Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Имре Надь

2 posts in this topic

ЖЕЛИЦКИ Б. Й. ИМРЕ НАДЬ

Венгерского политика 50-х годов XX века Имре Надя по праву можно называть масштабной исторической личностью, известной во всем мире. Его имя знают поколения венгров, о нем слышали, его имя помнят и в России. Широкую известность принесли Надю его реформы, но еще больше та роль, которую он как глава венгерского правительства, сыграл в осенних событиях 1956 г., в дни венгерской революции. Надь был убежденным сторонником социалистической идеи, но в отличие от многих своих идейных соратников, пришедших к власти, не был фанатом отвлеченных от жизни идеологических догм. Он был политиком реформаторского толка, каковых было очень мало в рядах компартии. События революции 1956 г. потребовали от него принятия весьма ответственных решений, которые поставили его в ранг самых видных политических деятелей венгерской истории.

Личности Надя, его деяниям и реформаторским попыткам, по ряду причин и исторических обстоятельств, с середины прошлого века давались разные и далеко не адекватные оценки, которые базировались на искаженном толковании, предвзятости и идеологических постулатах, на политической целесообразности. Эти обстоятельства и интересы текущей политики, а также недоступность объективных источников долго затрудняли проведение научного анализа и исследований реального вклада Надя в историю Венгрии, его реформаторских начинаний и того политического курса, который он проводил или пытался осуществить в Венгрии в 40 - 50-е годы прошлого века. Но сделать это ему так и не дали.

Ныне, когда в Москве и Будапеште опубликованы архивные документы той эпохи, когда издано немало других документальных материалов, воспоминаний и статей по истории Венгрии 40 - 50-х годов прошлого века, на базе этих документальных материалов и новейшей литературы можно составить достоверный политический портрет Надя.

 

ImreNagy.jpg


Родился Имре Надь 7 июня 1896 г. в бедной крестьянской семье Йожефа Надя в городе Капошвар, что на западе Венгрии. "Детство мое, хотя и прошло в бедности, принесло много радостей и счастья"1, - писал он впоследствии. Окончив начальную школу, а затем четыре класса гимназии (1907- 1912 гг.), Надь решил освоить специальность слесаря, чтобы не затруднять положение небогатых родителей, зарабатывать на жизнь самому. Он еще был гимназистом, когда его отец, работавший в этом провинциальном городке мелким почтовым служащим, на свои скудные накопления сумел построить собственный трехкомнатный дом. Запомнились ему на всю жизнь полученные еще учеником первые впечатления о выборах в Капошваре (1905, 1906, 1910 гг.), пробудивших в нем интерес к политике. В феврале 1914 г., сдав экзамены, Надь уже помощник мастера. Вступив в ряды организованных рабочих, он стал членом профсоюза металлистов и Социал-демократической партии Венгрии (СДПВ). Однако мать, в девичестве Розалия Сабо, которая работала горничной, хотела видеть сына образованным человеком, и он по ее настоянию начал учебу в открывшейся в городе трехгодичной Высшей школе торговли.

Вскоре началась первая мировая война и в декабре 1914 г. Надя призвали в армию. Он был зачислен в пехотный полк, в составе которого в августе 1915 г. находился на итальянском фронте, где был ранен в ногу. После выздоровления ему удалось вернуться домой для сдачи экзаменов, но в июне 1916 г. он снова на фронте, причем на восточном. В конце июля 1916 г. под Луцком Надь снова был ранен и попал в российский плен. Лечили его в Курске, затем переместили в Дарницу под Киевом, потом последовал лагерь для военнопленных в Рязани, а далее Сибирь: Иркутск и забайкальский Верхнеудинск (ныне Улан-Удэ). Лагерная жизнь проходила в Березовке возле Байкала, где размещалось до 35 - 40 тыс. военнопленных. Там застала его Февральская революция 1917 г., изменившая жизнь военнопленных, а затем и Октябрьский переворот, после которого с апреля 1918 г. большевики развернули активную агитационную работу среди военнопленных, начали создавать из них интернациональные группы. Революционные идеи, оживившие память об участии в социал-демократическом движении, обещание скорейшего возвращения на родину стали для Надя аргументом, чтобы вступить в Красную армию, стать членом РСДРП и принимать участие в гражданской войне в Забайкалье. В феврале 1919 г. он попал в плен к белочехам, бежал и несколько месяцев работал кузнецом и плотником в с. Лиственный под Иркутском. В январе 1920 г. в составе интернационального рабоче-крестьянского отряда он участвовал в освобождении от белых Иркутска. В 1920- 1921 гг. Надь инструктор венгерской секции большевистской партии, читал лекции в лагере для военнопленных, а 15 марта 1921 г. большевики передали его компартии Венгрии, как коммуниста, которого можно мобилизовать на нелегальную работу в Венгрии.

На родину Надь возвратился, видимо, вместе с первой тысячей военнопленных и снова включился в социал-демократическое движение Венгрии. С 1921 г. он работал мелким служащим в Капошваре, быстро завоевал доверие рабочих и на XXII съезде СДПВ в 1924 г. уже представлял их интересы. На съезде Надь выступил с докладом и критиковал соглашательскую политику лидеров партии. С 1925 г. в области Шомодь он возглавил местную группу созданного И. Ваги легального "дублера" коммунистической партии, который развернул свою деятельность под названием Венгерская социалистическая рабочая партия (ВСРП). Полиция неоднократно задерживала, арестовывала Надя, не без основания подозревая в коммунистической деятельности. В марте 1927 г. он вместе с Ваги предстал перед судом. На процессе вел себя смело, держался мужественно и через два месяца заключения был освобожден. Потом по указанию из Москвы прекратил всякую публичную деятельность и перешел на нелегальную работу в компартии, возглавив ее аграрную секцию. В том же году Надь женился на скромной крестьянской девушке Марии Эгете, которая родила ему дочь Эржебет и до конца сопровождала его на нелегком жизненном пути.

В конце 1920-х годов Надь не раз менял свои псевдонимы, писал статьи для печати и разного рода очерки о положении села и крестьянства. Летом 1929 г. побывал в Берлине, где вел переговоры с бывшим президентом Венгерской Республики 1918 года, графом М. Каройи, встречался с работающим в Крестинтерне коммунистом А. Хевеши. В беседе с последним он резко критиковал сектантскую политику Коммунистической партии Венгрии (КПВ). В январе 1930 г. Надь эмигрировал в Вену, откуда поехал на II съезд КПВ, работа которого проходила в подмосковной Апрелевке, где выступил с докладом об аграрной программе партии. Основные положения его доклада однако, не совпали с официальной позицией, принятой в Коминтерне. Надь настаивал на проведении земельной реформы, с раздачей земли крестьянам, за что впервые был обвинен в ревизионизме2.

Обстоятельства заставили Надя остаться в СССР. Его жена и дочь также переехали в Москву, где в последующие годы семья жила на правах политэмигрантов. Здесь Надь окончил партийную школу (ее называли Ленинской) и остался там руководить ее венгерской секцией. Позже работал в Международном аграрном институте вплоть до его закрытия, был членом партбюро этого заведения. В 1936 г., получив советское гражданство, Надь трудился также в ЦСУ СССР, а с лета 1943 г. и в 205-м Институте, созданном после роспуска Коминтерна. Отход от политики позволил ему заняться научной работой, досконально изучить аграрные вопросы и земельные отношения, советский опыт преобразования деревни, проблемы крестьянства, разработать проекты демократических аграрных преобразований для Венгрии. Занимаясь этими вопросами, Надь стал экономистом-аграрником, знатоком аграрно-крестьянской проблематики. Еще в 1932 г. он по заказу Коминтерна разработал программу действий по аграрному вопросу, опубликовал ряд статей и три книги. Причем на сей раз Надь слева подверг критике так называемую боевую программу КПВ по крестьянскому вопросу.

В целом же, концепция и взгляды Надя на решение земельной проблемы для Венгрии расходились с мнением наиболее именитых деятелей КПВ, работавших в Коминтерне и определявших политику партии. Суть этих расхождений состояла в том, что если Надь считал обязательным раздел земли между крестьянами, то партийные руководители считали нужным сразу же создавать на базе национализированных крупных землевладений колхозы, следуя во всем советскому образцу. Развернувшаяся между ними дискуссия в итоге привела к осуждению взглядов Надя по аграрно-крестьянскому вопросу. Видимо, это тоже способствовало тому, что он, хотя и был членом партии, старался как можно меньше контактировать с коминтерновской группой лидеров КПВ в условиях эмиграции, сторонился их. Правда, такие представители второго эшелона руководителей КПВ, как М. Ракоши, Э. Герё, М. Фаркаш, Й. Реваи, прибиравшие к своим рукам партийную власть после Белы Куна (1886 - 1938), смотрели на Надя свысока, считая его "малообразованным крестьянином". Научная среда, в которой вращался Надь, работая аграрным специалистом, жизнь вне гостиничной резервации позволяли ему задуматься над печальным опытом сталинизма и коллективизации в СССР, чтобы сделать для себя соответствующие умозаключения о том, как не следует строить социализм в Венгрии, чтобы избежать насилия над своим народом. Но в итоге не он, а определявшие политику компартии руководители имели решающее слово в выборе пути для Венгрии.

Прошедшая в 1937 - 1938 гг. в СССР волна репрессий и чисток партийных кадров, жертвой которой стало и немало венгров-интернационалистов во главе с Б. Куном, пощадила Надя, да и названный второй эшелон лидеров. "Ему удалось избежать сталинской чистки. С партийными руководителями, вышедшими из второго эшелона у него были контакты чисто товарищеские, а по сути прохладные и сдержанные, даже скептические", - пишет З. Ваш в одном из сборников документальных материалов о Наде. Особенно плохое впечатление производили на него, как вспоминал Ваш, "мелочность и склонность Ракоши к вождизму"3.

В конце 1930-х годов Надь в выходившем в Москве на венгерском языке журнале "Uj Hang" ("Новый голос") публиковал свои статьи по истории венгерского крестьянства и села. В одной из них он отмечал, что революции 1918 - 1919 гг. так и не смогли решить аграрную проблему Венгрии. Примечательно, что Надь в своих статьях обратился даже к непривычным для партийного журнала тех лет национальному и территориальному вопросам в Центральной Европе. Осознавая боль и проблемы, которые нанес Трианонский мирный договор 1920 г. Венгрии, он высказался за мирную ревизию границ в регионе, однако, предупреждал при этом, что следует ее осуществить без помощи Гитлера4. После нападения фашистской Германии на СССР в июне 1941 г. 45-летний Надь записался в интернациональный полк Красной армии, чтобы добровольцем отправиться на фронт. Однако по просьбе Г. Димитрова был отозван и назначен заместителем главного редактора, а затем главным редактором радиостанции им. Кошута5, вещавшей из Москвы на венгерском языке о борьбе СССР против гитлеризма.

На родину Надь вернулся в конце 1944 г. и был избран депутатом Временного Национального собрания, а во Временном Национальном правительстве Венгрии, которое находилось в г. Дебрецен, он стал министром земледелия. В этом качестве он "раздавал" землю крестьянам, сыграл решающую роль в проведении демократической земельной реформы, чем завоевал популярность в народе. В указе временного правительства о ликвидации крупных землевладений и разделе земли от 15 марта 1945 г., фактически восторжествовала концепция Надя.

Следующий год ознаменовался в его жизни семейной радостью: его дочь Эржебет в Дебрецене познакомилась с реформатским священником Ф. Яноши и вышла за него замуж. Надь не воспротивился союзу дочери со священником6. Свадьба с согласия партруководства состоялась уже в Будапеште, куда вскоре переехало правительство, которое провело там первое заседание 18 апреля 1945 года. В столице министру Надю, - в отличие от разместившейся в элитных коттеджах на Рожадомбе партийных лидеров, - выделили дом по ул. Оршо в будайских горах, где он со своей семьей проживал до конца жизни. Размещение Надя, члена политбюро, отдельно от других партийных деятелей демонстрировало превосходство ракошистской партийной элиты над ним.

Надь, хотя вернулся на родину из московской эмиграции, не принадлежал к той группе "московитов", которая во главе с Герё и Ракоши играла в КПВ ведущую роль. Хотя эта группа меньше всего была знакома с реальными условиями страны, считалось закономерным, что именно она, - лучше других сочетающая венгерские коммунистические и советские интересы, - должна руководить партией и страной. Ее представители осуществляли фильтрацию и чистку той части КПВ, которая в годы войны действовала в условиях подполья (последней руководили Я. Кадар, Л. Райк и др.). С мая 1945 г., когда КПВ была переименована в Венгерскую коммунистическую партию (ВКП), членом ее руководящих органов - Центрального Руководства (ЦР) и политбюро стал также Надь, лучше остальных "московитов" ориентировавшийся в венгерских условиях.

С победой на парламентских выборах 1945 г. Независимой партии мелких хозяев (НПМХ) место Надя в министерстве земледелия занял представитель этой партии. В коалиционном правительстве коммунисты сохранили за собой силовые министерства. В новом кабинете на пост министра внутренних дел Ракоши хотел поставить Фаркаша, но его кандидатура была отвергнута правительством, и его занял Надь. После неполных четырех месяцев работы во главе МВД, Надя там сменил Райк. Надь вернулся к занятиям аграрной политикой, разрабатывая крестьянскую и экономическую программу партии, возглавляя сельскую секцию ВКП и выпуская еженедельник для села.

Как считают исследователи, Надь в 1945 - 1946 гг. полностью отождествлял себя с политикой руководства ВКП, разделял даже начатое весной 1947 г. фронтальное наступление коммунистов на своих же партнеров по коалиции, хотя влиятельная НПМХ сама поделилась властью с ними. Надь не отмежевался от ракошистской политики "нарезки салями" (удаление видных деятелей союзных партий путем их обвинения, на основе сфабрикованных материалов). Надь по своей политической неопытности не сразу понял, что это ведет к диктатуре Ракоши и его ближайшего окружения7, что жертвами подобных акций вскоре станут многие известные люди страны и это коснется даже деятелей компартии. Он тем более не предполагал, что близится время, когда ему самому придется отстаивать от поползновений "вождя" партии свое главное детище - земельную реформу.

После победы левых сил на парламентских выборах осенью 1947 г. Надь был избран председателем Государственного собрания Венгрии. Заняв этот пост, он сохранил свое членство в ЦР и политбюро даже после объединения компартии в 1948 г. с СДПВ - в Венгерскую партию трудящихся (ВПТ).

В конце 1940-х годов трезвая аграрная политика Надя натолкнулась на неприятие со стороны Ракоши. На этом этапе снова разошлись их позиции по крестьянской политике партии. Надь не хотел принимать сектантскую политику Ракоши, а тем более его курс на насильственное кооперирование крестьянства и вообще его отношение к селу, к середняку, которого генсек отождествлял с кулаком. Надь выступил в защиту интересов крестьянства. В ходе начавшейся в 1948 г. острой дискуссии он вспомнил уроки и последствия уничтожения "кулачества как класса" в СССР, прямо указал на ошибочность такого курса, когда "капиталистическая опасность преувеличена", а вместо ограничения кулака и опоры на середняка развернуто преследование крестьян, которых насильно загоняли в колхозы. Надь 23 августа 1949 г. был подвергнут резкой критике за "оппортунистические взгляды", а в сентябре 1949 г. исключен из состава политбюро и обвинен в правом уклоне, объявлен ревизионистом. Ему однако было разрешено продолжать преподавательскую работу, которой он занимался с 1948 г. в Экономическом университете им. К. Маркса в Будапеште и Аграрном университете в Геделлё.

С 1948 г. в Венгрии началось установление управляемого сверху, из единого партийно-бюрократического центра, сверхцентрализованного тоталитарного режима со строгой системой иерархического подчинения, на вершине которого в соответствии с его сталинским прообразом, стояла высшая партноменклатура во главе с "вождем". Этот режим, который по праву называют в исторической литературе ракошистской диктатурой, контролировал практически все сферы жизни венгерского общества. Демократическая многопартийность была сведена на нет, союзные партии прекратили свое существование, независимые организации гражданского общества исчезли. Один из членов партийного ареопага Й. Реваи, выступая весной 1949 г. на заседании ЦР ВПТ, заявил: "на самом деле, товарищи,... лишь одна наша партия руководит страной". Этот же идеолог ВПТ 20 июня 1953 г., также в узком кругу партийных иерархов, заявил: мы создали настоящее "полицейское государство, в старом понимании"8. Иными словами, приверженцы Ракоши понимали, что в Венгрии они создали антинародный режим.

Летом 1950 г. после унизительной "самокритики" Надю предложили возглавить административный отдел ЦР ВПТ, где все важные дела решались без его участия. Решения принимались узкой группой руководящей "тройки" - Ракоши, Герё и Фаркаш, - которая к тому времени узурпировала всю власть в партии и стране. Парадоксально, что Надь снова стал членом политбюро со II съезда ВПТ(март 1951 г.), проникнутого духом классовой ненависти. С декабря ему поручили пост министра продовольствия, а с января 1952 г. - государственных заготовок. Будучи дисциплинированным партийцем, Надь подчинился решению и выполнял возложенные на него задачи, которые были ему чужды. В то же время он писал записки и выступал, протестуя и выражая свое крайнее несогласие с жесткими санкциями против крестьянства. В наступлении на крестьянство Надь видел крах политики партии на селе, предупреждал, что она доведет страну до кризисного состояния. Когда же положение стало катастрофическим, в ноябре 1952 г. его назначили заместителем премьер-министра в правительстве Ракоши.

Ракошистский режим закономерно приводил к произволу вождя. Руководящая "четвёрка" (Ракоши, Герё, Фаркаш, Реваи) по своему усмотрению управляла всеми делами ВПТ и государства, келейно принимала решения, затем их на политбюро и в ЦР ВПТ утверждала и спускала исполнительным структурам в качестве обязательных директив. Надь, - впрочем, как и Райк и Кадар, которые пострадали от ракошистского произвола и беззакония, - по сути дела мало что решали в такой структуре. Однако, находясь во власти, они давали ей свои имена, следовательно, на них тоже лежит доля ответственности за содеянные преступления режима.

Управлением госбезопасности (УГБ) негласно управлял сам Ракоши и оно тесно срослось с его диктатурой, держа под страхом и контролем все население. На учете у этих органов в начале 1950-х годов из немногим более 9 млн. жителей состояло 1,3 млн. человек9. Карательная система широко практиковала задержания без судебного решения, массовое выселение людей с мест их проживания и интернирование в лагеря и спецпоселения. Из Будапешта только за май-июнь 1951 г. было выселено 12 700 "классово чуждых элементов", а около 1400 семей, опасаясь за свою жизнь, "добровольно" покинули столицу. В трудовых лагерях содержалось 45000 человек. С мая 1951 г. по май 1953 г. аресту и допросам было подвергнуто 850 тыс. венгров.

Массовые нарушения законности в сочетании с проводимой ракошистским руководством экономической политикой, которая предусматривала превращение Венгрии в "страну железа и стали" без учета ее природных условий и возможностей, насильственную коллективизацию села, привели к резкому ухудшению социального положения масс и недовольству населения.

