Saygo

Чжу Дэ

1 сообщение в этой теме

ПОЖИЛОВ И. Е. ЧЖУ ДЭ

30 ноября 1946 г. газета ЦК КПК "Цзефан жибао" вышла с необычной первой полосой. Читатель не нашел здесь ни привычной передовой статьи, ни краткой хроники текущих событий. Место традиционных рубрик заняли поздравительные послания руководителей партии, административных органов, вооруженных сил и общественных организаций в адрес главнокомандующего Народно-освободительной армией Китая Чжу Дэ по случаю его 60-летия. Справа вверху красовались пять больших каллиграфически начертанных иероглифов, буквально означавших "Слава народа", за подписью Мао Цзэдуна. Оценка лидером китайских коммунистов основателя вооруженных сил КПК осталась в памяти партийцев, командиров и бойцов НОАК. И все последующие юбилеи Чжу Дэ неизменным рефреном сопровождала эта высокая хвала. В приуроченной к 95-летию "великого народного маршала" статье его боевого соратника Сяо Хуа можно найти еще одно откровение Мао Цзэдуна: "Чжу Дэ и Мао Цзэдун связаны вместе, без Чжу Дэ не было бы Мао Цзэдуна"1. Столь высоких оценок от Мао не удостаивался ни один из его товарищей по партии.

 

Chu_De2.jpg


Сын крестьянина-арендатора из далекой провинции Сычуань Чжу Дэ получил, благодаря помощи родственников, довольно неплохое для своего положения образование, в возрасте двадцати лет стал учителем в уездной школе и зарабатывал себе на жизнь. Его педагогическая карьера, однако, оказалась непродолжительной - слишком уж затхлой и косной была атмосфера, царившая в старой китайской школе. Много заманчивее и престижнее в те предсиньхайские годы представлялась офицерская служба. Как свидетельствует автор первой биографии Чжу Дэ американская журналистка А. Смедли, не последнюю роль в перемене жизненного пути Чжу Дэ сыграла и обстановка в стране, характеризующаяся мощным подъемом патриотических настроений и политической активности всех слоев китайского общества, в первую очередь военнослужащих "новой армии"2.

Военное училище в г.Юньнаньфу (ныне г. Куньмин) в провинции Юньнань, куда в 1909 г. поступил Чжу Дэ, являлось одним из передовых военно-учебных заведений страны и основной конспиративной базой суньятсеновской партии "Объединенный союз" Тунмэнхуэя в Юго-Западном Китае. В училище и в 19-й пехотной дивизии, расквартированной в городе, преподавали и проходили службу впоследствии видные политические деятели Китая - Ли Гэньюань, Ли Лецзюнь, Тан Цзияо, Гу Пинчжэнь и другие3. Они приложили много усилий, чтобы воспитать из курсантов и офицеров патриотов и прогрессивно мыслящих людей. "Три народных принципа" Сунь Ятсена составляли основу их революционной агитации и пропаганды: национализм - свержение чужеземной маньчжурской Цинской династии и восстановление суверенитета китайской (ханьской) нации; народовластие - учреждение республики; народное благоденствие. Чжу Дэ полностью воспринял эти установки Сунь Ятсена и в первые же месяцы учебы вступил в Тунмэнхуэй.

Особую роль в идейно-мировоззренческом становлении Чжу Дэ и привитии интереса к политике сыграл командир 37-й бригады 19-й дивизии генерал Цай Э, будущий лидер "движения в защиту республики". В августе 1911 г. в эту войсковую часть Чжу Дэ был назначен командиром взвода после успешного окончания военного училища. Цай Э - кумир китайского молодого офицерства. Его доктрина "национального спасения" имела немало приверженцев в передовых кругах Китая4. Талант полководца и организатора, блестящая эрудиция и либеральные взгляды генерала сделали Чжу Дэ его искренним поклонником на всю жизнь. Он с готовностью воспринимал суждения старшего товарища и командира, тем более что его собственные политические взгляды носили зачаточный характер и основывались скорее на импульсах, нежели на неких основательных принципах. Похоже, Чжу Дэ нашел ту личность, по которой он мог моделировать собственное поведение и воспринимать поучения Цай Э как очевидное, в доказательствах не нуждающееся. Добросердечные отношения с ним Чжу Дэ поддерживал вплоть до смерти генерала в 1916 году.

Годы Синьхайской революции для Чжу Дэ прошли в бесконечных боях с бэйянскими милитаристами в Юньнани и Сычуани, отрядами сепаратистов в приграничье. Куньмин летом 1912 г. стал главным центром вооруженного сопротивления Юань Шикаю в его попытках реставрировать монархию в стране. Сюда перебрались тысячи сторонников республики со всех концов Китая. По признанию Чжу Дэ (а он уже командир полка), служба почти не оставляла времени для политики. Однако ему все-таки удалось познакомиться и завязать контакты с рядом видных участников революции из ближайшего окружения Сунь Ятсена, выполнить их поручения по организации агитационно-пропагандистской работы в войсках. В августе 1912 г. Чжу Дэ одним из первых в Юньнани вступает в только что созданную партию гоминьдан5.

Политическая деятельность Чжу Дэ в период "войны в защиту республики" становится более активной. Статус командира бригады и генеральский чин сами по себе вовлекали их обладателя в политику, поскольку влияние и авторитет любого мало-мальски серьезного деятеля в сложившейся тогда ситуации в стране определялись большей частью количеством и качеством военной силы, находившейся в его распоряжении. Немаловажным фактором повышения общественной роли Чжу Дэ в регионе, разумеется, являлось покровительство Цай Э, главы военного правительства Юго-Запада.

Чжу Дэ очень неохотно вспоминал, по его словам, "милитаристский" период жизни. Скупо освещается это время и его китайскими биографами. В 1916 - 1920 гг. 3-я пехотная бригада Чжу Дэ контролировала несколько уездов в провинциях Сычуань и Юньнань. По существу, комбриг являлся здесь полновластным хозяином и лично занимался всеми политическими, административными, хозяйственными и прочими вопросами. Установление порядка и спокойствия, восстановление экономики, известная либерализация общественной жизни, помощь бедноте - все это и многое другое можно отнести к заслугам "правителя Чжу Дэ". Население уездов с большой симпатией относилось к нему и в знак благодарности на свои сбережения установило в 1919 г. два памятника, надписи на которых прославляли имя и деяния Чжу Дэ, "пришедшего на помощь народу"6.

В этот период Чжу Дэ пытался оказать влияние на политические процессы на Юго-Западе. Борьба за власть между юньнань-гуйчжоуской и сычуаньской группировками подрывала единство Юга в его противостоянии Пекину и нередко перерастала в вооруженные конфликты. Чжу Дэ неоднократно обращался к лидерам коалиций с призывами к примирению и консолидации, предлагая свое посредничество в переговорах. Однако его миротворческая деятельность оказалась тщетной. В ходе очередной вспышки междоусобиц бригада Чжу Дэ понесла большие потери и весной 1921 г. была расформирована. В течение года Чжу Дэ возглавлял полицейское управление в г. Куньмине, после чего принял решение выйти в отставку. Мысль об уходе из армии не однажды посещала его прежде. На сей раз он колебаться больше не стал. Иллюзорные надежды и преувеличенные упования на преобразующие возможности вооруженных сил, а также политические программы военных правительств окончательно развеялись и более не удерживали его. В 1922 г. он покидает Юньнань и перебирается в Шанхай7.

