев и коммунистов. Однако среди независимцев и среди коммунистов были другие не менее амбициозные лидеры, типа Э. Тельмана, А. Криспина, которые не желали идти ни на какие уступки. К тому же Гильфердинг выступал с антибольшевистских позиций. В итоге, большинство НСДПГ присоединилось к КПГ. В 1922 г. Гильфердинг, равно, как и другие ведущие теоретики независимцев восстановил свое членство в СДПГ. Бернштейн и Каутский с осени 1917 г. были настроены в отношении Гильфердинга весьма критически. "Я признаю сейчас Гильфердинга лишь как экономиста, - писал Каутский Бернштейну в апреле 1921 г., - его политические амбиции всегда вызывали у меня сильный протест"42.

Таким образом, Гильфердинг "переболел" революцией и был вынужден искать себя в новых условиях, в качестве теоретика и функционера СДПГ в рамках Веймарской республики. Одна из главных причин, почему Гильфердинг не пошел за большинством НСДПГ, а вернулся в ряды СДПГ состояла в его неприятии большевистского эксперимента в России.

ГИЛЬФЕРДИНГ И РОССИЯ

В отличие от многих видных социал-демократов Запада, Гильфердинг не мог похвастаться близким знакомством с ведущими российскими социалистами; работ, посвященных российской проблематике, у него мало. Тем не менее, Гильфердинг пристально следил за развитием событий в России, особенно во время революции 1905-1907 гг. Признавая, что социалистические преобразования в России невозможны, он уделял особое внимание проблеме автономизации Российской империи, подчеркивая в письме Каутскому в декабре 1905 г., что русская революция должна выдвинуть "требование автономии, в том числе и для Польши"43. В этом проявилась особенность подхода Гильфердинга к национальному вопросу: в отличие от многих теоретиков австрийской социал-демократии, всерьез рассматривавших возможность интеграции в так называемую "Срединную Европу", Гильфердинг критически оценивал эти планы.

К близким друзьям Гильфердинга принадлежал Л. Д. Троцкий: "Гильфердинг познакомил Троцкого с виднейшими австрийскими социал-демократами К. Реннером, О. Бауэром, М. Адлером. Впоследствии Троцкий вспоминал, что во время переговоров о мире в Брест-Литовске в 1918 г. он получил от Гильфердинга письмо, в котором тот хлопотал об освобождении какого-то пленного "из распространенной породы венских "докторов"". "Для Гильфердинга, - указывал Троцкий, - октябрьская революция и брестская трагедия были только оказией, чтобы похлопотать за свояка"44.

Гильфердинг внес свою лепту в антибольшевистскую кампанию. Он был уверен, что социалистическая революция в России невозможна, противопоставлял политику социал-демократии в Германии деятельности российских большевиков. Гильфердинг, хотя и осуждал большевистские методы, но признал диктатуру пролетариата как "акт исторического развития"45. Возражая большевистским лидерам, Гильфердинг развивал мысль о различных формах и разном понимании понятия "диктатура пролетариата". Одна из таких форм, большевистская "диктатура Советов", которая в принципе допускалась Гильфердингом в специфических условиях России, но которую он не приемлел для Германии и других стран Запада. Истинной формой диктатуры пролетариата он считал народное правительство. "Что представляет собой социалистическое правительство, опирающееся на поддержку и представляющее интересы большинства народа, как не диктатуру пролетариата"46, - спрашивал Гильфердинг. Таким образом, по Гильфердингу выходило, что между диктатурой пролетариата и демократией нет противоречий, что это по большому счету одно и то же. Более того, Гильфердинг, считавший необходимым условием для социалистических преобразований установление единства действий с непролетарскими слоями, фактически ревизовал первоначальное содержание понятия "диктатура пролетариата". Ленин писал, что Гильфердинг и его сторонники по НСДПГ "ничего не поняли в новом движении и в условиях его борьбы"47.

Гильфердинг, подобно Каутскому, не был склонен разделять революционные события 1917 г. в России на две революции: февральскую и октябрьскую. Он явился основоположником идеи о крестьянском характере революции в России. Главное отличие России от Запада заключалось, по мнению Гильфердинга, в том, что "в Восточной Европе образовалась широкая масса средних и мелких крестьян-собственников, которая вышла из войны "экономически усилившейся""48. Это положение о мелкокрестьянском характере российского сельского хозяйства не оспаривалось ни большевиками, ни советской историографией. Ленин, например, писал: "Зажиточное крестьянство России давно уже создало элементы крестьянской буржуазии, и столыпинская аграрная реформа несомненно усилила, умножила, укрепила эти элементы. На другом полюсе деревни усилились, умножились сельскохозяйственные наемные рабочие, пролетарии и близкая к ним масса полупролетарского крестьянства"49. Однако, если Гильфердинг считал российское крестьянство главной движущей силой революции, носившей в целом буржуазный характер, то Ленин и большевики исходили из возможности социалистических преобразований в России.

В антибольшевистской полемике Гильфердинг наиболее ярко проявил себя в 1920 г., когда выступил против представителя Коминтерна Г. Е. Зиновьева, автора "21 условия" приема в Коминтерн, доказывая несовместимость демократического и деспотического социализма, протестуя против диктата Коминтерна50. При этом Гильфердинг также протестовал и против несправедливого Брестского мира. В дальнейшем он дистанцировался от обсуждения "русского вопроса". Он не принял активного участия в полемике в западной социал-демократии о сущности большевизма конца 20-х - начала 30-х годов. Но традиционно занимал антибольшевистскую позицию, предоставив полосы редактировавшегося им журнала "Гезеллыпафт" для антикоммунистических статей Каутского. Сам Гильфердинг писал Каутскому: "О русских делах я не могу сказать ничего определенного, так как специально этим не занимался. В целом же я разделяю твою позицию"51.

Гильфердинг осторожно относился ко всяким попыткам контакта между большевиками и германскими социал-демократами. Ф. Дан признавал, что он и Брайтшайд выступали категорически против продажи советскому руководству архива Маркса-Энгельса. Однако все их попытки "окончились безрезультатно"52.

Гильфердинг был последовательным противником большевизма, но отнюдь не врагом России. За исключением нескольких полемичных статей, брошюр и выступлений он не посвятил специального труда русскому вопросу. В 20-е годы перед ним стояли другие задачи, в частности, связанные с руководством новым теоретическим органом СДПГ журналом "Гезелльшафт".

ВО ГЛАВЕ "ГЕЗЕЛЛЬШАФТ"

Несмотря на то, что Гильфердинг в свое время резко критиковал лидеров СДПГ, он практически сразу выдвинулся на руководящие посты в партии: вошел в правление СДПГ, в 1923 г. был введен в правительство страны, в 1924 г. избран депутатом рейхстага от СДПГ и стал главным редактором теоретического журнала "Гезелльшафт", был одним из разработчиков Гейдельбергской программы СДПГ 1925 г.

В чем причины такого взлета? Здесь сыграли роль объективные и субъективные факторы. Гильфердинг принадлежал к наиболее авторитетным социал-демократическим идеологам и политикам. После того, как ряд ведущих деятелей СДПГ периода II Интернационала, таких, как А. Бебель, Р. Люксембург, К. Либкнехт, Г. Гаазе ушли из жизни, а такие признанные идеологи германской социал-демократии, как Бернштейн, Каутский, Кунов дистанцировались от партийной жизни, Гильфердинг остался практически единственной крупной фигурой, олицетворявшей преемственность между молодой генерацией и довоенным поколением. При том, что сам Гильфердинг был еще относительно молод: в 1927 г. ему исполнилось 50 лет. Сыграло свою роль и то, что вследствие примирения между СДПГ и НСДПГ представители последней получали высокие посты в партийном руководстве. Опять-таки этому способствовала традиционная для Гильфердинга политика лавирования между различными политическими группировками, то, что он не ассоциировался с каким-то определенным направлением или объединением, а стремился заручиться как можно большим количеством друзей. По поведению Гильфердинга можно было сделать выводы как о том, что он скорее левый, нежели правый, так и наоборот. И особенно важной причиной взлета Гильфердинга являлось то, что СДПГ остро нуждалась в специалистах экономического профиля в условиях послевоенного кризиса, когда на первом месте перед партией стояла проблема определения приоритетов в экономической сфере. И Гильфердинг сумел дать партии новую экономическую стратегию, разработав концепцию "организованного капитализма".

В 1924 г. руководство СДПГ поручило Гильфердингу редактирование журнала "Гезелльшафт", который задумывался как наследник "Нойе цайт". Гильфердинг с энтузиазмом взялся за это дело. По его мнению, "журнал должен содержать не простые журналистские сообщения, а поддерживать высокий научный уровень". Гильфердинг выделял в качестве приоритетных задач развитие социалистической теории, исследование проблем законодательства, управления, вопросы международных отношений53.

На страницах "Гезелльшафт" Гильфердинг получил возможность пропагандировать свои взгляды. Однако, вопреки ожиданиям, он публиковался нечасто. Гильфердинг писал в июле 1924 г. Каутскому, что его занимали три основные теоретические проблемы: теория денег (именно она вызвала наибольшую критику после выхода "Финансового капитала"), критика новейших английских и американских работ о кризисах и финансах и "политическая история государства". При этом Гильфердинг обращал внимание на практическую значимость всех этих проблем54. Однако на первом месте для Гильфердинга стояла политическая деятельность.

В отличие от "Нойе цайт" периода редакторства Каутского и Кунова, новый теоретический орган СДПГ публиковал преимущественно тех авторов, которые признавали концепцию журнала Гильфердинга, не спорили и не возражали ему. Гильфердинг самолично читал и редактировал все материалы, и даже его друзья и сторонники, такие, как П. Хертц, которые нередко писали статьи, что называется "на заказ", сетовали на строгий суд главного редактора55. В этом отношении показательная история с Ф. Адлером. Последний написал для "Гезелльшафт" статью о политической системе Германии, но Гильфердинг возвратил ее на доработку. Это вызвало недовольство Адлера, который раздраженно писал Гильфердингу, что "было бы ошибкой назвать Ваше ревью "Гезелльшафт". Лучше было бы назвать его "Салон"... Ведь именно в салонах принято лицемерить"56. Несмотря на это, впоследствии между Адлером и Гильфердингом были восстановлены нормальные отношения. Видные теоретики Каутский, Бернштейн, Кунов были редкими гостями на страницах "Гезелльшафт". Гильфердинг, как под влиянием со стороны право-реформистского партийного руководства, так и в силу поправения собственных воззрений, предоставлял место для идеологов международной социал-демократии, слывших правыми, таких, как Реннер, который публиковался в германском "Гезелльшафт" ничуть не меньше, чем в австрийском "Кампф". Гильфердинг и, особенно, его супруга поддерживали в конце 20-х годов дружеские отношения с Реннером, всегда приглашали его к себе домой, организуя званые вечера. Сам Реннер намекал в апреле 1929 г. в письме Г. Мюллеру, что для него куда более предпочтительна была "неформальная обстановка" в гостях у канцлера, нежели полуофициальный прием у министра финансов, пост которого тогда занимал Гильфердинг57. В то же время отношения с Каутским у Гильфердинга оставались натянутыми. Л. Каутская писала в мае 1926 г. Бернштейну: "Эта настолько чуждая партии позиция, что занимает "Гезелльшафт", является настоящей бедой... Этим самым Гильфердинг... предал тело и душу партии. Он весьма странный человек, и я часто задаю себе вопрос о том, что сказал бы Бебель, если бы он мог видеть, как изменились эти молодые люди, которые в юности смотрели на него снизу вверх и которые сейчас движутся по совершенно иному пути, нежели от них ожидали"58.

Несмотря на то, что новый теоретический журнал СДПГ не мог претендовать на роль ведущего издания по вопросам социализма, которую играл до войны "Нойе цайт", он все же пользовался большим авторитетом и популярностью. Именно на его страницах Гильфердинг начал излагать идеи "организованного капитализма".

"ОРГАНИЗОВАННЫЙ КАПИТАЛИЗМ"

Завершение революционного подъема в Европе побудило ведущих теоретиков западной социал-демократии задуматься о сущности системы социально- экономических и политических отношений, сложившейся после войны. В то время, как Каутский вел активную полемику с большевиками, Кунов разрабатывал концепцию материалистического понимания истории, Бауэр пытался объяснить причины и сущность революционных событий 1918-1919 гг. на территории бывшей Австро-Венгрии и размышлял о возможности "третьего пути" к социализму, Гильфердинг обратился непосредственно к характеристике современного ему общества, разработав концепцию "организованного капитализма".

В дебютном номере "Гезелльшафт" Гильфердинг выступил с концептуальной статьей "Проблемы (нашего) времени" (1924 г.), в которой сделал вывод о начале новой стадии в развитии современного общества, так называемого "организованного капитализма". Сравнивая современную ему ситуацию с той ситуацией, что сложилась в Европе после поражения революций 1848-1849 гг., Гильфердинг утверждал, что капитализм перерос нестабильный период "свободной конкуренции" и вступил в полосу "релятивной стабилизации". Гильфердинг рассчитывал преобразовать капиталистическое хозяйство в социалистическое посредством "хозяйственной демократии", но сам переход от капитализма к социализму виделся ему "чрезвычайно сложной проблемой, решение которой возможно только в результате длительного исторического процесса"59.

Гильфердинг считал, что в новой ситуации социал-демократия должна бороться за "социальную республику", за сохранение мира. В статье "Реалистический пацифизм" (1924 г.) он выдвинул идею о том, что главным победителем в войне оказалась Великобритания, однако говорить о доминировании англосаксонского мира, по мнению Гильфердинга, было бы преждевременным, так как существовали огромные противоречия между Великобританией и США, банки которых сильно нажились на войне60. В условиях "организованного капитализма" противоречия между капиталистическими державами не стали слабее. Однако Гильфердинг считал возможным избежать новой мировой войны в том случае, если социал-демократия будет проводить политику "действенного антимилитаризма"61.

Одной из главных особенностей теоретических изысканий Гильфердинга был тот факт, что они часто находили выражение не в форме крупных публикаций (статьи, брошюры, книги), а в виде выступлений, речей на различных партийных форумах. Наиболее ярким примером в этом отношении была речь Гильфердинга на съезде СДПГ в Киле в мае 1927 г., в которой он в развернутой форме охарактеризовал концепцию "организованного капитализма", сформулировал новые задачи социал-демократии в Германии.

Гильфердинг подчеркивал, что современное "организованное хозяйство" качественно отличается от того капитализма, который был в конце XIX в. Он особо оговаривался, что это - "не поздний капитализм", а его новая, особая стадия. Тем самым Гильфердинг еще раз повторил мнение о том, что капитализм не стоит на пороге гибели. К важнейшим характеристикам современного ему капитализма Гильфердинг относил оживление дискуссий о сущности современного хозяйства и критику марксизма со стороны буржуазных ученых: оформление организованного на высоком техническом уровне хозяйства; интернационализацию производства; государственное регулирование хозяйственной жизни. Гильфердинг особо подчеркивал, что государственное регулирование распространяется и на политическую область, и в этом он видел возможность для успеха социализма. Отмечая, что в период "организованного капитализма" происходит преодоление экономической анархии, смягчаются последствия кризисов, стабилизируется положение рабочего класса, завоевавшего большие социальные права, Гильфердинг предсказывал возможность для мирного и постепенного перехода капиталистической собственности под контроль рабочего класса (хозяйственная демократия) и завоевания ведущих позиций в государстве через парламент. В итоге Кильский съезд СДПГ принял резолюцию, подготовленную Гильфердингом, одним из главных положений которой было признание целесообразным участия социал-демократии в правительстве, чтобы "служить интересам рабочего движения"62.

Гильфердинг верно заметил многие черты капиталистической стабилизации 20-х годов. Однако он переоценил возможности этой стабилизации, возможности бескризисного развития капитализма, равно как и возможности социал-демократии. Он дал слишком много авансов "организованному капитализму", рассчитывая, что новые черты в экономике, социальной сфере можно будет использовать в процессе постепенной социализации. Однако стабилизация капиталистического хозяйства оказалась на поверку временной. Мировой экономический кризис 1929-1932 гг. нанес сильный удар по выкладкам Гильфердинга.

Однако в то время, после Кильского съезда, популярность Гильфердинга резко возросла. Как ив 1910 г., он вновь разъяснил социал-демократии сущность и содержание новейшей стадии развития капитализма и, что самое главное, эти разъяснения вновь устраивали социал-демократию.

Середина 20-х годов - один из наиболее успешных периодов в жизни Гильфердинга. Он купался в лучах славы, приумножал собственное благосостояние. Гильфердинг, будучи выходцем из зажиточной семьи, сам сумел сколотить неплохое состояние, в частности и за счет сомнительных банковских операций. Он мог позволить себе дорогие удовольствия, например, круиз по Атлантике и отдых в Бразилии осенью 1927 г. "На меня произвели большое впечатление те огромные потенциальные возможности экономического развития Южной Америки"63, - писал он.

Гильфердинг так и не сумел обобщить свою концепцию "организованного капитализма" в форме крупного монографического исследования, во многом из- за активной политической деятельности, особенно в период своего второго министерства 1928-1929 гг.

ВХОЖДЕНИЯ ВО ВЛАСТЬ

Одним из главных политических выводов из своей концепции "организованного капитализма" Гильфердинг считал необходимость участия социал-демократии в правительстве. Гильфердинг представляет собой исключительный пример в истории германской социал-демократии, когда один из крупнейших теоретиков и идеологов занимал высшие министерские посты. Первое вхождение Гильфердинга в правительство имело место в августе 1923 г.: после августовской 1923 г. стачки на смену правительству В. Куно пришел так называемый кабинет Штреземана-Гильфердинга. Последний занял в нем пост министра финансов. Несмотря на краткое время пребывания у власти (до ноября 1923 г.) Гильфердинг зарекомендовал себя как деятельный политик, которого не без основания можно назвать отцом финансовой реформы в Германии. 1923 г. - один из наиболее драматичных в истории Веймарской республики: оккупация Рура, августовские стачечные бои, фашистский "пивной путч" в Мюнхене, вооруженное выступление коммунистов в Гамбурге, сепаратистское движение, развал экономики и гиперинфляция. В этой ситуации Гильфердинг считал первоочередной мерой укрепление национальной валюты. Одним из первых его шагов на посту министра финансов была закупка иностранной валюты. 10 сентября Гильфердинг предложил на заседании правительства план оздоровления финансов -так называемый "план Гильфердинга", суть которого сводилась к созданию собственного золотого эмиссионного банка и переходу к конвертируемой валюте. Однако эта идея не была поддержана руководством германского банка. В итоге был принят план финансового оздоровления, составленный будущим министром финансов Г. Лютером, который опирался на разработки Гильфердинга. Последний подготовил проект закона о валютном банке, который в октябре был представлен рейхстагу64. Внедрение в жизнь финансовой реформы произошло уже после отставки Гильфердинга: 15 ноября 1923 г. вместо старой германской марки была введена в обращение так называемая "рентная марка" при курсе 4,2 марки за один доллар, а с августа 1924 г. германская марка стала конвертируемой, обеспеченной золотом валютой.