Ситуация, грозившая социальным взрывом, вызвала озабоченность у нового постсталинистского руководства СССР, которое решило принять срочные меры. 13 июня 1953 г. группа венгерских партийно-государственных деятелей была приглашена в Кремль, где три дня велись с ними переговоры. В число приглашенных входил и зампремьера Надь. На этой межпартийной встрече Ракоши был подвергнут острой критике. Советские руководители во главе с Г. М. Маленковым, Н. С. Хрущевым, Л. П. Берия настойчиво рекомендовали Ракоши поделиться властью. Причем ответственность за экономическую политику и массовое нарушение законности возлагалась именно на Ракоши. Ему было предложено передать пост главы правительства пользующемуся доверием народа Имре Надю. Это предложение было вполне обоснованным. Надя знали, как противника сектантской политики, что в новых условиях тоже имело значение. К тому же 26 мая 1953 г. его избрали также членом Венгерской академии наук.

Кандидатуру Надя на пост премьер-министра ВНР 27 июня одобрил пленум ЦР ВПТ. В начале июля 1953 г. на первом же заседании нового парламента Надя официально утвердили главой правительства Венгерской Народной Республики (ВНР). Его программную речь 10 по радио, с особым вниманием слушала вся страна. В ней основное внимание уделялось вопросам экономики, проблеме села, отмене принудительного кооперирования крестьянства, увеличению производства потребительских товаров для населения. Особый акцент получил совершенно новый подход к вопросам законности и правопорядка, говорилось об отмене практики политического террора, об амнистии для ряда категорий заключенных, об исправлении ошибок в этой и других сферах. Речь Надя оказала весьма благоприятное воздействие на широкое общественное мнение, но не могла не вызвать тревогу в кругах, причастных к массовым нарушениям законности. Новый премьер предложил стране совершенно иной, коренным образом отличающийся от прежнего, политический курс. Люди, несмотря на скудность информации о пленуме, увидели, что именно его, еще недавно обвиненного в "ревизионизме" и удаленного из состава политбюро ЦР ВПТ, избрали премьер-министром, призвали исправлять "ошибки" ракошистского руководства.

Действия Надя были направлены, прежде всего, на ликвидацию перекоса экономики в сторону тяжелой индустрии, на сбалансированное развитие всех ее отраслей, на подъем сельского хозяйства и обеспечение устойчивого роста жизненного уровня населения. Он рассчитывал осуществить также частичную демократизацию общественно-политической жизни страны, оставаясь при этом в рамках, допустимых системой. Однако Надь, хотя и взялся за это, будучи политиком без достаточного опыта, допустил определенные просчеты. Он не заручился от парламента для себя широкими полномочиями и свободой действий, особенно, столь нужной независимости от группы Ракоши. К тому же, Надь не имел подготовленной команды. Все это не могло не сказаться на конечных результатах начатых им преобразований. Но Надь решительно взялся за обновление жизни страны, начав с серии мероприятий в интересах снижения социальной и политической напряженности в обществе, продолжая проведение реформ и курса на демократизацию строя11.

Будучи аграрником, досконально знающим проблемы села, Надь прежде всего стремился добиться ощутимых результатов в сельском хозяйстве ради исправления продовольственного положения населения. Он принял меры, направленные на рост товарного производства отрасли, на удержание крестьян на селе, на повышение их заинтересованности в результатах своего труда. Была списана задолженность селян по госпоставкам, провозглашена поддержка товаропроизводителей-единоличников и середняков, а также рентабельных кооперативов. Вместе с тем Надь пошел на снижение темпов кооперирования, подчеркивал важность соблюдения принципа добровольности, позволил выход из уже существующих, но созданных под давлением сельхозкооперативов. Такая политика гарантировала успех обеспечения населения продуктами. Существенное облегчение принесли его реформы промышленным рабочим: были снижены нормы выработки, отменена сверхурочная работа, допускалось мелкое частное предпринимательство, началось ускоренное развитие пищевой и легкой промышленности, которым раньше уделялось мало внимания. Эти меры с удовлетворением были встречены рабочими. Надь не забывал и об интеллигенции, считая важным предоставить ей больше возможностей для творческой деятельности. Он исходил из того, что в условиях "народной демократии образование и знания должны получать заслуженное признание". Надь расширил права средств массовой информации.

За короткое время пребывания Надя на посту главы правительства (июль 1953 - март 1955 гг.) он, конечно, не успел реализовать все свои реформаторские проекты и начинания, тем более довести их до логического завершения. Начатые им реформы не ограничивались социально-экономической сферой, они затронули систему госуправления, вооруженные силы и административный аппарат. Началось сокращение армии и чиновничества, восстанавливались законность и правопорядок, возрождалась независимость прокуратуры и судов, произошел отказ от карательной практики органов госбезопасности, выросла самостоятельность местных Советов. Совершенствование работы органов правосудия началось в июле 1953 года. Распоряжением правительства от 23 июля органы местной власти были выведены из подчинения и контроля МВД. Президиум ВНР 25 июля издал закон об амнистии, 30 июля учредил Генеральную прокуратуру, правительство ликвидировало лагеря интернированных, а в марте 1954 г. были отменены чрезвычайные суды.

Амнистия и ликвидация лагерей позволили выйти на свободу и заняться трудовой деятельностью большой массе незаконно осужденных и содержавшихся в заключении без суда и следствия. В ноябре 1953 г. из советских лагерей на родину вернулось 1500 политических заключенных. Меры, предпринятые в 1953 г. правительством Надя, только по амнистированию затронули около 750 тыс. человек. Заработали комиссии по пересмотру сфальсифицированных судебных процессов (кстати, так оказались на свободе коммунисты Кадар, Райк и участники его процесса) 12.

Инициатива Надя, направленная на всемерное усиление самостоятельной роли Советов, предусматривала существенные изменения в системе власти в целом. Началось с частичного ограничения функций раздутого административно-управленческого аппарата. Одним из первых распоряжений премьер-министра стала отмена 23 июля 1953 г. контроля за Советами со стороны силовых органов (МВД и госбезопасности), придание им самостоятельного круга компетенций. Этот акт уже сам по себе резко менял характер сформированной Ракоши властной вертикали, а по существу, означал отказ от полицейского государства. Устремления Надя были направлены на то, чтобы правительство стало полноправным органом в решении государственных дел, а Советы - законными органами власти на местах, чтобы массовые общественные организации в полной мере выполняли свою роль. Советам на местах поручалось представлять повседневные интересы населения, заниматься развитием подведомственных территорий, вести хозяйственную деятельность. Подобный подход, помимо прочего, являлся попыткой спасти остатки гражданского общества с его инициативностью "снизу". В 1953 - 1954 гг. премьер-министр и его окружение добивались, чтобы Советы могли стать подлинными выразителями интересов народа и росла их самоуправленческая роль, чтобы они освобождались от пассивного ожидания директив из центра и развивалась местная инициатива13.

Меры, предпринятые Надем по демократизации строя, вызывали у Ракоши и его единомышленников растущее недовольство. Они выжидали и по возможности тормозили преобразования Надя, втайне готовились к нанесению удара по его реформам. Накануне III съезда ВПТ 19 мая 1954 г. на политбюро обсуждались проблемы демократизации, где Надь выступил с принципиальным предложением по комплексу политических вопросов, изложив свои взгляды на работу местных Советов, на многопартийность и возможное возрождение коалиционного правления, на реанимацию Народного фронта, считая их весьма важными для развития страны. Выслушав рассуждение Надя, Ракоши выразил категорическую недопустимость двух вещей для Венгрии, заявив, что не может быть и речи о многопартийности и о том, чтобы ВПТ оставить вне Народного фронта14.

Надь на съезде выступил с докладом "О задачах государственного управления и Советов"15, где изложил суть начатой им реформы системы и подчеркнул, что местные Советы увлеклись администрированием и фактически пренебрегли "хозяйственными, коммунальными и социальными проблемами трудящихся, в результате массы отвернулись от нас, и работа Советов была направлена в бюрократическое русло". Конкретные предложения Надя касались сокращений бюрократического аппарата, переподчинения Советов и укрепления их финансовой самостоятельности, развития местного самоуправления, выведении Советов из подчинения Совмина, как главного органа исполнительной власти, и передачи этих функций высшему органу законодательной власти - Государственному собранию или Президиуму Госсовета. Премьер-министр под знаком расширения парламентской демократии предложил вообще отказаться от существующей сверхцентрализованной системы управления и провести рационализацию всего государственного и хозяйственно-экономического аппарата в целях его упрощения и частичного сокращения 16. В докладе Надь изложил также свой план возрождения Народного фронта, что было одобрено съездом.

Не прошло однако и месяца, как Ракоши и его окружение начали борьбу против проекта Надя, направленного на демократизацию работы Советов. И все же, разработка нового закона о Советах была продолжена по государственной линии. Законопроект непривычным для того времени образом в августе 1954 г. был вынесен на обсуждение широкой общественности. Поступило 13 тыс. предложений и более 750 тыс. человек высказали свое мнение по законопроекту. Участники обсуждения выразили мнение, что Советы должны стать "не просто органом, исполняющим волю государственной власти, а связующим звеном между высшим государственным руководством и трудовым народом", что депутаты в Советы должны не назначаться сверху, а избираться "исключительно по воле народа"17. Парламент 22 сентября 1954 г. после двухдневных дебатов принял новый закон о Советах. Прежний порядок голосования списком за кандидатов в депутаты на выборах был отменен, предписывалось создание одномандатных избирательных округов. Первые выборы по новой демократической системе прошли 28 ноября 1954 г., а несколько ранее Совмин ВНР принял постановление о хозяйственной самостоятельности Советов, после чего они больше не получали директив от Госплана.

Начатая Надем реорганизация системы государственного управления не могла получить своего логического завершения. Мешали политические причины, позиция самого Ракоши и его окружения. Хотя съезд и поддержал инициативу премьер-министра, добиться подлинной самостоятельности Советам, да и Совмину, так и не удалось, ведь реальная власть осталась в руках партаппарата, а он с самого начала саботировал выполнение правительственной программы. Эти силы лишь выжидали удобного момента, чтобы начать открытое наступление против премьера и его реформ.

Реформаторские начинания Надя тем не менее оказались уникальными для своего времени. Они шли гораздо дальше инициатив нового советского руководства, к тому же оказались более радикальными, затрагивающими наряду с экономикой социальную и политическую сферы. Следует особо подчеркнуть, что Надь предпринял попытку перенести место принятия решений из партийных органов в государственные (Советы разных уровней, правительство, парламент), что вполне определенно свидетельствовало о его стремлении разделить функции партийного и государственного аппарата. Другой вопрос, что эти намерения, как в частности, идея возрождения Отечественного Народного фронта (ОНФ) в его новой роли, были торпедированы Ракоши и ортодоксальной верхушкой ВПТ, поэтому не могли быть реализованы в задуманном Надем варианте. Новаторские идеи из них были выхолощены, либо не получили дальнейшего развития. Надь, возрождая ОНФ в новом виде, пытался установить хотя бы минимальный контроль за чрезмерной, монопольной властью партийной верхушки, чтобы исключить в будущем возможность повторения рецидивов беззакония 1948 - 1953 годов.

Предшественник ОНФ - Венгерский Фронт независимости (1949 г.), считавшийся объединением всех общественных сил, находился под полным контролем руководства ВПТ. Его считали лишь временной "формой организационного отмирания коалиционных партий" и он исчез вместе с последними. Надь же считал важным создать Народный фронт на постоянной основе и сделать его "совестью страны". Его ОНФ, как "следящее око" народа, своевременно выявлял и обращал бы внимание на нарушения законности, чтобы их предотвратить и не допустить повторения рецидивов прошлого, чтобы "во всех областях государственной и общественной жизни реализовались справедливость, законность и гуманизм". Надь представлял его в виде "свободного форума, на котором обсуждались бы вопросы общегосударственного значения в интересах демократизации общественной жизни, развития инициативы самых широких слоев населения"18. В августе 1953 г. началась работа по созданию такого ОНФ: в него добровольно вступали массовые общественные организации, избирались городские и сельские комитеты. Была надежда, что создание такого ОНФ позволит сделать политику ВПТ более "умеренной" и правильной.

За несколько идеалистическими представлениями и не вполне определенными функциями нового Фронта скрывалась идея Надя сделать ОНФ важным элементом политической структуры Венгрии, но ему этого не позволили. В начале 1954 г. он еще полагал, что ОНФ, его организации и комитеты будут осуществлять политический контроль за находящейся у власти компартией, однако, к концу года ему пришлось осознать невозможность реализации этой идеи. На политбюро она встретила яростное сопротивление со стороны Ракоши и партийной бюрократии, которые фактически перешли в фронтальное наступление против реформ премьер-министра, а ОНФ назвали "скопищем" вражеских сил. Надь был вынужден отказаться от своего проекта и принять решение политбюро ЦР ВПТ о том, что Фронт должен оставаться движением, а не организацией со своей структурой. Поэтому в октябре 1954 г. на учредительном съезде ОНФ в его выступлении уже говорилось, что это "общественное движение, объединяющее широкие слои венгерского народа в интересах социалистического строительства" и "демократизации общественной жизни".

Надь все сильнее чувствовал возросшее давление партаппарата и поэтому, ставя перед ОНФ ряд актуальных задач, просил делегатов съезда поддержать реформаторскую политику его правительства: "Пусть станет Отечественный народный фронт живой совестью страны, работает над осуществлением великих национальных целей, учитывает необходимость реализации патриотических обязательств, спросит за упущения, зорко следит за тем, чтобы во всех областях нашей государственной и общественной жизни соблюдались справедливость, законность, человечность. Задачей фронта станут формирование общественной морали, претворение в жизнь моральных правил нашей новой жизни в самых широких слоях населения, гарантия чистоты общественной жизни...". Надь высказался за сотрудничество коммунистов и беспартийных, за то, чтобы ВПТ свою руководящую роль в ОНФ реализовывала не иначе, как через работающих в нем членов партии19. Этот подход отразился и на составе избранных съездом руководящих органов. Из 104 членов Всевенгерского Совета ОНФ на ведущие посты были избраны далеко не руководители партии. Председателем ОНФ стал писатель П. Сабо, а генеральным секретарем - близкий к премьер-министру Ф. Яноши.

Надь пытался сделать ОНФ органом независимой и конструктивной критики, осуществляющим общественный контроль за неограниченной партийной властью. В его планах ОНФ в какой-то мере мог бы компенсировать отсутствие многопартийности, помогал бы в той или иной степени устранять негативные явления, порождаемые абсолютным господством ВПТ, стать опорой государственной власти против всесилия партийного аппарата. Это вовсе не означало, что дисциплинированный и всегда считающийся с партией, словно верующий с церковью, коммунист Надь затеял какую-то борьбу с ВПТ. Ведь в своей речи на съезде ОНФ он призывал "сплачиваться вокруг руководства страны", не оставлял сомнений в том, что считает Фронт "классово ориентированным". Надь не отходил от целей, обозначенных в программе партии 1948 года20, но при этом считал необходимым иметь орган или форум, который способен предостеречь партию от повторения ошибок прошлого. В этой реформаторской инициативе Надя Ракоши и его сторонники узрели, однако, опасность превращения ОНФ во вторую партию и не желали упрочения его роли. ОНФ остался движением, в котором под руководством либо при участии партии должны были сотрудничать общественные организации. Поэтому учредительный съезд ОНФ принял устав движения, в котором уже и речи не было об индивидуальном членстве, а исключительно лишь о коллективном.

Реформы Надя, не имевшие на том этапе аналогов в социалистическом лагере, были таким образом нацелены на разрыв со сталинско-ракошистским вариантом экономического и общественно-политического устройства, на преодоление кризиса путем некоторой демократизации и придания венгерскому социализму нового импульса, второго дыхания. Сплотившиеся, однако, вокруг Ракоши ретроградные силы с самого начала противились новому курсу Надя и, затаившись, не только всячески тормозили процесс реформ, но и вели против премьер-министра и его начинаний сначала "подковерную", а затем все более открытую атаку. Это вынудило его 20 октября 1954 г. выступить в газете "Szabad Nep" со статьей, в которой он проинформировал страну о том, что в руководстве ВПТ, в госаппарате и в экономике имеются силы, которые препятствуют выполнению принятых на съезде партии решений. В статье указывалось также на преднамеренное торможение процесса реабилитации людей, незаконно подвергнутых заключению. Обращение к общественности с ссылкой на коллективные решения, публичная попытка Надя изменить положение дел оказались, однако, запоздалыми. Реакция уже успела окрепнуть и начать массированную атаку лично против Надя и его реформ. Запоздалые действия премьер-министра свидетельствовали о том, что подчиняясь партийной дисциплине, он долго не решался выносить "сор из избы". В итоге он оказался политиком более слабым и менее опытным, чем хитрый, закаленный в коминтерновских интригах Ракоши. Удобное время нейтрализовать своего постоянного соперника Надь упустил.

К концу 1954 г. ситуация резко изменилась. Ракоши, который осенью 1954 г. почти три месяца "лечился" в Москве, успел подготовить почву для дискредитации политики Надя в глазах Кремля. Причем было сделано это не без уловок и хитросплетений. В Москве Ракоши утверждал, что якобы все члены ЦР ВПТ против политики Надя, а вернувшись в Будапешт, внушал мысль о том, что Президиум ЦК КПСС осуждает взгляды премьера и обеспокоен ростом "правой опасности" в Венгрии21. Так или иначе, ему удалось настроить руководство ВПТ против политики Надя.

В начале января 1955 г. в Москву была приглашена группа венгерских руководителей, где на основании информации Ракоши были рассмотрены взгляды и политика премьер-министра. В Москве по ряду вопросов Надя поддержали, но его взгляды на ОНФ подвергли товарищеской критике и обвинили в "правом уклоне". Лично Надя не осудили, так как он обещал исправиться.

В Будапеште Ракоши, опираясь на фразу Хрущева в ходе дискуссии о возможной "антипартийности" Надя, развернул против него фронтальную атаку, мобилизуя для этого партаппарат. Сначала упорно добивались от него самокритики, но Надь не соглашался. Нападки ракошистов на премьер-министра особенно участились после удаления из советского руководства Маленкова. В начале марта 1955 г. Ракоши созвал заседание ЦР ВПТ, где Надя обвинили в преступном свертывании приоритетного развития тяжелой индустрии, в неправильной аграрной политике, а взгляды на ОНФ, на союз рабочего класса с крестьянством осудили. Характерно, что Москва даже после этого решения ЦР ВПТ считала возможным оставить Надя на посту главы правительства. Но гонения ракошистов на премьер-министра продолжались даже тогда, когда он с сердечным приступом оказался в больнице. И хотя Надь "отбивался" письмами в адрес ЦР, опровергая лживые слухи о себе (он сам отмечал: "меня пытались полностью изолировать, заставить замолчать, но этого я не стерпел")22, отразить нападки ему так и не удалось.

Надь, конечно, имел право выбора: совершить беспринципную самокритику и остаться на своем посту, либо сохранить верность принципам. Как дисциплинированный партиец, решение ЦР ВПТ Надь считал для себя обязательным, но будучи уверенным в своей правоте, он не захотел изменить самому себе. Поэтому отказался от унизительной и публичной самокритики, которую требовали от него Ракоши и его окружение в письменном виде. В больнице Надь написал заявление об уходе со своего поста. Этот пост с апреля 1955 г. занял А. Хегедюш, но это не означало прекращения нападок на Надя. Экс-премьер, обвиненный с позиции воинствующего догматизма в "правооппортунистическом уклоне", вскоре был выведен из состава всех руководящих органов ВПТ23, а затем 3 декабря исключен даже из рядов партии. Последнее он особенно тяжело переживал.

Удалению Надя, конечно, благоприятствовали изменения международной обстановки, перемена направления "политического ветра" в СССР, вызванные войной в Корее, восстановлением суверенитета Западной Германии, новой гонкой вооружений и пр., что требовало возврата к централизации и развитию тяжелой индустрии. Однако попытка возврата к старым порядкам не принималась народом и вскоре вызвала новую волну общественного недовольства.