В Шанхае Чжу Дэ прожил всего полгода, но именно здесь он определил свою дальнейшую судьбу. От предложения Сунь Ятсена возглавить часть юньнаньских войск для захвата провинции Гуандун Чжу Дэ отказался, несмотря на глубокое преклонение перед "отцом нации", так как разуверился в успехе блокирования гоминьдана с милитаристами, использовавшими знамя и лозунги национал-революционеров лишь в целях самоусиления. В Шанхае состоялась встреча Чжу Дэ с главой китайских коммунистов Чэнь Дусю. В беседах с А. Смедли Чжу Дэ объяснил этот факт в своей биографии не просто любопытством в отношении совершенно новой политической силы в стране, но якобы уже давно созревшим желанием вступить в ряды КПК, даже не имея сколько-нибудь ясного представления о программных установках партии. Победы большевиков в России, по утверждению Чжу Дэ, ему было вполне достаточно для принятия подобного решения. Отказ Чэнь Дусю иметь дело с бывшим генералом-милитаристом лишь утвердил его в правильности выбора8.

Вступление Чжу Дэ в коммунистическую партию состоялось чуть позднее, в Германии, куда он выехал на учебу осенью 1922 года. Один из руководителей европейской секции КПК Чжоу Эньлай проявил к видному деятелю гоминьдана и боевому генералу повышенный интерес - не исключалась замечательная возможность продолжения в будущем его работы как в суньятсеновской партии, так и в милитаристских войсках после возвращения в Китай9.

До начала 1925 г. Чжу Дэ учится в Геттингенском университете на факультете философии и социологии. Учеба дается ему с большими трудностями: никак не поддавался освоению немецкий язык, и, главное, "классические общественные теории и доктрины казались ему прямо какой-то размазней". Напротив, его "просто пленяла необычайная логическая стройность" марксова учения. Потому куда с большим рвением и охотой по вечерам Чжу Дэ штудирует переведенные на китайский "марксистские учебники": "Манифест Коммунистической партии" К. Маркса и Ф. Энгельса, "Развитие социализма от утопии к науке" Ф. Энгельса, "Азбука коммунизма" Н. Бухарина. Этими произведениями познания Чжу Дэ в научном социализме, пожалуй, и ограничатся. Однако это вовсе не помешало ему сказать тогда: "После многих лет поисков я, наконец, нашел тот единственный путь, по которому Китай придет к истинной республике, построит общество без эксплуатации и угнетения. Этот путь - марксизм!"10.

Решения I конгресса гоминьдана (январь 1924 г.) о реорганизации партии и создании единого национального антиимпериалистического фронта потребовали от коммунистов внести существенные коррективы в свою тактику и пропаганду. В начале 1925 г. руководство германской группы КПК направляет Чжу Дэ для работы в Берлин. Здесь Чжу Дэ принимает участие в реорганизационных мероприятиях в секции гоминьдана в Германии и вскоре избирается членом исполкома этой секции. В конце января того же года он становится основателем и главным редактором малотиражной газеты "Минсин" (орган германской секции гоминьдана), развернувшей агитацию среди китайских студентов в поддержку единого фронта, "трех политических установок Сунь Ятсена". Чжу Дэ практически самостоятельно выпускал это издание - писал статьи, занимался вопросами производства, распространением газеты в Берлине, отправкой части тиража читателям в другие города. Пропагандистская деятельность Чжу Дэ в печати способствовала усилению позиций левого крыла гоминьдана в Германии, укреплению его союза с коммунистами11.

Политическая активность Чжу Дэ в Германии достигла апогея в середине 1925 года. Только в июне-июле он участвовал в подготовке и проведении десяти манифестаций китайской общины в поддержку "движения 30 мая" в Китае, за что трижды арестовывался немецкой полицией и в конечном итоге был выслан из страны 12.

В конце июля 1925 г. Чжу Дэ выехал в Советский Союз. Поездка в СССР для продолжения учебы состоялась во многом благодаря настойчивости самого Чжу Дэ. Из его письма знакомым в Москву следует, что он собирался поехать в СССР изучать военное дело и опыт Красной армии в Коммунистическом университете трудящихся Востока еще зимой 1924 г., однако ему было отказано "из-за отсутствия в университете свободных мест". Чжу Дэ в письме сетует товарищам, что "в этом году история повторяется". "Сейчас я принял решение, - пишет он, - через пару месяцев приехать в Москву самостоятельно. Если мне разрешат поступать в Университет трудящихся Востока, буду учиться там, если нет - найду себе занятие в московской группе КПК... Мне непременно надо приехать"13.

О пребывании Чжу Дэ в Советском Союзе известно, что сначала он изучал военное дело в Университете трудящихся Востока, затем учился в одной из специальных школ Разведуправления РККА. Кажется вполне обоснованным замечание Хуан Чжэнься относительно того, что во время учебы в СССР на Чжу Дэ не могли не оказать влияние новаторские идеи М. В. Фрунзе о единой военной доктрине, его взгляды на характер стоявших перед советским государством военных задач, строительство Красной Армии и методы боевой подготовки войск, указания о большом значении партизанской войны в разгроме врага14. В целом поездка Чжу Дэ в СССР - многозначащий эпизод в его политической и военной карьере. Чжу Дэ получил "прощение" за свое милитаристское прошлое и был более чем удовлетворен данным фактом.

После возвращения в Китай в июне 1926 г. Чжу Дэ работал в Политуправлении Национально-революционной армии. По его собственным словам, он считал себя "далеко не важной фигурой", и его мнение мало интересовало руководство обеих партий. Чжу Дэ выполнял вполне конкретные поручения ЦК КПК, сводившиеся в совокупности к укреплению позиций коммунистов в гоминьдановской армии и разложению войск милитаристов. Широкий круг знакомств среди высшего командного состава НРА позволял ему действовать весьма эффективно - иных такого ранга военачальников в КПК просто не было15.

Переход вооруженных формирований КПК после Наньчанского восстания 1 августа 1927 г. на юг Китая освободил Чжу Дэ на некоторое время от опеки ЦК и предоставил ему практически полную свободу действий. Именно здесь, в Южной Хунани, Чжу Дэ удалось в январе 1928 г. свергнуть гоминьдановский режим и установить советскую власть, которая просуществовала несколько месяцев. Все усилия Чжу Дэ упрочить советы и расширить советский район к успеху не привели. Крестьянство слишком вяло реагировало на лозунги передела земли, не говоря уже о призывах к строительству новой государственности16.