2 ноября 1923 г. СДПГ отозвала своих министров из правительства, обвиняя канцлера Штреземана в потворничестве правым силам и, в частности, триумвирату в Баварии, при том, что против коммунистов в Саксонии и Тюрингии были применены войска. Социал-демократы перешли в оппозицию, не приняв участие в новом правительстве В. Маркса. Гильфердинг был вынужден подчиниться решению партийного руководства, но в глубине души у него оставалось чувство неудовлетворенности. Он продолжал активно участвовать в политической жизни, подчеркивая в письме Каутскому в июле 1924 г., что "германский парламентаризм" отнимает куда больше времени, нежели австрийский"65.

Гильфердинг сыграл важную роль в оздоровлении финансовой жизни страны. Резко возрос его авторитет как экономиста. И когда, после некоторого перерыва, в июне 1928 г. было вновь сформировано правительство при участии СДПГ, кандидатура Гильфердинга на пост министра финансов не вызывала возражений. Гильфердинг оказался в правительстве в качественно иной ситуации по сравнению с 1923 г. Тогда вхождение социал-демократов в правительство произошло в силу сложных, можно сказать, чрезвычайных обстоятельств. Они имели меньший вес в правительстве и были вынуждены бороться с многочисленными проявлениями кризиса в политической и экономической областях. В 1928 г. социал-демократы оказались в правительстве на ведущих ролях: во главе его стоял авторитетный лидер СДПГ Г. Мюллер, министерство внутренних дел возглавил К. Зеверинг, руководство министерством труда оказалось в руках Р. Висселя, пост министра финансов занял Р. Гильфердинг. В экономическом и политическом плане Германия переживала период некоторого затишья, хотя уже чувствовалось приближение экономического кризиса, проявлявшееся в росте бюджетного дефицита. Однако в целом финансовое положение Германии оставалось устойчивым: американские займы и правительственные субсидии позволяли поступательно развивать тяжелую индустрию. Однако жесткие ограничения, наложенные "планом Дауэса", препятствовали дальнейшему поступательному развитию германской экономики. Гильфердинг был одним из инициаторов пересмотра "плана Дауэса" в 1929 г. Новый "план Юнга", хотя и растягивал репарационные платежи на 37 лет, облегчал положение германской промышленности и отменял финансовый контроль со стороны держав-победительниц. Это было большим успехом социал-демократии и лично Гильфердинга. Однако после начала мирового экономического кризиса реализация "плана Юнга" застопорилась и в 1931 г. он был фактически отменен.

На посту министра финансов Гильфердингу приходилось проводить в жизнь те решения, которые были противны его воле и воле руководства СДПГ, но которые диктовались необходимостью сохранения коалиции с буржуазными партиями. В частности, это касалось финансирования производства вооружения. Гильфердинг пытался скорректировать налоговую политику государства путем выравнивая прямых и косвенных налогов. Его друзья и коллеги, такие, как П. Хертц и В. Кайль, предлагали сократить налоги на пиво, увеличив при этом налоги на общественные объединения66. Гильфердинг с самого начала своего министерства был вынужден констатировать недостаток финансирования, в частности для строительства67. Остро стоял вопрос о средствах на поддержку безработных. Гильфердинг, предвидя грядущий кризис, предлагал план оздоровления финансов страны (по сути - инфляции), но при сохранении всех социальных расходов. Как и в 1923 г., такой подход вызвал недовольство руководства Германского банка, а также крупнейших финансистов и промышленников. Гильфердингу не помогли связи с многими германскими олигархами, например, говорилось о близких отношениях между Гильфердингом и Г. Стиннесом. В итоге, под прямым давлением со стороны финансово-промышленного магната Я. Шахта, Гильфердинг был вынужден в декабре 1929 г. оставить свой министерский пост. Несмотря на это, Гильфердинг продолжал оставаться одним из влиятельных политиков: канцлер Г. Брюнинг считал его своим финансовым советником68.

Предложения Гильфердинга в 1929 г., касавшиеся оздоровления финансов, во многом совпадали с той антикризисной политикой, которую несколькими годами позже начал проводить американский президент Ф.Д. Рузвельт. Однако, как и в 1923 г., Гильфердинг не успел реализовать собственные идеи на практике. Социал-демократы не сумели предотвратить или хотя бы смягчить последствия экономического кризиса для Германии: в марте 1930 г. они вышли из правящей коалиции. В стране резко возрос авторитет правых сил: фашисты рвались к власти.

"РЕВОЛЮЦИОННЫЙ СОЦИАЛИЗМ" ПРОТИВ ФАШИЗМА

Одной из главных задач социал-демократической политики Гильфердинг считал борьбу против угрозы новой войны, защиту демократии против сил правой реакции. Гильфердинг, подобно большинству социал-демократов, долго недооценивал угрозы со стороны фашизма. По его мнению, надо было бороться и "против фашизма и против реставрации"69. Анализируя причины поражения социал-демократии в 1933 г., Гильфердинг писал: "Наша политика в Германии с 1923 г. была во всем зависима от ситуации"70, оправдывая тем самым политическую линию СДПГ.

Гильфердинг вызывал особую ненависть со стороны фашистов: он был евреем по происхождению; был тесно связан с германскими деловыми кругами, являлся одним из авторитетнейших политиков ненавистной фашистам Веймарской республики; Гильфердинг активно критиковал фашистов. Особенно запомнилась его речь в рейхстаге в мае 1932 г. в ответ на выступление одного из лидеров нацистов Г. Штрассера, в которой Гильфердинг подверг резкой критике политику и идеологию фашизма. Он был одним из первых социал-демократических вождей, с которыми собирались расправиться гитлеровцы. Понимая это, Гильфердинг сразу же после мартовских выборов 1933 г. эмигрировал сначала в Данию, а затем - в Швейцарию, в Цюрих, где они с женой снимали квартиру71.

В Швейцарии Гильфердинг прожил пять лет. Постоянного дохода у него не было. Публикации в эмиграционных изданиях (часто под псевдонимом "Рихард Керн") давали мало денег. Тем не менее, Гильфердинг обладал достаточно значительной суммой, благодаря чему имел возможность ездить по Европе и даже собирался перебраться за океан. В эмиграции Гильфердинг, действуя традиционно, занимал колеблющуюся позицию между официальной пражской эмиграцией (Сопаде) и более радикально настроенными социал-демократическими группами, такими, как "Новое начало". Однако на этот раз политика балансирования не принесла Гильфердингу успеха. Более того, именно он, как главный идеолог СДПГ, виделся многим эмигрантам виновником поражения в борьбе с фашизмом. Авторитет Гильфердинга резко упал, что показали первые заседания Сопаде в Праге, где обсуждался и вопрос об издании нового теоретического журнала. Особые возражения вызывала кандидатура Гильфердинга на посту главного редактора, хотя тот и признавал, что журнал не может носить тот же характер, что " Гезелльшафт", что новый теоретический орган должен идеологически подготовить свержение нацистского режима. Многие члены правления Сопаде ратовали за коллективное руководство журналом72. В итоге Гильфердинг был назначен редактором издававшегося в Карлсбаде "Цайтшрифт фюр Социалисмус", но он не имел уже таких же прерогатив, как в "Гезелльшафт", являясь фактически рядовым редактором. Тем более, что Гильфердинг продолжал жить в Швейцарии, а журнал издавался в Чехословакии. Парадоксально, но в условиях резкого недостатка средств у официальной социал-демократической эмиграции, ее представителем на Парижской 1933 г. конференции Интернационала и на последующих заседаниях Бюро как правило был Гильфердинг, который располагал средствами для таких поездок. Руководство германской социал-демократии всегда держало его кандидатуру, что называется про запас, хотя Гильфердинг не входил в правление Сопаде.

В условиях эмиграции Гильфердинг начал выступать за увеличение политической активности. "Необходима политическая акция, а не простая дискуссия"73, - заявил он на заседании правления Сопаде в январе 1934 г. Несколько дней спустя он опубликовал так называемый "Пражский манифест" под названием "Борьба за революционный социализм", который представлял собой программу социал-демократии на нелегальный период. Гильфердинг ратовал за переход к борьбе "революционными средствами", подчеркивая, что в условиях борьбы с фашизмом рабочее движение оказалось в принципиально новой ситуации, что методы борьбы при демократии и в период диктатуры должны различаться74. Официальное руководство Сопаде спокойно реагировало на программные заявления Гильфердинга, тем более, что для их реализации на практике не было достаточных предпосылок. Социал-демократы были заняты внутрипартийными распрями больше, чем организацией действенной антифашистской борьбы.

В идейном плане Гильфердинг приблизился к Бауэру, который также ратовал за радикальные средства, за нелегальные формы борьбы. Однако отношения между этими двумя социалистическими теоретиками были далеки от идеала, и особенно обострились в 1934 г., поскольку Гильфердинг поддерживал Каутского в его антибольшевистской полемике и критике февральского 1934 г. выступления австрийской социал-демократии75.

ТРАГИЧЕСКИЙ ФИНАЛ

После аншлюса Австрии и аннексии Судето-немецкой области в 1938 г., Швейцария перестала казаться Гильфердингу надежным убежищем. Вместе с большинством германских социал-демократов он перебрался в Париж, где был вынужден влачить жалкое существование в меблированных комнатах в студенческом квартале. Как и прежде он стремился восстановить контакт с социал-демократической эмиграцией, надеялся на скорее объединение против Гитлера всех западных стран. Капитуляция Франции произвела на него тягостное впечатление. В последний момент он и его друг Р. Брайтшайд сумели ускользнуть из Парижа и бежать на юг Франции. Правительство Виши определило им вид местожительства город Арль.

Здесь Гильфердинг попытался обобщить свои теоретические изыскания, благо располагал для этого достаточным временем. Однако довести до логического завершения свою работу он не успел. Сохранился целый ряд набросков Гильфердинга за этот период, но они представляют собой скорее собрание статей на различные темы, в частности, о государственном капитализме, тоталитаризме и т.п.76, нежели часть цельного, единого теоретического произведения. По всей видимости, Гильфердинг рассчитывал объединить эти статьи в нечто целое, начав в июне 1940 г. так и оставшееся незаконченным произведение под названием "Историческая проблема", в котором попытался ответить на вопрос о роли насилия в истории. Историческое развитие, по мнению Гильфердинга, является экономически детерминированным. Именно экономика "определяет содержание, цель и результат насилия"77.

Закончить свои теоретические исследования Гильфердинг не сумел: он все больше и больше впадал в пессимизм, им овладевала безысходность. Свои последние надежды он связывал с возможностью уехать в США. При помощи своего друга Г. Брюнинга он и Брайтшайд получили американские визы, но два раза подряд их отъезд срывался в самый последний момент: правительство Виши отказывало им в выезде. В феврале 1941 г. под предлогом перевода Гильфердинга и Брайтшайда в безопасное место, их арестовали и посадили в тюрьму. Несколько дней спустя они были выданы гитлеровцам, которые заточили их в парижскую тюрьму "Ля Санте". 10 февраля 1941 г. Гильфердинг погиб в тюрьме при невыясненных обстоятельствах. Официально было заявлено, что он покончил жизнь самоубийством, что неудивительно, учитывая то психическое состояние, в котором он находился последнее время. С другой стороны, тот же Брайтшайд утверждал, что Гильфердинг был убит гестаповцами, что также нельзя исключать, поскольку Гильфердинг вызывал огромную ненависть со стороны фашистов. Так закончился жизненный путь Рудольфа Гильфердинга, который стал одной из многих жертв нацистского режима.

ЭПИЛОГ

Рудольф Гильфердинг принадлежит к творцам идеологии и политической тактики современной германской социал-демократии. Как жертва нацистского режима он возведен в ореол мученика. Если говорить о той роли, что сыграл Гильфердинг в развитии международного рабочего движения, то нельзя забывать о его близости к австромарксистам: свои первые работы и сам труд "Финансовый капитал" были написаны им в качестве австрийского социал- демократа. Гильфердинг был выходцем из австрийской социалистической школы, и это наложило на его деятельность свой отпечаток, хотя он старался зарекомендовать себя как германский социал-демократ. И это приводило к известной двойственности, замечаемой у Гильфердинга и многими современниками и исследователями: он постоянно колебался в приоритетах между теорией и практикой, между правыми и левыми.

Это определило и отношение современной социал-демократии к личности Гильфердинга. С одной стороны, он не может претендовать на такую известность, как те социал-демократы, например Ф. Эберт, которые занимали высшие государственные должности и посвятили себя лишь политической практике. С другой, при известном прохладном отношении современной СДПГ к проблемам идеологии, теории, истории социал-демократии, Гильфердинг находится в достаточно выигрышном положении как один из активных политических деятелей, функционеров. Тем не менее, Гильфердинг так и не стал для германских социал-демократов до конца "своим". Его политические амбиции не были поняты и оценены. Для большинства социал-демократов, историков, экономистов он останется автором, "творцом" хрестоматийно известного труда "Финансовый капитал", равного которому никто из марксистов создать не сумел.

Примечания

1. Hilferding Rudolf. Zwischen den Stii hien oder uber die Unvereinbarkeit von Theorie und Praxis: Schriften Rudolf Hilferdings 1904-1940. Cora Stephan (Hg.). - Berlin-Bonn, 1982.
2. Stein A. Rudolf Hilferding und die deutsche Arheiterbewegung. Hamburg, 1946; Bliimenberg W. Kampfer fur die Freiheit. Berlin - Hannover, 1959, S. 141-146; Hagelstange T. "Finanzkapital" - Hilferdings Erklarung des modernen Kapitalismus. - Baitrage zum wissenschaftlichen Sozialismus. H. 8, 1976, S, 52-77; Oschilewski W.G. Reformist mit revolutionarem Elan - Rudolf Hilferding zum 100. Geburtstag. - Die Neue Gesellschaft, Jg. 24, 1977, S. 631-634; Munster P. Die Strategiediskussion in der SPD nach der Niederlage von 1933 unter besonderer Beriicksichtigung der Vprstellung Rufold Hilferdings. Aachen, 1978. Jasper W. "Sie waren selbstandige Denker". Errinnerungen an die "Affare Breitscheide / Hilferding und die sozialdemokratische Emigration von 1933 bis 1945 - Exilforschung. Ein internationales Jahrbuch, Bd. 3, 1985, S. 59-70; Wehler H.-U. Rudolf Hilferding. Theoretiker des Einanzkapitals. - Geschichte und politischen Handeln. Stuttgart, 1985, S. 282-300; Krumeich G. Marcel Sembat und Rudolf Hilferding. Sozialisten und Regierungsverantwortung. - Die geteilte Utopie. Sozialisten in Frankreich und Deutschland. Opiaden, 1985, S. 77-101; Euchner W. Rudolf Hilderding (1877-1941). - Klassiker des Sozialismus. Munchen, 1991, Bd. 2. S. 99-111; Klein H. Zu den Gesellschaftsideen Rudolf Hilferdings. - Beitrage zur Geshichtswissenschaft (далее - BzG), Jg. 33, 1991, S. 25-36.
3. James H. Rudolf Hilferding and the application of the Political Economy of the Second International. - Historical Journal, 1981, p. 847-869; Pugh G.T. Economic theory and political Thought in German Social Democracy: an Essay in the "Rezeption" of Marx's Capital with particular reference to Kautsky, Parvus, Hilferding and Luxemburg. Canterbury, [1983]; Smaldone W.T. Rudolf Hilferding: the Tragedy of a German social Democrat. Binghamton, 1989; Jones W.O. Before the Cold War on the origins, development, and varieties of leftwing Anti-totalitarianism as shown in the writing of Selected German socialist intellectuals, 1928-1944. Claremont, 1992.
4. Kurata M. Rudolf Hilferding. Wiener Zeit. Eine Biographic - The Economic Review, 1978, N 2, S. 25-35; Kurotaaki M. Zur Todesursache Rudolf Hilferdings. Sendai, 1984; Kurata M. Rudolf Hilferding. Wiener Zeit. Eine Biographic; Streik - Minoru Kurata, 1993, S. 5-34.
5. Winkler H.-A. Der Weg in die Katastrophe. Arbeiter und Arbeiterbewegung in der Weimarer Republik 1930 bis 1933. Bonn,1990,S. 474.
6. Идеология международной социал-демократии в период между двумя мировыми войнами. M., 1984, с. 52.
7. Kolakowski L. Die Hauptstromungen des Marxismus, Bd. 2. Miinchen - Zurich, 1988, S. 27.
8. См., в частности: Марков И. Марксова теория в "обработке" Гильфердинга. - Под знаменем марксизма, 1928, N 9/10, с. 101-131; Драбкин Я.С. Ноябрьская революция в Германии. M., 1967; его же. Становление Веймарской республики. M., 1978; Международное рабочее движение: Вопросы истории и теории, т. 3-5. M., 1979-1981.
9. International Instituut voor Sociale Geschiedenis (далее - IISG). Amsterdam. NachlaB Karl Kautsky, D. XII, Nr.601.
10. IISG. NachlaB Karl Kautsky, D. XII, Nr. 580. См. русский перевод статей Гильфердинга: Гильфердинг Р. Бем-Баверк как критик Маркса. М., [1920].
11. Hilferding Rudolf: Zwischen den Stiihien oder liber die LInvereinbarkeit von Theorie und Praxis, S. 43.
12. IISG. NachlaB Karl Kautsky, D. XII, Nr. 577.
13. Троцкий Л.Д. Моя жизнь. Опыт автобиографии. Берлин, 1930, т. I, с. 235.
14. Kautsky К. an Adier V., 8.12, 1904; - In: Adler V. Briefwechsel mit August Bebel und Karl Kautsky. Wien, 1954,8.439.
15. Hilferdins R. Zur Frage des Generalstreiks. - Die Neue Zeit, 1903, Bd. I, S. 134-142.
16. SPD-Parteitag 1907, Essen. Protokoll. Berlin, 1907, S. 91.
17. Hilferding R. Das Finanzkapital. F. a. M., 1968, Bd. I. S. 24. Русские переводы "Финансового капитала" выходили в 1912, 1924, 1925, 1959 гг.
18. Ibid., Bd. 2, S. 309.
19. Ibid., S. 456-457.
20. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 19, с. 222.
21. Hilferdins R. Op. cit., S. 501, 502.
22. Ibid., S. 503.
23. Ibid., S. 507.
24. Pietranera G.R. Hilferding und die okonomische Theorie der Sozialdemokratie. Berlin, 1974, S. 23.
25. Kautsky К. Finanzkapital und Krisen. - Die Neue Zeit, 1910/1911, Bd. I, S. 765, 883.
26. Bauer O. Werkausgabe: in 9 Bds. Wien, 1976-1980, Bd. I, S. 377.
27. Ленин В.И. Поли. собр. соч., т. 27, с. 299.
28. Oelssner F. Vorwort zur Neuauflage. - Hilferding R. Das Finanzkapital. Berlin, 1947, S, XXV.
29. Hilferding Rudolf: Zwischen den Stiihien... S. 55.
30. Ibid., S. 63.
31. Ibid.em.
32. Hilferding R. Historische Notwendigkeit und notwendige Politik. - Der Kampf, 1915, Nr. 5, S. 211.
33. Hilferding R. Europaer, nicht Mitteleuropaer! - Der Kampf, 1915, Nr. 11-12, S. 359, 365.
34. IISG. Nachlap Karl Kautsky, D. XII, Nr. 631.
35. Hilferding R. Klarheit! - Freiheit, 1918, Nr. 15.
36. Hilferding R. Ausbau des Ratesystems. - Freiheit, 1919, Nr. 63.
37. Allgemeiner KongreB der Arbeiter-und Soldatenrate Deutschlands vom 16. bis 21. Dezember. 1918. Sten. Berichte. Berlin, 1919, S. 312-315.
38. Protokoll der Verhandlungen des Er.sten Reichskongress der Betriebsrate Deutschland, 5-7. Oktober 1920 zu Berlin. Berlin, 1920, S. 139, 124.
39. IISG. NachlaB Karl Kautsky. D. XII, Nr. 661.
40. Protokoll der Internationalen Sozialistischen Konferenz in Wien von 22. bis 27, Februar 1921. Wien, 1921, S.79.
41. Protokoll uber die Verhandlungen des auserordentlichen Parteitages der USPD in Halle, 12.-17. Oktober 1920, Berlin, 1920,S. 186, 198, 201.
42. Российский государственный архив социально-политической истории (далее - РГАСПИ), ф. 204, on. I, д. 953, л. 5 об.
43. IISG. NachlaB Karl Kautsky, D. XII, Nr. 397.
44. Троцкий Л.Д. Указ. соч., с. 236, 237.
45. Hilferding R. Revolutionare Politik oder Machtillusionen. Berlin, 1920, S. 22, 23.
46. Hilferding R. Klarheit! - Freiheit, 1918, Nr. 15.
47. Ленин В.И. Поли. собр. соч., т. 37, с. 504.
48. Hilferding R. Probleme der Zeit. - Die Gesellschaft, 1924, Bd. 1, S. 9-10.
49. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 31, с. 426.
50. Hilferding R. Gegen des Moskauer Diktat! Leipzig, 1920.
51. IISG. NachlaB Karl Kautsky, Bd. XII, Nr. 653.
52. Dan Th. an Adier F., 9.01.1936. - Theodore Dan. Letters (1899-1946). Amsterdam, 1988, S. 482.
53. IISG. S.A.I. Hilferding R(udolf) und R(ose). (Die Gesellschaft), Nr. 1468/2.
54. IISG. NachlaB Karl Kautsky, D. XII, Nr. 636.
55. Archiv der sozialen Demokratie der Friedrich-Ebert-Stiftung. Bon-Bad Godesberg (далее - AdsD). NachlaB Wilhelm Keil. Korrespondenz, M. 26, P. Hertz an W. Keil, 1.09.1926.
56. IISG. S.A.I. Hilferding R(udolf) und R(ose). (Die Gesellschaft), Nr. 1468/11.
57. AdsD. NachlaB Hermann Muller, M. I, Nr. 87.
58. IISG. NachlaB Karl Kautsky, K.C 259a.
59. Hilferding R. Probleme der Zeit, S. 1-10.
60. Hilferding R. Realistischer Pazifismus. - Ibid., Bd. 2, S. 97-114.
61. Hilferding R. Krieg. Abrustung und Milizsystem. - Ibid., 1926, Bd. 2, S. 397.
62. SPD-Parteitag 1927. Kiel. Protokoll. Berlin-Bonn-Bad Godesberg, 1974, S. 165- 169, 265.
63. IISG. NachlaB Karl Kautsky, D. XII, Nr. 647.
64. Moller A. Im Gedenken an Reichsfinanzminister Rudolf Hilferding. Bonn, 1971, S. 13, 14.
65. IISG. NachlaB Karl Kautsky, D. XII, Nr. 636.
66. AdsD, NachlaB Wilhelm Keil. Korrespondenz, M. 26. Paul Hertz an Wilhelm Keil, 28.XII.1928.
67. AdsD. NachlaB Hermann Muller, M. IV, Nr. 60.
68. Moller A. Op. cit., S. 31.
69. Hilferding R. Zwi.schen den Entscheidungen. - Die Gesellschaft, 1933, Bd. 2, S. 276.
70. IISG. NachlaB Karl Kautsky, D. XII, Nr. 661.
71. Ibid., Nr. 681.
72. Bundesarchiv, Berlin (далее - BA), Ry 20/11 145/54, Bl. II.
73. ВА, Ry 20/11 145/54, Bl. 33.
74. Hilferding R. Revolutionarer Sozialismus. - Zeitschrift fur Sozialismus, 1934, Nr. 5, S. 283.
75. IISG. Teilnachlafi Otto Bauer. Korrespondenz AI-17. Otto Bauer an Rudolf Hilferding, 2.07.1934.
76. См. AdsD. NachlaB Paul Lobe, M. 152.
77. Hilferding R. Das historische Problem. - Hilferding Rudolf. Zwischen den Stuhlen..., S. 299.