Ракоши остановил и реформы Надя, взявшись за полную реставрацию дореформенных порядков. Активную поддержку Ракоши неизменно оказывал советский посол в Венгрии Ю. В. Андропов. Венгерская интеллигенция, которая первой осознала грозящую опасность и разделяла взгляды Надя, начала открыто выражать свое недовольство грядущим тоталитаризмом. С февраля 1956 г. она получила к тому дополнительный стимул в решениях XX съезда КПСС, что особенно насторожило ракошистов.

С весны 1956 г. в ВНР активизировались силы, оппозиционные режиму Ракоши. Они начали добиваться перемен. На новом идейно-политическом фоне ушедшая "эпоха реформ" Надя приобрела особую привлекательность. Пришли в движение писатели, философы, молодежь, проводились диспуты в дискуссионных клубах. Бывший премьер, не имеющий к этим акциям прямого отношения, невольно становился знаменем оппозиции. Начался ренессанс популярности и авторитета 60-летнего Надя. С юбилеем в июне 1956 г. его поздравляли многие выдающиеся люди Венгрии. Ракоши со своей стороны начал спешно составлять список наиболее опасных на его взгляд лиц, которых следовало срочно изолировать. В конце июня 1956 г. список в первую очередь "подлежащих аресту правых элементов" был составлен. В нем среди первых 400 фамилий значились Надь, Кадар24 и бывшие социал-демократы. Реализовать свой план Ракоши, однако, не успел. Этому помешали ускорившиеся события и новое вмешательство Москвы.

Надь не подозревал о нависшей над ним угрозе, но в своем анализе положения в стране, предназначенном для ЦР ВПТ, обстановку он характеризовал как чрезвычайную, даже более опасную, чем в 1953 году. Причину опасности он видел в грозящей стране "бонапартистской диктатуре". В частности, он писал: "Неправда, что нельзя изменить нынешнюю политику и сменить руководство, поскольку это якобы может вызвать внутренние потрясения и приведет к усилению реакции и даже к контрреволюции. Напротив, страна, а вместе с ней и дело социализма окажутся на краю катастрофической пропасти, если срочно не осуществить необходимые коренные политические и кадровые изменения"25. Предупреждения Надя оказались пророческими. В стране резко возросло недовольство политикой Ракоши и Москва предложила ему уйти со своего поста. Его место занял Герё. Прибывший в Будапешт А. И. Микоян 18 июля 1956 г. на пленуме ЦР ВПТ прямо заявил, что Ракоши больше не может оставаться руководителем ВПТ, к тому же отметил, что Президиум ЦК КПСС не считает правильным исключение Надя из партии и рекомендует вернуть его в свои ряды.

Надь и сам давно добивался возвращения в ряды ВПТ и неоднократно, но тщетно "штурмовал" руководство письмами, ситуационными анализами и теоретическими очерками, безуспешно пытаясь через Андропова отправлять их дубликаты в Президиум ЦК КПСС. Его послания методично передавались Ракоши, который вообще не реагировал на них. Надь писал о важных теоретических, морально-этических и актуальных политических проблемах: о левизне и демократии, о принципиальности и моральном кризисе, об искаженном толковании его реформ и пр. В одном из них он писал: "За свои убеждения и взгляды в прошлом и сегодня ответственность я беру на себя. Я стерплю и глупую клевету, и пренебрежение, и изгнание, и даже публичное унижение. Готов нести ответственность и за свои ошибки, которые в самом деле совершал. Но не приемлю беспринципную сдачу своих позиций". И действительно, он не сдавал их. Надь предупреждал: "Власть все больше отдаляется от народа, она все четче противопоставляет себя ему. Народная демократия превращается в партийную диктатуру, которая опирается не на членов партии, а олицетворяет собой личную диктатуру"26.

Ракоши покинул Венгрию, выехав в СССР, но родственный сталинизму ракошизм продолжая отравлять политическую атмосферу и общественную жизнь страны. Что же касается Надя, то с ним 19 июля были начаты переговоры об условиях возвращения в ряды ВПТ, завершившиеся через три месяца. Как отмечалось в докладе специальной комиссии ООН о событиях 1956 г. в Венгрии, Надь добивался "пересмотра выдвинутых против него идеологических и политических обвинений". Ссылаясь на 40-летнее членство в партии, Надь был готов "признать ленинский принцип демократического централизма, т.е. решения партии, если даже с ними лично не был согласен, но при этом настаивал на том, чтобы учитывались особые условия социалистического строительства в Венгрии"27. 4 октября 1956 г. он написал письмо в ЦР ВПТ с просьбой о восстановлении в правах члена ВПТ. Его просьба и положительное решение политбюро 14 октября 1956 г. были опубликованы в газете "Szabad Nep".

Замена партийного лидера, предпринятая Кремлем для предотвращения надвигавшейся катастрофы, на сей раз не дала, да и не могла дать того эффекта, как в 1953 г., когда Надь возглавил правительство Венгрии. Инертность и бездействие характеризовали первые месяцы деятельности Герё, что никак не отвечало ожиданиям масс. Венгры были вдохновлены идеями XX съезда, ожидали демократических перемен и находились под прямым впечатлением вывода советских войск из Австрии, которая провозгласила свой государственный нейтралитет. Все это обнадеживало венгров и они ожидали возможностей пойти своим путем социалистического созидания. Люди ждали немедленного и безоговорочного разрыва с духом и практикой сталинизма, улавливали поразительное созвучие идей XX съезда с реформами Надя, находили в них параллели, надеялись на продолжение реформ. Но реальных изменений не происходило. Поэтому страна оказалась перед стремительно углублявшимся кризисом, ростом общенародного недовольства.

В Будапеште 23 октября 1956 г. студенческая молодежь провела митинг солидарности с польскими рабочими и потребовала от партийно-государственного руководства осуществить десталинизацию и демократизацию общественной жизни страны. К концу рабочего дня у здания парламента собрались сотни тысяч митингующих, в основном рабочих, солидарных с требованиями студентов. Беспомощное партийно-государственное руководство во главе с Герё не нашло разумного разрешения ситуации и пригрозило применением силы против митингующих. От лидера партии люди ожидали согласия на демократические перемены, но вместо этого услышали из его уст по радио угрозы и обидные эпитеты в свой адрес. Стихийно собравшаяся у парламента огромная масса людей начала требовать от растерявшейся власти выступления опального бывшего премьер-министра Надя.

Сначала ему позвонил заместитель главы правительства Ф. Эрдеи и в расчете на его популярность в народе просил приехать успокоить толпу. Потом к нему домой начали приезжать делегации с просьбами поехать к парламенту и выступить перед народом. Надя сначала посетили два заместителя премьер-министра, члены политбюро партии, а затем его товарищи и единомышленники, делегации писателей... Все уговаривали, убеждали его, чтобы он поехал, но Надь отказывался. Лишь после того, как было получено согласие самых высоких партийных инстанций и извещен Герё, - речь которого все еще передавалась по радио - Надь наспех набросил проект своего выступления и поехал к парламенту. Огромная масса людей у здания поразила его и заставила усомниться в своих возможностях. Он счел неуместным воспользоваться своими набросками и осознал, что не имеет права обещать что-либо, поэтому решил говорить только от своего имени.

Суть сказанного Надем состояла в призыве мирно разойтись и доверить решение проблем политическому руководству страны. Он пытался успокоить собравшихся, но свою программу выхода из ситуации предложить не мог, да и не считал себя вправе делать это. Надь призвал к трезвости, к вере в будущее, выразил надежду, что расцвет социалистической демократии наступит28. Его речь не удовлетворила собравшихся Люди, потеряв всякую надежду, начали действовать по закону толпы.

Между тем студенты потянулись к зданию радио, надеясь встретить там Герё и поговорить с ним, разъяснить ему свои позиции и подлинные цели. Но его там не оказалось, к тому же делегацию студентов в здание не пустили, после чего студенты попытались передать свои требования руководству радиостанции для эфира, но и в этом им было отказано. Другая группа возбужденных людей направилась к грандиозному монументу И. В. Сталина и взялась за удаление этого символа тирании. С демонтированного за считанные часы памятника (на пьедестале осталась лишь пара сапог) голову "вождя народов" отбуксировали к зданию советского посольства. Так начались так называемые беспорядки, которые переросли в стихийное народное восстание и стали началом революционной борьбы, десятилетиями именуемой в официальной трактовке "контрреволюционным путчем", ответственность за который возлагалась впоследствии на Надя и его единомышленников.

У здания радио произошла стычка с охраной, а затем появились и первые жертвы среди митингующих. Выстрелы, которые вряд ли могли прозвучать без согласия Герё и привели к кровопролитию, только усилили возмущение масс. Власти на выручку охранявшему здание отряду безопасности направили поднятые по тревоге армейские силы, надеясь, что те наведут порядок и разгонят демонстрантов, но солдаты, оказавшись перед лицом жертв кровавой расправы и встретив тысячную толпу взбудораженных ею людей, отказались открывать огонь по соотечественникам. К тому же, разъяренная толпа окружила первые же грузовики с солдатами, разоружила их, и открыла ответный огонь по зданию. Столкновение начало приобретать характер вооруженного восстания. Для ситуации начального этапа революционной борьбы в целом характерным было то, что в конфликте между массами и партийно-государственной властью, - для ликвидации которого по инициативе Герё были приглашены советские войска, - соединения венгерской армии фактически не встали ни на чью сторону, сохранив нейтралитет29.

На митинговом этапе развития событий еще можно было остановить нарастание конфликта, однако, Герё и его окружение предпочли обратиться к силовым методам его решения, вовлекли в борьбу с народом и советские вооруженные силы. Надь случайно оказался невольным свидетелем телефонных переговоров Герё с советским руководством. Герё сначала обращался за срочной военной помощью для разгона митингов и демонстраций в Будапеште к Андропову, а он, в свою очередь, просил направить в столицу расквартированные в ВНР советские воинские формирования, но генерал-лейтенант П. Н. Лащенко, командующий Особого корпуса в г. Секешфехерваре, без согласия Москвы на это не шел. Такое согласие он получил от начальника Генштаба ВС СССР, маршала В. Д. Соколовского, который отдал по телефону приказ Лащенко на выступление. В результате "телефонной дипломатии" Андропова, Герё и Хрущева было получено согласие на советское военное вмешательство, и войска двинулись на Будапешт. Хрущев при этом, понимая отсутствие конституционных полномочий у Герё на приглашение войск, оговорил необходимость оформления просьбы от правительства ВНР в письменном виде (такое ходатайство было подписано постфактум 28 октября, к тому времени уже бывшим премьер-министром Хегедюшем). Так или иначе, советские войска к утру 24 октября вошли в Будапешт, где вооруженные повстанцы заняли здание радио, но передать в эфир требования студентов не смогли, так как вещание уже было отключено. Ввиду неорганизованности сил восставших и нейтралитета венгерской армии, прибывшие на рассвете 24 октября советские части не встретили сопротивления, но вскоре в различных районах города, - как реакция на военное вмешательство, - начали возникать отдельные очаги стихийного сопротивления.

Надь, оказавшийся в ночь с 23 на 24 октября в здании ЦР ВПТ, был вовлечен в работу ночного заседания партийного руководства, где обсуждался главный вопрос: что нужно предпринять для разрядки ситуации? Он был единственным, кто сказал, что для этого Герё должен уйти с поста руководителя партии. А когда его спросили, готов ли он занять пост премьер-министра, то он ответил, что "в сложившихся условиях вовсе не желает" этого, но если на него, как члена партии, "возложат такую обязанность, то он это выдержит". Впрочем, Хегедюш в своих воспоминаниях отмечает, что в ту ночь, с 23 на 24 октября Герё обратился к нему, действующему премьер-министру, с вопросом, как он отреагирует на то, если правительство возглавит Надь, а он станет его заместителем. На Надя и его авторитет тогда надеялись многие. Это нашло выражение и в позиции Микояна на заседании Президиума ЦК КПСС 23 октября. Он тогда заявил, что "без Надя нам не овладеть этим движением"30, к тому же, как он выразился, "дешевле и нам" обойдется. Следовательно, и Будапешт и Москва посчитали важным использовать Надя для преодоления острейшего кризиса. Кстати, Микоян с самого начала сомневался в целесообразности вмешательства советских войск в события и предлагал Президиуму ЦК попытаться решить проблему политическими средствами в расчете именно на Надя. Москва тогда согласилась на изменения в венгерском руководстве, но настояла на сохранении Герё во главе партии. Надь 24 октября действительно согласился снова возглавить правительство и был введен в состав руководящих органов ВПТ.

До этого, однако, по радио зачитали заявление правительства в котором участников массовых протестов назвали фашистами, реакционерами и контрреволюционными элементами. Сообщение же о том, что ЦР ВПТ рекомендует избрать Надя главой правительства появилось утром в 8 ч. 15 минут. Надь еще не вступил в свои полномочия, когда уже от его имени объявили о введении чрезвычайного положения, что, кстати, еще больше осложнило ситуацию в стране и привело к всеобщей забастовке. Радио известило также о том, что "правительственные органы... обратились за помощью к советским войскам" для подавления контрреволюционного мятежа. Такое совпадение информации производило ложное впечатление о том, что иностранные войска приглашены правительством Надя. Было сообщено также, что он вот-вот сам обратится к народу, но его обращение прозвучало лишь в 12 ч. 10 минут. Причиной такой задержки стал категорический отказ Надя зачитать текст, написанный для него Герё31.

Надь выступил с собственным текстом обращения. Он предложил полную амнистию тем участникам восстания, кто сложит оружие до 14 часов дня, обещал продолжить реформы по программе 1953 года. Его главным стремлением было избежать дальнейшего кровопролития. Своей попыткой примирения и посреднической ролью Надь сразу же обозначил свое место между народом и руководством во главе с Герё. Он явно не желал брать на себя просчеты лидера партии и прежнего правительства, стремился не к конфронтации, а к мирному преодолению противостояния.

Герё же оказался неспособным на это и вместо своевременных политических решений втянул в вооруженный конфликт руководство СССР и его вооруженные силы. К Надю за помощью он был вынужден обратиться, чтобы попытаться остановить разраставшееся противостояние власти и народа, но свободу действий ему не давал, как и Ракоши в свое время. Правда, использование Надя оказалось несколько запоздалым маневром беспомощной партийной власти. Благоприятный для нормализации ситуации момент уже был упущен. Простое возвращение Надя в руководство уже не смогло переломить ситуацию, тем более восстановить доверие к власти, пригласившей иностранные войска для разгона демонстрантов и митингующих. Надь, согласившись занять пост главы правительства без каких бы то ни было предварительных оговорок и условий, оказался в сложном положении. Власть по-прежнему оставалась в руках старых кадров, которые ему не доверяли. Премьер-министр был ограничен в своих возможностях, все его действия контролировались ракошистским штабом, что с самого начала мешало поиску мирного исхода. Его поиски встречали неприятие воинствующих сил в руководстве, делавших ставку на применение силы. Они же распустили слух, что именно Надь пригласил советские войска для наведения порядка, что явно мешало проявлению к нему доверия со стороны восставших. Эти обстоятельства, да и сомнение улицы в возможностях Надя, мешали ему найти быстрые и эффективные решения для прекращения противостояния.

Надю, взявшему на себя обязанности главы правительства в военных условиях, требовалось немало выдержки, упорства и сил, чтобы достичь, с одной стороны, взаимопонимание со своим партруководством и согласия с прибывшими в Венгрию А. И. Микояном и М. А. Сусловым, а, с другой стороны, чтобы убедить участников национального сопротивления в необходимости взаимных уступок. Ему и самому сначала нужно было разобраться в ситуации, но его окружали партийные политики, потерявшие доверие народа, которые, наоборот, мешали ему в этом. А прямых контактов с внешним миром у Надя, изолированного в охраняемом здании, фактически не было. Между тем с 24 по 28 октября в руководстве ВПТ постоянно сталкивались две концепции: силового решения и мирного выхода из кризиса. Обстановка заставляла Надя в чем-то маневрировать, но он упорно добивался курса на политическое разрешение острейшей ситуации. Расхождения во взглядах в руководстве мешали поиску компромисса между противоборствующими сторонами. В результате сам Надь тоже оставался "чужим" как для "своих", так и для участников восстания. У него было мало шансов на успех, но он не сдавался.

Перелом в ситуации наступил после вооруженной провокации, развязанной 25 октября органами госбезопасности у здания парламента. К ее организации явно были причастны радикальные элементы в руководящих органах и силовых структурах. Причем, как сообщали в Москву Микоян и Суслов, "по нашим войскам было сделано несколько выстрелов с крыш прилегающих домов", а также открыт пулеметный огонь "по окнам зала заседания"32. Произошло это во время совещания венгерских руководителей с представителями Кремля, во время обсуждения вопросов, связанных с удалением из высших органов ВПТ и правительства тех лиц, на которых ложилась ответственность за сложившуюся в стране ситуацию. Ответный огонь открыли стоявшие у парламента советские танки, и события в конечном счете привели к гибели около ста человек и громадному числу раненых среди мирных участников митинга. Расстрел у парламента оказался не единственной попыткой запугать недовольных режимом, требовавших ухода Герё и вывода советских войск. Вооруженный разгон мирных демонстрантов теми же силами произошел и в ряде других городов страны (Дебрецене, Дёндёше, Дьёре, Залаэгерсеге, Кечкемете, Мишкольце, Мошонмадьяроваре, Надьканиже, Папа, Цегледе, Эстергоме), где также были многочисленные жертвы. Но террор не остановил ни митинги, ни сопротивление. Скорее наоборот. Участились требования роспуска УГБ, движение масс приобретало общенациональный характер, а Надь в случае дальнейшего применения силы против мирных демонстрантов пригрозил отставкой с поста главы правительства.

Озабоченный последствиями расстрела у парламента, нарастанием массовых демонстраций и митингов, Надь в интересах поддержания порядка просил увеличить патрулирование советских военных не только в столице, но вместе с тем поставил вопрос об изменениях в политическом руководстве. В связи с массовыми требованиями еще 25 октября на заседании политбюро в присутствии советских представителей было решено, что Герё, хотя и остается членом политбюро, должен оставить пост лидера партии. Первым секретарем ЦР ВПТ стал Кадар. Надь и Кадар выступили по радио и говорили о своей "крайней заинтересованности в скорейшем восстановлении порядка", о предстоящем созыве Госсобрания. Премьер-министр пообещал представить там "широкую и обоснованную программу реформ", направленную на осуществление преобразований "на основе сплочения самых широких демократических национальных сил ОНФ". Он заявил, что его правительство "выступит с инициативой проведения переговоров об отношениях между СССР и ВНР, в частности о выводе советских войск"33. Кстати, эта была единая согласованная с политбюро позиция, которую разделил теперь даже Герё, но она сразу же вызвала особую обеспокоенность Москвы.