В апреле 1928 г. состоялось знакомство Чжу Дэ с Мао Цзэдуном и объединение их отрядов. С этого момента начинается многолетнее сотрудничество и совместная борьба и работа двух выдающихся деятелей КПК. Представляется, что ключ к объективной оценке всей последующей военной и политической деятельности Чжу Дэ лежит в характере взаимоотношений, сложившихся между ними в первые месяцы сотрудничества под воздействием различий в видении некоторых проблем стратегии и тактики революционного движения, вопросов военного строительства. Играли роль - и во многом определяющую - привходящие, неполитические факторы. Речь идет о личностных качествах обоих руководителей, ибо по ряду черт характера, менталитета, исповедуемых моральных принципов они почти полярно противоположны. Сходство же, а именно волевой склад натуры и упорство в достижении цели, свойственные тому и другому, вносило лишь большую напряженность в их контакты. Вместе с тем, как замечает А. Смедли, в характере Чжу Дэ проявлялось "странное противоречие" - с твердостью духа и железной волей его уживалось некое "смирение" и "покорность" 17. Корни этого противоречия в присущем всякому выходцу из бедных крестьян почитании человека, стоящего в каком-либо отношении выше него. Никак не способствовала его самоутверждению и совсем недавняя карьера генерала-милитариста. Чжу Дэ ощущал превосходство Мао Цзэдуна как теоретика и политика и нередко воспринимал его позитивные идеи. Даже в периоды не самого лучшего состояния их отношений существовали некоторые, порой едва различимые доказательства взаимных симпатий. Однако солидарность с лидером в том или ином вопросе отнюдь не всегда являлась выражением постоянного единства их взглядов. Политическая общность Чжу Дэ и Мао Цзэдуна строилась скорее не на подлинном согласии, а на том, что отделяло их от тогдашних руководителей партии - приверженности тезису о крестьянстве и регулярной армии как решающей силе в китайской революции. Внешнюю сторону мифа о незыблемой сплоченности Мао Цзэдуна и его соратника составляет длительная совместная борьба в советских районах Китая. Факт примечателен, однако, не тем, что Чжу Дэ по продолжительности сотрудничества с Мао Цзэдуном сравнить ни с кем из прочих партийных лидеров нельзя. Важно то, что за эти годы Чжу Дэ не стал ни ревностным адептом некоторых доктрин и методов руководства Мао Цзэдуна, ни личным поклонником его как безусловного вождя. Чжу Дэ являлся носителем иной традиции, более осмотрительной и умеренной. Прагматизм и политическое благоразумие - пожалуй, самые характерные черты его мышления и действия. Чжу Дэ стал политиком, способным в определенных пределах и на определенных этапах проводить свой собственный курс. Что же касается истоков союза Чжу Дэ и Мао Цзэдуна, то он сложился скорее в силу обстоятельств, нежели особого стремления первого. К весне 1928 г. известность Чжу Дэ и признание в солдатских и крестьянских массах были неизмеримо выше, чем Мао Цзэдуна. Своим приходом в Цзинганшань во главе крупнейшего вооруженного формирования КПК Чжу Дэ поделился частью своего авторитета с Мао Цзэдуном, обеспечив ему тем самым возможность для реванша после исключения из кандидатов в члены временного Политбюро на ноябрьском пленуме ЦК КПК 1927 года.

Начиная с цзинганшаньского периода Чжу Дэ постепенно уступает Мао Цзэдуну разработку и реализацию политической линии (согласно решению партийной организации 4-го корпуса о разделении обязанностей между представителем партии и командиром соединения). Со временем он лишается сколь-нибудь эффективного способа влиять на принятие решений партпредставителем, сосредоточившим в своих руках всю полноту власти в Пограничном районе. Влияние и авторитет Мао Цзэдуна как политического руководителя среди военных и крестьян становятся неоспоримыми. В не меньшей степени это можно отнести и к Чжу Дэ, но как безусловно военному лидеру. Однако Мао Цзэдун не чувствовал в себе достаточной уверенности, имея рядом столь популярного в войсках военачальника. Поэтому подрыв авторитета Чжу Дэ как военного стратега и командира становится для Мао Цзэдуна действенным средством сохранения устойчивости собственных позиций в массах и армии. Тем не менее не найдя среди командиров корпуса адекватной в военном отношении замены Чжу Дэ и вместе с тем лично преданного ему человека (Линь Бяо был слишком молод), Мао Цзэдун обратил себе на пользу то, что, казалось бы, явно его не устраивало. Высокий престиж Чжу Дэ был интегрирован им в форму широко известного тандема "Чжу-Мао".

Придуманное надежно скрадывало не только существование между ними разногласий, но и позволяло Мао Цзэдуну, искусно прикрываясь им, как щитом, вести борьбу за власть в партии, в чем Чжу Дэ его не поддерживал, более того, неуклонно выступал за сохранение единства партийного руководства. Это обстоятельство также не без успеха использовалось Мао Цзэдуном в своих интересах. Спекуляции на стремлении Чжу Дэ к сплоченности руководящего ядра позволяли Мао Цзэдуну в случаях угрозы срыва своих планов или откровенных неудач вынуждать командира к возобновлению сотрудничества после его неоднократных попыток порвать с партпредставителем всякие отношения и начать действовать самостоятельно. В свою очередь, Чжу Дэ в течение продолжительного времени не терял надежды на взаимопонимание с Мао Цзэдуном и восстановление принципов коллективного руководства. Однако он постоянно медлил, шел на компромиссы и защищал свои позиции невероятно бездарно. И, таким образом, в начале 1930-х годов Чжу Дэ перестал играть ведущую роль в формулировании военно-политической стратегии и тактики - будучи связанным вмешательством Мао Цзэдуна во все аспекты оперативной деятельности и боевого управления войсками.

Изобретение Мао Цзэдуна - формальный дуумвират - имело еще одну немаловажную сторону. То был верно рассчитанный ход в том смысле, что Мао Цзэдун прочно связывал свое имя с военным искусством и боевой практикой КПК, а с течением времени выдвинул себя в основоположники военной науки коммунистов. Блестящая же плеяда полководцев вооруженных сил КПК, в том числе Чжу Дэ, превращалась лишь в тех, кто "обогащал и развивал" его военные идеи.

В западной историографии довольно широко распространено мнение о том, что истинной подоплекой конфликтных отношений между Чжу Дэ и Мао Цзэдуном в начальный период советского движения в Китае являлось не что иное, как соперничество двух лидеров в борьбе за власть. С этой точкой зрения трудно согласиться по ряду причин. Во-первых, Чжу Дэ вряд ли претендовал на роль вождя в силу своей общеизвестной скромности и высокой требовательности к себе. Отсутствие персональных амбиций и исключительная дисциплинированность служили гарантией его беспрекословного подчинения решениям партийного руководства. Во-вторых, разногласия Чжу Дэ и Мао Цзэдуна не имели характер некоего антагонизма, так как оба руководствовались соответствующими директивами ЦК - конечно, в той мере, насколько они их понимали. Наконец, Чжу Дэ, как ни занимали его политические проблемы, оставался прежде всего военачальником, руководящим боевыми действиями войск и военным строительством в советских районах. С учетом того, что рейды его частей продолжались месяцами, можно сказать, что Чжу Дэ зачастую бывал просто не в состоянии глубоко вникать в теоретические вопросы стратегии и тактики революционной борьбы.

В 1932 г. возобновилась совместная работа Чжу Дэ с Чжоу Эньлаем, назначенным главным политкомиссаром Красной армии вместо Мао Цзэдуна. Чжоу Эньлаю главком Чжу Дэ уступает даже непосредственное руководство войсками, на что Мао Цзэдун в общем-то никогда не претендовал. Если принять во внимание предысторию их взаимоотношений, а также опыт Чжоу Эньлая как бессменного главы военных органов ЦК КПК, то "загадку", по выражению советского военного советника О. Брауна, подобного, явно не в пользу Чжу Дэ "распределения обязанностей" можно снять, не обращаясь к излишним комментариям18. Выдающиеся организаторские способности Чжоу Эньлая, его высокий партийный статус (член Постоянного комитета Политбюро) и, что особенно важно, пиетет, который испытывал перед этим человеком Чжу Дэ, - все это вносит ясность в оценки реального положения Чжу Дэ в военно-политической иерархии КПК того времени.