Новая и новейшая история. - 2000. - № 6. - С. 106 - 124.

Share this post


Link to post
Share on other sites


Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      By hoplit
      Просмотреть файл Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      Cambridge University Press, 2015. 586 pages.

      Andrew Monson and Walter Scheidel. Studying fiscal regimes.
      Terence N. D’Altroy. The Inka Empire.
      Michael E. Smith. The Aztec Empire.
      Michael Jursa and Juan Carlos Moreno García. The ancient Near East and Egypt.
      Andrew Monson. Hellenistic empires.
      James Tan. The Roman Republic.
      Walter Scheidel. The early Roman monarchy.
      Gilles Bransbourg. The later Roman Empire.
      Mark E. Lewis. Early imperial China, from the Qin and Han through Tang.
      Kent Gang Deng. Imperial China under the Song and late Qing.
      John Haldon. Late Rome, Byzantium, and early medieval western Europe.
      Hugh Kennedy. The Middle East in Islamic late antiquity.
      Metin M. Coşgel. The Ottoman Empire.
      Philip C. Brown. Early modern Japan.
      Emily Mackil. The Greek polis and koinon.
      Josiah Ober. Classical Athens.
      David Stasavage. Why did public debt originate in Europe?
      Peter F. Bang. Tributary empires and the New Fiscal Sociology: some comparative reflections
      Edgar Kiser and Margaret Levi. Interpreting the comparative history of fiscal regimes.
      Автор hoplit Добавлен 13.05.2019 Категория Общий книжный шкаф
    • Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      By hoplit
      Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      Cambridge University Press, 2015. 586 pages.

      Andrew Monson and Walter Scheidel. Studying fiscal regimes.
      Terence N. D’Altroy. The Inka Empire.
      Michael E. Smith. The Aztec Empire.
      Michael Jursa and Juan Carlos Moreno García. The ancient Near East and Egypt.
      Andrew Monson. Hellenistic empires.
      James Tan. The Roman Republic.
      Walter Scheidel. The early Roman monarchy.
      Gilles Bransbourg. The later Roman Empire.
      Mark E. Lewis. Early imperial China, from the Qin and Han through Tang.
      Kent Gang Deng. Imperial China under the Song and late Qing.
      John Haldon. Late Rome, Byzantium, and early medieval western Europe.
      Hugh Kennedy. The Middle East in Islamic late antiquity.
      Metin M. Coşgel. The Ottoman Empire.
      Philip C. Brown. Early modern Japan.
      Emily Mackil. The Greek polis and koinon.
      Josiah Ober. Classical Athens.
      David Stasavage. Why did public debt originate in Europe?
      Peter F. Bang. Tributary empires and the New Fiscal Sociology: some comparative reflections
      Edgar Kiser and Margaret Levi. Interpreting the comparative history of fiscal regimes.
    • Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в.
      By Saygo
      Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в. // Вопросы истории. - 2011. - № 10. - С. 108-121.
      В 1688 - 1689 гг. в Англии в ходе Славной революции был свергнут последний монарх-католик - Яков II Стюарт (1685 - 1688). Однако, несмотря на легкую и сравнительно бескровную победу революции, у детронизированного короля осталось в Британии немало сторонников, которые начали борьбу за его возвращение на престол. По имени своего формального лидера представители данного политического движения получили название "якобитов". После смерти Якова II в эмиграции в 1701 г. его приверженцы не сложили оружия. Провозгласив своим королем сначала сына, а затем внука низложенного монарха, якобиты активно действовали в течение почти всего XVIII века.
      Якобитское движение является одной из самых ярких Страниц британской истории нового времени. На данную тему написано множество исследований как учеными Великобритании, так и их коллегами в США, Франции, Ирландии, Италии и других странах. Тем не менее, отдельные аспекты этой проблемы все еще остаются неизученными, в частности - возникновение и деятельность партии якобитов в России. Частично эта проблема затронута в коллективной монографии шотландских историков П. Дьюкса, Г. П. Хэрда и Дж. Котилэна "Стюарты и Романовы: становление и крушение особых отношений". Проблеме эмиграции якобитов в Россию посвящены также работы их соотечественников Р. Уиллс и М. Брюса, однако оба автора касаются более позднего периода в развитии движения, последовавшего за поражением якобитского восстания 1715 года1.
      В отечественной историографии деятельность "русских якобитов" в первое десятилетие после Славной революции является практически неизученной. Во второй половине XIX в. историк А. Брикнер, основываясь на изданном М. Ф. Поссельтом сокращенном варианте "Дневника"2 находившегося на русской службе генерала Патрика Гордона, высказал предположение о том, что большая часть британских подданных, проживавших в Московском государстве, после Славной революции продолжала поддерживать низложенного Якова II3. Решительный прорыв в этом направлении был сделан в последние десятилетия старшим научным сотрудником ИВИ РАН Д. Г. Федосовым. Главной заслугой российского ученого стала публикация обширного "Дневника" П. Гордона, хранящегося в Российском государственном военно-историческом архиве, продолжающаяся и в настоящее время. На данный момент изданы сохранившиеся части дневниковых записей генерала, охватывающие период с 1635 по 1689 годы4. Основываясь на этих материалах, Федосов пришел к выводу, что Патрик Гордон стал главным представителем якобитского движения при русском дворе в конце XVII века. Историк обращает особое внимание на то, что в 1686 г. Яков II назначил П. Гордона чрезвычайным посланником Британии в России, и вплоть до своей смерти в 1699 г. шотландский генерал отстаивал интересы своего сюзерена перед русским правительством5. Автор высказывают глубокую благодарность Д. Г. Федосову за предоставление уникальных документов, помощь в переводе архивных материалов и многократные консультации при написании настоящей статьи.
      Настоящее исследование основывается на материалах отечественных архивов: неопубликованных пятом и шестом томах "Дневника" и переписке П. Гордона, посвященных событиям 1690 - 1699 г. и хранящихся в РГВИА, а также дипломатических документах, касающиеся русско-британских и русско-нидерландских отношений, представленных в фондах N 35 ("Отношения России с Англией") и N 50 ("Отношения России с Голландией") Российского государственного архива древних актов.
      Первый вопрос, которым задается историк при изучении поставленной проблемы, - почему в нашей стране вообще стало возможным появление подобной партии? При поверхностном взгляде возникает недоумение, почему британцы, оторванные от своей родины и проживавшие практически на другом краю Европы, столь остро восприняли события Славной революции 1688- 1689 гг. и продолжали считать своим законным монархом Якова II, в то время как в самой Британии основная масса населения предпочла остаться в стороне от политической борьбы. Примечательно, что если в других европейских странах основу якобитской эмиграции составили лица, бежавшие с Британских островов непосредственно после свержения Якова II и поражения якобитского восстания 1689 - 1691 гг., и их политические мотивы остаются достаточно ясными, то в нашей стране якобитскую партию составили британцы, покинувшие свою родину задолго до событий 1688 - 1689 годов. Кроме того, некоторые, как, например, Джеймс Гордон, родились уже в Московии и по своему происхождению были британцами лишь наполовину.
      Возникновение якобитской партии в России, на мой взгляд, можно объяснить несколькими факторами. Из ряда источников известно, что ее основу составили военные. Среди британских офицеров, поступавших на русскую службу во второй половине XVII в. в связи с формированием полков "иноземного строя", было много лиц, покинувших "Туманный Альбион" во время или после Английской буржуазной революции 1640 - 1658 годов. Для многих из них главным мотивом эмиграции стала верность династии Стюартов и католической церкви. Роялисты не приняли Славную революцию, поскольку рассматривали ее в качестве своеобразного продолжения революционных событий 1640 - 1658 гг. и воспринимали Вильгельма Оранского как "нового Кромвеля". Католики поддерживали Якова II, поскольку он был их единоверцем, и справедливо опасались, что с его свержение и приходом к власти кальвиниста Вильгельма III Оранского может серьезно ухудшиться положение их братьев по вере, оставшихся в Британии6.