В последующие дни шли трудные для Надя переговоры по согласованию неотложных изменений в правительстве и в руководящих органах ВПТ. Проведение этих мер требовала обострившаяся после 25 октября ситуация: манифестации и митинги не прекращались, что свидетельствовало о полном банкротстве политического курса руководящей ракошистско-герёевской группировки. Она еще вела свои арьергардные бои, сопротивляясь платформе Надя на мирное урегулирование и поиски "примирения и сближения с нами интеллигенции и народных масс", не желая "пойти навстречу народному движению". 26 октября Микоян сообщал в Москву: "Мирное народное движение продолжается. Пока этим движением не смогли овладеть, и оно нарастает, особенно в провинции. Прибывают делегации от разных групп населения - рабочие, студенты, интеллигенция, которые требуют изменения в правительстве. Перед нами два возможных пути: отклонить все эти требования, не вносить изменения в состав правительства, опираясь на части Советской Армии, продолжать борьбу. Но в таком случае они (партия и правительство ВНР. - Б. Ж.) потеряют всякий контакт и доверие у мирного населения... Если мы пойдем по этому пути, мы пропадем. Поэтому венгерские товарищи считают приемлемым второй путь: это вовлечь в состав правительства нескольких видных демократов, сторонников народной демократии... интеллигентов, студентов, рабочих - 5 - 6 человек из 20 - 22 членов правительства"34. Необходимость изменений в правительстве давно назрела, и это наиболее остро ощущал сам Надь.

Правительство Надя с самого начала ориентировало венгерские вооруженные силы не вступать в конфликт с советскими войсками. В этом проявилось не только желание исключить столкновения и жертвы, но и намерение сохранить верность как своему отечеству, так и социалистическим идеалам, Советскому Союзу. Это, однако, не мешало добиваться вывода советских войск, в первую очередь, из Будапешта. Надь это считал важным шагом для прекращения противостояния со стороны повстанцев. Следует учитывать, что в ходе восстания и последующего национального сопротивления они не переставали требовать, как и мирное население, ликвидации ненавистных органов госбезопасности, признания органов их местного самоуправления, введения многопартийной системы, переговоров о полном выводе советских войск с территории страны, уважения к национально-государственному суверенитету и пр. Надь и его правительство знали об этих требованиях и искали взаимоприемлемое решение. Правда, на первом этапе борьбы, когда во власти определяющей оставалась позиция сторонников Герё, достижение компромисса было невозможным. Принципы и намерения Надя, его основные подходы к решению проблемы, однако, были ясны. Реализацию же этих устремлений тормозили ретроградные силы руководства. Как сообщали Микоян и Суслов в Москву 26 октября, для преодоления кризиса Надь считал недостаточным опираться лишь на советские войска. Поэтому наряду с ликвидацией очагов вооруженного сопротивления, он собирался "проводить политику примирения и сближения с нами интеллигенции и народных масс, пойти навстречу народному движению, с тем чтобы возглавить это народное движение... и сохранить народно-демократический строй"35.

Стремясь к урегулированию вооруженного конфликта, к нормализации ситуации с последующей демократизацией общественно-политической жизни в духе его реформаторских представлений о демократическом социализме, Надь добивался согласия руководства ВПТ и кремлевских эмиссаров пойти навстречу движению масс. В результате было объявлено о прекращении огня, как предпосылке диалога с повстанцами. Затем в правительство начали приходить делегации профсоюзов, стихийно возникших рабочих, национальных и революционных Советов, самоуправленческих организаций, которые отвечали за поддержание порядка на местах. Они принимали курс Надя на демократический социализм, но напоминали ему о необходимости вывода советских войск, ставили вопрос о переходе к реальной демократической многопартийности, и пр. Но эти реальные шаги к диалогу правительства с населением, появление общих точек соприкосновения стали возможными лишь после перемен в правительстве и руководстве ВПТ. Другой вопрос, что "уступчивость" Надя начала вызывать в Москве опасения.

Среди мер, совместно выработанных и принятых партией и правительством Надя в последующие дни, направленных на скорейшее изменение положения в стране, особое место занимала радикальная переоценка венгерских событий. Характерно, что этот вопрос обсуждался на политбюро ЦР ВПТ 28 октября в присутствии Микояна и Суслова. Причем проект предложений о переоценке "контрреволюции" и о роспуске органов госбезопасности представил Кадар, явно солидарный с Надем в этих вопросах. Решались и другие проблемы, в частности, вывода войск, которая после дискуссий в венгерском руководстве и обсуждения в советском посольстве, казалось, была решена. Выступая, Кадар отметил, что повстанцам следует дать возможность сложить оружие "без того, чтобы считать их контрреволюционерами" и сам высказался за переоценку событий. Но при этом остерегался назвать это "движение просто национальной революцией", мотивируя тем, что тогда "каждый, кто против нас, революционер, мы же контрреволюционеры". Он призвал "найти приемлемую формулировку". Касаясь вывода советских войск, Кадар сказал: "Как мы просили их участвовать в боях, так можем и просить о выводе войск из боев", а что они будут выведены из страны или нет, "это зависит исключительно от решения Советского Союза". Микоян призвал решительнее осудить ошибки прежнего руководства страны, а правительству Надя предложил выходить к рабочим на собрания и требовать от повстанцев прекращения борьбы. "Мы уважаем товарища Надя, он искренний человек", - подчеркивал он. А затем советовал ему "не поддаваться влиянию других", проявлять больше твердости и договариваться с профсоюзами, "убеждать их в правильности нашей линии"36.

Надь, реагируя на замечания Микояна, заявил: "В этой трагической ситуации, в которой мы оказались, сам факт, что вопросы выносятся на поверхность случайно, свидетельствует о крахе партийного руководства... Уже вчера я поставил вопрос о том, что такое руководство дальше терпеть нельзя... Товарищ Микоян, обращаясь ко мне, сказал, что нужно стоять тверже. Но я не буду твердо стоять там, где интересы партии требуют идти дальше. Я не проявлял твердости и в отношении той позиции, на которой стояли ЦР и политбюро. Моя позиция была верная, я отстаивал то же самое, что и сейчас. Есть две возможности: если движение, опирающееся на широкую базу, мы будем считать контрреволюцией, как мы и оценивали его поначалу, то не остается другой возможности, как подавить его с помощью оружия, танков и артиллерии. Это трагедия. Теперь нам уже ясно, что это не наш путь. Мы создали крайне сложную ситуацию для Советского Союза и для своей страны, которую захлестнет контрреволюция... Нужно встать во главе тех огромных, мощных народных сил, которые пришли в движение. А это возможно только в том случае, если оценивать события так, как сегодня". Затем добавил: "Нужно вывести советские войска из боев и одновременно ввести венгерские части; нужно опираться на армию, на демократическую полицию, на рабочих, и я не исключаю, что и на студенчество"37.

Это решительное выступление Надя по сути убедило политбюро ЦР ВПТ принять решение, которое произвело настоящий перелом, и не только в оценке событий. 28 октября было решено реорганизовать партию и ЦР ВПТ объявило о самороспуске, возложив свои полномочия по принятию политических решений на образованный Президиум партии в составе 6 членов (Кадар, Надь, А. Апро, Ф. Мюнних, К. Кишш, З. Санто). Президиум заявил, что в Венгрии произошло национально-демократическое восстание. Надю было поручено выступить с правительственным заявлением, в котором предлагалось обнародовать данную переоценку и указать, что она и намеченные меры принимаются правительством с согласия партии. Характерно, что Надь с Кадаром во всех вопросах находили взаимопонимание и вплоть до начала ноября 1956 г. занимали единую позицию. Это касалось как выхода из вооруженного противостояния, так и вывода советских войск, а также проблем политической демократизации страны и партийной жизни. ВПТ необходимо было реорганизовать, спасать, так как дискредитированная бывшими руководителями, она оказалась не только парализованной, но фактически распалась за считанные дни. Возрождаемой по инициативе Надя партии было решено дать название "Венгерская социалистическая рабочая партия" (ВСРП), в надежде тем самим избавить ее от тяжелого ракошистского наследия. Причем по замыслу Надя ВСРП должна была стать не единственной господствующей партией, а одним из ключевых факторов будущей подлинной парламентской демократии, партией, ориентирующейся на плюрализм и независимость страны.

После заседания руководства и принятых еще его полным составом решений, учитывая политическую целесообразность и заручившись согласием Москвы, отстраненные от власти партийно-политические деятели (Герё, Хегедюш, а также министр обороны И. Бата, министр внутренних дел Л. Пирош и др.), по вине которых разразился кризис и в вооруженный конфликт были втянуты советские войска, в интересах их же безопасности были отправлены в СССР. Отстранение и срочная эвакуация этих обанкротившихся политиков были призваны облегчить правительству Надя поиск диалога с повстанцами и достижение стабилизации в стране.

В составе правительства, согласно договоренностям, начались изменения. Повторно согласовав с руководством партии свое выступление, премьер Надь вечером 28 октября выступил с заявлением о прекращении огня и о переоценке октябрьских событий. Он квалифицировал их в качестве "широкого национально-демократического движения, охватившего весь наш народ". Указав на причины недовольства и массового протеста, Надь признал, что это "мощное движение было вызвано тяжкими преступлениями недавней исторической эпохи", что оно преследовало цель "обеспечить нашу национальную независимость, самостоятельность и суверенитет". Правительственное заявление Надя, безусловно, было направлено на поиск выхода из сложившейся острой кризисной ситуации с тем, чтобы нормализовать положение, добиться общенационального согласия и примирения. Говоря о целях "правительства демократического национального единства", возникшего в борьбе, Надь отметил, что оно "отстаивает независимость и социализм и должно стать подлинным выразителем чаяний народа". Он отметил, что правительство надеется завоевать полное доверие населения страны. Конкретизируя основные цели и задачи правительственной программы, Надь говорил о повсеместном прекращении огня и роспуске органов госбезопасности, ликвидации однопартийной системы и скорейшем формировании кабинета национального согласия на плюралистической основе, о договоренности с представителями Кремля об отводе советских войск из Будапешта, о восстановлении запрещенных ранее национальных праздников, государственной символики и пр. Одним из пунктов программы предусматривалась нормализация отношений между ВНР и СССР "в духе венгеро-советской дружбы, на основе принципов равноправия социалистических стран и национальной независимости"38, упоминалось также о будущих переговорах относительно вывода советских войск из страны.

В Москве, однако, думали иначе. В Президиуме ЦК КПСС уже 28 октября взяли верх сторонники силового решения венгерского кризиса, и изложенные в правительственной программе Надя идеи не нашли понимания, а вопрос о выводе войск вообще вызвал бурю эмоций и осуждение. Наиболее воинственно настроенные члены Президиума сочли программный тезис Надя о многопартийности, о будущих переговорах по выводу войск недопустимым, а готовность премьера и Кадара к переговорам с "очагами сопротивления" вообще вызвала подозрение. К. Е. Ворошилов предложил отказаться от вывода войск даже из Будапешта и назвал Надя "ликвидатором". В дискуссии, судя по протокольным записям заведующего Общим отделом ЦК КПСС В. Н. Малина, члены Президиума заговорили об "активизации контрреволюции", указали на отсутствие "твердого руководства" и нерешительность Кадара, которому Л. М. Каганович предложил "дать направление" на "нейтрализацию" движения. Н. А. Булганин поднял вопрос о необходимости "назначить правительство самим". Хрущев, подводя итоги, сказал, что в ВНР нам не нужно правительство, "которое будет просить вывести войска". Наряду с сомнением в лояльности Надя, он выразил опасение возможностью "перехода (венгерских. - Б. Ж.) войск на сторону восставших" и предположил, что Надь может "повернуть против нас, потребовать прекращения огня и вывода войск, а затем и капитуляции"39.

Недоверие к Надю явно подогревала и не вполне корректная информация, получаемая от его старых противников (Ракоши, Герё и др.), а также из донесений им сочувствующих Андропова и генерала КГБ И. А. Серова. Так или иначе, это означало неприятие предлагаемого премьер-министром варианта мирного преодоления кризиса. Для доклада на заседании Президиума о положении в Венгрии 28 октября был вызван в Москву Суслов. После этого Президиум все же дал согласие на прекращение огня и на вывод войск из Будапешта. Было решено сохранить видимость поддержки правительства Надя55, но не более. Советским эмиссарам в Венгрии было дано указание прекратить все дальнейшие уступки партийно-правительственным кругам ВНР и рекомендовать им отказаться от "соглашательства" с повстанцами, определив грань "допустимых уступок"56. Президиум ЦК КПСС принял решение о подготовке "политически выгодной для нас декларации" о положении в Венгрии, проект которой 30 октября был расширен и стал известен в качестве "Декларации Правительства Союза ССР об основах развития и дальнейшего укрепления дружбы и сотрудничества между Советским Союзом и другими социалистическими странами"40.

В Венгрии же, как показали события последующих дней, именно комплекс мер, предпринятых правительством Надя, привел к прекращению вооруженных стычек и начавшейся нормализации ситуации. Страна поверила обновленной коммунистической власти и выразила свою готовность к созданию правительства на коалиционной основе. В те дни всех интересовал вопрос о сроках вывода советских войск и наказании гэбистов, совершивших преступления. Он был задан и Надю, который так на него ответил: "Благодарите советские органы, ведь вывод войск не простая задача, было бы наивным определить точную дату. А органы безопасности нужно реформировать и реорганизовать"41. В конце октября - начале ноября 1956 г. все видимые внутренние и внешние признаки говорили о том, что борьба за придание венгерскому социализму более привлекательных, гуманистических черт одержит победу. Ничего не предвещало новых столкновений и испытаний. В Будапеште налаживалась мирная жизнь, заработал транспорт, горожане приступили к уборке территорий и очистке улиц от руин. Но именно в день вывода советских войск из столицы, 30 октября, диссонансом прозвучал пущенный кем-то слух, что в подвалах горкома партии переодетые гэбисты все еще держат заключенных. Толпа бросилась их освобождать. Жертвой этой последней вооруженной стычки стал и сторонник Надя, секретарь горкома партии И. Мезё, который еще до 23 октября предостерегал его о возможных провокациях ракошистов против него. Кроме этого эксцесса ничто не нарушало внутреннее спокойствие. На свободу было отпущено около 3,5 тыс. политических заключенных. На базе армии и полиции, с незначительным привлечением участников восстания, формировалась Национальная гвардия, призванная охранять общественный порядок после ухода советских частей. С 31 октября Надь, понимающий значение партии в новых условиях, настоял на образовании Временного оргкомитета по возрождению ВСРП. Население жило в ожидании наступающего примирения как с советскими войсками, так и со своим обновляющимся партийно-государственным руководством. Эти и другие признаки консолидации, сплочения почти всех сил вокруг политики правительства Надя давали надежду на перспективу.

Мирному исходу, казалось, благоприятствуют и внешние условия. Надя обнадеживали дух и смысл опубликованной 31 октября советской правительственной декларации о принципах взаимоотношений между социалистическими государствами. Ведь в ней провозглашалось, что "страны великого содружества социалистических наций могут строить свои взаимоотношения на принципах полного равноправия, уважения территориальной целостности, государственной независимости и суверенитета, невмешательства во внутренние дела друг друга". Указывалось, что исторические решения XX съезда создают условия для укрепления дружбы между соцстранами "на незыблемой основе соблюдения полного суверенитета каждого социалистического государства". Была выражена готовность совместно "устранить какие бы то ни было возможности нарушения принципа национального суверенитета, взаимной выгоды и равноправия в экономических отношениях", отозвать из стран своих советников, рассмотреть вопросы пребывания советских войск на территории Венгрии, Румынии, Польши. Отмечалось, что трудящиеся ВНР "достигли большого прогресса на основах народно-демократического строя, справедливо ставят вопрос о необходимости устранения серьезных недостатков в области экономического строительства, о дальнейшем повышении материального благосостояния, о борьбе с бюрократическими извращениями в государственном аппарате, однако к этому справедливому и прогрессивному движению трудящихся вскоре примкнули силы, которые пытаются использовать недовольство для того, чтобы подорвать основы народно-демократического строя". Было выражено также "глубокое сожаление, что развитие событий в Венгрии привело к кровопролитию". Вслед за этим сообщалось, что военному командованию в ВНР дано "указание вывести советские воинские части из Будапешта, как только это будет признано необходимым Венгерским правительством" и было заявлено о готовности вступить в переговоры "по вопросу о пребывании советских войск на территории Венгрии"42.

Была достигнута договоренность о проведении с 3 ноября советско-венгерских межправительственных переговоров об условиях будущего вывода войск из Венгрии. Ситуация умиротворения и покоя оказалась, однако, призрачной, затишьем перед новой бурей. Правительство Надя не догадывалось, как Кремль на самом деле оценивает его намерения частичной либерализации политической жизни и вывода советских войск из страны. Оно не могло знать и о готовившейся военной операции, направленной на ликвидацию революционных завоеваний. А такое решение принималось в Президиуме ЦК КПСС, где 31 октября - 2 ноября 1956 г. ежедневно обсуждалось положение в Венгрии, рассматривались кардинальные меры, направленные на прекращение всех дальнейших экспериментов Надя по мирному выходу из кризиса и демократизации венгерского социализма. В те дни Москва выразила полное недоверие его намерениям и действиям. Посчитала их неприемлемыми при единственно возможном советском варианте социализма, а попытку реальной многопартийности - недопустимой уступкой силам "контрреволюции". Самого Надя некоторые члены Президиума ЦК подозревали уже не только в слабости, но даже в измене и в предательстве дела социализма. В итоге 30 - 31 октября окончательно было решено развязать венгерский узел именно путем военной интервенции, что на уровне пропаганды стало именоваться спасением дела социализма, подавлением "контрреволюционного мятежа".

Вынесению осуждающего вердикта политике Надя и состоянию дел в Венгрии помогли Ракоши, Герё и др., которые, встречаясь с представителями советского руководства, подливали масло в огонь. Ракоши, вспоминая о своей встрече с Хрущевым по этому поводу, утверждает, что советский лидер сам представил ему весьма мрачную картину положения в Венгрии, где якобы "собственного правительства уже не существует" и поэтому считал необходимым перед началом военной операции "создать контрправительство..., которое обратится к СССР и с его помощью разгромит силы контрреволюции". Такую идею Ракоши сразу же одобрил, с удовлетворением отметив, что его "решительная позиция не осталась без влияния на членов Президиума": "Я заявил, что если к утру в воскресенье, 4 ноября, мы не сможем начать этой операции, то в тот же день (в Венгрии. - Б. Ж.) развернется кровавая расправа, которая будет стоить жизни многих наших товарищей"43.

Разрешение кризиса путем военного вторжения, "наведение порядка" при помощи танков и артиллерии, полная ликвидация революционных завоеваний требовали соответствующей подготовки. Она, как и механизм принятия Кремлем решений, нашли документальное подтверждение в тех же протокольных записях Малина. На заседании Президиума ЦК 31 октября было решено "не проявлять слабость своих позиций", "войска не выводить... и проявить инициативу в наведении порядка". Ответственным за разработку плана военной операции был назначен министр обороны, кандидат в члены Президиума маршал Г. К. Жуков, а маршалу И. С. Коневу поручалось срочно подготовить приказы и выехать в Венгрию. Обеспечение пропагандистской стороны будущей операции возлагалось на Л. И. Брежнева, Е. А. Фурцеву и секретаря ЦК П. Н. Поспелова. Обсуждался вопрос и о создании для Венгрии Временного революционного правительства, но еще не было решено, кто его возглавит - Кадар или бывший участник гражданской войны в России, действующий глава МВД ВНР, Ф. Мюнних. Но судьба правительства Надя уже была предрешена. Хрущев же был уверен, что именно "Мюнних обратится к нам с просьбой о помощи, мы оказываем помощь и наводим порядок". Из членов Президиума лишь М. З. Сабуров выразил беспокойство возможными последствиями военного вторжения и отметил, что "нельзя руководить против воли народа"44. Характерно, что Ракоши, Герё и Хегедюш также советовали советскому руководству сделать Мюнниха главой контрправительства, но после консультации Хрущева с И. Тито Кремль остановился на кандидатуре Кадара. Последнего Мюнних 1 ноября по просьбе Андропова доставил в советское посольство, откуда они вместе были отправлены в Москву, где Кадар дал согласие возглавить проектируемое правительство.