Отдавая должное такту и субординации главкома, все же правомерно высказать некоторые сомнения в целесообразности такого рода постоянства в выборе им пусть достойной, но все-таки подчиненной роли. В то же время нельзя не согласиться и с тем, что Чжу Дэ не был деятелем авансцены, хотя его имя украшало ее всегда. Его престиж и репутация обусловливались не столько тем, что он занимал высший военный пост - председателя Реввоенсовета, главнокомандующего - а скорее его уникальным авторитетом и поддержкой среди командиров и бойцов, почитавших его как душу Красной армии. Чжу Дэ не представлял угрозы никому из соперничавших партийных лидеров, напротив, его невероятная популярность заставляла каждого из них искать в нем своего союзника. Что касается частного, то приписанные Чжоу Эньлаем себе успехи в отражении 4-го карательного похода войск Чан Кайши против опорных баз КПК, учитывая логику внутрипартийной борьбы, вовсе не умаляли вклада в эту победу Чжу Дэ, поскольку служили главной цели Чжоу Эньлая - ослабить позиции Мао Цзэдуна в армии. В целом же на завершающем этапе советского движения Чжу Дэ не занимал ведущего положения в партийно-политической элите, и можно согласиться с О. Брауном, который указывает на его "незначительную" роль в решении политических и даже военных вопросов19.

О взглядах Чжу Дэ на коренные общественные проблемы страны, аграрную революцию, сотрудничество КПК с другими политическими силами для отпора растущей японской агрессии, внутрипартийные споры и разногласия можно лишь догадываться, основываясь на тогдашней прессе КПК. Оценки, сделанные Чжу Дэ позднее, мало чем отличаются от стандартных высказываний Мао Цзэдуна и других лидеров партии, изобилуют обвинениями в адрес тогдашнего руководства КПК во главе с Бо Гу в догматизме, бездумном переносе на китайскую почву опыта ВКП(б).

На совещании руководства КПК и командования Красной армии в местечке Цзуньи в январе 1935 г., после которого в скором времени фактическим руководителем партии стал Мао Цзэдун, Чжу Дэ вместе с группой военачальников оказал ему сдержанную поддержку. Он не придавал в то время большого значения перемещениям в партийной верхушке, происшедшим на этом совещании, и не мог, конечно, предвидеть их последствий. На выбор Чжу Дэ, как представляется, в значительной мере повлияла позиция Чжоу Эньлая, который тогда предпочел Мао Цзэдуна и оставил лагерь "москвичей"20.

Деятельность Чжу Дэ в качестве командующего 8-й полевой армией (сформированной из войсковых частей и соединений компартии) в годы антияпонской войны можно условно разделить на два периода, несхожих по своему содержанию и продолжительности. Выделить их следовало бы не только потому, что первые три года он провел на фронте, осуществляя руководство боевыми действиями вооруженных сил КПК, а последующие - вплоть до победы над Японией - в тыловом Яньане. Май 1940 г., время возвращения Чжу Дэ в Особый район, стал рубежом двух существенно отличавшихся по степени активности и плодотворности этапов его жизни в период войны. Здесь трудно согласиться с принятым в историографии КНР объяснением, что его присутствие в Яньане потребовалось Мао Цзэдуну в связи с возросшим масштабом и сложностью стоявших перед партией задач. Причина явно подменяется поводом. В действительности важную роль в этом сыграли различия между Мао Цзэдуном и Чжу Дэ в представлениях о необходимых пределах сотрудничества КПК с гоминьданом в рамках единого антияпонского фронта, а также во взглядах на стратегию и тактику 8-й армии и партизанских формирований.

Эти расхождения проявились накануне вступления вооруженных сил КПК в районы боевых действий с японцами и имели место в течение по меньшей мере всего первого из отмеченных периодов. Поправки в обе позиции (персонифицированные не только Мао Цзэдуном и Чжу Дэ) вносили и ход войны, и некоторые изменения в политике Чан Кайши. Сказывалось также соотношение сил в руководящем эшелоне компартии. Как бы то ни было, к полному согласию стороны прийти не сумели. Видимо, для окончательного решения проблемы Мао Цзэдуну и понадобились иные, более действенные формы воздействия на оппонентов, нежели открытая полемика или подспудные споры. Лишь отлучение Чжу Дэ от армии, а затем обработка в горниле "чжэнфэна" (кампании по исправлению стиля работы партии) положили конец этим затянувшимся разногласиям в пользу вождя.

В чем же Чжу Дэ видел залог успешного противоборства с японскими агрессорами, и что из его взглядов вызывало столь ощутимое неудовлетворение Мао Цзэдуна? Центральной идеей, проходившей через выступления и высказывания Чжу Дэ начального этапа войны, являлся вопрос о необходимости создания прочного единого национального фронта сопротивления. В одной из своих речей Чжу Дэ высказал сожаление, что с оформлением такого фронта обе партии явно запоздали; будь он "образован раньше, Китай сохранил бы неприкосновенными свои людские и природные ресурсы, не потерял бы ни пяди своей территории, и сегодня мы могли быть сильными настолько, чтобы вести войну с Японией на равных". Чжу Дэ, впрочем, реально смотрел на вещи и понимал, что складыванию межпартийного оборонительного союза препятствовали факторы объективного свойства. Силы, не принимавшие единого фронта, имелись в обоих лагерях. В самой 8-й армии перед войной и в ходе нее неприятие идеи союзнических отношений с недавним "классовым врагом" имело весьма стойкие проявления. Чжу Дэ по этому поводу говорил: "Наши войска - вчерашние рабочие и крестьяне. Они не интеллектуалы, не так культурны. Их идеология - это идеология Красной армии. Как крестьяне и рабочие они ненавидят помещиков и милитаристов всю жизнь. Они знали, как действовать прежде, но сейчас им очень сложно осознать, что действовать необходимо вместе со всеми, кто желает воевать с японским империализмом"21.

Наиболее полным изложением взглядов Чжу Дэ на антияпонскую борьбу является его статья, опубликованная в газете "Цзефан жибао" 15 июля 1937 года. Чтобы поднять народ на войну, писал Чжу Дэ, недостаточно объяснить ему, каким путем следует идти к победе. Прежде всего требуется убедить его в том, что сопротивление имеет смысл, что отстоять независимость можно, но лишь с оружием в руках. В стране много людей, страдающих "болезнью японобоязни". Они уверены в том, что Китай не в силах противостоять колоссальной военной мощи Японии. Привлекая статистические данные по японской экономике, вооруженным силам, мобилизационным ресурсам, Чжу Дэ доказывает, что Япония не так сильна, как многим кажется. Китай обладает всеми возможностями, чтобы нанести ей поражение. Для этого надо сплотиться в монолитный фронт. Серьезных результатов в его оформлении еще явно недостаточно, что, по мнению Чжу Дэ, отчетливо осознает противник22.

Свои взгляды на тактику и стратегию в войне Чжу Дэ защищал на совещании Политбюро ЦК КПК, состоявшемся в уезде Лочуань (провинция Шэньси) в августе 1937 года. В отличие от Мао Цзэдуна, выступавшего за независимость войск компартии в боевой обстановке, он вместе со своим заместителем, Пэн Дэхуаем и при поддержке Чжоу Эньлая предложил организовать реальное сотрудничество с гоминьдановской армией. Вместо автономной партизанской войны, за которую ратовал Мао Цзэдун, он отстаивал тактику комбинированных операций, то есть сочетание действий регулярных соединений и партизанских отрядов во взаимодействии с войсковыми частями гоминьдановского Национального правительства23.