      Главным местопребыванием "русских якобитов" была находившаяся недалеко от Москвы Немецкая слобода, а руководителем партии являлся Патрик Гордон (1635 - 1699). Он был выходцем из Шотландии и принадлежал к одному из самых знатных кланов - Гордонам.
      Еще в юности Патрик покинул родину. В 1655 - 1661 гг. он был наемником в шведской и польской армиях, а в 1661 г. поступил на службу к русскому царю Алексею Михайловичу. "Русский шотландец" принял участие во многих важнейших событиях истории Московского государства второй половины XVII в.: в подавлении Медного бунта 1662 г. и стрелецкого восстания 1698 г., государственном перевороте 1689 г., в Чигиринских (1677 - 1678 гг.), Крымских (1687 и 1689 гг.) и Азовских (1695 и 1696 гг.) походах. В России Гордон дослужился до звания генерала пехоты и контр-адмирала флота. Отечественный историк А. Брикнер отмечал, что "едва ли кто-нибудь из иностранцев, находившихся в России в XVII столетии, имел столь важное значение, как Патрик Гордон", а современный канадский исследователь Э. Б. Пэрнел подчеркивает, что Гордон стал "наперсником царя Петра Великого" и был, "без сомнения, одним из самых влиятельных иностранцев в России"7.
      Патрик Гордон не случайно занял положение фактического главы партии якобитов в России в 1689 - 1699 годах. Он был ревностным католиком и принадлежал к клану, широко известному в Шотландии своими роялистскими традициями. Во время гражданских смут в Шотландии в середине XVII в. почти все Гордоны выступили на стороне короля. Отец будущего петровского генерала одним из первых взялся за оружие. Во время Славной революции глава клана Гордонов и личный патрон Патрика, герцог Гордон (1649 - 1716), в течение нескольких месяцев удерживал от имени Якова II одну из главных крепостей Шотландии - Эдинбургский замок. П. Гордон вполне разделял политические убеждения своего клана. Оливера Кромвеля он считал "архиизменником". Брикнер предполагает, что Гордон в 1657 г. принимал участие в заговоре британских роялистов, служивших наемниками в шведкой армии и намеревавшихся убить посла английской республики, направлявшегося в Россию через оккупированную шведами территорию. В 1685 г. во время службы в Киеве Гордон назвал один из островов Днепра "Якобиной" в честь своего единоверца и наследника британского престола Якова, герцога Йорка. Первое знакомство шотландского офицера со своим будущим покровителем произошло несколько ранее - во время его визита в Лондон в 1666 - 1667 гг. в качестве дипломатического представителя России. В дневниковой записи за 19 января 1667 г. Гордон отмечает, что "с большой милостью" был принят герцогом Йорком8.
      Важным этапом в жизни Патрика Гордона стал 1686 год. После смерти родителей и старшего брата шотландский генерал стал единственным наследником небольшого имения. В связи с необходимостью вступить в права наследования Гордон просил русское правительство предоставить ему временный отпуск на родину. Однако в стремлении шотландского генерала посетить Британию, вероятно, был еще один мотив. Получив в 1685 г. известие о восшествии на британский престол Якова II, Гордон надеялся получить при монархе-католике высокий пост на родине9. В январе 1686 г. разрешение на поездку было получено. Хотя в этот раз шотландский генерал прибыл в пределы монархии Стюартов как частное лицо, Яков II принял его с таким почетом, который оказывался далеко не всем иностранным послам. Если отдельные дипломаты порой месяцами дожидались в Лондоне приема при дворе, то Патрику Гордону уже на второй день была предоставлена королевская аудиенция.
      В течение месяца, проведенного в Лондоне, "московитекий шотландец" почти ежедневно встречался с королем, сопровождал его в поездках по Англии, на богослужениях, торжественных обедах и при посещениях театра. Яков II лично представил Гордона королеве Марии Моденской. Кроме того, Гордон был удостоен высокой чести сопровождать короля во время прогулок по паркам Лондона и Виндзора. Из "Дневника" шотландского "солдата удачи" известно, что Яков II имел с ним продолжительные беседы и особенно интересовался военной карьерой Гордона и, в частности, подробно расспрашивал "о деле при Чигирине"10. Федосов полагает, что Яков II "очевидно, был немало впечатлен его (Гордона - К. С.) военным опытом и кругозором"11. Из текста "Дневника" следует, что Яков II высоко оценил военный талант и преданность Гордона и наметил его в качестве одного из лиц, из которых король формировал новую опору престола. При отъезде шотландского генерала из Лондона Яков II удостоил его личной аудиенции, во время которой объявил Гордону, что будет просить русское правительство о его возвращении на родину.
      Поскольку в России не было постоянного британского дипломатического представителя, грамоту английского короля русскому правительству передал нидерландский посол в Лондоне Аорнуот ван Ситтерс через голландского резидента в Москве Йохана Биллем ван Келлера. Яков II просил самодержцев "Великия, Малыя и Белыя России" уволить со службы и отпустить на родину генерал-лейтенанта Патрика Гордона ввиду того, что тот является его подданным и в настоящее время король нуждается в опытных военных специалистах. Хотя формально послание Якова II было адресовано малолетним царям Ивану и Петру, в действительности рассмотрением дела занялись царевна Софья, которая в 1682 - 1689 гг. фактически правила Россией, и ее главный фаворит князь В. В. Голицын, которые не желали предоставить Гордону увольнение, так как Патрик Гордон был лучшим генералом русской армии, и в Москве не хотели лишиться столь опытного полководца.
      Получив отказ русского правительства, Яков II не оставил намерения использовать такого преданного и способного соратника как Гордон в интересах британского престола. В ответ на просьбу князя Голицына прислать в Россию "посла или посланника" Яков II 25 октября 1686 г. назначил Гордона британским чрезвычайным посланником в Москве. Хотя в начале февраля 1687 г. в Лондоне уже были готовы "верительные грамоты, инструкции и снаряжение" для чрезвычайного посланника Якова II в Москве, в России Гордона не утвердили в новой должности12. Тем не менее, отечественный исследователь Федосов отмечает, что "и без формального дипломатического ранга он на высоком уровне представлял интересы своего законного сюзерена в России"13. С 1686 г. вплоть до своей смерти в 1699 г. Гордон выполнял традиционные дипломатические функции: пытался урегулировать торговые отношения между двумя странами, информировал правительство Якова II о внутренней и внешней политике России, направлял в Лондон инструкции о приеме русских послов14. В то же время, Патрик Гордон регулярно информировал русский двор о положении в Англии. В 1689 г. французский дипломат де Ла Невиль, побывавший в Москве, был изумлен информированностью князя Голицына о положении дел на Британских островах. Отечественный историк А. Б. Соколов полагает, что главным источником сведений для него явился дьяк Василий Постников, побывавший в 1687 г. с миссией в Лондоне, однако А. Брикнер доказывает, что "Голицын своим знанием английских дел был обязан главным образом Гордону"15. Таким образом, важнейшим итогом бурных событий 1686 г. явилось то, что Патрик Гордон фактически стал главным доверенным лицом и агентом Якова II в России.
      На дипломатическом поприще генерал Гордон выступил уже в первые месяцы своего пребывания в России. В частности, он использовал регулярные контакты с влиятельным князем Голицыным, чтобы смягчить "дурное мнение о нашем короле", сложившееся при русском дворе, где о Якове II говорили, что "он горделив выше всякой меры".
      Славная революция 1688 - 1689 гг. предоставила Гордону возможность активнее проявить себя в роли дипломата, поскольку ему пришлось защищать при русском дворе права своего государя на потерянный им престол. В деятельности Парика Гордона в России в качестве агента и представителя Якова II ключевое значение имели четыре фактора: роль, которую он играл в Немецкой слободе, личное влияние на царя Петра I, широкие связи с русской аристократией и, наконец, тот факт, что благодаря своим обширным знакомствам по всей Европе и интенсивной переписке, Гордон, "по праву считался одним из самых" информированных людей в России16.
      Благодаря своему опыту, талантам и быстрому усвоению местных обычаев, Гордон выдвинулся на первое место среди иноземцев, проживавших в Московском государстве. В качестве неофициального главы Немецкой слободы он, с одной стороны, мог оказывать влияние на политическую позицию других британских подданных и вступать в переговоры с дипломатическими представителями европейских дворов, пребывавших в Москве, с другой, высокое положение Гордона, занимаемое им среди иностранцев, повышало его вес в глазах политической элиты России17.
      Важнейшим каналом влияния Гордона при русском дворе являлись его близкие отношения с Петром I. Брикнер и Федосов убедительно доказывают, что из числа иноземцев ближайшим соратником первого русского императора был именно Патрик Гордон, а не женевец Франц Лефорт18. Поворотным пунктом в военной и дипломатической карьере Гордона в России стал переворот 1689 г., в результате которого была низложена правительница Софья и началось единоличное царствование Петра I. Согласно данным источников, в конце 1689 - 1690 г. шотландский генерал вошел в круг ближайшего окружения молодого русского царя, на которое тот опирался в первые годы своего единовластного правления. По всей видимости, подобной чести Гордон был обязан, прежде всего, тому, что в сентябре 1689 г. сыграл ключевую роль в переходе на сторону Петра иноземных офицеров и, в целом, Немецкой слободы, что оказалось немаловажным фактором в конечной победе молодого царевича в его противоборстве с партией Милославских.
      О повышении политического статуса Гордона в России после прихода к власти Петра I свидетельствуют следующие факты. Согласно данным архивных и опубликованных источников с января 1690 г. он участвовал в обсуждении важных государственных дел в официальном кругу приближенных Петра I. С мая того же года по личному приглашению государя он принимал участие в крупнейших торжествах при русском дворе, на которых шотландский генерал чествовал молодого царя в кругу виднейших бояр и русских сановников. Кроме того, главный якобитский агент в России был удостоен чести присутствовать на приеме Петром I послов иностранных держав.
      С сентября 1689 г. Гордон получил возможность ежедневно бывать в обществе царя на военных учениях и парадах. Дневниковые записи генерала свидетельствуют, что с декабря 1689 г. он регулярно бывал во дворце. Наконец, 30 апреля 1690 г. во время первого в русской истории посещения царем Немецкой слободы Петр I остановился именно в доме Гордона. Впоследствии такие визиты стали регулярными. "Шкоцкий" генерал сопровождал будущего русского императора во время Кожуховского и Азовских походов. Гордон был ближайшим соратником Петра I не только в военных и государственных делах: они часто вместе проводили часы досуга.
      Постоянное нахождение в обществе Петра I давало "чрезвычайному посланнику" Якова II в России возможность обсуждать важнейшие события, в том числе - политическое положение Британии после Славной революции и планы Якова II и его сторонников по реставрации. В письмах своим коммерческим агентам в Лондоне Гордон просил приобрести для него "книги или документы, призывающие к поддержке короля Якова". Современные шотландские историки полагают, что, опираясь на эти политические трактаты, Гордон в беседах с Петром I отстаивал права своего сюзерена на британский престол. Возможно, не в последнюю очередь благодаря влиянию своего шотландского наставника, Петр I не решился направить в Лондон посольство с целью поздравить Вильгельма III с капитуляцией в 1691 г. последней крупной крепости, удерживаемой якобитами на Британских островах, - ирландского порта Лимерика.
      В немалой степени повышению авторитета и влияния Гордона при русском дворе способствовало его высокое положение в составе новой, создаваемой Петром I, армии. О статусе генерала Гордона в вооруженных силах России свидетельствует ряд фактов. 23 февраля 1690 г. командование военным парадом по случаю рождения наследника русского престола было поручено шотландскому якобиту (а не кому-либо из русских воевод или офицеров-иноземцев), и именно Гордон "от имени всего войска" обратился к царю с поздравительной речью. "Московитский шотландец" командовал одним из первых регулярных полков русской армии - Бутырским. В 1699 г. Патрик Гордон получил исключительное право назначать офицеров.
      Глава якобитской партии располагал широкими связями среди русской знати. В 1689 - 1699 гг. шотландский генерал часто наносил визиты или, напротив, принимал у себя в доме членов нового русского правительства: дядю царя боярина Л. К. Нарышкина, возглавлявшего правительство в начале единоличного правления Петра I, князей Ф. Ю. Ромодановского (фактического правителя России во время "Великого посольства" 1697 - 1698 гг.), Б. А. Голицына, И. В. Троерукова, Ф. С. Урусова, М. И. Лыкова, бояр Т. Н. Стрешнева и П. В. Шереметьева, думного дьяка Е. И. Украинцева, ставшего в 1689 г. начальником Посольского приказа. Шотландский генерал поддерживал близкие отношения и с новыми фаворитами молодого царя: русским дипломатом А. А. Матвеевым, ставшим с конца 1690-х гг. послом России в Нидерландах, боярином А. П. Салтыковым, генеральным писарем Преображенского полка И. Т. Инеховым, стольником В. Ю. Леонтьевым, спальником A. M. Черкасским, ставшим во время "Великого посольства" градоначальником Москвы, будущим президентом Юстиц-коллегии П. М. Апраксиным. Таким образом, генерал Гордон располагал широкими связями в среде русской политической элиты, что усиливало его влияние и авторитет при дворе.
      Политической деятельности Гордона в России в значительной степени способствовала его прекрасная информированность о положении дел в Британии и в Европе в целом. Он имел своих корреспондентов в крупнейших городах Европы и переписывался даже с представителями иезуитской миссии в Китае. Шотландский генерал получал выпуски "Курантов" и следил за всеми иностранными газетами, поступавшими в Москву. Кроме того, Патрик Гордон, будучи корреспондентом "Лондонской газеты" в России, располагал сводками британских и европейских новостей19.
      Дневниковые записи и личные письма "московитского" шотландца свидеельствуют, что Славная революция 1688 - 1689 гг. стала для Патрика Гордона тяжелой личной трагедией и означала "крах его надежд на достойную службу на родине"20. В письме главе своего клана герцогу Гордону он признавался: "Прискорбная революция в нашей стране и несчастья короля, кои Ваша С[ветлость] во многом разделяет, причинили мне великое горе, что привело меня к болезни и даже почти к вратам смерти". В письме графу Мелфорту от 8 мая 1690 г. Гордон заявлял, что готов "отдать жизнь ... в защиту законного права Его Величества".
      События 1688 - 1689 гг. Гордон характеризовал как ""великий замысел" голландцев", "новое завоевание [Британии] сборищем иноземных народов", "злосчастную революцию", "смуту". Главную причину революции "московитский якобит" видел в доверии Якова II к "недовольным и злонамеренным лицам", коим он поручил "высокие посты", и вероломстве "английских подданных". Установившийся после 1688 г. в стране режим Патрик Гордон именовал не иначе как "иноземное иго". Нового британского монарха Вильгельма III Оранского петровский генерал именовал "Голландским Зверем" (явно сопоставляя его с образом Антихриста) и "узурпатором". В то же время Якова II он неизменно называл "Его Священным Величеством" и после его свержения.
      Гордон надеялся, что в Англии и Шотландии "со временем возникнет сильная партия и станет решительно действовать для реставрации Его В[еличест]ва" и полагал, что Вильгельм III недолго продержится на британском престоле. Патрик Гордон был уверен в прочности позиций Якова II в Шотландии. В своих письмах единомышленникам "русский якобит" выражал уверенность в скорых политических "переменах в Шотландии, ибо, несомненно, правительство там не может долго существовать". Гордон с прискорбием отмечал в своем дневнике, что после смерти британской королевы Марии II в конце 1694 г. "английский парламент принял решение признать и сохранить Вильгельма (королем - К. С.)"21.
      Генерал Гордон сожалел, что в 1686 г. Яков II отпустил его в Россию и не позволил остаться в Шотландии, "хотя бы даже без должности". В этом случае, полагал петровский генерал, его военный опыт чрезвычайно пригодился бы в кампании ноября-декабря 1688 г. против войск Вильгельма Оранского22. Федосов считает, что если бы в распоряжении Якова II было несколько "генералов уровня Гордона", английский король "мог бы разбить голландцев после их высадки"23.
      Якобитизм Патрика Гордона (в отличие от многих его единомышленников) не ограничивался одними эмоциями и высказываниями, а выражался в конкретных действиях. Гордон планировал начать в России вербовку офицеров из иностранцев, находившихся на русской службе, для "защиты законного права Его Величества (Якова II - К. С.)". С целью участия в подготовке реставрации Якова II Гордон собирался самовольно покинуть Россию и в письме к графу Мелфорту просил о получении разрешения короля на свой приезд в Париж24.