На заседании Президиума ЦК 1 ноября вновь изложил свое мнение о ситуации в Венгрии Суслов. На сей раз он говорил об "опасности буржуазной реставрации", которая "подошла вплотную" и которую можно устранить "только с помощью оккупации", созданием "правительства, поддерживающего нас". Правда, он все же добавил, что не считает Надя организатором восстания, хотя "его имя использовано". Серов, наоборот, утверждал, что "Надь все-таки был связан с повстанцами". У Микояна, который несколько позже прилетел из Венгрии, было иное видение ситуации в стране. Он попытался добиться пересмотра уже принятого Президиумом ЦК 31 октября решения и предлагал "поддержать нынешнее правительство", то есть Надя. Правда, переломить ситуацию ему уже не удалось, заведенный механизм военной машины подавления остановить было поздно. Даже Жуков, который 30 октября еще высказывался за вывод войск из Будапешта, "а если потребуется, - вывести из Венгрии"45, на сей раз стоял "за решительные действия".

Планы проведения конкретных военных и прочих операций в Венгрии были окончательно одобрены Президиумом ЦК 2 ноября. Тогда и там же с относительно умеренной оценкой ситуации выступил Кадар, отметив, что декларация советского правительства произвела на страну "успокаивающее впечатление". Судя по записям Малина, сам Кадар каких-либо основательных выводов не сделал, но это уже ничего не меняло. План по "наведению порядка" вступил в активную фазу реализации. На следующий день протокол Малина зафиксировал также согласие Микояна на формирование правительства Кадара, но при этом он счел нужным оговориться: "На одном хотел бы остановиться: весь народ (участвует. - Б. Ж.) в движении. Народ не хочет ликвидировать народно-демократический строй. Усиливаемся в военном отношении - слабее становимся в политическом". Кстати, Хрущев в своем выступлении основной причиной венгерского кризиса назвал тогда именно "ошибки" Ракоши, Герё и других, которые довели страну до кризисного состояния. Вспоминая лето 1956 г., он давал такую оценку: "Моя и Микояна вина, что Герё предложили, а не Кадара. Поддались Герё... Исключение Имре Надя из партии было ошибкой при глупости Ракоши"46. Конечно, все эти высказывания, оценки и предложения были произнесены на закрытом форуме, но принятых решений о вооруженном выступлении против революционных завоеваний и правительства Надя не меняли.

31 октября на Президиуме ЦК КПСС еще предлагалось оставить Надя, при его личном согласии, даже в будущем правительстве Кадара в качестве заместителя премьер-министра. Таким образом, отношение к Надю хотя и было поставлено под вопрос, но с ним еще считались. Правда, Хрущев предъявил к нему требование: если Надь сам не уйдет в отставку, то следует считать, что он "находится на службе у врага"47. Мы не располагаем сведениями, узнал ли об этом условном ультиматуме Надь, но факт, что Москва его тогда еще окончательно не списала и предполагала использовать. Необходимо учитывать, что Надь, будучи всю сознательную жизнь связанным почти в равной степени с Москвой и Будапештом, конечно, не был ни предателем идеи или дела, а тем более врагом или представителем "контрреволюционных кругов", - что ему впоследствии приписывалось, - но он хотел довести до конца начатое дело мирного выхода страны из тяжелейшего положения. Надь доверял Кремлю, поверил в искренность заявления советского правительства и, естественно, хотел строить отношения постреволюционной Венгрии с СССР на провозглашенных принципах, мечтал реализовать свое представление о демократическом социализме. Но сделать этого ему не дали, причем сделали это не силы "контрреволюции", а вооруженная интервенция братской социалистической державы.

Будучи главой кабинета, который согласно договоренностям начал пополняться отдельными министрами, представляющими некоторые возрождающиеся демократические партии, он с 31 октября впервые стал ощущать тревожные сигналы недоверия к себе со стороны советского руководства. Происходило это в условиях несогласованного ввода в страну новых советских воинских формирований, когда от Андропова он не мог получить внятного ответа, почему это происходит. Ситуация насторожила кабинет министров и самого Надя, взявшего на себя 1 ноября исполнение также функций министра иностранных дел ВНР. Тогда же исчез и Кадар, с которым они начали заниматься срочным возрождением компартии. Надь, занятый делами реорганизации правительства и добивающийся скорейшего воссоздания ВСРП, стал искать Кадара, но не смог его найти. Интересовался о нем и в советском посольстве, но и там его не оказалось. В те дни Надь вплоть до 3 ноября ежедневно встречался с Андроповым, добиваясь от него разъяснений и ожидая ответа из Москвы относительно продолжающегося притока в страну советских вооруженных сил, но, несмотря на протесты и официальные предупреждения венгерского МИДа, от советского посла получал исключительно уклончивые ответы. Разумеется, за непрекращавшимся вводом в страну советских войск на деле уже скрывалась начатая под руководством главкома Организации Варшавского Договора (ОВД), маршала Советского Союза Конева подготовка к военной операции под кодовым названием "Вихрь"48, направленной на ликвидацию завоеваний венгерской революции.

Надь осознал, что ему чего-то не договаривают, от него скрывают что-то. Андропов же не менял своей тактики даже после ряда официальных предупреждений о том, что при продолжении военного вторжения правительство Венгрии будет вынуждено заявить о выходе страны из ОВД, провозгласит статус нейтрального государства и обратится за помощью к ООН. Протесты Надя, его заявления о выходе из ОВД и нейтралитете ВНР лишь раздражали советское руководство. Так и не получив ответа по существу, Надь понял, что его используют, предают. Глава правительства ВНР был поставлен перед сложнейшим выбором. Как это вытекает из телеграммы Андропова в Москву от 2 ноября, Надь сначала подозревал его в том, что посольство под его началом занимается "нехорошими делами". "Надь очень нервничал, - отмечалось в телеграмме. - Он сказал, что поведение Советского правительства по отношению к новому правительству ВНР является беспрецедентным и недоброжелательным, что он, как премьер и представитель коммунистической партии, поставлен в весьма затруднительное положение тем, что советские войска несмотря на все протесты венгерского правительства продолжают вновь и вновь прибывать на венгерскую территорию... Будапешт по существу окружен советскими войсками. Сегодня утром 1300 танков перешли венгерскую границу... Венгерское правительство с трудом удерживает свою армию от нападения на части советской армии, что, по словам Надя, явилось бы роковым шагом"49. Далее приводились слова Надя о том, что "правительство ВНР вновь и вновь заявляет, что оно и в дальнейшем желает поддерживать с СССР далеко идущие дружественные связи". Но все это уже не меняло положение вещей.

Воспитанный на ленинских принципах и верности СССР, всегда держащий свое слово, преданный идее и делу партии, не меняющий своих убеждений и принципов, дисциплинированный политик Надь, который всегда строго соизмерял свои поступки с партийным интересами и высокими идеалами, оказался перед дилеммой. В этой ситуации премьер-министр ВНР, которого связывали обязательства перед страной и народом, вместе со своим правительством пришел к выводу о необходимости реализации тех мер, о которых предупреждал советского посла. При этом он, все еще надеясь на ответ Москвы, не раз повторял Андропову, что в случае прекращения военного вторжения правительство Венгрии готово отозвать свою телеграмму генеральному секретарю ООН. Но Кремль хранил молчание.

Советское руководство готовилось отстранить возглавляемое Надем коалиционное правительство от власти, ликвидировать завоевания революции. Серьезность принятого венгерским правительством решения соответствовала серьезности и ответственности ситуации, и Надь понимал это. Он, не раз обвиненный и отстраненный от политической жизни своими соратниками, по сути никогда не менял свои позиции и убеждения. Так поступил он и тогда, когда на восьмой день революции, преодолев сомнения и самого себя, рискуя репутацией убежденного партийца, всегда преданного как своей родине, так и СССР, занял принципиальную позицию, пытаясь отстоять завоевания революции. Надь не мог не понимать трагизма ситуации, но решил остаться честным и верным своей присяге главой правительства, готовым на патриотический поступок. Сложившиеся условия на сей раз исключали возможность сочетать советские и венгерские интересы, хотя Надю это прежде удавалось. В отличие от своих коллег в руководстве ВПТ - Ракоши, Гере" и др., которые без каких-либо морально-этических колебаний выполняли и отстаивали любые указания Кремля и, даже не задумываясь о последствиях, отдавали им предпочтение, - Надь всегда учитывал как советские, так и венгерские интересы.

Неожиданное военное вторжение и молчание Москвы заставило Надя принять окончательное решение. Действия и поступок премьер-министра венгерские историки М. Молнар и Л. Надь, оценивают так: "Что касается принципов и преданности идее, то Имре Надь был непоколебим. "Изменял" он им лишь тогда, когда, ссылаясь на партийную дисциплину, требовали от него предать свои принципы, лгать во имя самокритики, предать родину ради верности Советам. Он был человеком честным, но этого советские руководители не знали". В докладе упоминавшейся выше специальной комиссии ООН, составленном по свежим следам событий, на базе опроса большого числа граждан ВНР было зафиксировано преобладающее мнение о Наде: "Он, хотя и был коммунистом, все же считался хорошим венгром, честным и смелым человеком, правда, - как указывали некоторые, - слабым политиком"50. Эти оценки, как и сомнения в способностях и искусстве Надя, как политика, вполне обоснованны.

Слабость Надя, как премьер-министра, заключалась далеко не в его честности или неопытности (хотя эти факторы также имели место), а скорее вытекала из предопределенности ситуации, при которой советская сторона лишь делала вид, что принимает, а на деле отвергала предложения венгерского премьера. Они ведь предполагали не только мирный выход из кризиса, но и видоизменение венгерского социализма, чего система не могла допустить. Надь же, устремления которого были созвучны идеям XX съезда КПСС, поверил этим идеям, советским заявлениям и упорно искал возможность реализации своих демократических намерений. Другой вопрос, что эти попытки в тех реальных условиях были сродни идеализму, следовательно, так или иначе считались недостатком либо слабостью Надя как политика, хотя демократическая многопартийность обещала явный политический эффект. Неопытность и наивность доверчивого Надя-политика просматривалась и в ряде других моментов.

Вопреки нестандартному поведению Андропова и затянувшемуся ожиданию ответа из Москвы о причинах передвижения войск, уход советских частей из Будапешта и публикация правительственной декларации, а также получение согласия Кремля начать с 3 ноября межправительственные переговоры об условиях вывода войск из Венгрии еще оставляли правительству Надя надежду на продолжение диалога. В тот день в Будапешт прибыла советская делегация во главе с генералом армии М. С. Малининым для участия в переговорах о выводе войск, первый тур которых прошел днем в здании венгерского парламента. Стороны быстро достигли договоренности о прекращении дальнейшего ввода советских сил на территорию ВНР, а также о том, что при выполнении венграми ряда условий, находящиеся в стране советские вооруженные силы с 12 ноября 1956 по 31 января 1957 гг. будут выведены из ВНР. Техническую сторону вывода войск было решено обсудить во время продолжения переговоров, намеченного на 22 часа. Члены венгерской правительственной делегации - ее глава, министр без портфеля Ф. Эрдеи, министр обороны П. Малетер, начальник генштаба И. Ковач и полковник М. Сюч - в 15 часов проинформировали Надя о ходе переговоров, выразив общее мнение, что советская сторона принимает венгерские предложения51. Малетер сказал главе правительства, что условия, выдвинутые советской стороной, выполнимы. Второй, ночной раунд переговоров проходил в советском военном городке Тёкёл под Будапештом. Он был, однако, прерван действиями одетого в парадную форму председателя КГБ СССР И. А. Серова, который с группой вооруженных офицеров, войдя в зал заседания, арестовал венгерскую делегацию, предварительно лишив ее связи со своим правительством.

Почти одновременно с этим, 4 ноября 1956 г., в 4 часа утра советские вооруженные силы развернули массированные боевые действия против революционной Венгрии. Официально, в соответствии с приказом главнокомандующего объединенными вооруженными силами ОВД Конева, эти действия мотивировались необходимостью "оказать братскую помощь венгерскому народу в защите его социалистических завоеваний, в разгроме контрреволюции и ликвидации угрозы возрождения фашизма". Тогда же на волнах радиостанции г. Солнока прозвучало воззвание Венгерского революционного рабоче-крестьянского правительства Кадара к венгерскому народу. В нем говорилось об ошибках, допущенных Ракоши и Герё, о происках контрреволюционных сил, которые взяли верх "при попустительстве кабинета Имре Надя". Это правительство - Кадара, Мюнних и др. - обратилось к советскому командованию, чтобы "оно помогло нашему народу обуздать черные силы реакции, восстановить народно-демократический строй, восстановить порядок"52.

Наступательные боевые действия советских войск, предпринятые с целью свержения правительства Надя, ликвидации завоеваний революции и восстановления советского варианта социализма в Венгрии, привели к вступлению в бой на стороне восставшего народа и части венгерских вооруженных сил. Венгерский военный исследователь И. Такач в этой связи пишет: "Советское руководство... прислало дополнительные подкрепления в Венгрию. Советские войска ничем не рисковали, имея в своем распоряжении 11 дивизий и 2000 танков. Четвертого ноября, в 5:30 утра премьер-министр Надь выступил по радио с сообщением о полномасштабном нападении советских войск на Будапешт". Такач отмечает также, что "на рассвете советские войска напали на нашу столицу... наши вооруженные силы вступили в бой". Боевые действия в отдельных точках сопротивления продолжались до середины ноября, а стихийно возникшие органы революционной власти на местах продолжали функционировать вплоть до середины декабря 1956 г., хотя сама революция уже была подавлена. Отдельные исследователи считают, что сопротивление повстанцев и части венгерской армии советским войскам превратило события в ВНР в первую войну одной социалистической страны против другой. Венгры с 23 октября 1956 г. по январь 1957 г. в ходе вооруженных столкновений и сопротивления только в Будапеште потеряли убитыми 1950 человек, по стране в целом - 2,5 тысячи (причем из них 58% составляли рабочие), численность раненых достигла более 20 тыс. человек (в том числе 50% молодые люди до 30-летнего возраста). Официальные данные о потерях советских войск таковы: 720 погибших, скончавшихся от ран или пропавших без вести, а также 1540 раненых. По другим сведениям, численность погибших с советской стороны исчисляется "2000 человек, включая тех, кто присоединился к венграм, побратавшись с ними"53.

Поражение революции, потеря надежды на демократизацию привели к тому, что Венгрию покинуло множество беженцев - 211 тыс. человек. Они "проголосовали" ногами против возрождения прежнего режима, который только с конца 1956 г. и до конца 1959 г. подверг арестам и судебным разбирательствам 35 тыс. венгров, из которых 22 тыс. были осуждены к различным срокам тюремного заключения. Число казненных составило 350 чел., кроме того без суда и следствия в лагеря были заключены 13 тыс. человек54. Среди жертв реставрации режима, поплатившихся своей жизнью, были И. Надь и его соратники.

Надь с частью членов своего последнего кабинета во время военной операции нашел убежище в здании посольства Югославии в Будапеште. Судя по официальным документам, опубликованным в тематическом сборнике совместной комиссией историков России и Венгрии в Москве в 1998 г., хрущевское руководство планировало арест Надя и его "группы", привлечение их к ответственности сразу же после подавления "мятежа", однако, титовская Югославия, опасаясь урона своего престижа, не согласилась их выдать. Опирающееся же на советское военное присутствие правительство Кадара сначала неоднократно уверяло, что не собирается привлекать Надя и членов его кабинета к судебной ответственности, но оно было заинтересовано в том, чтобы "пленники" в посольстве официально отказались от своих полномочий. Газета новой партийной власти "Nepszabadsag" тогда же сообщала, что в будущем эти политики могут участвовать в политической жизни страны, что у Надя "будет возможность договориться с нами... и мы тоже хотим многопартийной системы, подлинных и честных выборов" 55.

Представители правительства Кадара вели с посольством Югославии и его "пленниками" продолжительные переговоры, добиваясь признания последними новой власти. В итоге, благодаря посредничеству Белграда, им были даны обещание и даже "письменные гарантии относительно личной безопасности И. Надя и остальных лиц". К вечеру 16 ноября 1956 г. были получены эти гарантии и утром они должны были свободно разъехаться по домам. Утром 17 ноября, однако, Кадар встретился с членами Президиума ЦК КПСС Сусловым, Маленковым и А. Б. Аристовым, что в корне изменило ситуацию. После этой встречи Кадар стал настаивать, чтобы "группу Надя" передали его правительству либо вывезли из Венгрии. От членов "группы" он требовал заявление о признании ими своих ошибок и поддержке нового правительства. Он не возражал против того, чтобы группа "попросила разрешения выехать за пределы страны", возможно в Югославию. В Москве еще 10 ноября возникла идея о депортации Надя и его товарищей в Румынию56.

Продолжительные венгеро-югославские переговоры привели к тому, что правительство Кадара повторило в письменной форме свое многократное устное обещание, что "к Имре Надю и членам его группы не желает применять наказание за их прошлую деятельность57. Получив такую повторную гарантию безопасности, Надь и его товарищи "добровольно покинули Югославское посольство 22 ноября 1956 г. в 18 часов 30 минут", после чего были арестованы спецотрядом КГБ. Пленники были доставлены в Тёкёл, а затем вывезены в румынский Снагов, где их изолировали друг от друга и поставили под надежную охрану.

Надь, находясь еще в югославском посольстве, в ходе переговоров с властью Кадара был готов на разумные компромиссы в тех пределах, которые не противоречили его принципам, но он не признавал инкриминируемые ему ложные обвинения. Ведь он не был участником нелегальных групп, в заговорах не участвовал, своих слов не нарушал, свои решения принимал с ведома и согласия партии и советских представителей, в отношениях с СССР был корректен и последователен. В Снагове же Надь понимал или чувствовал, что ему уготовано. Там он взялся за свое жизнеописание под названием "Бурный век моего поколения", под которым собственноручно поставил даты: "1896 - 195...", свидетельствующие о том, что у него явно не было сомнений в завершении его жизненного еще в 50-х годах. Точную дату поставить, впрочем как и завершить свои мемуары, Надь не мог, ведь еще предстояли допросы и обвинения...

В Венгрию Надь и его товарищи были возвращены лишь весной 1957 г., где готовился закрытый судебный процесс. Прокуратура ВНР 22 января 1958 г. возбудила против них уголовное дело по обвинению в государственном заговоре и попытке свержения народно-демократического строя, а лично Надя - еще и в предательстве родины. Механизм таких процессов известен и был отработан еще при Ракоши. Надя было решено сделать "козлом отпущения", свалить на него все грехи за "подготовку контрреволюции" и "предательство дела социализма". Президиум ЦК КПСС еще 27 ноября 1956 г. принял специальное решение о полной дискредитации Имре Надя58, и оно повсеместно выполнялось. К его реализации приложили свои руки также официальные круги ВНР и венгерские средства массовой информации.