Решения лочуаньского совещания по военным вопросам были компромиссными. И на практике стратегия и тактика 8-й армии также несли на себе отпечаток двойственности. Полевое командование старалось следовать линии, которую оно отстаивало в Лочуане. Руководство партии в лице Мао Цзэдуна проводило курс на свертывание боевого взаимодействия с войсками гоминьдана и оперативной активности 8-й армии. Координацию военных действий с НРА серьезно подрывало также взаимное недоверие между партиями. Готовность командования 8-й армии к более решительным действиям на фронте зачастую не встречала ответной реакции гоминьдановских военачальников. С продвижением японских войск в глубь территории страны совместная борьба армий становится эпизодической. Вооруженные силы КПК остаются за линией фронта и приступают к организации опорных баз в тылу противника. С такими базами Чжу Дэ связывал большие надежды в войне сопротивления.

В октябре 1937 г. Чжу Дэ доложил Политбюро об основных принципах программы действий 8-й армии. Главным ее звеном являлось создание большого количества освобожденных районов в тылу противника по всему Северному Китаю. В эти районы будут возвращаться регулярные части после операций для пополнения и отдыха. Здесь же будут обучаться партизаны и ополченцы. Освобожденные районы станут местом расположения органов власти, хозяйственных объектов, арсеналов, школ, госпиталей и т.д. "Из этих опорных пунктов, - отмечал Чжу Дэ, - мы можем атаковать японские гарнизоны, форты, стратегически важные цели, склады боеприпасов, линии связи и железные дороги. После уничтожения таких объектов наши войска быстро уходят и наносят удар в любом другом месте. Мы будем укреплять и использовать эти базы для расширения зон действия до тех пор, пока наша оборонительная стратегия не превратится в стратегию наступательную".

Таким образом, Чжу Дэ рассматривал стратегию 8-й армии как курс на затяжную войну, на истощение боевых возможностей противника. Тактику, которую приняли вооруженные силы КПК в Северном Китае, он в конце 1937 г. охарактеризовал следующим образом: "Тактически мы ведем скоротечные бои на уничтожение. Поскольку в оснащении мы слабее противника, то всегда избегаем позиционных боев, но зато входим в соприкосновение с противником в комбинированной маневренно-партизанской войне для уничтожения его живой силы. Развиваем в то же время партизанскую войну, внося таким образом замешательство в ряды противника, заставляя его рассредоточиваться, терять боевой запал"24. Стратегические и тактические установки Чжу Дэ прошли проверку в ходе войны и подтвердили свою эффективность. Во многом благодаря верным принципам ведения боевых действий, отмечал Чжу Дэ, японские планы молниеносной войны потерпели крах.

В сентябре 1937 г. в провинции Шаньси соединения 8-й армии под командованием Чжу Дэ вступили в боевые действия в составе войск 2-й зоны НРА. Участие дивизий КПК в боях принесло первые с начала войны победы китайской армии под Пинсингуанем, Синькоу, Янмэнгуанем. Действия 8-й армии в первые месяцы войны в Северном Китае были организованы Чжу Дэ в соответствии с оперативными планами гоминьдановского командования и с учетом пожеланий командиров войсковых частей НРА.

8 октября 1937 г. Чжу Дэ подписал известную директиву Северокитайского подсовета Реввоенсовета ЦК КПК "О современной ситуации в войне в Северном Китае и задачах нашей армии". В ней отмечалось, в частности, что прибытие 8-й армии на фронт укрепило веру народа в победу над врагом, мобилизовало его на вооруженный отпор агрессору. В качестве одной из основных задач выдвигалось активное ведение армией маневренных действий при поддержке со стороны партизанских формирований и в тесном взаимодействии с войсками гоминьдана. В целом, это был реалистический документ. Однако в нем не был и вряд ли мог быть учтен запас прочности, изначально заложенный в доктрину единого фронта его участниками.

Ровно через месяц после выпуска директивы японские войска заняли г. Тайюань, один из важнейших стратегических центров Северного Китая. Под влиянием этой военной неудачи оптимистический тон документа был охарактеризован оппонентами Чжу Дэ не только как неуместный, но и глубоко ошибочный. Директива расценивалась Мао Цзэдуном как проявление нежелания "некоторых лиц" в 8-й армии "безусловно подчиняться руководству коммунистической партии", вместо этого "почитающих за честь получить назначение от гоминьдана..."25. Стремлению военачальников во главе с Чжу Дэ крепить единый фронт и вести маневренно-партизанские действия партийный лидер противопоставлял требование незамедлительно перейти к самостоятельной партизанской войне и созданию подконтрольных компартии освобожденных районов в целях самоусиления. Здесь уместно отметить, что независимые от гоминьдана действия мелких партизанских отрядов вовсе не отрицались командованием 8-й армии, но по его общему мнению, они могли быть целесообразными лишь на тактическом уровне. Не будучи сопряжена с высшими интересами государства, автономная партизанская война не имела позитивных перспектив. Как отмечалось выше, Чжу Дэ придавал большое значение и созданию освобожденных районов в тылу противника, однако их роль в войне он не рассматривал так специфически узко, как Мао Цзэдун. Такие районы, как считал он, прежде всего должны были обеспечить нарастание сопротивления японским захватчикам.

Дополнительную уверенность в правильности своих установок командующий почерпнул в решениях декабрьского (1937 г.) совещания Политбюро ЦК КПК, одобрившего продолжение курса на укрепление единого фронта. В специальном приказе по армии, подготовленном после совещания, Чжу Дэ ставилась задача "добиться взаимодействия и сотрудничества с местными правительствами шаньсийской администрации, общественными организациями и дружественными войсками".

Отдавая должное усилиям Чжу Дэ по укреплению единого фронта, нельзя не отметить, что доминирующее место идеи национального сплочения в его взглядах рассматриваемого времени отнюдь не противоречило его естественному стремлению к укреплению политического влияния КПК, росту ее военной силы. От этого единый фронт, по убеждению командарма, мог только выиграть.

При оценке вклада Чжу Дэ в наращивание боевого потенциала 8-й армии и организацию отпора японской агрессии представляется необходимым уточнить, каковы были реальные полномочия и возможности командующего в то время. Уже в конце 1937 г. на основе рассредоточенных соединений армии в Северном Китае стали создаваться достаточно автономные от центра опорные базы КПК. Вся военно-политическая и социально-экономическая работа на их территории направлялась местными партийными и административными органами, а также, разумеется, командованием соответствующей дивизии (военного района). Содержание этой деятельности зависело преимущественно от того, каким было отношение руководства данного района к генеральной установке ЦК партии на поддержку единого фронта, сотрудничество с гоминьданом и одновременно на осуществление политики "независимости и самостоятельности" в войне. Одним из факторов, влиявших на выбор приоритетов, являлось полевое командование 8-й армии во главе с Чжу Дэ и Пэн Дэхуаем.