      После 1688 г. сложилась своеобразная ситуация, когда Британию при московском дворе одновременно представляли два агента: генерал Патрик Гордон отстаивал интересы находившегося в эмиграции Якова II, а нидерландский резидент барон ван Келлер - действующего короля Вильгельма III. Йохам Виллем ван Келлер (ум. в 1698) был опытным дипломатом и первым постоянным представителем Нидерландов в Московском государстве. В 1689 г. Вильгельм Оранский назначил его дипломатическим представителем Британии. "Протестант, враг иезуитов и католиков" - так характеризует ван Келлера отечественный историк М. И. Белов. Келлер рассматривал "московитского якобита" в качестве опасного политического противника. Назначение Гордона в Лондоне чрезвычайным британским посланником в Россию в 1686 г. нидерландский резидент прокомментировал следующим образом: "Теперь у нас на шее - злостные и пагубные иезуиты".
      Голландский резидент располагал обширной сетью информаторов, которая действовала в Посольском приказе, "самых различных учреждениях Москвы, вплоть до царских покоев" и за рубежом. Как и Патрик Гордон барон ван Келлер имел широкие связи среди русской политической элиты. В его лице после 1689 г. Патрик Гордон обрел достойного и опасного противника25.
      Перед русским правительством возникла непростая дилемма: кого же из двух британских правительств - в Лондоне или в Сен-Жермен - считать законным. Согласно отчетам Патрика Гордона о своей деятельности, русское правительство в течение 1690 г. не без его влияния отвечало отказом на все попытки Келлера вручить царям грамоту от Вильгельма III, в которой тот извещал "всея Великия и Малыя и Белыя России" самодержцев о том, что "прошением и челобитьем всех чинов" английского народа "изволил есть великий неба и земли Бог ... нас и нашу королевскую супругу королеву на престол Великобритании, Франции, Ирландии возвести". В первый раз предлогом для отклонения "любительной грамоты" Вильгельма Оранского послужило неточное написание титулов русских царей, во второй - грамота не была "удостоена ... внимания под предлогом, что в ней" не было указано имя британского резидента - барона Й. В. ван Келлера. По всей видимости, Гордон, располагая широкими связями при русском дворе, нашел каналы, чтобы воспользоваться щепетильностью дьяков Посольского приказа в подобных вопросах. Чрезвычайный посланник Якова II сделал в своем "Дневнике" следующее заключение: "Итак, кажется, они (правительство в Лондоне - К. С.) должны обзавестись третьей (грамотой - К. С.), да и тогда вопрос, будет ли она принята", и, намекая на свою роль в этой интриге, лаконично добавил: "по разным причинам".
      В ходе "дипломатической дуэли" с Гордоном барон ван Келлер смог добиться принятия грамоты лишь в конце января следующего года, и только 5 марта 1691 г. получил на нее ответ. Примечательно, что ответную "любительную грамоту" новому английскому послу вручили не сами цари (как это полагалось по дипломатическому этикету), а "думный дьяк". На запрос Келлера в Посольском приказе ему ответили, что ввиду наступления времени Великого поста "великих Государей пресветлых очей видеть ему, резиденту, ныне невозможно". Велика вероятность, что и в данном случае не обошлось без вмешательства Патрика Гордона. Из текста ответной грамоты русских царей следует еще одна любопытная деталь: в Посольском приказе, несмотря на то, что барон ван Келлер еще два года назад был официально назначен дипломатическим представителем Британии в Москве, его продолжали именовать "голландским резидентом". Таким образом, в результате активной деятельности Гордона при дворе Петра I Вильгельм III был признан Россией законным правителем Англии лишь спустя два года после своего фактического прихода к власти.
      Гордон пользовался любой возможностью, чтобы заявить о своей позиции как дипломатического представителя Якова II. 22 ноября 1688 г. Патрик Гордон "имел долгую беседу" со вторым фаворитом Софьи - окольничим Ф. Л. Шакловитым и несколькими русскими сановниками о положении дел в Англии ввиду начавшейся там революции. 18 декабря того же года на обеде у В. В. Голицына, где присутствовали Шакловитый "и прочие" представители русской политической элиты, Гордон выступил с заявлением "об английских делах" и говорил "даже со страстью". 25 ноября и 16 декабря по этому же вопросу чрезвычайный посланник Якова II встречался с польским резидентом Е. Д. Довмонтом. 1 и 13 января 1689 г. Гордон, вероятно, обсуждал этот вопрос с тайным агентом иезуитов в России Ф. Гаускони. Чтобы обратить внимание русского правительства на то, что революция в действительности носит характер вооруженной иностранной интервенции, Гордон 10 декабря 1688 г. приказал перевести на русский язык полученную им из редакции "Лондонской газеты" сводку, где происходящие события подавались именно в таком ключе, и передал данное сообщение русскому правительству. В 1696 г. на пиру, устроенном Ф. Лефортом в честь Петра I в Воронеже, был провозглашен тост за английского короля Вильгельма III. Однако Гордон демонстративно отказался пить здравицу за "узурпатора британского престола" и вместо этого поднял свой кубок "за доброе здравие короля Якова".
      Как глава якобитской партии в России Гордон вел постоянную и активную переписку с главными соратниками Якова II - шотландским фаворитом низложенного короля графом Мелфортом, знатью своего клана (герцогом Гордоном, графами Абердином, Эрроллом, Нетемюром), архиепископом Глазго и сэром Джорджем Баркли, который в 1696 г. возглавил заговор якобитов с целью убийства Вильгельма III. В своей корреспонденции Патрик Гордон пытался воодушевить своих единомышленников, оставшихся в Шотландии и претерпевавших различные притеснения от правительства26.
      Один из документов, хранящихся в архиве г.Абердина и изданный историком П. Дьюксом, позволяет установить канал связи между якобитами в Британии и России. Из Шотландии письма поступали в Лондон на имя давнего друга Патрика Гордона коммерсанта С. Меверелла. Он отправлял их доверенным лицам "московитского шотландца" в Роттердам, Данциг или Гамбург, а оттуда они попадали к шотландским купцам Дж. Фрейзеру, Т. Лофтусу и Т. Мору, проживавшим в Прибалтике. Далее через Псков корреспонденция переправлялась в Москву и Немецкую Слободу. В обратном направлении письма уходили по тем же каналам27.
      Гордон каждый год (за редким исключением) 14 октября на свои средства устраивал торжественные празднования дня рождения Якова II, причем однажды он хлопотал о сообщении о подобных мероприятиях в "Лондонской газете". Среди якобитов в России эта традиция продолжалась и после Славной революции. В "Дневнике" Патрика Гордона упоминается о присутствии в отдельные годы на этом празднестве британских подданных "высшего звания" и послов иностранных государств. Примечательно, что в 1696 г. "в пятом часу утра" на "пирушку" британцев-якобитов пожаловал сам Петр I. На одном из таких пиров, даваемых Гордоном, польский резидент Довмонт заметил: "счастлив король, чьи подданные столь сердечно поминают его на таком расстоянии".
      Патрик Гордон тщательно следил за ходом первого якобитского восстания и успехами армии Людовика XIV, поддерживавшего своего кузена Якова II против войск Аугсбургской лиги. Сведения о восстании петровский генерал частично получал от своего сына Джеймса, принимавшего в нем личное участие. В одном из писем Гордон-отец просил последнего регулярно сообщать ему, "каковы надежды в деле его старого господина (Якова II - К. С.)". В мае 1691 г. Патрик Гордон в письме одному из своих знакомых в северо-восточной Шотландии просил дать ему подробный "отчет о том, что происходило [с моего отъезда] в нашей стране, и кто впутался в партии, а кто остался нейтрален". В своих посланиях за 1690 - 1691 гг. Гордон выказывает неплохую осведомленность о событиях в Ирландии и справедливо указывает одну из главных причин неудач якобитов: "недостаток достойного поведения и бдительности". Известие о поражении войск Якова II при р. Войн Патрик Гордон отметил краткой и полной горечи заметкой: "Печальные вести о свержении короля Якова в Ирландии". После поражения якобитского выступления 1689 - 1691 гг. Гордон внимательно следил за общественными настроениями в Англии и Шотландии и отмечал любые признаки проявления недовольства британцев существующим режимом. Одновременно он следил за составом и численностью войск Вильгельма III и его союзников и сопоставлял их с военным потенциалом Франции.
      В отличие от Патрика Гордона сведений о других представителях якобитской партии в России и о ее численности сохранилось чрезвычайно мало. Однако ряд опубликованных и архивных документов позволяет ответить на вопрос, что представляла собой партия сторонников Якова II в России в конце XVII века. Ядро якобитской партии в России образовывала группа британских офицеров, входивших в ближайшее окружение генерала Гордона.
      Среди соратников Патрика Гордона "по якобитскому делу" следует выделить, прежде всего, его среднего сына - Джеймса (1668 - 1727). Как и отец он был строгим католиком и получил образование в нескольких иезуитских колледжах в Европе. Весной 1688 г. Патрик Гордон отправил Джеймса в Англию на службу Якову II, причем поручил его заботам своего давнего друга - графа Мидлтона. Благодаря влиянию последнего, Джеймсу удалось поступить в гвардию Якова II под командование известного в будущем якобита Дж. Баркли. Однако через несколько месяцев грянула революция, и Джеймс был вынужден вслед за своим монархом эмигрировать во Францию, а оттуда прибыл на "Изумрудный остров", где участвовал в восстании ирландских якобитов. В июле 1689 г. вместе с другими шотландскими офицерами по приказу Якова II капитан Джеймс Гордон был переброшен в Горную Шотландию в составе полка А. Кэннона и, таким образом, оказался в повстанческой армии виконта Данди. Московский уроженец шотландских кровей принял участие в знаменитой битве при Килликрэнки (27 июля 1689 г.), в которой горцы-якобиты наголову разбили правительственные войска, однако сам был тяжело ранен. В течение 1688 - 1690 гг. Патрик Гордон через своих родственников в Шотландии и друзей в Лондоне пытался узнать о судьбе своего сына в охваченной "бедствиями и раздорами" Британии.
      Переписка Патрика Гордона со своим сыном-якобитом является уникальным источником, дошедшим до наших дней, повествующим о трудностях и опасностях, которым подвергались участники якобитского восстания 1689- 1691 гг., пытавшиеся после его поражения выбраться из британских владений Вильгельма III в различные концы Европы. Ввиду разветвленной агентурной сети принца Оранского, бывшие повстанцы не могли чувствовать себя в безопасности даже на европейском континенте, особенно в странах, входивших в Аугсбургскую лигу. В немецких землях и на шведской территории Патрик Гордон рекомендовал своему сыну "раздобыть проезжую грамоту" от местных властей, дабы не вызвать подозрений. Однако лучшим "пропуском" опытный шотландский генерал считал "шпагу ... и пару добрых французских пистолетов". Гордон-отец настоятельно советовал Джеймсу всячески скрывать то, что он - бывший участник якобитского восстания, и выдавать себя за армейского вербовщика, который по случайности был арестован шотландскими властями. В своих письмах Патрик Гордон недоумевает и, порой, возмущается поспешностью своего сына, который с такой быстротой покидал один европейский город за другим, что не успевал получать писем от отца. Однако, вероятно, причиной такой спешки Джеймса была опасность быть арестованным.
      В сентябре 1690 г. Джеймс прибыл в Россию и, по ходатайству отца, был принят офицером в русскую армию. Он отличился в боях во время Азовского похода 1695 г. и Северной войны 1700 - 1721 годов. За военные заслуги был произведен Петром I в бригадиры. Как и отец, Джеймс в течение 1690-х гг. питал надежду на скорую реставрацию Якова II. В 1691 г. в письме двоюродному деду Джеймс Гордон подчеркивал свою убежденность в том, что приверженцы Якова II вскоре увидят "дело его Величества [короля] Великобритании в лучшем положении", а о неудачах якобитов говорил, чти они "лишь временные". В 1693 г. в одном из частных писем Патрик Гордон отмечает, что средний сын не хочет связывать себя женитьбой в России, "ожидая перемен в Шотландии". Джеймс состоял в постоянной переписке со многими якобитами в России, Англии и Шотландии.
      Благодаря связям и влиянию отца, Джеймс Гордон был приближен к Петру I, был лично знаком с молодым русским-государем, являвшимся почти его сверстником. Джеймс Гордон нес службу в Кремлевском дворце, принимал участие в опытах юного Петра I по устройству фейерверков и не единожды был приглашен на торжественные пиры, устраиваемые царем или его дядей - боярином Нарышкиным. Таким образом, Джеймс пользовался определенным политическим влиянием (хотя, конечно, более ограниченным, чем отец) на русского царя и в среде офицерства русской армии.
      Другим видным соратником Патрика Гордона был генерал-лейтенант Дэвид Уильям, граф Грэм. Он был первым британцем со столь высоким титулом, принятым на русскую службу. Граф также принадлежал к шотландскому клану, известному своими роялистскими традициями, и являлся одним из лидеров католической общины в России. Вместе с Гордоном граф Грэм в 1684 г. подписал челобитную об открытии первого костела в России. Грэм был профессиональным "солдатом удачи" и до поступления на службу к русскому царю в 1682 г. воевал в составе армий германского императора, шведской, испанской и польской корон. Основным его местопребыванием в Московии в рассматриваемый период был белгородский гарнизон. В марте 1691 г. Патрик Гордон с негодованием писал графу Грэму, что "этот п[ретендент] на к[оролевский] трон, У[ильям], совещается и сговаривается со своими приспешниками в Гааге", между тем как в самой Британии "прелаты подобно королю требуют деньги ... с низшего духовенства" на войну против Людовика XIV - главного союзника их низложенного сюзерена Якова II. В том же письме глава якобитской партии в России выражал надежду, что "король Франции готовит давно задуманную кампанию, которую стоит ожидать в ближайшее время" и которая разрушит все планы "Голландского Зверя".
      Согласно косвенным данным, к якобитской партии принадлежали друзья и давние сослуживцы П. Гордона - шотландцы генерал-майор Пол Мензис, прибывший в Россию вместе с Патриком Гордоном в 1661 г., и полковник Александр Ливингстон. Оба отличились в военных кампаниях России против Турции: участвовали в Чигиринских и Крымских походах. Ливинстон погиб во время второго Азовского похода. Мензис известен также тем, что пользовался особым доверием при русском дворе. В 1672 - 1674 гг. царь Алексей Михайлович отправил его с важной дипломатической миссией в Рим, Венецию и германские земли с целью создания военного союза против Османской империи.
      Сопоставительный анализ писем Патрика Гордона, хранящихся в РГВИА, с архивными документами из городского архива г. Абердина, опубликованными шотландским историком П. Дьюксом, позволяет установить принадлежность к якобитской парии любопытной фигуры - капитана Уильяма Гордона. По сравнению со всеми вышеперечисленными офицерами, он имел самый низкий чин, однако сохранившиеся источники позволяют утверждать, что как приверженец Якова II он был наиболее активен. У. Гордон был связан тесными родственными узами со всеми ведущими якобитами в России: приходился родственником П. Гордону, а П. Мензис называл его своим племянником. Капитан У. Гордон обладал широкими связями и в Шотландии. В частности, в "Дневнике" П. Гордона упоминается, что он состоял в переписке с главой их клана - герцогом Гордоном.
      Главной функцией Уильяма Гордона была курьерская деятельность. В начале 1690-х гг. он служил своеобразным связующим звеном между якобитами в России и Британии. Дважды, в конце лета - начале осени 1691 г. и в начале 1692 г., он предпринимал поездки на "Туманный Альбион" из Москвы с поручениями от Пола Мензиса, Патрика Гордона и его сына Джеймса. Однако "якобитская" карьера Уильяма Гордона оказалась недолгой. Во время второго путешествия по неизвестным причинам он скончался. Миссии "капитана Гордона" (так он обозначался в документах сторонников Якова II) носили столь секретный характер, что в своих письмах якобиты (как в Шотландии, так и в России) не упоминали ни его имени, ни страны, откуда он ехал, ни места прибытия. В шотландской корреспонденции не указывались даже имя отправителя и место отправления письма. В 1691 г. У. Гордон встречался в Лондоне с полковником Джорджем Баркли. Главной задачей "капитана Гордона" было передать последнему "подробный отчет" о положении и деятельности в России Патрика Гордона. Во время поездки Уильяма Гордона в Шотландию в следующем году он также должен был встретиться с видными якобитами - графами Абердином и Нетемюром. Однако следы курьера теряются по пути на Британские острова в Прибалтике.
      Ближайшее окружение П. Гордона постоянно расширялось в результате его активной деятельности по приглашению в Россию военных специалистов из Европы, в первую очередь, со своей родины, среди которых было немало членов его собственного клана. В 1691 - 1695 гг. в Россию прибыли родственники Патрика: Эндрю, Френсис, Джордж, Хэрри и Александр Гордоны. В документах РГВИА и в ряде опубликованных материалов имеются данные, позволяющие утверждать, что, по крайней мере, последние двое принадлежали к якобитской партии.
      Обширная корреспонденция генерала Гордона помогает выявить еще несколько лиц, верных Якову II, находившихся в 1690-е гг. на русской службе. Так, в письме архиепископу Глазго "московитский шотландец" отмечает, что его нарочный, прибывший в Шотландию из России, (имя и фамилию которого, как и во всех подобных случаях, Патрик Гордон, опасающийся, что послания могут быть перехвачены правительственными агентами, не упоминает) "разделяет Вашу скорбь" о низложенном короле. В письмах Гордон несколько раз упоминает о том, как помог устроиться на службу в России родственникам якобитов или лицам, рекомендованным ему видными сторонниками Якова II в Шотландии - герцогом Гордоном и архиепископом Глазго. Учитывая клановую солидарность шотландцев, а также тот факт, что и шотландские патроны этих лиц, и их московский ходатай были ярыми якобитами, можно предположить, что и сами протеже являлись сторонниками Якова II28.