Судебное разбирательство по "делу" Надя, несколько раз отложенное по разным политическим причинам, 15 июня 1958 г. состоялось. На процессе прокурор немало говорил об участии "И. Надя и его сообщников" в организации "антигосударственного заговора", об их ведущей роли в подготовке "контрреволюционного мятежа" с целью "захвата власти", о связях "группы Надя" с реакционными силами и "союзе с внешними империалистическими кругами", с которыми они якобы вместе осуществляли попытку путча и насильственного захвата власти. Говорилось о созданном ими подпольном "центре" или "нелегальной организации, проводившей свою подрывную работу" даже тогда, когда "венгерский народ под руководством революционного рабоче-крестьянского правительства уже приступил к восстановлению законного порядка". Лично Надю, наряду с обвинением в "организации заговора, направленного на свержение народно-демократического строя", приписывались также "разработка политической платформы движения" и "предательство родины"59. Обвинитель просил для Надя и его соратников, министра обороны Малетера, начальника хозяйственного аппарата ЦР ВПТ Й. Силами вынесение смертного приговора, остальным участникам "группы" - различные сроки тюремного заключения.

Надь отверг все лживые обвинения в свой адрес, своей вины не признал, о помиловании не просил, но заявил, что судьбу свою отдает в руки венгерской нации, понимая при этом, что народ на том этапе и в тех условиях не имел возможности распоряжаться его судьбой (даже об исполнении приговора сообщили не сразу). Но Надь был убежден, что "венгерский народ и международный рабочий класс раньше или позже освободят меня от тех тяжких обвинений, вследствие которых я должен пожертвовать своей жизнью". В своем последнем слове он напомнил: "Я дважды пытался спасти честь слова "социализм" в долине Дуная: в 1953 и 1956 году. В этом мне в первом случае помешал Ракоши, а во второй раз целая армия Советского Союза. В результате этого процесса, сплетенного из страсти и ненависти, я должен пожертвовать жизнью за свои идеалы. Жизнь отдаю с готовностью. Ведь после того, что вы со мной сделали, она все равно ничего не стоит. Но я уверен, что история осудит моих палачей. Вздрагиваю лишь от одного: что реабилитируют меня мои же убийцы"60. Прокурорское ходатайство было удовлетворено. Вынесенный Надю 15 июня 1958 г. смертный приговор через повешение на следующий день был приведен в исполнение. Тела казненных Надя, Малетера, Силади и еще одного мученика из "группы Надя", Г. Лошонци, скончавшегося во время следствия, были закопаны в безымянные могилы без всякого обозначения, где и пролежали долгие годы.

Пропагандистская кампания по дискредитации Надя, начатая сразу же после подавления венгерской революции и продолжавшаяся десятилетиями, казалось, сумела наложить отрицательный отпечаток на образ и дела этого исторического деятеля Венгрии, который в сложнейших условиях дважды встал у руля ее правительства, чтобы вывести страну из тяжелейшего кризисного состояния. Но людская память и открывшаяся документальная база сумели сохранить объективные сведения о Наде и его действиях на посту премьер-министра 50-х годов XX века. Ныне, после нового исторического перелома 1989 г., он предстает перед нами очищенным от пропагандистского, актуально-политического наслоения. Самым последним эхом проявления упомянутой идеологической кампании была попытка "разоблачить" Надя, как "агента НКВД". Парадоксально, но она была предпринята руководителем КГБ СССР, впоследствии гэкачепистом В. А. Крючковым, с целью помешать готовившейся летом 1989 г. в ВНР реабилитации и торжественному перезахоронению останков Надя. Эта попытка нашла выражение в подготовке специального пакета компроматов, составленных весьма опытными в таких делах специалистами из его же ведомства. Надь, подобно многим политэмигрантам, проведшим долгие годы в СССР, в ЗО-е годы вряд ли мог избежать контакта с органами, ведь такова была общая практика того времени. Как вытекает из материалов названного пакета, Надь действительно стоял на учете в НКВД под псевдонимом "Володя". В прилагаемой справке при этом без конкретных документальных доказательств приписывалось ему доносительство. Предназначенный для дискредитации Надя пакет был передан руководству ЦК ВСРП в надежде, что это помешает реабилитации политика. Акция, однако, не достигла своей цели: Верховный суд ВНР еще при коммунистическом режиме летом 1989 г. официально реабилитировал Имре Надя. Торжественное перезахоронение его останков состоялось 16 июня 1989 г. в Будапеште. В последний путь Имре Надя провожали сотни тысяч венгров. Как сообщала 17 июня 1989 г. газета "Правда", "на панихиде, проведенной на одной из площадей (центральная пл. Героев. - Б. Ж.), присутствовали около 250 тысяч жителей столицы и других венгерских городов, гости из-за рубежа". Венгерский парламент 25 июня 1996 г. принял специальный закон об увековечении памяти своего бывшего спикера и премьер-министра страны.

Примечания

1. NAGY I. Viharos emberolto. Bp. 2002, 59.old.
2. MOLNAR M, NAGY L. Reformator vagy forradalmar volt-e Nagy Imre? Parizs. 1983. 8.old.
3. A Nagy Imre vonal. Dokumentumvalogatas. Bp. 1989, 12.old. Золтан Ваш (1903 - 1983) - член руководящих органов компартии.
4. VARKONYI Е. In memoriam. - Magyarorszag. 1989. 24.sz., 18.old.
5. A Nagy Imre vonal.., 12. old.
6. MOLNAR M, NAGY L.. Op. cit., 14.old.
7. Ibid., 13 - 14. old.
8. 20. szazadi magyar tortenelem, 1900 - 1994. Bp. 1997, 307. old.; Тоталитаризм. Исторический опыт Восточной Европы. "Демократическое интермеццо" с коммунистическим финалом, 1944 - 1948. М. 2002, с. 205.
9. RAINER J. Az eszmek litja, elozmenyek es esemenyek. - A magyar forradalom eszmei. Eltiprasuk es gyozelmuk (1956 - 1990). Bp. 2001, 26.old.
10. NAGY I. Egy evtized. Valogatott beszedek es irasok. II. Bp. 1954. 349 - 376.old.
11. См.: Венгрия 1956 года. Очерки истории кризиса. М. 1993, с. 18 - 19.
12. Венгрия 1956 года, с. 24 - 28; IZSAK L. Rendszervaltastol rendszervaltasig, 1944 - 1990. Bp. 1998, 124.old.
13. BARLA SZABO O. Adalekok a magyarorszagi megujulasi probalkozasokhoz (1954 - 1956). - Multunk. 1991, 4.sz., 80 - 82.old.
14. IZSAK L. Op. cit., 124.old.
15. NAGY I. Op. cit., 480 - 575. old.
16. A Magyar Dolgozok Partja III. kongresszusanak jegyzokonyve. 1954. majus 24 - 30. Bp. 1954, 428 - 436.old.
17. BEER J. A helyi tanacsok kialakulasa es fejlodese Magyarorszagon (1945 - 1960). Bp. 1962,228.old.; BARLA SZAB6 O. Op. cit., 87.old.
18. Magyar Nemzet, 3.X.1989; 20.IV.1989; 25.X.1954.
19. Magyar Nemzet, 3.X.1954; Венгрия 1956 года, с. 111 - 112
20. Magyar Nemzet, 5.X.1989.
21. MOLNAR M., NAGY L. Op. nit., 58.old.
22. Ibid., 59. old.
23. СТЫКАЛИН А. С. Прерванная революция. Венгерский кризис 1956 года и политика Москвы. М. 2003, с. 30 - 31, 33 - 34.
24. A Nagy Imre vonal, 18. old.
25. MOLNAR M., NAGY L. Op. cit., 95. old.
26. A Nagy Imre vonal, 15 - 19. old.; MOLNAR M., NAGY L. Op. cit., 20. old.
27. 1956. Az ENSZ Kulonbizottsaganak jelentese. Bp. 1989, 94 - 95.old.
28. NAGY I. Nagy Imre es Erdei Ferenc 1956-ban. - Nagy Imre es kora - Tanulmanyok, forraskozlesek I. Bp. 2002, 96. old.
29. ТАКАЧ И. Вооруженные силы и внутригосударственная безопасность Венгрии: взгляд нового члена НАТО. - Connections. The Quartely Journal. Консорциум "Партнерство ради мира". Т. IV. М. 2005, N 3, с. 27
30. NAGY I. Op.cit., 93.оЫ; Losonczy Geza feljegyzesei. - Historia. 1990,2.sz., ЗЗ.оИ.; HEGEDUS A. A tortenelem es hatalom igezeteben. Bp. 1988, 297 - 298.old.; Советский Союз и венгерский кризис. Документы. М. 1998, с. 356.
31. A forradalom hangja. Bp. 1989, 29 - 32. old.; MOLNAR M., NAGY L. Op., cit., 129 - 130, old.
32. Советский Союз и венгерский кризис, 385.
33. Там же, с. 382 - 384 ; Szabad Nep, oktober 26.X.1956. - A forradalom sajtoja, 1956. Bp. 1986.
34. Советский Союз и венгерский кризис, с. 388, 404.
35. Там же, с. 404.
36. Там же, с. 420 - 423.
37. Там же, с. 426.
38. Там же, с. 431 - 434.
39. Там же, с. 432 - 435.
40. Там же, с. 412, 433, 436, 438, 464 - 465.
41. 1956. AzENSZ, 101. old.
42. Советский Союз и венгерский кризис, с. 464 - 466.
43. Там же, с. 482 - 483.
44. Там же, с. 460, 479 - 480.
45. Там же, с. 459, 495 - 496.
46. Там же, с. 518, 543, 545 - 546.
47. Там же, с. 479.
48. КАРПИЧЕНКО Н., КЫРОВ А. От плана "Волна" к операции "Вихрь". - 1956. Осень в Будапеште. М. 1996, 90 - 131; MUSZATOV V. Szovjet politikai beavatkozas es katonai intervencio Magyarorszagon 1956-ban. - Multunk. 1991, 4.sz., 166 - 167.old.
49. Советская внешняя политика в годы "холодной войны"(1945 - 1985). Новое прочтение. М. 1995, с. 272 - 273, 275 - 276; Советский Союз и венгерский кризис, с. 522 - 523.
50. MOLNAR M., NAGY L. Op. cit., 32.old.; 1956. Az ENSZ, 94. old.
51. NAGY I. Op.cit., 127. old.
52. МАЛАШЕНКО Е. И. Особый корпус в огне Будапешта. - Военно-исторический журнал, 1993, N 12, с. 35; Советский Союз и венгерский кризис, с. 552.
53. ТАКАЧ И. Ук. соч., с. 27; КАРПИЧЕНКО Н., КЫРОВ А. Ук. соч., с. 90 - 131; KIRALYB. Az elvetelt es az elso valosagos habora a szocialista orszagok kozott. - A magyar forradalom eszmei. Eltiprasuk es gyozelmiik (1956 - 1999). Bp. 46 - 64.old.; Гриф секретности снят. Потери вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. М. 1993, с. 397.
54. BARANY D. Zoltan. Soldiers and Politics in Eastern Europe, 1945 - 90. N.Y. 1993, p. 64.
54. ROMSICS I. Magyarorszag tortenete a XX.szazadban. Bp. 2000, 394, 404.old.
55. Nepszabadsag, november 15.XI. 1956.
56. Советский Союз и венгерский кризис, с. 632 - 635, 656 - 661.
57. Там же, с. 681.
58. О дискредитации Имре (Надя). - Архив Кремля. Президиум ЦК КПСС. Документы 1954- 1964. М. 2003, док. N 91, с. 210 - 211.
59. Magyar Nemzet, 17.VI.1958; см.: Igazsag aNagy Imre ugyben. Bp. 1989, 9 - 12.old.; Контрреволюционный заговор Имре Надя и его сообщников. (Будапешт, б.г.), с. 9 - 20.
60. Nagy Imre elvtars. - Uj Ttikor, 1989, 26.sz., 30.old.; 1956. Осень в Будапеште. М. 1996, с. 44.

Вопросы истории,  № 8, Август  2006, C. 50-77.

Share this post


Link to post
Share on other sites


СТЫКАЛИН А. С. НЕСКОЛЬКО ШТРИХОВ К ПОРТРЕТУ ИМРЕ НАДЯ

Личность этого венгерского политика нередко воспринимается российским историческим сознанием сквозь призму ряда стойких мифов. Опубликованный в "Вопросах истории" (2006, N 8) очерк Б. Й. Желицки об Имре Наде, которым журнал откликнулся на 50-летие венгерского восстания, в целом дает представление о жизненном пути человека, в известной мере ставшего символом трагических событий "будапештской осени" 1956 года. Деятельность Надя рассмотрена в широком контексте венгерской истории середины XX в., особенно глубоко проанализирована реформаторская программа, которую правительство Надя пыталось воплотить в жизнь в 1953 - 1955 годах. При этом автор не идеализирует своего героя, признает его слабости и ошибки.

При всех достоинствах очерк не в полной мере отвечает сегодняшнему уровню знания о предмете, особенно о 12 днях восстания (23 октября - 3 ноября 1956 г.), отраженному в литературе 1990-х и последующих лет; в частности, нельзя пройти мимо двухтомной биографии Надя (в сокращенном виде издана в русском переводе1).

Имеются и досадные неточности. Видный деятель венгерской компартии Л. Райк не мог оказаться на свободе в числе реабилитированных коммунистов, поскольку был казнен 15 октября 1949 года. Открытый судебный процесс по делу Райка и его соратников (сентябрь 1949 г.), напоминавший по своему сценарию большие московские процессы 1936 - 1938 гг., имел главным образом антиюгославскую направленность. Он не только завершился вынесением ряда смертных приговоров, но и стал важной вехой в дальнейшем разжигании И. В. Сталиным антиюгославской кампании: в соответствии с резолюцией второго совещания Коминформа, принятой по горячим следам расправы над Райком, титовская Югославия объявлялась страной, находящейся под властью уже не просто ревизионистов, а "шпионов и убийц". Автор не может не знать, какую роль в общественном подъеме весны 1956 г. сыграло требование посмертной (!) реабилитации Райка, как и о том, что перезахоронение останков Райка 6 октября стало своего рода прологом венгерского восстания.

Раскритикованный в январе 1955 г. на пленуме ЦК КПСС и вскоре освобожденный от обязанностей председателя Совмина СССР, Г. М. Маленков не был в то время удален из партийного руководства, оставаясь членом Президиума ЦК КПСС вплоть до неудавшейся попытки антихрущевского путча в июне 1957 года. В начале ноября 1956 г. он выезжал с Н. С. Хрущевым в Югославию для важной встречи с Тито на Бриони (где югославский лидер при всех оговорках все-таки поддержал советские планы силового решения "венгерского вопроса"), а с середины ноября до начала декабря находился в Будапеште. Там вместе с другим членом Президиума ЦК КПСС, М. А. Сусловым, он фактически осуществлял контроль за деятельностью правительства Я. Кадара. Около десятка донесений высокопоставленных эмиссаров КПСС в Москву за эти недели опубликованы в сборнике документов "Советский Союз и венгерский кризис 1956 г." (М. 1998) (на него постоянно ссылается и Желицки).

Из текста не совсем ясно, почему нападки М. Ракоши и его окружения на Надя активизировались после критики в Кремле Маленкова. Вероятно, было бы уместно провести параллели между политикой "нового этапа" в Венгрии и провозглашенной тогда же, летом 1953 г., концепцией Маленкова, также ставившей во главу угла удовлетворение насущных нужд населения в продовольствии и предметах потребления, форсированное развитие легкой промышленности. Правда, реформаторские устремления Надя были куда более далеко идущими, распространившись и на политическую сферу общества. Хотя в январе 1955 г., на упомянутой встрече в Москве (где обсуждались вопросы Венгрии) Маленков отмежевался от Надя, обвинения, адресованные главе советского правительства с трибуны состоявшегося вскоре пленума ЦК КПСС, работали и против венгерского премьер-министра, дав Ракоши удобный случай для наступления.

Весной 1954 г. Надь отнюдь не ставил вопроса о возрождении коалиции и многопартийности; после нескольких лет жесткой однопартийной диктатуры в обществе еще далеко не созрели силы, которые готовы были бы выступить снизу с такими требованиями. Желицки подходит ближе к истине, когда пишет, что Надь стремился оживить деятельность Отечественного народного фронта для того, чтобы в какой-то мере компенсировать отсутствие в венгерском обществе многопартийности и политического плюрализма, сделать эту организацию рупором для выявления многообразных общественных настроений.

Незнание книги Райнера приводит к неточностям в изложении фактов биографии героя очерка. Неправда, что Надь работал в Международном аграрном институте вплоть до его закрытия. Он не только был уволен из института, но и исключен из партии, некоторое время находился даже под арестом. Полемизируя в данном случае не с Желицки, а с Ч. Гати, автором книги "Обманутые ожидания. Москва, Вашингтон, Будапешт и венгерское восстание 1956 года" (М. 2006), заметим, что Надь, хотя и прожил долгие годы сначала в России, а позже в СССР, отнюдь не считался советскими лидерами в полной мере "своим человеком", не вызывал большого доверия. Мне в процессе работы в Архиве внешней политики России над дипломатическими донесениями из Будапешта конца 1940-х годов, приходилось читать отзывы о нем как о правом оппортунисте и "явном бухаринце". Вместе с тем в 1953 г., когда предстояло сменить приоритеты в экономической политике Венгрии, в Москве не нашли среди бывших членов венгерской коммунистической эмиграции (так называемых коминтерновцев) другого эксперта по сельскому хозяйству, которого можно было бы рекомендовать на пост главы правительства. Выбор в пользу Надя в Кремле сделали, что называется, не от хорошей жизни.

Лишено оснований утверждение Желицки о том, что в конце июня 1956 г. по настоянию Ракоши был составлен список "подлежащих аресту правых элементов". Особенно удивительно читать о том, что в него вошел Кадар. Ведь Суслов, посетивший Будапешт за две недели до этого, дал согласие не только на кооптацию Кадара в Центральное Руководство (ЦР) Венгерской партии трудящихся, но даже на его избрание в Политбюро2. Воспроизведенная Желицки версия восходит к опубликованной в 1958 г. журналистом Т. Мераи первой биографии Надя. На деле в целях более четкого выявления оппозиции был составлен не один, а даже два списка: первый - людей, посетивших Надя в день его 60-летия 6 июня 1956 г., и второй - лиц, участвовавших в конце июня в бурной дискуссии по проблемам свободы печати, организованной Кружком Петефи.

Согласно Желицки, А. И. Микоян, посетивший Венгрию в середине июля и давший "добро" на отставку Ракоши, заявил на пленуме ЦР венгерской партии о том, что Президиум ЦК КПСС не считает правильным исключение Надя из партии и рекомендует вернуть его в ряды ВПТ. В действительности, какова бы ни была субъективная позиция самого Микояна, на встрече с лидерами ВПТ 13 июля 1956 г. он, выступая от имени всего кремлевского руководства, выразил мнение, едва ли дающее простор подобному толкованию: мы "считали и считаем ошибкой исключение из партии Надя Имре, хотя он своим поведением этого заслужил. Если бы Надь остался в рядах партии, он был бы обязан подчиняться партийной дисциплине и выполнять волю партии. Исключив его из ВПТ, товарищи сами себе затруднили борьбу с ним. Следовало бы откровенно заявить Надю, что, борясь с партией, он закрывает себе возможность вернуться в ее ряды. Путь борьбы с партией - это путь, который неизбежно ведет его в тюрьму. Наоборот, если он изменит свое поведение, то он может рассчитывать на восстановление его в рядах партии"3. Таким образом, необходимым условием восстановления Надя в партии Микоян (который действительно в сравнении со своими соратниками по руководству КПСС отличался более либеральными взглядами, в том числе и в венгерском вопросе) считал как минимум самокритику со стороны опального венгерского политика. Неправильно было бы считать, что венгерское Политбюро, на протяжении долгого времени обвинявшее Надя в правом оппортунизме и уклонизме, именно под давлением Москвы вдруг неожиданно согласилось в первой половине октября восстановить его в партии. Истинные причины восстановления Надя в партии становятся понятными лишь в контексте той внутриполитической ситуации, которая сложилась в Венгрии в канун восстания - имеется в виду все усиливавшееся давление на власть снизу, со стороны реформаторски настроенной внутрипартийной оппозиции.