Механизм разработки военной политики и управления боевыми действиями будет раскрыт не полностью, если не сказать о таком важном его элементе, как аппарат Реввоенсовета ЦК КПК, который параллельно штабу 8-й армии руководил регулярными и нерегулярными частями вооруженных сил компартии. Его председатель через главный штаб РВС отдавал приказы и распоряжения командирам дивизий и военных районов по самым различным вопросам, вплоть до дислокации их подразделений, минуя полевое командование 8-й армии и зачастую не согласовывая свои директивы с ним. Создав по существу личный рабочий военный орган, Мао Цзэдун тем самым получил в добавление к большому политическому влиянию довольно эффективный канал воздействия на повседневную военную деятельность в освобожденных районах. Это означало сужение сферы возможностей Чжу Дэ как командующего. При всем том, однако, постоянное пребывание командарма на фронтах давало ему и преимущества. Они выражались прежде всего в относительной независимости в принятии решений, если таковые, конечно, предварительно не регламентировались Реввоенсоветом в лице Мао Цзэдуна. Нужен ли был укреплявшемуся автократическому режиму второй руководящий центр в армии, к тому же сохранявший на деле приверженность принципам сотрудничества в едином фронте? Ответом на этот вопрос служит решение Секретариата ЦК КПК от 12 апреля 1940 г. об откомандировании Чжу Дэ с фронта для работы в Яньане.

Отзыв из армии в разгар войны Чжу Дэ и ряда других высших командиров объясняется не только принятием КПК курса на пассивное сопротивление японской агрессии и самоусиление. "Отставка" являлась одним из симптомов грядущих перемен в самой партии, а именно оформления ее новой идейно-политической платформы, связанного с переходом в руки Мао Цзэдуна всей полноты власти в КПК.

Не во всем и не всегда последовательно, но все же объективно содействуя Мао Цзэдуну на протяжении десяти лет в том, чтобы он стал вождем партии, Чжу Дэ (в отличие от некоторых других военачальников) тем не менее в самом начале 1940-х годов оказался не совсем готовым отнестись к этому как к почти свершившемуся факту. Отсюда проистекала противоречивость его высказываний и политического поведения в ходе внутрипартийной борьбы в "верхах". С другой стороны, однозначной с любой точки зрения представляется линия Мао Цзэдуна в отношении командующего. Если отстранение его от руководства войсками - лишь признак неудовольствия и неодобрения партийным лидером излишне самостоятельных действий Чжу Дэ, то основательное давление на него в ходе "чжэнфэна" - мера укрощения. Именно так, судя по всему, это и было им понято. Исключения среди военачальников и руководителей КПК в конечном итоге Чжу Дэ не составил, и к VII съезду партии уже обеспечивал единство рядов, занимаясь самокритикой и восхвалением Мао Цзэдуна и его идей. В то же время нельзя ставить Чжу Дэ в один ряд с теми, кто обосновывал и утверждал необходимость легитимации вождя в лице Мао Цзэдуна. Так, статья Чжу Дэ "КПК и революционная война" в "Цзефан жибао" по поводу 20-й годовщины партии не содержит ни указаний на важность китаизации марксизма, ни даже упоминаний имени Мао Цзэдуна. В центре внимания автора тезис о том, что на первом месте в работе компартии должны находиться военные вопросы, а "первейшая задача каждого коммуниста - учиться военному делу"26. Но годом позже на страницах той же газеты Чжу Дэ, по существу, дает урок товарищам по оружию, как следует слагать оды вождю27.

Вынесение разногласий в руководстве на обсуждение всей партии в 1943 г. заставило Чжу Дэ посмотреть на это, исходя из интересов единства КПК. Мао Цзэдун к тому времени уже олицетворял это единение, чему не могли не способствовать "покаяния" руководящего ядра КПК. Признала свои "ошибки" и вся военная верхушка28. Показательно, однако, что Чжу Дэ ни осенью 1943 г., ни в самом начале 1944 г. к ним еще полностью не присоединился. Факт знаменательный, если учитывать, что Чжу Дэ лучше, чем другие руководители, знал как Мао Цзэдун расправляется с оппонентами. Ясно, что он запаздывал с "раскаянием". В феврале 1944 г. Мао Цзэдун скажет, что "Чжу Дэ староват для настоящей работы"29.

Полное "раскаяние" Чжу Дэ проявилось во время работы VII пленума ЦК КПК 6-го созыва. Чжу Дэ вошел в состав его президиума, ставшего на время проведения пленума (в течение двух месяцев) руководящим органом партии. В прениях по проекту политического доклада будущему съезду Чжу Дэ дал высокую оценку анализу опыта китайской революции, сделанному Мао Цзэдуном, а также предложенной им программы "полного решения вопросов Китая".

На VII съезде КПК (1945 г.) Чжу Дэ в своих выступлениях и докладе по военному вопросу подтвердил полную солидарность с идейно-политическими установками Мао Цзэдуна и, перечисляя заслуги вождя, показал себя его верным сторонником. Он приписал ему все успехи партии в антияпонской войне (достигнутые "благодаря мудрому руководству Мао Цзэдуна в военной стратегии, политике, экономике"), ведущую роль в строительстве вооруженных сил (Мао Цзэдун "создал никогда не имевшуюся в Китае народную армию"), указал на необходимость всегда следовать идеям лидера ("учиться у товарища Мао Цзэдуна, учиться его отваге, учиться его мудрости") и т.д. Носивший явный отпечаток доклада съезду, сделанного Мао Цзэдуном, военный доклад Чжу Дэ не мог претендовать на самостоятельность анализа боевого опыта партии и постановки ближайших задач. Единственным существенным оригинальным положением в нем оказалось утверждение неизбежности перехода вооруженных сил КПК к маневренной войне и усилению их регулярных соединений в связи с предстоящим наступлением союзников против Японии30.

Однако отдав должное ритуалу поклонения вождю, Чжу Дэ на съезде все еще не предстает до конца последовательным приверженцем его идей и практической политики. Он не посчитал, в частности, достойным упоминания в своем докладе и выступлениях кампании по упорядочению стиля работы партии, избежал оценок тех течений и групп, которые подверглись в ее ходе критике и осуждению. Впрочем, даже такого рода лояльность Чжу Дэ была высоко оценена Мао Цзэдуном. На I пленуме ЦК КПК 7-го созыва он был избран членом Политбюро и секретарем ЦК31.

Деятельность Чжу Дэ после поражения Японии и в начале гражданской войны с гоминьданом определялась главным образом его статусом секретаря ЦК, а не высшего военачальника, тем более, что формально поста главнокомандующего в войсках КПК не было до лета 1947 года. Учитывая распределение ролей в высшем партийно-государственном эшелоне КНР, можно предположить, что отход Чжу Дэ от руководящей деятельности в вооруженных силах был предопределен еще тогда. Преклонный возраст Чжу Дэ, видимо, был решающей причиной, но не единственной. Среди других - неизбывное желание Мао Цзэдуна видеть на посту главкома более "эластичного" руководителя.

В работу Секретариата ЦК Чжу Дэ включился осенью 1945 г., в то время, когда Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай вели переговоры с Чан Кайши в Чунцине. Примечательно, что именно тогда Чжу Дэ, проявив незаурядную политическую интуицию, предложил идею, во многом обусловившую исход гражданской войны. В сентябре 1945 г. ЦК, признав аргументы Чжу Дэ убедительными, принимает новый стратегический курс "развертывания на север, обороны на юг". 100-тысячная войсковая группировка и 10 тысяч кадровых работников, подготовленные к переброске в Южный Китай, по настоянию Чжу Дэ, были отправлены в Маньчжурию для создания там военно-политической и экономической базы партии в войне с гоминьданом32.