      Следует отметить, что среди "русских якобитов" были не только англичане и шотландцы, но и выходцы с "Изумрудного острова". Самым известным из них был Питер Лейси. Свою военную карьеру он начал в тринадцатилетнем возрасте знаменосцем одного из полков гарнизона г. Лимерик - последнего оплота якобитов в Ирландии, осажденного в 1691 г. войсками Вильгельма III. Проведя несколько лет наемником в составе французских войск, в 1700 г. Лейси предложил свою шпагу Петру I. Якобит-ирландец верно служил России в течение полувека и был удостоен звания фельдмаршал29.
      Сторонниками Якова II среди британских эмигрантов в России были не только военные. По мнению А. Брикнера, их было немало и среди гражданских лиц. К сожалению, на протяжении всего своего "Дневника", упоминая о ежегодных празднованиях дня рождения Якова II, Гордон ни разу не указывает состав собравшихся и не называет даже наиболее выдающихся имен. Однако в источнике имеются две заметки, позволяющие пролить некоторый свет если не на состав, то, по крайней мере, на численность якобитской партии в России. 14 октября 1696 г. Патрик Гордон пишет, что послал приглашения на празднование дня рождения Якова II всем своим "соотечественникам", которые в этот момент находились в Немецкой слободе. 14 октября 1692 г. Гордон отмечает, что праздновал день рождения короля в Немецкой слободе "со столькими земляками, сколько могли собрать". В дневниковой записи за 28 мая 1690 г. имеется заметка: "... англичане ужинали у меня"30. Учитывая немногословность автора, можно предположить, что в данном случае речь шла о якобитах, тем более что друзья Гордона собрались накануне 30-летней годовщины Реставрации Стюартов в Англии и были представлены, как следует из источника, исключительно британцами. Можно только сожалеть о том, что автор дневника не указывает имен хотя бы наиболее именитых гостей.
      В конце 1690-х гг. стало очевидным, что все надежды якобитов на поддержку Россией реставрации Якова II на британском престоле являются тщетными. В ходе "Великого посольства" 1697 - 1698 гг. состоялось несколько дружественных встреч между Петром I и Вильгельмом III сначала в Утрехте, а затем в Лондоне. "Похититель британского престола" подарил русскому царю яхту и устроил в его честь морские военные учения. "Любительную грамоту", направленную Петру I в 1700 г., Вильгельм III начинал с того, что подчеркивал особую "к вашему царскому величеству дружбу"31.
      Таким образом, согласно данным архивных и опубликованных источников, большинство проживавших в России в конце XVII - начале XVIII в. британских подданных принадлежало к партии якобитов - сторонников низложенного после Славной революции последнего короля-католика Якова II Стюарта. Главой якобитской партии и де-факто дипломатическим представителем низложенного британского монарха в нашей стране был выдающийся полководец и один из реформаторов русской армии генерал Патрик Гордон. "Шкоцкий" фаворит Петра Великого заложил при русском дворе основы влияния партии якобитов, которое длилось до середины XVIII века. Находившиеся вдали от родины сторонники Якова II делали все возможное для защиты его интересов. В частности, "русским якобитам" и, в первую очередь, Патрику Гордону удалось на два года задержать признание Россией Вильгельма III Оранского законным монархом Британии. Некоторые косвенные данные позволяют утверждать, что влияние этой партии в среде тогдашней политической элиты России стало одной из причин, удерживавших Петра I от открытых демаршей в сторону нового английского короля в первой половине 1690-х годов. Группа сторонников низложенного Стюарта, проживавшая в России, не была изолированной общиной, она поддерживала интенсивные контакты со своими единомышленниками как в самой Британии, так и в крупнейших центрах якобитской эмиграции - Париже и Риме.
      Примечания
      1. BRUCE M. Jacobite Relations with Peter the Great. - The Slavonic and East European Review, vol. XIV, 1936, N 41, p. 343 - 362; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Stuarts and Romanovs. The Rise and Fall of a Special Relationship. Dundee. 2008; WILLS R. The Jacobites and Russia, 1715 - 1750. East Linton. 2002.
      2. Tagebuch des Generals Patrick Gordon. Bd.I. Moskau. 1849; Bd. II-III. St. Petersburg. 1851 - 1853.
      3. БРИКНЕР А. Патрик Гордон и его дневник. СПб. 1878, с. 123.
      4. ГОРДОН П. Дневник, 1635 - 1659. М. 2000; 1659 - 1667. М. 2003; 1677 - 1678. М. 2005; 1684 - 1689. М. 2009.
      5. ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца. ГОРДОН П. Дневник, 1635 - 1659, с. 231.
      6. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 241; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Op. cit., p. 168 - 169.
      7. Послужной список Патрика Гордона в России. ГОРДОН П. Дневник, 1677 - 1678, с. 100- 101; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 1; PERNAL A.B. The London Gazette as a primary source for the biography of General Patrick Gordon - Canadian Journal of History. 2003 (April).
      8. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 846, оп. 15, N 5, л. 225; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 62, 191; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 54, 56.
      9. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 242.
      10. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 86 - 110. Во врем осады Чигирина турками в 1678 г. Гордон руководил всеми инженерными работами по обороне города.
      11. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 243.
      12. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 35, оп. 2, N 113, л. 2 - 2об., 4; ф. 50, оп. 1 (1678 г.), N 1, л. 34 - 41; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 110, 128 - 132, 136, 217 - 218, 220, 299 - 300.
      13. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 248.
      14. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 48, 140 об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 218 - 230.
      15. БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 157; СОКОЛОВ А. Б. Навстречу друг другу: Россия и Англия в XVI и XVII вв. Ярославль. 1992, с. 135.
      16. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 129, 174, 217, 222 - 223; ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 255.
      17. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 1об. -4об., 7 - 8, 11об., 16, 17, 18 - 18об., 20, 22об., 25, 26, 28, 29об., 32 - 32об., 33об., 37об., 63об., 66, 67об. -69об., 73, 75, 76, 77об. -78об., 81 - 81об., 83 - 83об., 85, 86об. -87, 88 - 88об., 92, 93об. -94об., 97 - 97об., 98об., 101, 103, 104, 106- 106об., 107 - 107об., 108об., 272об.
      18. БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 75 - 76, 79, 88, 90 - 94, 97; ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца, с. 231; ЕГО ЖЕ. От Киева до Преображенского, с. 256.
      19. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 1 - 7об., 9об., 10об. -14, 15 - 16, 17об., 18об. -19, 20 - 21об., 23, 25 - 25об., 26об. -27, 28об., 29об. -30об., 31об. -32, 33 - 34, 35 - 36об., 37 об. -38, 51, 58, 59, 63 - 66 67 - 67об., 68об., 69об., 70об. -71, 72 - 73об., 75об., 76об., 78, 79 - 81, 82, 84об., 86 об. -87об., 88об., 89, 90об., 92об. -93об., 94об., 96 - 103об., 104об. -105, 106об. -108, 109об., 131, 136, 168, 193об., 221об., 225, 264 - 264об., 268, 281 - 281об., 320об.; БЕЛОВ М. И. Россия и Голландия в последней четверти XVII в. Международные связи России в XVII- XVIII вв. М. 1966, с. 82; ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца, с. 242; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Op. cit., p. 181; WILLS R. Op. cit., p. 39. Каждую пятницу П. Гордон получал сводку, включавшую сообщения от примерно пятидесяти корреспондентов, находившихся в различных частях Англии, официальные уведомления о новых назначениях в правительстве и при дворе, заседаниях английского парламента и сведения, подаваемые государственными секретариатами, о важнейших событиях в других странах Европы.
      20. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 258.
      21. Вильгельм Оранский во многом занял британский престол благодаря наследственным правам своей жены, которая была родной дочерью Якова II, и таким образом прямая линия наследования Стюартов формально не нарушалась. Поэтому в связи со смертью Марии II якобиты активизировали свои попытки по возвращению британской короны ее отцу. Из этой заметки следует, что в 1695 г. надежды на благоприятный исход дела для Якова II в Англии разделял и Патрик Гордон.
      22. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 6, 15об., 25об., 37, 47об., 48об. -49, 50, 52, 55, 57, 58об., 59об., 134об., 135об. -136, 140об., 144, 225, 460об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 181 - 182, 185.
      23. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 258.
      24. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 52, 56об.
      25. РГАДА, ф. 50, оп. 1 (1678 г.), N 1, л. 34 - 41; БЕЛОВ И. М. Письма Иоганна ван Келлера в собрании нидерландских дипломатических документов. Исследования по отечественному источниковедению. М. -Л. 1964, с. 376; ЕГО ЖЕ. Россия и Голландия в последней четверти XVII в., с. 73; EEKMAN Т. Muscovy's International Relations in the Late Seventeenth Century. Johan van Keller's Observations. California Slavic Studies. 1992, vol. XIV, p. 45, 50.
      26. РГАДА, ф. 35, оп. 1, N 259, л. 2 - 3, 6, 18 - 22, 24, 30; ф. 50, оп. 1. 1691 г., N 2, л. 1 - 15; РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 3, 5, 11об., 25об., 29об., 33, 37, 46 - 47об., 52, 58об. -59об., 65 - 65об., 68об., 79, 80, 85об., 87, 90, 98, 107об. -108об., 140об., 144, 156, 224об. -225об.; N 6, л. 6об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 181 - 185.
      27. DUKES P. Patrick Gordon and His Family Circle: Some Unpublished Letters - Scottish Slavonic Review. 1988, N 10, p. 49.
      28. РГВИА, ф. 490, оп. 2, N 50, л. 11; ф. 846, оп. 15, N 5, л. 3, 6, 10об., 15, 19об., 21, 22, 26 - 27об., 29об., 30об., 32об., 36, 37об., 48 - 48об., 50, 51об., 53 - 54, 55об., 57 - 57об., 58об., 59об., 60об. -61, 64об., 69об., 72, 77об., 79, 81об., 87, 88, 134об. -135, 136, 137 - 139, 140об., 144, 196 - 196об., 262 - 262об., 265об., 271об., 274об., 281об., 350 - 351об., 439; N 6, л. 6об., 79об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 29, 77, 81 - 82, 93, 107 - 108, 128, 165, 178, 182, 188, 199, 229 - 230; Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. VII. СПб. 1864, с. 946 - 947; DUKES P. Op. cit., p, 19 - 49; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 13 - 14; ЦВЕТАЕВ Д. В. История сооружения первого костела в Москве. М. 1885, с. 26, 28, 32 - 33, 36, 59; The Caledonian Phalanx: Scots in Russia. Edinburgh. 1987, p. 18.
      29. Kings in Conflict. The Revolutionary War in Ireland and its Aftermath, 1689 - 1750. Belfast. 1990, p. 91; WILLS R. Op. cit., p. 38.
      30. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5., л. 13об., 196об.; N 6, л. 79об.; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 123.
      31. РГАДА, ф. 35, оп. 1, N 271, л. 1 об.; оп. 4, N 9, л. 4об. -5.
    • Патрик Гордон и партия якобитов в России
      By Saygo
      Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в. // Вопросы истории. - 2011. - № 10. - С. 108-121.
    • Анисимов Е. В. Петр I: рождение империи
      By Saygo
      Анисимов Е. В. Петр I: рождение империи // Вопросы истории. - 1989. - № 7. - С. 3-20.
      Мы, люди конца XX века, не можем в полной мере оценить взрывной эффект петровских реформ в России. Люди прошлого, XIX века, чувствовали это иначе: острее, глубже, нагляднее. Вот что писал о значении Петра современник Пушкина историк М. Н. Погодин в 1841 г., то есть спустя почти полтора столетия после великих реформ первой четверти XVIII в.: "В руках [Петра] концы всех наших нитей соединяются в одном узле. Куда мы ни оглянемся, везде встречаемся с этою колоссальною фигурою, которая бросает от себя длинную тень на все наше прошедшее и даже застит нам древнюю историю, которая в настоящую минуту все еще как будто держит свою руку над нами и которой, кажется, никогда не потеряем мы из виду, как бы далеко ни ушли мы в будущее"1.
      То, что создал в России Петр, пережило поколение Погодина, как и следующие поколения. Напомню, что последний рекрутский набор состоялся в 1874 г. - через 170 лет после первого (1705 г.), Сенат просуществовал с 1711 по декабрь 1917 г., то есть 206 лет; синодальное устройство православной церкви оставалось неизменным в течение 197 лет (с 1721 по 1918 г.); система подушной подати была отменена лишь в 1887 г., когда минуло 163 года после ее введения в 1724 году.
      Иначе говоря, в истории России мы найдем не много сознательно созданных человеком институтов, которые просуществовали бы так долго, оказав столь сильное воздействие на все стороны жизни народа. Более того, некоторые принципы и стереотипы политического сознания, выработанные или окончательно закрепленные при Петре, живы до сих пор. Подчас в новых словесных одеждах они существуют как традиционные элементы нашего мышления и общественного поведения. Медный всадник еще не раз тяжко скакал по нашим улицам. Попытаемся вослед поколениям историков вновь рассмотреть феномен петровских реформ, сделаем попытку приблизиться к пониманию их значения для судеб России.
      Из многих привычных символов петровской эпохи, ставших достоянием литературы и искусства, нужно особо выделить корабль под парусами со шкипером на мостике. Помните, у Пушкина: "Сей шкипер был тот шкипер славный, кем наша двигнулась земля, кто придал мощно бег державный рулю родного корабля". Корабль - и для самого Петра - символ организованной, рассчитанной до дюйма структуры, материальное воплощение человеческой мысли, сложного движения по воле разумного человека. Более того, корабль - это модель идеального общества, лучшая из организаций, придуманных человеком в извечной борьбе со слепой стихией. За этим символом целый пласт культуры XVI-XVII веков. Здесь сразу слились многие идеи так называемого века Рационализма - XVII века. Системой эти идеи стали в творениях знаменитых философов того времени - Бэкона, Гассенди, Спинозы, Локка, Лейбница. Этими идеями был как бы пронизан воздух, которым дышали ученые, писатели, государственные деятели - современники Петра. Новые концепции утверждали, что наука, опытное знание есть вернейшее средство господства человека над силами природы, что государство - чисто человеческое установление, которое разумный человек может изменить по собственному усмотрению, совершенствовать в зависимости от целей, которые он перед собой ставит.
      Государство строят как дом, утверждал Гоббс. Как корабль, добавим мы. Идея о человеческой, а не богоданной природе государства порождала представление о том, что государство - это и есть тот идеальный инструмент преобразования общества, воспитания добродетельного подданного, идеальный институт, с помощью которого можно достичь "всеобщего блага" - желанной, но постоянно уходящей, как линия горизонта, цели человечества. Совершенствование общества возможно, по мысли тогдашних философов и государствоведов, лишь с помощью организации и законов - рычагов государства. Совершенствуя право, добиваясь с помощью учреждений реализации законов, можно достичь всеобщего процветания.
      Человечеству, еще недавно вышедшему из Средневековья, казалось, что найден ключ к счастью, стоит только сформулировать законы и провести их в жизнь. Не случайно появление и распространение в XVIII в. дуализма - учения, отводящего богу роль первотолчка, зачинателя мира, который, однако, далее развивается по присущим ему естественным законам; нужно только обнаружить их, записать и добиться точного и всеобщего исполнения. Отсюда и поразительный оптимизм людей XVII-XVIII вв., наивная вера в неограниченные силы человека, возводящего по чертежам, на "разумных" началах свой корабль, дом, город, общество, государство. XVII век - это время Робинзона Крузо, не столько литературного героя, сколько символа "эпохи рационализма", героя, верящего в себя и преодолевающего невзгоды и несчастья силой своих знаний.
      Достоин внимания и известный механицизм мышления людей петровских времен. Выдающиеся успехи точных, естественных наук побуждали трактовать и общественную жизнь как процесс, близкий к механическому. Учение Декарта о всеобщей математике - единственно достоверной и лишенной мистики отрасли знания - делало свое дело: образ некоей "махины", действующей подобно точному часовому механизму, стал любимым образом государствоведов и политиков, врачей и биологов XVII - начала XVIII века.
      Все эти идеи и образы с разной степенью абстракции и упрощения имели хождение в европейском обществе, и они вместе с идеями реформ (а некоторые даже раньше) достигли России, где, преломляясь в соответствии с местными условиями, стали элементами политического сознания. Конечно, было бы преувеличением утверждать, что Петр начал возводить свою империю на основе концепций Декарта и Спинозы. Речь идет о сильном влиянии этих идей на практическую государственную деятельность великого реформатора. Невозможно сбросить со счетов и личное знакомство царя с Лейбницем, хорошее знание Петром трудов Г. Гроция и С. Пуфендорфа. Книгу последнего "О должности человека и гражданина" царь приказал перевести на русский язык. Без учета всех этих обстоятельств трудно дать адекватную оценку петровским преобразованиям, самой личности царя-реформатора.