Автор несколько упрощает картину, когда пишет о том, что в ночь на 24 октября советские войска были введены в Будапешт для подавления восстания по инициативе нового лидера партии Э. Гере, который втянул в вооруженный конфликт руководство СССР. Известные источники заставляют сделать поправку: первый секретарь ЦР ВПТ надеялся прибегнуть к помощи дислоцированных в Венгрии частей Особого корпуса советских войск без официального обращения к Москве, согласовав вопрос лишь с посольством и командованием Особого корпуса. Он не хотел привлекать чрезмерного внимания советских лидеров к волнениям в Венгрии (они могли быть восприняты как результат его собственных "недоработок") и предпочел бы поставить их перед свершившимся фактом подавления беспорядков. Именно колебания Гере, который даже в телефонном разговоре с Хрущевым уклонился от прямой постановки вопроса о вводе войск, заставили Кремль приступить к военной акции не дожидаясь письменной просьбы от венгерского правительства.

По утверждению автора, в Президиуме ЦК КПСС уже 28 октября взяли верх сторонники силового разрешения венгерского кризиса. Однако выполненная зав. общим отделом ЦК В. Малиным запись заседания Президиума ЦК4 свидетельствует об обратном. С одной стороны, советское руководство действительно не исключало возникновения ситуации, когда "может быть, придется назначить правительство самим" ("выработать свою линию, к ней присоединить венгерских людей"). Вместе с тем при всей озабоченности лидеров КПСС происходящим в Венгрии и при всем их недовольстве уступчивостью премьер-министра Надя (да и нового лидера партии Кадара), в конце концов после долгих дискуссий возобладала точка зрения о предпочтительности мирного пути - попытаться удержать под контролем действующее правительство, подвергавшееся сильному давлению справа, со стороны антикоммунистических сил. И это несмотря на то, что правительство Надя именно 28 октября объявило о прекращении вооруженной борьбы с повстанцами и отказалось от оценки происходящих событий как контрреволюции, провозгласив их национально-демократическим движением (о чем знали в Москве). Как это ни парадоксально, главный советский "силовик" маршал Г. К. Жуков первым призвал соратников к проявлению политической гибкости. Возникла идея подготовить обращение к венграм от имени советского правительства в поддержку Надя ("а то только стреляем", - красноречиво заметил при этом Хрущев). Решение о поддержке правительства Надя было принято 28 октября единогласно: в его пользу сдержанно высказались даже такие "ястребы", как В. М. Молотов и К. Е. Ворошилов ("Не на кого опираться. Иначе война"), Н. А. Булганин отметил, что продолжение боевых действий в Венгрии "нас втянет в авантюру", а Л. М. Каганович добавил, что оно "уведет нас далеко". Решено было не возражать против требования правительства Надя о выводе советских войск из Будапешта в места их постоянной дислокации. Маленков при этом затронул вопрос о необходимости согласия правительств соответствующих стран на пребывание советских войск.

При обсуждении ситуации в Венгрии принимался во внимание свежий опыт мирного разрешения кризиса в Польше. Смирившись с возвращением на польский политический олимп В. Гомулки, выступавшего за расширение самостоятельности Польши в рамках "социалистического" выбора, и пожертвовав маршалом К. К. Рокоссовским, освобожденным от поста министра обороны ПНР, лидеры КПСС пошли на уступки, которые, однако, оправдали себя: уже 24 октября в Кремле не могли не заметить первых признаков ослабления внутриполитической напряженности в Польше. Рискнув после долгих колебаний положиться на В. Гомулку с его прочной репутацией "право-националистического уклониста", в Москве увидели, что менее зависимое, но в то же время более популярное в своей стране коммунистическое руководство может оказаться для СССР предпочтительнее марионеточного правительства, поскольку способно собственными силами нейтрализовать настроения недовольства и тем самым доставит меньше хлопот. Сдвиг вправо был предотвращен, Польша сохранена в качестве военного союзника. Успех мирного урегулирования в Польше, равно как и очевидная неэффективность первой вооруженной акции в Венгрии, заставили советских лидеров уже после ее проведения всерьез рассмотреть вопрос о возможностях мирного, политического урегулирования венгерского кризиса, лишь обострившегося после применения военной силы. При этом, конечно, в Президиуме ЦК КПСС не думали выйти за пределы уступок: можно было вывести войска из Будапешта, можно было позволить венгерским коммунистам включить в правительство (в целях расширения его социальной базы) деятелей из крестьянских партий 1945 - 1948 гг., можно было в крайнем случае даже разрешить венгерским властям признать справедливость многих требований повстанцев, но никак нельзя было допустить утраты коммунистами власти.

По мнению автора, "советская сторона лишь делала вид, что принимает, а на деле отвергала предложения венгерского премьера". Известная Декларация правительства СССР от 30 октября об основах развития и дальнейшего укрепления дружбы и сотрудничества между СССР и другими социалистическими странами представлена в очерке своего рода уловкой, предпринятой для отвода глаз от военных приготовлений. При этом Желицки обходит стороной дискуссию, которая происходила 30 октября на заседании Президиума ЦК при принятии декларации, лишь мимоходом упоминает о том, что маршал Жуков еще высказывался в этот день за вывод войск из Будапешта, а если потребуется, то из Венгрии. Высказывания министра обороны плохо согласуются с утверждением о том, что "30 - 31 октября окончательно было решено развязать венгерский узел именно путем военной интервенции". Заседанию 31 октября, где было принято окончательное, силовое решение, предшествовала дискуссия 30 октября. Запись, сделанная Малиным, показывает, что в этот день советское руководство на основе венгерского опыта всерьез рассматривало вопрос о необходимости некоторой корректировки характера отношений внутри соцлагеря. "Ходом событий обнаружился кризис наших отношений со странами народной демократии", - говорил министр иностранных дел СССР Д. Т. Шепилов. Антисоветские настроения в этих странах распространены, продолжал он, и для того, чтобы их преодолеть, необходимо "устранить элементы командования" из практики межгосударственных отношений. Жуков расценил венгерский кризис как урок "для нас в военно-политическом отношении". "Упорствовать дальше - неизвестно, к чему это приведет", - заключил он. М. З. Сабуров связал истоки происходящих событий с недостаточно последовательным воплощением идей XX съезда КПСС.

Силовая политика в Венгрии, таким образом, не оправдывала себя. Очевидная неудача военного вмешательства 24 октября, лишь подлившего масла в огонь вооруженной борьбы, не только заставляла советских лидеров искать другие, более действенные способы разрешения кризиса, но и вплотную подводила их к мысли о необходимости определенного пересмотра всей системы отношений с восточноевропейскими странами, поскольку та, при видимой всеохватности советского контроля над Восточной Европой, на деле не решала главной своей задачи - сохранения внутриполитической стабильности в странах, находящихся в непосредственной близости к СССР и входящих в сферу его жизненных интересов. Пребывая в состоянии немалой растерянности, когда все уже испытанные средства оказались неэффективными, советские руководители решили всерьез (!) испробовать мирный вариант, увидев в курсе Надя на компромисс с повстанцами (при условии сохранения основ коммунистического правления) последний шанс на стабилизацию обстановки.

Последующее разочарование в мирной тактике было связано с осознанием слабости правительства Надя, неспособного контролировать ситуацию ("мы пошли навстречу, но нет теперь правительства"). Сказался и еще ряд факторов: давление китайского руководства, развитие событий на Ближнем Востоке, где дружественный СССР Египет, за несколько месяцев до этого национализировавший Суэцкий канал, подвергся атаке со стороны Великобритании, Франции и Израиля. 28 октября военные приготовления на Ближнем Востоке были для Хрущева аргументом в пользу мирного разрешения венгерского кризиса - он хотел противопоставить свою способность к выработке мирного пути силовой политике империалистов. Однако массированная атака на Египет, произведенная в следующие дни, заставила советского лидера пересмотреть свои намерения. Перспектива поражения Египта и угроза утраты власти коммунистами в Венгрии были восприняты им как звенья одной цепи, симптомы фронтального наступления сил империализма и отступления сил социализма и их союзников во всемирном масштабе ("Если мы уйдем из Венгрии, это подбодрит американцев, англичан и французов, империалистов. Они поймут как нашу слабость и будут наступать... К Египту им тогда прибавим Венгрию. Выбора у нас другого нет"). Демонстрация военной силы в Венгрии стала бы, с точки зрения Хрущева, наилучшим опровержением представлений о слабости СССР.

Не меньшую роль сыграл и внутренний фактор - реальные опасения Хрущева, что утрата Венгрии как союзника вызовет негативный отклик многих его соратников по партии (не только крайних сталинистов), покажется им симптомом ослабления державного положения СССР за годы, прошедшие после смерти Сталина (показательно высказывание Хрущева на заседании Президиума ЦК КПСС 31 октября: "Мы проявим тогда слабость своих позиций. Нас не поймет наша партия"). Как заметил Мераи еще в 1958 г., Хрущеву нужно было предотвратить образование враждебной ему коалиции консерваторов и силовиков, доказав, что он дорожит целостностью империи не меньше других.

За один день установки кардинально изменились ("Пересмотреть оценку, войска не выводить из Венгрии и Будапешта и проявить инициативу в наведении порядка в Венгрии"). С таким трудом, но, казалось бы, уже обретавшая свои очертания новая концепция восточноевропейской политики СССР, предоставлявшая союзникам несколько больше самостоятельности, была на следующий же день, 31 октября, отброшена, произошел откат к более традиционной силовой политике. И это несмотря на то, что сложившаяся международная обстановка и недвусмысленно декларированная позиция США едва ли давали серьезные основания говорить о возможности серьезного межблокового конфликта ("Большой войны не будет", - признал Хрущев).

В то же время Декларация 30 октября не была мертворожденным документом. В ноябре-декабре 1956 г. делегации Польши и Румынии, ссылаясь на нее, добились от Москвы определенных перемен в двусторонних отношениях (не в последнюю очередь - экономических). Показательна и хрущевская трактовка сути декларации, выраженная в словах: "Мы придерживаемся Декларации. С Имре Надем это невозможно". По мнению советского лидера, принятый документ был применим только когда речь шла об отношениях между "социалистическими" странами; в Венгрии же коммунисты уже теряют власть.

Можно ли согласиться с автором в том, что комплекс мер, принятых правительством Надя, быстро привел к прекращению вооруженных стычек и началу нормализации ситуации? В том, что страна поверила обновленной коммунистической власти и выразила свою готовность к созданию правительства на коалиционной основе? Все было не так просто. С выводом советских войск из Будапешта напряженность отнюдь не ослабла. Восприняв вывод войск из столицы как свой успех, повстанцы выдвинули новые требования. Многие повстанческие отряды вопреки призывам правительства так и не сдали оружия, требуя полного вывода советских войск из страны, а также немедленного выхода Венгрии из Организации Варшавского договора. Часть национальных комитетов, образованных в конце октября, призывала к бессрочным забастовкам вплоть до вывода советских войск из страны. С такими политическими требованиями (в том числе о свободных выборах) выступал, в частности, образованный в г. Дьере на западе страны Национальный комитет Задунайского края, претендовавший на роль альтернативного центра власти, что создавало угрозу двоевластия. В области Боршод национальный совет также выражал неподчинение правительству. Призывы к неповиновению звучали со страниц прессы и по радио, также вышедшему из-под правительственного контроля. Некоторый перелом стал намечаться только через несколько дней, 2 - 3 ноября, когда правительство, обратившись в ООН за поддержкой требований нейтралитета Венгрии, доказало тысячам венгров свою последовательность в отстаивании национальных интересов.

По мнению Желицки, "в конце октября - начале ноября 1956 г. все внутренние и внешние признаки говорили о том, что борьба за придание венгерскому социализму более привлекательных,.гуманистических черт одержит победу. Ничего не предвещало новых столкновений и испытаний". Автор, конечно, не оставляет без внимания кровавый инцидент 30 октября у здания Будапештского горкома, но в таком случае все же складывается в целом неадекватное представление о масштабе этой кровавой расправы, жертвой которой стал не только И. Мезе, но и десятки человек, в том числе, кстати сказать, и фотокорреспондент французского иллюстрированного журнала "Paris match" Педраццини, запечатлевший "будапештскую осень" в яркой фотохронике. Этот эпизод вызвал соответствующую реакцию со стороны не только известных венгерских антикоммунистических политиков (см., например, выступление лидера правой социал-демократии А. Кетли5), но и за рубежом, указав западной общественности, симпатизировавшей венгерским повстанцам, на реальную опасность разгула насилия и охлократии в случае полного распада органов государственной власти, неспособности правительства сдержать резкий сдвиг политической жизни вправо. Как писала не без оснований одна из влиятельных западноевропейских газет, охота на сотрудников госбезопасности превратилась в последние три дня октября в своего рода спорт. На свободу действительно было выпущено 3,5 тыс. политических заключенных, но кроме них еще и примерно 10 тыс. уголовников, что придало происходившим в Будапеште событиям весьма своеобразную окраску и заставило через 12 лет пражских реформаторов 1968 г. прилагать все усилия для того, чтобы избежать развития событий по венгерскому сценарию (обо всем этом, кстати говоря, не забывает в своих работах Гати - эксперт администрации Б. Клинтона по восточноевропейским делам). Вообще признание политической нецелесообразности и юридической незаконности советского военного вмешательства в Венгрии отнюдь не должно означать оправдания (или замалчивания) бессмысленного насилия и террора, вершившихся в те трагические дни экстремистски настроенными элементами. Венгерская революция дала не только примеры мужества в отстаивании суверенитета и демократических идей. Ее реальный, немифологизированный опыт стал грозным предостережением для последующих поколений борцов с тоталитаризмом.

Автор подает события в слишком розовом свете, когда пишет, что кроме эксцесса у горкома на площади Республики "ничто не нарушало внутреннее спокойствие". Примеров можно привести немало, наиболее показательный - это попытка повстанцев группы И. Дудаша захватить здание МИД Венгрии уже в начале ноября.

О первых признаках налаживания мирной жизни, когда в Будапеште "заработал транспорт, горожане приступили к уборке территорий и очистке улиц от руин", можно говорить только применительно к субботе 3 ноября, дню кануна решающей советской военной акции. Вопрос этот уже давно не является дискуссионным в венгерской литературе. Сам факт начавшегося налаживания мирной жизни подтверждал правоту Микояна, который убеждал соратников в Президиуме ЦК не торопиться с военным вмешательством, а советское правительство в конце октября - начале ноября 1956 г. сделало выбор, не отвечавший реальным интересам СССР. Это, однако, не означает, что надо оправдывать жестокие буйства разъяренной толпы или (что наблюдается гораздо чаще) делать вид, будто ничего подобного в Венгрии не было.

Едва ли "население жило в ожидании наступающего примирения как с советскими войсками, так и со своим обновляющимся партийно-государственным руководством". Во-первых, речь шла не о примирении, а о выводе иностранных войск, а во-вторых, в настроении основной массы венгров доминировало в те дни другое - надежда на то, что Запад и ООН не дадут Венгрию "в обиду", предотвратят советское военное вмешательство.

Нельзя согласиться и с утверждением, что правительство Надя "не догадывалось, как Кремль на самом деле оценивает его намерения частичной либерализации политической жизни и вывода советских войск из страны". Если это так, то как можно объяснить его обращение уже 1 ноября в ООН с просьбой о защите суверенитета?

По мнению Желицки, советское руководство вынесло свой окончательный вердикт политике Надя под влиянием Ракоши, Гере и др., соответствующим образом изображавших положение дел в Венгрии. Судя по тому, что Хрущев одобрил включение в первые программные документы кадаровского правительства предельно жестких оценок деятельности также и Ракоши и Гере, влияние их на советских лидеров в очерке преувеличено. Кстати, автор также упоминает, что Хрущев в одном из выступлений на Президиуме ЦК назвал основной причиной венгерского кризиса именно ошибки Ракоши, Гере и др., которые довели страну до кризисного состояния.

Затрагивается и болезненная проблема сотрудничества Надя с органами НКВД в 1930-е годы. Не только у Желицки, но и в большинстве работ венгерских историков чувствуется стремление по возможности обойти здесь острые углы. Это и понятно, учитывая давление вненаучных факторов, в частности большое внимание венгерского общественного мнения к персоне Имре Надя, ставшего для значительной части общества (кроме консерваторов и правых радикалов) фигурой знаковой, символом сопротивления сталинскому тоталитаризму и борьбы за национальные и демократические ценности. Сам факт обнародования Я. Райнером в первом томе биографии Имре Надя6 документов о его деятельности в качестве агента НКВД стал предметом судебных тяжб между будапештским Институтом по изучению истории революции 1956 года и родственниками Надя. Однако в некоторых работах дело представляется так, что информация, поступавшая в "органы" от Имре Надя, была приобщена к следственным делам чуть ли не вопреки его воле. Между тем В. Л. Мусатов, много лет посвятивший изучению Венгрии в новейшее время, приводит в качестве неоспоримого свидетельства собственноручно написанную 20 марта 1940 г. автобиографию Надя, где указывалось: "С НКВД я сотрудничаю с 1930 года. По поручению я был связан и занимался многими врагами народа"7. Не в качестве оправдания Надя, но возникает, правда, естественный вопрос: что могло ожидать в конце 1930-х годов - в случае отказа от тесного сотрудничества с НКВД - человека с довольно туманной биографией, долго работавшего за границей, исключавшегося из партии. В то же время встречающиеся иногда даже в научных трудах утверждения о том, что 15 или более человек были расстреляны или погибли в лагерях именно вследствие доносов Надя, выглядят голословными8. В этом вопросе нельзя ограничиваться слухами, распространенными в среде венгерской коммунистической эмиграции в СССР, следует обратиться к архивным источникам. Д. Лукач - один из крупнейших философов-марксистов XX в. - был арестован в июне 1941 г. и два месяца находился на Лубянке. Появились сообщения о мнимой причастности Надя к его аресту9. Однако в конце 1990-х годов я вместе с известным переводчиком венгерской литературы В. Середой ознакомились с делом Лукача, и оказалось, что во всем этом многостраничном следственном деле нет никаких упоминаний о доносах Имре Надя10.

Остается открытым также вопрос: почему документы 1930-х годов из архивов НКВД, компрометирующие Надя, не были использованы против него в 1957 - 1958 гг. при подготовке судебного процесса. Но даже если бы удалось доказать прямую причастность Надя к уничтожению некоторых соратников, позиция стыдливого замалчивания была бы здесь неправильна: любые компрометирующие Надя документы 1930-х годов, при всей их важности для составления полной картины о нем как личности, вместе с тем не дают сами по себе каких-либо оснований для пересмотра, переоценки его роли в общественно-политической жизни Венгрии середины 1950-х годов и революции 1956 года.

Приведенный в конце очерка текст последнего слова Надя, произнесенного 15 июня 1958 г. на неправедном суде, является плодом досужего вымысла журналистов, аутентичный текст приведен в книге Райнера11.