На заключительном этапе войны Чжу Дэ вновь возвращается к командованию войсками Народно-освободительной армии Китая. Под его руководством были спланированы и победоносно осуществлены крупнейшие наступательные операции - Ляошэньская, Хуайхайская, Бэйпин-Тяньцзиньская; успешно проведено форсирование р.Янцзы; освобождены важнейшие города Центрально-Южного Китая (Нанкин, Шанхай, Ухань).

В сентябре-октябре 1949 г. Чжу Дэ вместе с Мао Цзэдуном, Чжоу Эньлаем и Лю Шаоци руководил подготовкой и работой 1-й сессии Народного политического консультативного совета Китайской Народной Республики. О том, сколь велика была популярность Чжу Дэ в различных общественных кругах страны, свидетельствует его избрание на пост первого заместителя председателя Центрального народного правительственного совета Китая и утверждение в должности главнокомандующего НОАК.

 

После провозглашения КНР Чжу Дэ в течение пяти лет занимается строительством современной армии, ее техническим перевооружением, созданием новых видов вооруженных сил родов войск, подготовкой профессиональных военных кадров. В 1954 г. на 1-й сессии Всекитайского собрания народных представителей (ВСНП) - довольно неожиданно для наблюдателей - Чжу Дэ избирается заместителем председателя КНР и таким образом отходит от непосредственного командования вооруженными силами, с которыми была связана вся его сознательная жизнь. С уходом Мао Цзэдуна в 1959 г. с поста главы государства Чжу Дэ становится председателем Постоянного комитета ВСНП. Эту должность он занимал вплоть до самой кончины.

Благожелательность и чувство справедливости - эти качества всегда делали Чжу Дэ весьма привлекательным, но немало вредили ему как политику, обреченному действовать в соответствии с созданными Председателем "правилами игры". Знаменательным обстоятельством в этой связи является поездка Чжу Дэ во главе делегации КПК на XX съезд КПСС. Во время "культурной революции" Чжоу Эньлай в одном из выступлений перед хунвэйбинами осудил его за то, что тот в Москве согласился с Н. С. Хрущевым в вопросе о необходимости критиковать культ личности И. В. Сталина. В то же время, по словам Чжоу Эньлая, Дэн Сяопин (один из членов делегации) поступил "правильно", поскольку советовал Чжу Дэ, прежде чем давать согласие, обсудить проблему с Мао Цзэдуном 33. Поступок Чжу Дэ по сути был ничем иным как косвенной формой неодобрения нараставшей автократичности режима Мао Цзэдуна и его непомерных претензий на величие. Спустя несколько месяцев (после 11-летнего перерыва) прошел очередной, VIII съезд КПК, который изъял из нового Устава партии всякое упоминание об идеях Мао Цзэдуна, а Дэн Сяопин в своем докладе был вынужден признать, что "культ личности... не мог не найти некоторого отражения в нашей партийной и общественной жизни". Доминирующим началом в выступлении на съезде Чжу Дэ была неоднократно подчеркнутая им мысль о безусловной необходимости соблюдения всеми членами партии принципов демократического централизма и коллективного руководства34.

Не занял Чжу Дэ позицию выжидательного молчания и в ходе "большого скачка" и коммунизации деревни. В многочисленных беседах с руководителями местных партийных организаций, в докладах ЦК о результатах своих инспекционных поездок в различные провинции страны он критикует стратегию форсированного продвижения к коммунизму, питание из "большого котла", уравниловку, военизацию жизни "народных коммун", настойчиво, почти назойливо напоминая о "частнособственнической привычке" китайского крестьянина, бороться с которой является равносильным "разрушению деревни" и народного хозяйства в целом.

23 июля 1959 г. на расширенном совещании Политбюро ЦК КПК в Лушане, когда Мао Цзэдун подверг жесточайшему остракизму министра обороны Пэн Дэхуая за его письмо с критикой экономической политики государства, Чжу Дэ выступил на собрании одной из партийных групп ЦК, открыто заявив: "Позиция главкома Пэна хорошая. Я верю, что он искренен". На последовавшем заседании Постоянного комитета Политбюро Мао Цзэдун выразил по этому поводу свое крайнее возмущение35. Критика Чжу Дэ имела продолжение на заседаниях Военного совета ЦК КПК в августе-сентябре 1959 г., в чем особенно усердствовал Линь Бяо, назвавший его "карьеристом, стремящимся стать вождем"36. 26 сентября 1959 г. решением Политбюро Чжу Дэ лишился поста заместителя председателя Военного совета.

Несмотря на то, что Чжу Дэ не входил ни в одну из неформальных группировок в партии и в НОАК и никогда (со времени гутяньской партийной конференции 1929 г.) не высказывал критических замечаний в отношении лично Мао Цзэдуна, в годы "культурной революции" он был подвергнут нападкам и огульным обвинениям в самых различных преступлениях против партии и ее вождя. По "Приказу N 1", отданному Линь Бяо 17 октября 1969 г., Чжу Дэ был отправлен в ссылку в г. Цунхуа (провинция Гуандун), где под надзором пробыл до июля 1970 года.

Кампания против Чжу Дэ была развернута в хунвэйбиновской печати сразу после рабочего совещания ЦК КПК в октябре 1966 г., на котором он выступил с отповедью Цзян Цин, заявив, что она "не имеет никакого права не только выступать на совещании ЦК, но и присутствовать на нем". В перечне "грехов" маршала, пожалуй, на первом месте стояли его призывы учиться у Советской Армии, с которыми он обращался к личному составу НОАК в 1950-е годы. С осуждением констатировалось, что Чжу Дэ не допускал мысли о возможности войны между КНР и СССР. Нажим на него, однако, оказался практически безрезультатным. Чжу Дэ не мог открыто защищать свои позиции в отношении Советского Союза и его народа, в то же время до конца своей жизни он не запятнал себя враждебными СССР выпадами37.

Мао Цзэдун, не мешая травле Чжу Дэ, внешне отмежевывался от нее, полагая, что кампания критики скомпрометирует его как партийного и государственного руководителя, вынудит "раскаяться" и заняться самооправданием и самокритикой. Если с лидерами влиятельных группировок в партии и армии он нередко заигрывал, то с Чжу Дэ вел себя иначе, стремясь заставить его замолчать при обсуждении текущих политических проблем и не участвовать во внутрипартийной борьбе - слишком высок был авторитет Чжу Дэ в КПК и народе, потому нейтрализвать его просто не представлялось возможным.

Независимо от предполагаемых расчетов и намерений Председателя, в отличие от ряда "старых маршалов", Чжу Дэ действительно проявил минимум активности во фракционных столкновениях и политических комбинациях коллег, в частности Сюй Сянцяня, Не Жунчжэня, Е Цзяньина, нередко действовавших в то смутное время, исходя в первую очередь из личных либо групповых интересов и в результате позволивших "штабу Мао Цзэдуна" отстранить от власти и репрессировать многих партийных, государственных руководителей и высокопоставленных военачальников. Чжу Дэ был уверен в себе и в своих заслугах. "Чтобы свергнуть меня, - говорил он, - надо свергнуть коммунистическую партию, другого способа нет"38.

Все попытки Цзян Цин и ее окружения уничтожить "старого негодяя" оказались тщетными. Чжу Дэ скончался несломленным 6 июля 1976 г. на девяностом году жизни39, оставаясь до последнего дня на посту одного из высших руководителей КПК и председателя Постоянного комитета ВСНП. "Наш главнокомандующий" - так называли полководца люди в течение долгих десятилетий его жизни и борьбы.