      Пётр I в иноземном наряде перед матерью своей царицей Натальей, патриархом Андрианом и учителем Зотовым. Неврев Н. В., 1903
      В годы его царствования в России произошел резкий экономический скачок. Промышленное строительство велось невиданными темпами: за первую четверть XVIII в. возникло не менее 200 своеобразных мануфактур вместо тех 15 - 20, которые имелись в конце XVII века. Характернейшая черта этого процесса состояла в выдающейся роли самодержавного государства в экономике, его активном проникновении во все сферы хозяйственной жизни. Такая роль была обусловлена многими факторами.
      Экономические концепции меркантилизма, широко распространенные в Европе и России, предполагали как условие существования государства накопление денег за счет активного баланса внешней торговли, вывоза товаров на чужие рынки и препятствования ввозу иностранных товаров на свой. Уже это само по себе требовало вмешательства государства в сферу экономики. Поощрение одних - "полезных", "нужных" видов производства, промыслов и товаров, сочеталось с запрещением, ограничением других - "неполезных" и "ненужных" с точки зрения государства. Петр, мечтавший о могуществе своей страны, не был равнодушен к идеям меркантилизма. Идеи принуждения в экономической политике совпадали с общими принципами "насильственного прогресса", которые он практиковал в ходе своих реформ.
      Но важнее другое - в российских условиях концепция меркантилизма послужила для обоснования характерного направления внутренней политики. Неудачное начало Северной войны сильнейшим образом стимулировало государственное промышленное строительство и в целом - вмешательство государства в экономическую сферу. Строительство многочисленных мануфактур, преимущественно оборонного значения, предпринималось не из абстрактных представлений о необходимости развития и пользе экономики или расчета получить доходы, а было непосредственно и жестко детерминировано задачей обеспечить армию и флот. Экстремальная обстановка после поражения под Нарвой в 1700 г. с потерей артиллерии вызвала потребность перевооружить и увеличить армию, определила характер, темпы и специфику промышленного роста и, шире, всю экономическую политику Петра.
      В основу ее легла идея о руководящей роли государства в жизни общества вообще, и в экономике в частности. Обладая огромными финансовыми и материальными ресурсами, монопольным правом пользоваться землей и ее недрами, не считаясь при этом с владельческими правами различных сословий, государство взяло на себя инициативу необходимой в тех условиях индустриализации. Исходя из четко осознаваемых интересов и целей, государство диктовало все, что было связано с производством и сбытом продукции. В системе созданной за короткое время государственной промышленности отрабатывались принципы и приемы управления экономикой, характерные для последующих лет и незнакомые России предшествующей поры.
      Сходная ситуация возникла и в торговле. Насаждая собственную промышленность, государство создавало (точнее, резко усиливало) и собственную торговлю, стремясь получить максимум прибыли с ходовых товаров внутри страны и экспортных товаров при продаже их за границей. Государство захватывало торговлю примитивным, но очень эффективным способом - введением монополий на заготовку и сбыт определенных товаров, причем круг таких товаров (соль, лен, юфть, пенька, хлеб, сало, воск и другие) постоянно расширялся.
      Установление государственных монополий вело к волюнтаристскому повышению цен на эти товары внутри страны, а самое главное - к ограничению, регламентации торговой деятельности купцов. Следствием стало расстройство, дезорганизация свободного торгового предпринимательства, основанного на рыночной конъюнктуре. В подавляющем большинстве случаев введение государственных монополий означало передачу права продажи монополизированного товара конкретному откупщику, который выплачивал в казну сразу крупную сумму денег, а затем стремился с лихвой вернутъ их за счет потребителя или поставщика сырья, вздувая цены и уничтожая на корню своих возможных конкурентов.
      Петровская эпоха оказалась подлинным лихолетьем в истории русского купечества. Резкое усиление прямых налогов и различных казенных служб с купцов как наиболее состоятельной части горожан, насильственное сколачивания торговых компаний (форма организации торговли, казавшаяся Петру наиболее подходящей в российских условиях) - только часть средств и способов принуждения, которые он в значительных масштабах применил к купечеству, ставя главной целью получить как можно больше денег для казны. В русле подобных мероприятий следует рассматривать и принудительные переселения купцов (причем из числа наиболее состоятельных) в Петербург - неблагоустроенный, долгое время в сущности прифронтовой город, а также административное регулирование грузопотоков, когда купцам указывалось, в каких портах и какими товарами они могут торговать, а где - категорически запрещено.
      Исследования Н. И. Павленко и А. И. Аксенова свидетельствуют, что в первой четверти XVIII в. произошло разорение именно наиболее состоятельной группы купечества - "гостинной сотни", после чего имена многих владельцев традиционных торговых фирм исчезли из списка состоятельных людей. Грубое вмешательство государства в сферу торговли привело к разрушению зыбкой основы, на которой в значительной степени держалось благосостояние многих богатых купцов, а именно: ссудного и ростовщического капитала2. Не является преувеличением констатация регламента Главного магистрата 1721 г.: "Купеческие и ремесленные тяглые люди во всех городах обретаются не токмо в каком призрении, но паче ото всяких обид, нападков и отягощений несносных едва не все разорены, от чего оных весьма умалилось и уже то есть не без важного государственного вреда"3. Осознание этого факта пришло довольно поздно, когда жизнеспособность купеческого капитала была существенно подорвана.
      Это была цена, которую заплатили русские предприниматели за военную победу, но стоимость ее горожане поделили с остальным населением. На плечи русского крестьянства пала наибольшая тяжесть войны. Бремя десятков денежных, натуральных платежей, рекрутчина, сборы работных, лошадей, тяжелые подводные и постойные повинности дестабилизировали народное хозяйство, привели к обнищанию, бегству сотен тысяч крестьян. Усиление разбоев, вооруженных выступлений, наконец, восстание К. Булавина на Дону стали следствием безмерного податного давления на крестьян.
      К 20-м годам XVIII в., когда военная гроза окончательно отодвинулась на запад и в успешном для России завершении войны не могло быть сомнений, Петр значительно изменил торгово-промышленную политику. Осенью 1719 г. были ликвидированы фактически все монополии на вывоз товаров за границу. Претерпела изменения и промышленная политика: усилилось поощрение частного предпринимательства. Введенная в 1719 г. Берг-привилегия разрешила искать полезные ископаемые и строить заводы всем без исключения жителям страны и иностранцам, даже если это было сопряжено с нарушением феодального права на землю, где обнаружены руды.
      Получила распространение практика передачи государственных предприятий (в особенности признанных убыточными для казны) частным владельцам или специально созданным для этого компаниям. Новые владельцы получали от государства многочисленные льготы: беспроцентные ссуды, право беспошлинной продажи товаров и так далее. Существенную помощь предпринимателям оказывал и утвержденный в 1724 г. таможенный тариф, облегчавший вывоз продукции отечественных мануфактур и одновременно затруднявший ввоз из-за границы товаров, производившихся на русских мануфактурах.
      Может показаться, что наступившие в конце Северной войны перемены в экономической политике самодержавия - своеобразный "нэп" с характерными для него принципами большей экономической свободы. Но эта иллюзия быстро рассеивается, как только мы обращаемся к фактам. Нет никаких оснований думать, что, изменяя экономическую политику, Петр намеревался ослабить влияние государства на народное хозяйство или, допустим, неосознанно способствовал развитию капиталистических форм и приемов производства, получивших в это время в Западной Европе широкое распространение. Суть происшедшего состояла в смене не принципов, а акцентов промышленно-торговой политики. Мануфактуры передавались компаниям или частным предпринимателям фактически на арендных условиях, которые четко определялись и при надобности изменялись государством, имевшим право в случае неисполнения их конфисковать предприятия. Главной обязанностью владельцев было своевременное выполнение казенных заказов; только излишки сверх того, что соответствовало бы нынешнему понятию "госзаказа", предприниматель мог реализовать на рынке.
      Созданные органы управления торговлей и промышленностью, Берг-, Мануфактур-, Коммерц-коллегии и Главный магистрат отвечали сути происшедших перемен. Эти бюрократические учреждения являлись институтами государственного регулирования экономики, органами торгово-промышленной политики самодержавия на основе меркантилизма. В Швеции, чьи государственные учреждения послужили образцом для петровской реформы, подобные коллегии проводили политику королевской власти в целом на тех же теоретических основах. Условия России отличались от шведских не только масштабами страны:, но и принципиальными особенностями политических порядков и культуры, интенсивностью промышленного строительства силами и на средства государства, но прежде всего - необыкновенной жесткостью регламентации, разветвленной системой ограничений, сугубой опекой и надзором за торгово-промышленной деятельностью подданных.
      Давая "послабление" мануфактуристам и купцам, государство не собиралось устраняться из экономики или хотя бы ослаблять свое воздействие на нее. После 1718 - 1719 гг. вступила в действие как бы новая редакция прежней политики. Раньше государство воздействовало на экономику через систему запретов, монополий, пошлин и налогов, то есть через открытые формы принуждения. Теперь, когда чрезвычайная военная ситуация миновала, все усилия были перенесены на создание и деятельность административно-контрольной бюрократической машины, которая с помощью уставов, регламентов, привилегий, отчетов, проверок стремилась направлять экономическую (и не только) жизнь страны через систему своеобразных шлюзов и каналов в нужном государству направлении.
      Административное воздействие сочеталось с экономическими мерами. Частное предпринимательство было жестоко привязано к государственной колеснице системой правительственных заказов преимущественно оборонного значения. С одной стороны, это обеспечивало устойчивость доходов мануфактуристов, которые могли быть уверены, что сбыт продукции казне гарантирован, но с другой - закрывало перспективы технического совершенствования, резко принижало значение конкуренции как вечного движителя предпринимательства. Именно поэтому впоследствии оказались тщетными попытки вывести примитивное производство на современный уровень: интереса его наращивать и совершенствовать - при обеспеченности заказов и сбыта через казну - не было. Привилегированное положение части предпринимателей влияло в том же направлении, ибо устраняло конкуренцию.
      Активное воздействие государства на экономическую жизнь страны - это лишь один аспект проблемы. Социальные отношения, проводником которых служило государство, были фактически перенесены на мануфактуры, во многом деформируя их черты как потенциально капиталистических предприятий. Речь идет прежде всего об особенностях использования рабочей силы. Практически все годы Северной войны (время бурного экономического строительства) способы обеспечения предприятий рабочими руками были разнообразными: государство и владельцы мануфактур использовали и приписных крестьян, отрабатывавших на заводах свои государственные налоги, и преступников, и вольнонаемных. Проблемы найма не существовало. Наличие в обществе множества нетяглых мелких прослоек, многочисленность беглых (в том числе - помещичьих) крестьян, существование вполне легальных путей выхода из служилого или податного сословия - все это создавало в стране контингент "вольных и гулящих", откуда и черпалась рабочая сила. Власти сквозь пальцы смотрели на такое использование труда беглых.
      Однако к началу 20-х годов были проведены важные социальные мероприятия: усилена борьба с побегами крестьян, которых возвращали прежним владельцам; в ходе детальной ревизии наличного населения (в рамках начатой податной реформы) крестьяне все поголовно подлежали прикреплению навечно к месту записи в налоговый кадастр, а "вольные и гулящие" приравнивались к беглым преступникам и считались объявленными вне закона.
      Поворот в политике правительства тотчас отразился на промышленности. Владельцы мануфактур и управляющие казенными заводами жаловались на катастрофическое положение, созданное вывозом беглых и запрещением впредь, под страхом штрафов, принимать их на работы. Под сомнение ставилось исполнение поставок казне. Тогда-то и появился закон, имевший самые серьезные последствия. Указом 18 января 1721 г. Петр в видах государственной пользы разрешил частным мануфактуристам покупать крестьян для использования их на заводских работах4. Тем самым делался решительный шаг к превращению промышленных предприятий, где, казалось бы, зарождался капиталистический уклад, в крепостническую вотчинную мануфактуру.
      Действовавшие нормы феодального права с его критериями сословности, как и отраженное в них общественное сознание не считались с новой социальной реальностью - появлением мануфактуристов и рабочих. В устоявшихся социальных порядках новым группам населения не было места. Новое в экономике воспринималось лишь как разновидность старого. Указом 28 мая 1723 г. регулировался порядок приема на работу людей, не принадлежавших владельцу или не "приписанных" к заводу5. Всем им приходилось либо получить у своего помещика разрешение работать временно ("отходник" с паспортом), либо попасть в число беглых, "беспашпортных", подлежавших аресту и немедленному возвращению туда, где они записаны в подушный кадастр.
      С тех пор промышленность не могла развиваться по иному, чем крепостнический, пути; доля вольного труда в промышленности сокращалась, казенные предприятия перешли на труд "приписных", образовался институт "рекрут" - пожизненных "промышленных солдат". Даже те рабочие частных заводов, которые не являлись ничьей собственностью, в дальнейшем были объявлены крепостными ("вечноотданные"). Целые отрасли промышленности перешли почти исключительно на труд крепостных. Победа подневольного труда в промышленности предопределила нараставшее с начала XIX в. экономическое отставание России.
      Крепостничество деформировало и процесс образования буржуазии. Получаемые от государства льготы носили феодальный характер. Мануфактуристу было легче и выгодней выпросить "крестьянишек", чем искать рабочие руки на свободном рынке. К тому же покупная рабочая сила приводила к "омертвлению" капиталов, повышению непроизводительных затрат, ибо реально деньги уходили на покупку земли и крепостных, из которых на заводских работах можно было использовать не больше половины6. В этих условиях не могло идти и речи о расширении и совершенствовании производства. Монополии заводчиков на производство, преимущественный сбыт каких-то определенных товаров или право скупки сырья - эти и иные льготы также не являлись по существу капиталистическими, а были лишь вариантом средневековых "жалованных грамот".
      Крепостническая деформация коснулась и сферы общественного сознания. Мануфактуристы - владельцы крепостных - не ощущали своего социального своеобразия, у них не возникало корпоративного, сословного сознания. В то время как в развитых странах Западной Европы буржуазия уже громко заявила о своих претензиях к монархам и дворянству, в России наблюдалось иное: став душевладельцами, худородные мануфактуристы стремились повысить свой социальный статус путем получения дворянства, жаждали слиться с могущественным привилегированным сословием, разделить его судьбу. Превращение наиболее состоятельных предпринимателей, Строгановых и Демидовых, в аристократов - наиболее яркий пример.
      Таким образом, активное государственное промышленное строительство создавало экономическую базу, столь необходимую развивающейся нации, и одновременно сдерживало тенденции, влекущие ее на путь капиталистического развития, на который другие европейские народы уже встали. Естествен вопрос, а была ли альтернатива тому, что свершилось с экономикой при Петре, были ли другие пути и средства ее подъема, кроме избранных в то время.
      Если принять завоевание Россией берегов Балтийского моря как обязательное условие для полноценного развития государства и признать, что мирная уступка Швецией выхода к Балтике была исключена, то многое, что предпринимал Петр, было вызвано необходимостью, в том числе и создание промышленности в предельно сжатые сроки. Но все же пройденный исторический путь не кажется единственным даже для того времени.
      Указ 1721 г., как и последующие акты, разрешавшие покупать крестьян к заводам или эксплуатировать в различных формах чужих крепостных, имел, как теперь принято говорить, судьбоносное значение. Альтернативой ему могла быть только отмена крепостного права. Существовала ли в принципе при Петре такая возможность? Его старший современник, шведский король Карл XI, провел в 80-х годах XVII в. так называемую редукцию земель: появились государственные имения, отдаваемые в аренду, а крестьян при этом освобождали от крепостной зависимости. Для Петра подобной альтернативы не существовало. Крепостничество, утвердившееся в России задолго до рождения Петра, пропитало всю жизнь страны, сознание людей; в России в отличие от Западной Европы оно играло особую, всеобъемлющую роль. Разрушение правовых структур нижнего этажа подорвало бы основу самодержавной власти, увенчивавшей собой пирамиду холопов и их разновидностей. Таким образом, указатель 1721 г. стоял на развилке, но звал на главную, столбовую дорогу русской истории, в конце которой просматривался указатель "1861 год".
      Продолжая сравнение петровской России с кораблем, рассмотрим теперь, каким было его верхнее строение, выше ватерлинии, под которой скрыта экономическая основа общества.
      Преобразования государственного управления проводились с конца XVII - начала XVIII века. Подготовка к Северной войне, создание новой армии, строительство флота - все это привело к резкому увеличению объема работы правительственных ведомств. Приказный аппарат, унаследованный Петром от предшественников, не справлялся с усложнившимися задачами управления. Потребовались новые приказы, появились канцелярии. Но в их организации и функционировании нового было весьма мало, и уже в начале войны стало ясно, что обороты механизма государственного управления, главными элементами которого были приказы и уезды на местах, не поспевали за нарастающей скоростью маховика самодержавной инициативы. Это проявилось в нехватке для армии и флота денег, людей, провианта и других припасов.
      Последовала областная реформа 1707 - 1710 гг.: появились губернии, объединявшие несколько прежних уездов, с институтом кригс-комиссаров, причем главной целью было руками последних навести порядок в обеспечении армии, установив прямую связь губерний с полками, расписанными по губерниям. Областная реформа не только отвечала острым потребностям самодержавной власти, но и развивала бюрократическую тенденцию, столь характерную уже для предшествующего периода. Именно с помощью усиления бюрократического элемента в управлении Петр намеревался решать все государственные вопросы. Реформа привела не только к сосредоточению финансовых и административных полномочий в руках нескольких губернаторов - представителей центральной власти, но и к созданию на местах разветвленной единообразной, иерархичной сети бюрократических учреждений с большим штатом чиновников. Дальнейшее развитие бюрократическая система получила в ходе новой реформы местного управления 1719 года.
      Подобная же схема была заложена в идею организации Сената. Тенденции бюрократизации управления, возникшие задолго до Петра, при нем получили окончательное оформление. В начале XVIII в. фактически прекращаются заседания Боярской думы - традиционного совета высших представителей знати, функции Боярской думы по управлению центральным и местным аппаратом переходят к так называемой Консилии министров - временному совету начальников важнейших ведомств. Уже в деятельности этого временного органа отчетливо проявляется стремление к бюрократической регламентации. Именно с желанием Петра добиться успеха в делах путем усиления бюрократического начала связан указ 7 октября 1707 г., которым царь повелел всем членам совета оставлять под рассмотренным делом подписи, "ибо сим всякого дурость явлена будет"7.
      Есть один аспект, без учета которого подчас трудно понять суть многих явлений в истории России, Это огромная роль государства, когда не общественное мнение определяет законодательство, а наоборот, законодательство сильнейшим образом формирует (и деформирует) общественное мнение и общественное сознание. Петр, исходя из концепций рационалистической философии и из традиционных представлений о роли самодержца в России, придавал огромное значение писаному законодательству, веря, что "правильный" закон, вовремя изданный и последовательно исполняемый в жизни, может сделать почти все, начиная со снабжения народа хлебом и кончая исправлением нравов. Точное исполнение закона Петр считал панацеей от всех трудностей жизни. Сомнений в адекватности закона действительности почти никогда у него не возникало.
      Закон реализовывался лишь через систему бюрократических учреждений. Можно говорить о создании при Петре подлинного культа учреждения, административной инстанции. Мысль великого реформатора России была направлена, во-первых, на создание такого законодательства, которым была бы охвачена и регламентирована по возможности вся жизнь подданных - от торговли до церкви, от солдатской казармы до частного дома. Во-вторых, Петр мечтал о создании совершенной и точной как часы государственной структуры, через которую могло бы реализовываться законодательство. Идею создания такого аппарата Петр вынашивал давно, но только когда произошел перелом в войне со Швецией, он решился сделать это. На рубеже двух первых десятилетий XVIII в. Петр во многих сферах внутренней политики начал отходить от неприкрытого насилия к регулированию с помощью бюрократической машины.
      Образцом для реформы Петр избрал шведское государственное устройство, основанное по функциональному принципу, с разделением властей, единообразием иерархичной структуры аппарата. В обобщении и систематизации административного права он пошел гораздо дальше европейских апологетов камерализма. Обобщив шведский опыт с учетом некоторых специфических сторон русской действительности, Петр создал, помимо целой иерархии регламентов, не имевший в тогдашней Европе аналогов регламент регламентов - Генеральный регламент 1719 - 1724 годов. Регламент Адмиралтейской коллегии, в частности, устанавливал 56 должностей чиновников от президента коллегии до почти анекдотической "должности профоса" ("Должен смотреть, чтоб в Адмиралтействе никто кроме определенных мест не испражнялся. А ежели кто мимо указных мест будет испражняться, того бить кошками и велеть вычистить")8.
      Особенно важной, ключевой была реформа Сената. Он сосредоточивал судебные, административные и законосовещательные функции, ведал коллегиями и губерниями. Назначение и утверждение чиновников также составляло важную прерогативу Сената. Неофициальным его главой был генерал-прокурор, наделенный особыми полномочиями и подчиненный только монарху. Созданием должности генерал-прокурора было положено основание целому институту прокуратуры (по французскому образцу). Прокуроры разных рангов контролировали соблюдение законности и правильность ведения дел практически во всех центральных и многих местных учреждениях. Пирамида явного государственного надзора, выведенная из-под контроля административных органов, дублировалась пирамидой надзора тайного - фискальского, также имевшего разветвленную и иерархичную структуру. Важно, что, стремясь достичь своих целей, Петр освободил фискалов, профессия которых - донос, от ответственности за ложные обвинения, что расширяло для них возможности злоупотребления. С петровских времен в русском народе фискальство стало синонимом гнусного доносительства.
      Создание бюрократической машины, пришедшей на смену системе средневекового управления, в основе которого лежал обычай, - естественный процесс. Бюрократия - необходимый элемент структуры государств нового времени. Однако в российских условиях, когда ничем и никем не ограниченная воля монарха служила единственным источником права, и чиновник не отвечал ни перед кем, кроме своего начальника, создание бюрократической машины стало и своеобразной "бюрократической революцией", в ходе которой был запущен вечный двигатель бюрократии, ставящий конечной целью упрочение ее положения, успешно достигаемое вне зависимости от того, какой властитель сидел на троне - умный или глупый, деловой или бездеятельный. Многие из этих черт и принципов сделали сплоченную касту бюрократов неуязвимой и до сего дня.
      Пристально рассматривая государственный корабль Петра, мы, конечно, не можем не заметить, что это прежде всего военное судно. Для мировоззрения Петра было характерно отношение к государственному учреждению как к воинскому подразделению. И дело не в особой воинственности Петра или войнах, ставших привычными для царя, который из 36 лет царствования (1689 - 1725 гг.) провоевал 28 лет. Дело в убеждении, что армия - наиболее совершенная общественная структура, модель, достойная увеличения до масштабов всего общества, проверенная опасным опытом сражений. Воинская дисциплина - это то, с помощью чего можно привить людям любовь к порядку, трудолюбие, сознательность, христианскую нравственность. Перенесение военных принципов на гражданскую сферу проявлялось в распространении военного законодательства на систему государственных учреждений, а также в придании законам, определяющим их работу, значения и силы воинских уставов.
      В 1716 г. основной военный закон - Воинский устав по прямому указу Петра был принят как основополагающий законодательный акт, обязательный для учреждений всех уровней. Так как для гражданской сферы ие все нормы военного законодательства были приемлемы, то использовались специально составленные выборки из воинских законов. В результате на гражданских служащих распространялись воинские меры наказания за преступления против присяги; ни до, ни после Петра в истории России не было издано такого огромного количества указов, суливших смертную казнь за преступления по должности. В 1723 г. Петр разделил все преступления на две группы: "частные" и "государственные", как именовались преступления, совершаемые "по должности". Петр считал, что преступление чиновника наносит государству даже больший ущерб, чем измена, воина на поле боя.
      Выпестованная великим реформатором регулярная армия заняла выдающееся место в жизни русского общества, став его важнейшим элементом. Не является преувеличением высказанное в литературе утверждение, что в России XVIII-XIX вв. не армия была при государстве, а наоборот, - государство при армии, и Петербург превратился бы в пустырь, если бы в столице вдруг исчезли все памятники, здания, сооружения, так или иначе связанные с армией, воинским искусством, военными победами. Веком "дворцовых переворотов" XVIII век стал во многом благодаря гипертрофированному значению военного элемента, прежде всего гвардии, в общественной жизни империи.
      Петровские реформы ознаменовались распространением практики участия профессиональных военных в государственном управлении. Часто военные, особенно гвардейцы, использовались в качестве эмиссаров царя с чрезвычайными полномочиями. Даже такое мероприятие, как "ревизия" (перепись населения), было проведено в течение ряда лет также силами военных, для чего потребовалось занять почти половину офицерского корпуса; к подобной практике правительство прибегало не раз и впоследствии. После этой переписи был установлен новый порядок содержания и размещения войск. В итоге части армии размещались практически в каждом уезде (за исключением окраин), причем постойная повинность, ранее временная, становилась для большинства крестьян постоянной.
      Этот порядок, заимствованный Петром из практики "поселенной" системы Швеции и приспособленный к условиям России, был весьма тяжелым для народа. Впоследствии наиболее эффективным средством наказания непокорных крестьян стало как раз размещение в их домах солдат, и, напротив, освобождение от постоя рассматривалось как привилегия, которой за особые заслуги удостаивались редкие селяне и горожане.
      Законы о поселении полков - "Плакат" 1724 г. - регулировали взаимоотношения населения с войсками. Однако власть командира полка превосходила власть местной гражданской администрации. Военное командование не только следило за сбором подушной подати в районе размещения полка, в успехе чего оно было непосредственно заинтересовано, но и исполняло разнообразные полицейские функции (пресечение побегов крестьян, подавление сопротивления народа, надзор за перемещением населения, согласно введенной тогда же системе паспортов).
      Петровская эпоха примечательна попыткой теоретически обосновать самодержавие. Феофан Прокопович, развивая концепцию неограниченной власти государя, опирался как на традицию Московского царства, так и на учения западноевропейских теоретиков "естественного права". Произведения Феофана - это эклектическая компиляция (отрывки из Священного писания, выписки из новейших трудов в духе "договорной" концепции образования государства), ставившая целью убедить русского читателя в праве самодержца повелевать как на основе божественного, так и "естественного" права. Обращение к разуму, характерное для последнего направления мысли, - несомненно, новая черта в идеологии самодержавия, дополнявшаяся концепцией "образцовой" службы царя на троне.
      Впервые в русской политической мысли были сформулированы понятия "долга", "обязанности" монарха, очерчены пределы (точнее, признана беспредельность) его власти - необходимейшее условие для эффективного исполнения "царской работы". Идеи рационализма, начала "разума", "порядка" во многом владели умом Петра. Говоря о своеобразном демократизме, работоспособности, самоотверженности великого реформатора, нельзя забывать одного принципиального различия между "службой" царя и службой его подданных: для последних это была служба государю, с которой сливалась служба государству. Иначе говоря, своим каждодневным трудом Петр показывал пример служения себе, российскому самодержцу.
      Конечно, служение Отечеству, России - важнейший элемент политической культуры петровского времени с ее традициями патриотизма. Но основной, определяющей оказалась иная, также идущая из средневековья, традиция отождествления власти и личности самодержца с государством. Слияние представлений о государственности, Отечестве - понятии, священном для каждого гражданина и символизирующем независимое национальное существование, с представлением о носителе государственности - вполне реальном и далеко не безгрешном, смертном человеке, распространяло на него, в силу занимаемого им положения, священные понятия и нормы государственности. (В новейшей истории наиболее яркое отождествление личности правителя с государством, Родиной и даже народом проявилось в культе личности Сталина: "Сталин - воля и ум миллионов".)
      Для политической истории России в дальнейшем это, как известно, имело самые серьезные последствия, ибо любое выступление против носителя власти, кто бы он ни был - верховный повелитель или мелкий чиновник - трактовалось как выступление против персонифицируемых в его личности государственности, России, народа, а значит, могло привести к обвинению в измене, признанию врагом Отечества, народа. Мысль о тождественности наказания за оскорбление личности монарха и оскорбление государства прослеживается в Соборном уложении 1649 г., апофеоз этой идеи наступил при Петре, когда понятие "отечество", не говоря уже о "земле", исчезает из воинской и гражданской присяги, оставляя место лишь самодержцу, персонифицирующему государственность.
      Важнейшим элементом политически доктрины Петра была идея патернализма, образно воплощаемая в виде разумного, дальновидного монарха - отца отечества и народа. В "Правде воли монаршей" сформулирован парадоксальный на первый взгляд, но логичный в системе патернализма вывод, что если государь, "по высочайшей власти своей", и отцу своему - отец, то сын-государь уже этим самым всем своим подданным - отец. Важно отметить, что идея патернализма смыкается с идеей "харизматического лидера" по М. Веберу, лидера промежуточного типа - между традиционным и демократическим. Он может вести себя демократично, пренебрегать материальными интересами, отвергать прошлое и в этом смысле являться "специфической революционной силой". При этом "отец отечества", "отец нации" может быть только один, ибо харизматический авторитет носит сугубо личный характер и не передается, как трон, по наследству.
      Несомненно, Петру, присвоившему себе официальный титул "отца отечества", были не чужды многие черты харизматической личности, опирающейся не столько на божественность происхождения своей власти, сколько на признание исключительности личных качеств, демонстративно-педагогическую "образцовость" в исполнении "должности". Простота в личной жизни, демократизм в общении с людьми разных сословий сочетались у него с откровенным пренебрежением к многим традиционным формам почитания самодержца и с постоянным стремлением к коренной ломке общественных институтов и стереотипов. Правда, остается открытым вопрос о направленности "революционной ломки" (вспомним недавнюю победу исламского фундаментализма в Иране). В России времени Петра такая ломка привела в конечном счете к упрочению крепостнических и производных из системы крепостничества политических структур.
      Реформы, труд воспринимались Петром как постоянная школа, учение, что естественно отвечало рационалистическому восприятию мира, характерному для него. В обстановке бурных перемен, нестабильности, общей неуверенности (явлении, столь характерном для переломных моментов истории), когда цели преобразований, кроме самых общих, не были видны и понятны многим и даже встречали открытое, а чаще скрытое сопротивление, в сознании Петра укреплялась идея разумного Учителя и неразумных, часто упорствующих в своей косности учеников-подданных, которых можно приучить к делу только с помощью насилия, из-под палки.
      Мысль о насилии как универсальном и наиболее действенном способе управления не была нова. Но Петр, пожалуй, первым с такой последовательностью использовал принуждение, "педагогику дубинки". Современник вспоминает, как Петр сказал однажды своим приближенным: "Говорят чужестранцы, что я повелеваю рабами, как невольниками. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Сии указы содержат в себе добро, а не вред государству. Английская вольность здесь не у места, как к стене горох. Надлежит знать народ, как оным управлять... Недоброхоты и злодеи мои и отечеству не могут быть довольны, узда им - закон. Тот свободен, кто не творит зла и послушен добру"9.
      Этот гимн режиму единовластия (а в сущности, завуалированной тирании) подкрепляется и симпатиями Петра к Ивану Грозному, и многочисленными высказываниями царя, говорящими, что путь насилия - единственный, который в условиях России принесет успех. В указе Мануфактур-коллегии в 1723 г. по поводу трудностей в распространении мануфактурного производства в стране Петр писал: "Что мало охотников и то правда, понеже наш народ, яко дети неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят, что явно из всех дел не все ль неволею сделано, и уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел"10.
      Петровское царствование показало, что многочисленные призывы и угрозы не могли заставить людей делать так, как - требовал Петр: точно, быстро, инициативно. Мало кто из сподвижников царя-реформатора чувствовал себя уверенно, когда ему приходилось действовать без указки Петра, на свой страх и риск. Это было неизбежно, ибо Петр поставил перед собой невыполнимую задачу. Он, как писал В. О. Ключевский, "надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение, как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства - это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времен Петра два века и доселе неразрешенная"11.
      Читая письма сподвижников, испытывавших ощущение беспомощности и даже отчаяния, когда они не имели точных распоряжений царя, Петр имел все основания полагать, что без него все дела встанут. Вместе с этим чувством исключительности Петром, далеким от самолюбования и пустого тщеславия, должно было владеть, особенно в последние годы его жизни, чувство одиночества, сознания того, что его боятся, но не понимают.
      Итак, перед нами не просто корабль, а галера, по галерее которой расхаживает одетое в военную форму дворянство, а к банкам прикованы другие сословия. Петр, без сомнения, реформировал не только государственную, военную, экономическую, но и социальную структуру. Речь идет не только о косвенных социальных последствиях различных преобразований, но и о непосредственных социальных изменениях, ставших прямым результатом сословной реформы.
      В петровскую эпоху распалось некогда единое сословие "служилых людей". Верхушка его - служилые "по отечеству", то есть по происхождению, - превратилась в дворян, известных нам по позднейшей эпохе, однако низы сословия служилых "по отечеству" (главным образом поселенные на южной окраине "однодворцы"), равно как все служилые "по прибору", то есть по набору, стали государственными крестьянами.
      Образование сословия дворян, пользовавшихся впоследствии исключительными правами душе- и землевладения, было результатом не только постепенного расслоения на верхи и низы, но и сознательной деятельности властей. Суть перемен в положении верхушки служилого сословия состояла во введении нового критерия их службы. Вместо принципа происхождения, позволявшего знатным служилым занимать сразу высокое место в обществе, армии и на службе, был введен принцип личной выслуги. Это, казалось бы, демократичное начинание открывало путь наверх наиболее способным людям; новый принцип, отраженный в известной Табели о рангах 1722 г., усилил дворянство за счет притока выходцев из других сословий. Но не это было конечной целью преобразования. С помощью принципа личной выслуги, строго оговоренных в Табели о рангах условий повышения по лестнице чинов (важнейшим из этих условий была обязательность начала службы с рядового солдата или канцеляриста) Петр превращал довольно аморфную массу служилых людей "по отечеству" в военно-бюрократический корпус, полностью ему подчиненный и зависимый только от него.
      Конечно, оформление сословия дворянства следует рассматривать и как образование корпорации, наделенной особыми правами и привилегиями, с корпоративным сознанием, принципами и обычаями. Но вместе с тем Петр стремился как можно теснее связать понятие о дворянском достоинстве с обязательной, постоянной службой, требующей знаний и практических навыков; все дворяне определялись в различные учреждения и полки, их детей отдавали в школы, посылали учиться за границу, царь запрещал жениться тем, кто не хотел учиться, а укрывающихся от службы лишал имений.
      В целом политика самодержавия в отношении дворянства была очень строгой, и бюрократизированное, зарегламентированное дворянство, обязанное учиться, чтобы затем служить, служить и служить, лишь с натяжкой можно назвать господствующим классом. К тому же его собственность, так же как служба, регламентировалась законом: в 1714 г., чтобы вынудить дворян думать о службе как главном источнике благосостояния, был введен майорат, запрещено продавать и закладывать земельные владения; поместья дворян, в том числе родовые, могли быть конфискованы, что и случалось на практике. Трудно представить себе, каким было бы русское дворянство, если бы принципы Петра последовательно проводились после его смерти. Подлинная эмансипация и развитие корпоративного сознания дворянства проходили под знаком его "раскрепощения" в 30 - 60-х годах XVIII в., когда вначале был отменен майорат, ограничен срок службы, а затем последовал манифест 1762 г., название которого говорит само за себя: "О даровании вольности и свободы российскому дворянству". В петровское же время дворяне рассматривались прежде всего как бюрократическое и военное сословие, тесно привязанное к государственной колеснице.
      Сословие государственных крестьян возникало как бы по задуманному царем плану: в одно податное сословие объединялись разнообразные категории некрепостного населения России. В него вошли однодворцы Юга, черносошные крестьяне Севера, ясачные крестьяне - инородцы Поволжья, всего не менее 18% податного населения. Важнейшим отличительным признаком однодворцев, вчерашних служилых "по отечеству" и "по прибору", стало признание их тяглыми, навсегда закрывшее им дорогу в дворянство, хотя часть их владела крепостными, а землей - на поместном праве. Вообще с тех пор принадлежность к тяглым сословиям означала непривилегированность, и политика Петра в отношении категорий, вошедших в сословие государственных крестьян, была направлена на ограничение их возможностей пользоваться теми преимуществами, которыми они располагали как люди, лично свободные от крепостной неволи.
      Петр решил преобразовать и социальную структуру города, насаждая такие институты, как магистраты, цеха и гильдии, имевшие в западноевропейском средневековом городе глубокие корни. Русские же ремесленники, купцы, вообще большинство горожан в одно прекрасное утро проснулись членами гильдий и цехов. Остальные горожане подлежали поголовной проверке с целью выявления среди них беглых крестьян и возвращения их на прежние места жительства.
      Деление на гильдии оказалось чистейшей фикцией, ибо проводившие его военные ревизоры думали прежде всего об увеличении численности плательщиков подушной подати. Фискальные цели, а не активизация торгово-промышленной деятельности, выступили на первый план. Крайне важно, что Петр оставил неизменной прежнюю систему распределения налогов по "животам", когда наиболее состоятельные горожане были вынуждены платить за десятки и сотни своих неимущих сограждан. Этим самым в городах закреплялись средневековые социальные порядки, что в свою очередь мешало развитию капиталистических отношений.
      Столь же формальной стала и система управления в городах. Местные магистраты Петр подчинил Главному магистрату и все они ни по существу, ни по ряду формальных признаков не имели сходства с магистратами западноевропейских городов - действительными органами самоуправления. Представители посада, входившие в состав магистратов, рассматривались, в сущности, как чиновники централизованной системы управления городами, и их должности были даже включены в Табель о рангах.
      Судопроизводство, сбор налогов и наблюдение порядка в городе - вот и все основные функции, предоставленные магистратам.
      Преобразования коснулись и той части населения России, с которой, казалось бы, и так все было ясно, - крепостных крестьян: они и холопы слились в единое сословие. Холопство имело тысячелетнюю историю и развитое право. Распространение холопьего права на крепостных послужило общей платформой для их слияния, усилившегося после Уложения 1649 г., юридически оформившего крепостничество. Но все же к петровскому времени сохранялись известные различия: холопы, работая на господина на барской запашке и в его хозяйстве в качестве домашних рабов, не были обложены государственными налогами, а, кроме того, значительная часть их - кабальные холопы - имели согласно традиции право выйти на свободу после смерти своего господина.
      При Петре вначале были резко сужены возможности выхода холопов на свободу - на них распространялась, согласно указам, воинская повинность. Кроме того развернулась борьба с побегами; суровыми указами была фактически ликвидирована группа "вольных и гулящих" - главный источник, откуда выходили холопы и куда они возвращались в случае освобождения. Наконец, в 1719 - 1724 гг. холопы были поименно переписаны и навсегда положены в подушный оклад, Утратив признак бестяглости, холопы стали разновидностью крепостных крестьян, потеряв какое бы то ни было право на свободу. Тысячелетний институт холопства одним росчерком пера был уничтожен, что повлекло за собой далеко идущие последствия: заметное усиление барщины в середине XVIII в., отмеченное в литературе, в немалой степени связано с исчезновением холопства: тяжесть работ на барском поле теперь полностью легла на плечи крепостных крестьян.
      То, что происходило в социальном строе России петровского времени (к описанным сюжетам следует прибавить введение штатов церковнослужителей, в результате чего не попавшие в штаты церковники признавались тяглыми; суровые "разборы" разночинцев с последующим распределением их в службы, оклады или богадельни; слияние монастырских, церковных и патриарших крестьян), свидетельствует об унификации сословной структуры общества, сознательно направляемой рукой реформатора, ставившего целью создание так называемого регулярного государства, которое можно охарактеризовать как тоталитарное, военно-бюрократическое и полицейское.
      Создававшемуся внутреннему режиму был свойствен ряд ограничений: передвижения по стране, выбора занятий, перехода из одного "чина" в другой. Все эти ограничения, особенно социальной направленности, были традиционными в сословной политике государства и до Петра. В сохранении и упрочении монополии сословных занятий, пресечении попыток представителей низших сословий приобщиться к привилегиям высших усматривалась основа правопорядка, справедливости, процветания народа. Но в допетровское время сильно сказывалось влияние обычаев, сословные границы были размыты, пестрота средневекового общества давала его членам, особенно тем, кто не был связан службой, тяглом или крепостью, неизмеримо большие возможности реализации личности, чем регулярность общества Петра. Законодательство его отличалось более четкой регламентацией прав и обязанностей каждого сословия и, соответственно, более суровой системой запретов, касающихся вертикального перемещения.
      Огромное значение имела в этом процессе податная реформа. С введением подушной подати, которой предшествовала перепись душ мужского пола, установился порядок жесткого прикрепления каждого плательщика к тяглу в том месте, где его записали в оклад, в платежную общину. Уже это само по себе затрудняло изменение статуса. Чтобы не парализовать хозяйственную жизнь городов, правительство указом от 13 апреля 1722 г. разрешило помещичьему крестьянину, уплатив огромный налог, записываться в посад, сохраняя, однако, его зависимость от помещика. Закон, разрешая крестьянину торговать, гарантировал помещику власть над крепостным. Тем самым он как бы удлинял цепь, на которую был посажен так называемый торгующий крестьянин. Подобное же произошло с крестьянами-отходниками, работавшими на мануфактурах. Социально-экономическое значение подобного "соломонова" решения очевидно: такой отходник, эксплуатируемый на промышленном предприятии, получив зарплату, превращал ее в оброк, который отдавал своему помещику. Это был тупиковый вариант развития.
      Петровское время характерно проведением крупных полицейских мер долговременного характера. Наиболее серьезной из них следует признать размещение в 1724 - 1725 гг. на постоянные квартиры армейских полков в местах, где для них собиралась подушная подать, и наделение армейских командиров соответствующими полицейскими функциями. Другой полицейской акцией было введение паспортной системы. Без паспорта ни один крестьянин или горожанин не имел права покинуть место жительства. Нарушение паспортного режима (утеря, просрочка, уход за пределы территории, разрешенной для посещения) автоматически означало превращение человека в преступника, подлежащего аресту и отправке на прежнее место жительства.
      Всевозможные ограничения были непосредственно продиктованы не столько особой подозрительностью царя, сколько своеобразным преломлением в его сознании рационалистических идей. По мысли реформатора, конкретное приложение их к России требовало усилить всяческую опеку над обществом, расширить функции государства в жизни страны, сословий, каждого отдельного человека. Это все придавало государству Петра полицейский характер, если понимать под термином "полиция" не только некую репрессивную организацию, но, главным образом, налаживание во всех отношениях "регулярной" жизни подданных, начиная с устройства их домов по утвержденному чертежу и кончая тщательным контролем за их нравственностью и даже душевными движениями.
      Здесь нет преувеличения или иронии. Петр провел, как известно, церковную реформу, выразившуюся в создании коллегиального (синодального) управления церковью. Уничтожение патриаршества отражало стремление Петра ликвидировать немыслимую при системе самодержавия "княжескую" (удельную) систему церковной власти. Объявив себя фактическим главой церкви, Петр уничтожил ее автономию. Более того, он широко использовал институты церкви для проведения полицейской политики. Подданные, под страхом крупных штрафов, были обязаны посещать церковь и каяться на исповеди священнику в своих грехах. Священник, также согласно закону, был обязан доносить властям обо всем противозаконном, что услышал на исповеди.
      Столь грубое вторжение государства в дела церкви и веры самым пагубным образом отразилось на духовном развитии общества и на истории самой церкви. Превращение церкви в бюрократическую контору, охраняющую интересы самодержавия, обслуживающую его запросы, означало господство этатизма, уничтожение для народа духовной альтернативы режиму и идеям, идущим от государства. Церковь с ее тысячелетними традициями защиты униженных и поверженных государством, церковь, иерархи которой "печаловались" за казнимых, публично осуждали тиранов, стала послушным орудием власти и тем самым во многом потеряла уважение народа, впоследствии так равнодушно смотревшего на ее гибель под обломками самодержавия, а позже - на разрушение ее храмов.
      Таков был экипаж корабля Петра. Теперь последний вопрос: куда же плывет этот корабль? Каковы цели царственного шкипера?
      Внешнеполитическая концепция России в ходе Северной войны претерпела существенные изменения. Полтавское сражение четко делило войну на два этапа: с 1700 по 1709 г. и с 1709 по 1721 год. На первом этапе, ставшем ввиду поражения под Нарвой оборонительным, военной инициативой владела Швеция, чьи полки заняли Польшу, Саксонию, вторглись в Россию. Поэтому Петр решал проблему сохранения и преобразования армии, накопления военного потенциала страны. Предпринимались также безуспешные попытки оживить парализованный победами Карла XII Северный союз (Дания, Саксония, Россия). На первом этапе войны Петр, воспользовавшись отсутствием крупных шведских сил в Восточной Прибалтике, сумел занять Ингрию и основать Петербург и Кронштадт.
      Полтавская победа позволила Петру перехватить инициативу, которую он развил, укрепив свое положение в Ингрии, Карелии, заняв Лифляндию и Эстляндию, а затем вступив в Германию, где при содействии Дании, Саксонии, отчасти Пруссии и Ганновера было начато наступление на шведские владения в Померании. В течение неполных шести лет союзники вытеснили шведов из всех их заморских владений. В 1716 г. с их империей было навсегда покончено. Но в ходе раздела шведских владений отчетливо проявились изменившиеся под влиянием блистательных побед на суше и на море претензии России.
      Во-первых, Петр отказался от прежних обязательств, данных союзникам, ограничиться старыми русскими территориями, отторгнутыми шведами после Смуты начала XVII в., - Ингрией и Карелией. Занятые силой русского оружия Эстляндия и Лифляндия уже в 1710 г. были включены в состав России. Резко усилившиеся армия и флот стали гарантией этих завоеваний. Во-вторых, начиная с 1712 г. Петр стал вмешиваться в германские дела. Поначалу это было связано с борьбой против шведов в Померании, Голштинии и Мекленбурге, а затем, после изгнания их из Германии, Петр стал поддерживать (в том числе вооруженной рукой) претендовавшего на абсолютистскую власть мекленбургского герцога Карла-Леопольда, вступил в переговоры с Голштинией - соседним и враждебным Дании государством.
      "Мекленбургский", "голштинский, а также "курляндский" вопросы стали источником повышенной напряженности на заключительной стадии Северной войны и даже после ее окончания, ибо Петр, властно вмешиваясь в германские дела, борясь с чуждыми ему влияниями Англии, Франции и Дании, с 1709 г. повел своеобразное "брачное наступление" в Европе: в 1709 г. племянница Петра Анна Ивановна стала герцогиней Курляндской, а ее сестра Екатерина - герцогиней Мекленбургской, сын Алексей был женат на принцессе Шарлотте-Софии Вольфенбюттельской; старшая дочь Петра стала невестой, а после смерти Петра - женой голштинского герцога Карла-Фридриха.
      Ништадтский мир 1721 г. юридически оформил не только победу России в Северной войне, приобретения России в Прибалтике, но и рождение новой империи: очевидна связь между празднованием Ништадтского мира и принятием Петром императорского титула. Возросшую военную мощь царское правительство использовало для усиления влияния на Балтике. Несомненным дипломатическим успехом стало заключение союзного договора со Швецией, а использование "голштинского вопроса" позволяло влиять как на положение Швеции, чья королевская династия была связана с голштинскими владетелями, так и на Данию, от которой Россия добивалась отмены зундской пошлины при проходе кораблей через проливы. После смерти Петра продолжавшееся усиление притязаний России в Голштинии поставило ее на грань войны с Данией.
      Петром двигали не только политические мотивы, стремление добиться влияния в Балтийском регионе, но и экономические интересы. Меркантилистские концепции, которые он разделял, требовали активизации торгового баланса; можно говорить о доминанте торговых задач в общей системе внешней политики России после Ништадтского мира. Своеобразное сочетание военно-политических и торговых интересов Российской империи вызвало русско-персидскую войну 1722 - 1723 гг., дополненную попытками проникнуть в Среднюю Азию. Знание конъюнктуры международной торговли побуждало Петра захватить транзитные пути торговли редкостями Индии и Китая. Завоевание южного побережья Каспия мыслилось отнюдь не как временная мера. Присоединив к России значительные территории Персии (1723 г.), построив там крепости, Петр вынашивал проекты депортации мусульман и заселения прикаспийских провинций православными. Создание плацдарма на Каспии свидетельствовало о подготовке похода на Индию; своеобразный "индийский синдром", владевший многими завоевателями (ибо нет подлинной империи без богатств Индии), не миновал Петра. С той же целью была предпринята авантюристическая попытка присоединить к империи Мадагаскар, для чего в 1723 г. секретно готовилась экспедиция адмирала Д. Вильстера.
      В целом за время петровского царствования произошла серьезная метаморфоза внешней политики России: от решения насущных задач национальной политики она перешла к постановке и решению типично имперских проблем. Петровские реформы привели к образованию военно-бюрократического государства с сильной централизованной самодержавной властью, опиравшейся на крепостническую экономику, сильную армию (численность которой продолжала возрастать после войны). То, что державный корабль Петра плыл в Индию, естественно вытекало из внутреннего развития империи. При Петре были заложены основания имперской политики России XVIII-XIX вв., начали формироваться имперские стереотипы.
      ПРИМЕЧАНИЕ
      1. Погодин М. Н. Петр Великий. М. 1841, с. 2.
      2. Павленко Н. И. Торгово-промышленная политика правительства России в первой четверти XVIII века. - История СССР, 1978, N 3; Аксенов А. И. Генеалогия московского купечества XVIII в. М. 1988, с. 44 - 45.
      3. Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое (ПСЗ). Т. 6. СПб. 1830, с. 296.
      4. ПСЗ. Т. 5. СПб. 1830, с. 311 - 312.
      5. ПСЗ. Т. 7, с. 73.
      6. Павленко Н. И. Ук. соч., с 67.
      7. Законодательные акты Петра Первого. Т. 1, М. - Л, 1945, с. 196.
      8. ПСЗ. Т. 6, с. 591.
      9. Майков Л. Н. Рассказы Нартова о Петре Великом. СПб. 1891, с. 82.
      10. ПСЗ. Т. 7, с. 150.
      11. Ключевский В. О. Собр. соч. Т. 4. М. 1958, с. 221.