Примечания

1. Цзефан жибао, 30.XI.1946; Гуанмин жибао, 10.XI.1981.
2. SMEDLEY A. The Great Road: The Life and Times of Chu Teh. N.Y. 1956, p. 80 - 81.
3. Материалы по Синьхайской революции в Юньнани (на кит. яз.). Куньмин. 1981, с. 10 - 15.
4. Цай Э (1882 - 1916), формально не являясь членом Тунмэнхуэя, был признанным лидером антимонархической оппозиции в провинции Юньнань. В начале 1900-х годах сблизился с руководителями левого крыла движения за реформы Тань Сытуном и Тан Цайчаном. В 1900 г. участвовал в вооруженном восстании в г. Ухань. Как активный функционер Прогрессивной партии Китая поддерживал тесные контакты с ее основателем Лян Цичао и другими известными политиками страны. Образование, в том числе военное, получил в Японии; ЧЖУ ДЭ. Воспоминания о Синьхае (на кит. яз.). - Цзефан жибао, 10.Х.1942.
5. У БАОЧЖАН. Тов. Чжу Дэ в Юньнани (на кит. яз.). - Куньмин шиюань сюэбао, 1996, N 1, с. 38 - 42.
6. Исторические материалы по милитаризму в Сычуани (на кит. яз.). Т.1. Чэнду. 1985, с. 320- 325; ЧЭНЬ СЫ ЮАНЬ. Два памятника справедливому правлению Чжу Дэ в ранний период. - Вэньу тяньди, 1982, N 2, с. 4 - 5.
7. Исторические материалы по милитаризму в Сычуани, с. 340 - 346; Биография Чжу Дэ (на кит. яз.). Пекин. 1993, с. 39 - 42.
8. СЯО КЭ. Слава народа. - Жэньминь жибао, 28.VH.1978; SMEDLEY A. Op. cit., p. 150.
9. ЮЙ СИНМАО. Кто дал Чжу Дэ рекомендацию для вступления в партию? - Данши яньцзю, 1982, N 6, с. 70.
10. SMEDLEY A. Op. cit., р. 159 - 160; ШЭНЬ СЮЭМИН. Жизнь тов. Чжу Дэ как читателя. - Чжунго сяньдайши, 1986, N I, с. 163.
11. Избранные произведения Чжу Дэ (на кит. яз.). Пекин. 1983, с. 386; Памяти Чжу Дэ (на кит. яз.). Пекин. 1986, с. 25.
12. SMEDLEY A. Op. cit., p. 157; Исторические материалы по движению "Упорно работать и учиться" (на кит. яз.). Т. 3. Пекин. 1981, с. 462.
13. Вечно живое наследие маршала Чжу Дэ (на кит. яз.). Шанхай. 1986, с. 23 - 24.
14. ХУАН ЧЖЭНЬСЯ. Военные деятели КПК (на кит. яз.). Сянган. 1968, с. 88; ЮРЬЕВ М. Ф. Вооруженные силы КПК в освободительной борьбе китайского народа (20 - 40-е годы)- М. 1983, с. 74 - 75.
15. ХУ ИМА. Наш главнокомандующий (на кит. яз.). Чанша. 1980, с. 57 - 70.
16. Избранные произведения Чжу Дэ, с. 395.
17. SMEDLEY A. Op. cit, p. 226 - 227.
18. БРАУН О. Китайские записки. 1932 - 1939. М. 1974, с. 74.
19. Там же, с. 81.
20. TEIWES F. The Formation of the Maoist Leadership: From the Return of Wang Ming to the 7-th Party Congress. Lnd. 1994, p. 59 - 64.
21. Вечно живое наследие маршала Чжу Дэ, с. 80, 99.
22. Цзефан жибао, 15.V1I.1937.
23. Китай в период войны против японской агрессии. М. 1988, с. 37 - 38.
24. Избранные произведения Чжу Дэ, с. 39, 45.
25. МАО ЦЗЭДУН. Избранные произведения (на кит. яз.). Т. 2. Пекин. 1969, с. 74.
26. Цзефан жибао, 1.VII.1941.
27. ЧЖУ ДЭ. К 21-й годовщине партии. - Цзефан жибао, 1.VII.1942.
28. Некоторые западные исследователи считают, что военачальники являлись наиболее твердыми сторонниками Мао Цзэдуна и первыми начали публично восхвалять лидера КПК и его идеи - на целый год раньше, чем такое прославление стало обычным явлением среди высокопоставленных партийцев. Как наиболее веское подтверждение тому приводится факт первой (1944 г.) публикации собрания сочинений Мао Цзэдуна в военном округе Шаньси-Чахар-Хэбэй по инициативе его командующего Не Жунчжэня. См.: TEIWES F. Op. cit.; The Rise to Power of the Chinese Communist Party. Armonk. 1996.
29. ВЛАДИМИРОВ П. П. Особый район Китая. 1942 - 1945. М. 1973, с. 261.
30. ЧЖУ ДЭ. О фронтах освобожденных районов (на кит. яз.). - Цзефан жибао, 9.V.1945.
31. Членом ЦК и Политбюро Чжу Дэ впервые был избран в 1934 г. С 1945 по 1956 г. являлся секретарем ЦК, с 1956 по 1966 г. занимал пост заместителя председателя ЦК КПК. С 1956 по 1969 г. и в 1973 - 1976 гг. - член Постоянного комитета Политбюро.
32. ЛЯО ГАЙЛУН. К 100-летию Чжу Дэ (на кит. яз.). - Данши тунсюнь. 1986, N 12, с. 7 - 11.
33. ГАЛЕНОВИЧ Ю. М. Из истории политической борьбы в КПК (1966 - 1969 гг.). М. 1988, с. 111.
34. Материалы VIII Всекитайского съезда Коммунистической партии Китая (15 - 27 сентября 1956 года). М.1956, с. 98, 168 - 173.
35. Биография Чжу Дэ, с. 695.
36. КАН КЭЦИН. Вспоминая эпизоды из жизни Чжу Дэ (на кит. яз.). - Ляован, 1984, N 6, с. 22 - 23.
37. ГАЛЕНОВИЧ Ю. М. Ук. соч, с. 60.
38. Китай: история в лицах и событиях. М. 1991, с. 103.
39. Когда Хуа Гофэн доложил Мао Цзэдуну о смерти Чжу Дэ, тот отреагировал на сообщение вопросом: "Чем болел Чжу Дэ? Почему так скоро...". Биография Чжу Дэ, с. 740.

Вопросы истории,  № 10, Октябрь  2006, C. 57-71.



Это сообщение было вынесено в статью

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
      Автор hoplit Добавлен 25.11.2018 Категория Китай
    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.
    • Наставление 訓練操法詳晰圖說 (1899)
      Автор: Чжан Гэда
      Интереснейшее наставление по строевой подготовке и обучению владению оружием - "Сюньлянь цаофа сянси тушо" (訓練操法詳晰圖說) - было издано в 1899 г. в Китае.
      Для начала - несколько полезных ссылок:
      Фехтование в кавалерии
      Некоторые страницы (винтовка, строевая подготовка и т.п.)
      Об оригинальном издании
      Некоторые реалии предсиньхайского и синьхайского Китая
      ИМХО, можно и нужно то, что доступно разобрать и перевести.