К сожалению, автор не конкретизирует, какие политические причины заставили венгерский суд несколько раз откладывать процесс по делу Надя. Как ныне выяснилось, осенью 1957 г. суд был отложен по настоянию Москвы, дабы не отпугнуть руководителей Союза коммунистов Югославии от участия в совещании компартий в дни 40-летия Октябрьской революции (Тито и его окружение были категорически против суда, опасаясь, что показания подсудимых будут использованы против Югославии, как это было в случае с "делом Райка" в 1949 году). В феврале 1958 г. суд также был отложен по просьбе советских вождей, боявшихся, что приговор Надю послужит для западных держав поводом отвергнуть выдвинутый СССР пакет мирных инициатив.

Версия о решающей ответственности Кремля за казнь Надя настолько утвердилась в западной литературе и не вызывает вопросов, что даже автор биографии Хрущева У. Таубман не обратил в этой связи внимания на новые, недавно введенные в научный оборот источники12. В том, что именно Москва повинна в казни Надя, были уверены и левые на Западе. Мать известного русского писателя В. Ерофеева Галина Ерофеева (в 1958 г. жена советского дипломата, работавшего в Париже) вспоминает, как поэт-коммунист Л. Арагон, прочитав в "L'Humanite" сообщение о судебном приговоре, прибежал в советское посольство, возмущенный до глубины души: "Неужели у вас не хватило бы чечевичной похлебки, чтобы прокормить Надя до конца его дней?", - гневно вопрошал он принявшего его атташе по культуре13. Однако краткая запись заседания Президиума ЦК КПСС от 5 февраля 1958 г. фиксирует действительную позицию Москвы: "Проявить твердость и великодушие"14. Напрашивается однозначная интерпретация: начатый процесс следует довести до завершения, однако смертные приговоры вовсе не обязательны.

Из документов следует, что Хрущев демонстрировал жесткость в "деле Имре Надя" до июньского пленума 1957 г., пока в руководстве КПСС занимали сильные позиции его оппоненты, всегда готовые использовать против него венгерские события. Позже его отношение к проблеме Надя изменилось. После 4 октября 1957 г. Хрущеву, для того чтобы доказать всему миру мощь СССР, вполне хватало спутника (да еще и межконтинентальных ракет, испытанных в августе 1957 г.). Суровый приговор Надю, напротив, мог бы несколько подпортить привлекательность облика "страны Советов" в глазах тех (в первую очередь в странах "третьего мира"), кто, восторгаясь техническими достижениями СССР, в той или иной мере был склонен распространять свои симпатии и на его политическую систему. Таким образом, процесс по делу Надя для Хрущева, по большому счету, утратил актуальность.

В феврале 1958 г. Кадар оказался перед выбором: провести суд быстро, смягчив приговоры, или дождаться момента, когда смертный приговор оказался бы более кстати для Москвы. Венгерский лидер пошел по второму пути. Проявив предельную жестокость в деле Надя (в общем не слишком свойственную этому прагматическому политику), Кадар окончательно выбил оружие у своих критиков слева, сторонников полной реставрации той системы, которая была решительно отвергнута венгерским народом в октябре 1956 года. К тому же Надь до конца своих дней персонифицировал собой нелигитимность прихода Кадара к власти и был в силу этого крайне неудобен для последнего. Смертный приговор пришелся на самый апогей советско-югославской полемики, вызванной новой программой Союза коммунистов Югославии. Принятая весной 1958 г. на VII съезде этой партии, она была объявлена в Москве ревизионистской. Рассерженный на Тито Хрущев был теперь в принципе не против того, чтобы строптивый югославский лидер воочию увидел, как кончают свои дни некоторые из "ревизионистов".

В заключение хотелось бы пожелать авторам биографических очерков внимательнее следить за текущей литературой, а главное - не игнорировать факты, плохо вписывающиеся в априорную концепцию.

Примечания

1. РАЙНЕР М. Имре Надь, премьер-министр венгерской революции 1956 года. М. 2006.
2. Отчет Суслова о пребывании в Венгрии см.: Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. М. 1998, с. 85 - 87.
3. Исторический архив, 1993, N 4, с. 117.
4. Президиум ЦК КПСС. 1954 - 1964. Т. 1. Черновые протокольные записи. Стенограммы. М. 2003, с. 181 - 187. Далее цитаты из выступлений на заседаниях Президиума ЦК даются по этому же изданию.
5. Советский Союз и венгерский кризис 1956 года, с. 505 - 506.
6. RAINER M. Nagy Imre. I. kot. 1896 - 1953. Bp. 1996.
7. МУСАТОВ В. Л. Трагедия Имре Надя. - Новая и новейшая история, 1994, N 1, с. 167.
8. Там же.
9. Независимая газета, 29.X.1998.
10. Беседы на Лубянке. Следственное дело Дьердя Лукача. 2-е, испр. и доп. изд. М. 2001.
11. РАЙНЕР М. Ук. соч. Гл. 13.
12. ТАУБМАН У. Хрущев. М. 2005.
13. ЕРОФЕЕВА Г. Нескучный сад. М. 1998, с. 85.
14. Президиум ЦК КПСС. 1954 - 1964. Т. 1, с. 293.

Вопросы истории,  № 2, Февраль  2008, C. 90-98.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд
      By Saygo
      Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд // Вопросы истории. - 2018. - № 2. С. 14-33.
      Публикация посвящена первой женщине — члену британского кабинета министров — Маргарет Бондфилд (1873—1953). Автор прослеживает основные этапы биографии М. Бондфилд, формирование ее личности, политическую карьеру, взгляды, рассматривает, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых была.
      На протяжении десятилетий научная литература пестрит работами, посвященными первой британской женщине премьер-министру М. Тэтчер. Авторы изучают ее характер, привычки, стиль руководства и многое другое. Однако на сегодняшний день мало кто помнит имя женщины, во многом открывшей двери в британскую большую политику для представительниц слабого пола. Лейбориста Маргарет Бондфилд стала первой в истории Великобритании женщиной — членом кабинета министров, а также Тайного Совета еще в 1929 году.
      Сама Бондфилд всегда считала себя командным игроком. Взлет ее карьеры неотделим от истории развития и усиления лейбористской партии в послевоенные 1920-е годы. Лейбористы впервые пришли к власти в 1924 г. и традиционно поощряли участие женщин в политической жизни в большей степени, нежели консерваторы и либералы. Несмотря на статус первой женщины-министра Бондфилд не была обласкана вниманием историков даже у себя на Родине. Практически единственной на сегодняшний день специально посвященной ей книгой остается работа современницы М. Гамильтон, изданная еще в 1924 году1.
      Тем не менее, Маргарет прожила довольно яркую и насыщенную событиями жизнь. Неоценимым источником для историка являются ее воспоминания, опубликованные в 1948 г., где Бондфилд подробно описывает важнейшие события своей жизни и карьеры. Книга не оставляет у читателя сомнений в том, что автор знала себе цену, была достаточно умна, наблюдательная, обладала сильным характером и умела противостоять обстоятельствам. В отечественной историографии личность Бондфилд пока не удостаивалась пристального изучения. В этой связи в данной работе предполагается проследить основные вехи биографии Маргарет Бондфилд, разобраться, кем же была первая британская женщина-министр, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых являлась, стало ли ее политическое восхождение случайным стечением обстоятельств или закономерным результатом успешной послевоенной карьеры лейбористской активистки.
      Маргарет Бондфилд родилась 17 марта 1873 г. в небогатой многодетной семье недалеко от небольшого городка Чард в графстве Сомерсет. Ее отец, Уильям Бондфилд, работал в текстильной промышленности и со временем дослужился до начальника цеха. К моменту рождения дочери ему было далеко за шестьдесят. Уильям Бондфилд был нонконформистом, радикалом, членом Лиги за отмену Хлебных законов. Он смолоду много читал, увлекался геологией, астрономией, ботаникой, а также одно время преподавал в воскресной церковной школе. Мать, Энн Тейлор, была дочерью священника-конгрегационалиста. До 13 лет Маргарет училась в местной школе, а затем недолгое время, в 1886—1887 гг., работала помощницей учителя в классе ддя мальчиков. Всего в семье было 11 детей, из которых Маргарет по старшинству была десятой. По ее собственным воспоминаниям, по-настоящему близка она была лишь с тремя из детей2.
      В 1887 г. Маргарет Бондфилд начала полностью самостоятельную жизнь. Она переехала в Брайтон и стала работать помощницей продавца. Жизнь в городе была нелегкой. Маргарет регулярно посещала конгрегационалистскую церковь, а также познакомилась с одной из создательниц Женской Либеральной ассоциации — активной сторонницей борьбы за женские права Луизой Мартиндейл, которая, по воспоминаниям Бондфилд, а также по свидетельству М. Гамильтон, оказала на нее огромное влияние. По словам Маргарет, у нее был дар «вытягивать» из человека самое лучшее. Мартиндейл помогла ей «узнать себя», почувствовать себя человеком, способным на независимые суждения и поступки3. Луиза Мартиндейл приучила Бондфилд к чтению литературы по социальным проблематике и привила ей вкус к политике.
      В 1894 г., накопив, как ей казалось, достаточно денег, Маргарет решила перебраться в Лондон, где к тому времени обосновался ее старший брат Фрэнк. После долгих поисков ей с трудом удалось найти уже привычную работу продавца. Первые несколько месяцев в огромном городе в поисках работы она вспоминала как кошмар4. В Лондоне Бондфилд вступила в так называемый Идеальный клуб, расположенный на Тоттенхэм Корт Роуд, неподалеку от ее магазина. Членами клуба в ту пору были драматург Б. Шоу, супруги фабианцы Сидней и Беатриса Вебб и ряд других интересных личностей. Как вспоминала сама Маргарет, целью клуба было «сломать классовые преграды». Его члены дискутировали, развлекались, танцевали.
      В Лондоне Маргарет также вступила в профсоюз продавцов и вскоре была избрана в его районный совет. «Я работала примерно по 65 часов в неделю за 15—25 фунтов в год... я чувствовала, что это правильный поступок», — отмечала она впоследствии5. В результате в 1890-х гг. Бондфилд пришлось сделать своеобразный выбор между церковью и тред-юнионом, поскольку мероприятия для прихожан и профсоюзные собрания проводились в одно и то же время по воскресеньям. Маргарет предпочла посещать последние, однако до конца жизни оставалась человеком верующим.
      Впоследствии она подчеркивала, что величайшая разница между английским рабочим движением и аналогичным на континенте состояла в том, что его «островные» основоположники имели глубокие религиозные убеждения. Карл Маркс обладал лишь доктриной, разработанной в Британском музее, отмечала Бондфилд. Британские же социалисты имели за своей спиной вековые традиции. Сложно определить, что ими движет — интересы рабочего движения или религия, писала она о социалистических и профсоюзных функционерах, подобных себе. Ее интересовало, что заставляет таких людей после тяжелой работы, оставаясь без выходных, ехать в Лондон или из Лондона, возвращаться домой лишь в воскресенье вечером, чтобы с утра в понедельник вновь выйти на работу. Неужели просто «желание добиться более короткой продолжительности рабочего дня и увеличения зарплаты для кого-то другого?» На взгляд Бондфилд, именно религиозность лежала в основе подобного самопожертвования6.
      Маргарет также вступила в Женский промышленный совет, членами которого были жена будущего первого лейбористского премьер-министра Р. Макдональда Маргарет и ряд других примечательных личностей. Наиболее близка Бондфилд была с активистской Лилиан Гилкрайст Томпсон. В Женском промышленном совете Маргарет занималась исследовательской рабой, в частности, проблемой детского труда7.
      В 1901 г. умер отец Бондфилд, и проживавший в Лондоне ее брат Фрэнк был вынужден вернуться в Чард, чтобы поддержать мать. В августе того же года в возрасте 24 лет скончалась самая близкая из сестер — Кэти. Еще один брат, Эрнст, с которым Маргарет дружила в детстве, умер в 1902 г. от пневмонии. После потери близких делом жизни Маргарет стало профсоюзное движение. Никакие любовные истории не нарушали ее спокойствие. «У меня не было времени ни на замужество, ни на материнство, лишь настойчивое желание служить моему профсоюзу», — писала она8. В 1898 г. Бондфилд стала помощником секретаря профсоюза продавцов, а в дальнейшем, до 1908 г., занимала должность секретаря.
      В этот период Маргарет познакомилась с активистами образованной еще в 1884 г. Социал-демократической федерации (СДФ), возглавляемой Г. Гайндманом. Она вспоминала, что в первые годы профсоюзной деятельности ей приходилось выступать на митингах со многими членами СДФ, но ей не нравился тот акцент, который ее представители ставили на необходимости «кровавой классовой войны»9. Гораздо ближе Бондфилд были взгляды другой известной социалистической организации тех лет — Фабианского общества, пропагандировавшего необходимость мирного и медленного перехода к социализму.
      Маргарет с интересом читала фабианские трактаты, а также вступила в «предвестницу» лейбористской партии — Независимую рабочую партию (НРП), созданную в Брэдфорде в 1893 году.
      На рубеже XIX—XX вв. Бондфилд приняла участие в организованной НРП кампании «Война против бедности» и познакомилась со многими ее известными активистами и руководителями — К. Гради, Б. Глазье, Дж. Лэнсбери, Р. Макдональдом. Впоследствии Маргарет подчеркивала, что членство в НРП очень существенно расширило ее кругозор. Она также была представлена известному английскому писателю У. Моррису. По свидетельству современницы и биографа Бондфилд М. Гамильтон, в эти годы ее героиня также довольно много писала под псевдонимом Грейс Дэе для издания «Продавец».
      В своей работе Гамильтон обращала внимание на исключительные ораторские способности, присущие Маргарет смолоду. На взгляд Гамильтон, Бондфилд обладала актерским магнетизмом и невероятным умением устанавливать контакт с аудиторией. «Горящая душа, сокрытая в этой женщине с блестящими глазами, — отмечала Гамильтон, — вызывает ответный отклик у всех людей, с кем ей приходится общаться»10. Сама Бондфильд в этой связи писала: «Меня часто спрашивают, как я овладела искусством публичного выступления. Я им не овладевала». Маргарет признавалась, что после своей первой публичной речи толком не помнила, что сказала11. Однако с началом профсоюзной карьеры ей приходилось выступать довольно много. Страх перед трибуной прошел. Бондфилд обладала хорошим зычным голосом, смолоду была уверена в себе. По всей вероятности, эти качества и сделали ее одной из лучших женщин-ораторов своего поколения. Впрочем, современники признавали, что ей больше удавались воодушевляющие короткие речи, нежели длинные.
      В 1899 г. Маргарет впервые оказалась делегатом ежегодного съезда Британского конгресса тред-юнионов (БКТ). Она была единственной женщиной, присутствовавшей на профсоюзном собрании, принявшим судьбоносную для британской политической истории резолюцию, приведшую вскоре к созданию Комитета рабочего представительства для защиты интересов рабочих в парламенте. В 1906 г. он был переименован в лейбористскую партию. На съезде БКТ 1899 г. Бондфилд впервые довелось выступить перед столь представительной аудиторией. Издание «Морнинг Лидер» писало по этому поводу: «Это была поразительная картина, юная девушка, стоящая и читающая лекцию 300 или более мужчинам... вначале конгресс слушал равнодушно, но вскоре осознал, что единственная леди делегат является оратором неожиданной силы и смелости»12.
      С 1902 г. на два последующих десятилетия ближайшей подругой Бондфилд стала профсоюзная активистка Мэри Макартур. По словам биографа Гамильтон, это был «роман ее жизни». С 1903 г. Мэри перебралась в Лондон и стала секретарем Женской профсоюзной лиги, основанной еще в 1874 г. с целью популяризации профсоюзного движения среди представительниц слабого пола. Впоследствии, в 1920 г., лига была превращена в женское отделение БКТ. Бондфилд долгие годы представляла в этой Лиге свой профсоюз продавцов. В 1906 г. Мэри Макартур также основала Национальную федерацию женщин-работниц. Последняя в дальнейшем эволюционировала в женскую секцию крупнейшего в Великобритании профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих, с которым будет связана и судьба Маргарет.
      В своих мемуарах Бондфилд писала, что впервые оказалась на континенте в 1904 году. Наряду с Макартур и женой Рамсея Макдональда она была приглашена на международный женский конгресс в Берлине. Маргарет не осталась безучастна к важнейшим событиям, будоражившим ее страну в конце XIX — начале XX века. Она занимала пробурскую сторону в годы англо-бурской войны. Бондфилд приветствовала известный «Доклад меньшинства», подготовленный, главным образом, Беатрисой Вебб по итогам работы королевской комиссии, целью которой было усовершенствование законодательства о бедных13. «Доклад» предлагал полную отмену Работных домов, учреждение вместо этого специального государственного департамента с целью защиты интересов безработных и ряд других мер.
      Маргарет была вовлечена в суфражистское движение, являясь членом, а затем и председателем одного из суфражистских обществ. С точки зрения Гамильтон, убеждение в полном равенстве мужчин и женщин шло у Бондфилд из детства, поскольку ее мать подчеркнуто одинаково относилась как к дочерям, так и к сыновьям14. Позиция Маргарет была специфической. Сама она писала, что выступала, в отличие от некоторых современников, против ограниченного распространения избирательного права на женщин на основе имущественного ценза. На ее взгляд, это лишь усиливало политическую власть имущих слоев населения. Маргарет же требовала всеобщего избирательного права для мужчин и женщин, а также призывала к борьбе с коррупцией на выборах. Вспоминая тщетные предвоенные попытки добиться расширения избирательного права, Бондфилд справедливо писала о том, что только вклад женщин в победу в первой мировой войне наконец свел на нет аргументы противников реформы15.
      В 1908 г. Маргарет оставила пост секретаря профсоюза продавцов. Ее биограф Гамильтон объясняет этот поступок желанием своей героини найти себе более широкое применение16. В 1910 г. Маргарет впервые посетила США по приглашению знакомой. В ходе поездки ей довелось присутствовать на выступлении Теодора Рузвельта, который, по ее мнению, эффективно сочетал в себе таланты государственного деятеля и способного пропагандиста17.
      Маргарет много ездила по стране и выступала в качестве оратора-пропагандиста от НРП. Как писала Гамильтон, в эти годы она была среди тех, кто «создавал общественное мнение»18. В 1913 г. Маргарет стала членом Национального административного совета этой партии. Она также участвовала в работе Женской профсоюзной лиги и Женской лейбористской лиги, основанной в 1906 г. при участии жены Макдональда. Лига работала в связке с лейбористской партией с целью популяризации ее среди женского электората. В 1910 г. Бондфилд приняла участие в выборах в Совет лондонского графства от Вулвича, но заняла лишь третье место. Она начала активно работать в Женской кооперативной гильдии, созданной еще в 1883 г. и насчитывавшей примерно 32 тыс. человек19.
      Очень многие представители НРП были убежденными пацифистами. Бондфилд была с ними солидарна. Она отмечала, что разделяла взгляды тех, кто осуждал тайную предвоенную дипломатию министра иностранных дел Э. Грея. Маргарет вспоминала, как восхищалась лидером лейбористской партии Макдональдом, когда он осмелился в ходе известных парламентских дебатов 3 августа 1914 г. выступить в палате общин против Грея20. Тем не менее, большинство членов лейбористской партии, в отличие от НРП, с началом войны поддержало политику правительства. Это вынудило Макдональда подать в отставку со своего поста.
      Вскоре после начала войны Бондфилд согласилась, по просьбе подруги Мэри Макартур, занять пост помощника секретаря Национальной федерации женщин-работниц. В 1916 г. Маргарет, как и большинство представителей НРП, резко протестовала против перехода к всеобщей воинской повинности. В своих мемуарах она отмечала, что отношение к человеческой жизни как к самому дешевому средству решения проблемы стало «величайшим позором» первой мировой войны21.
      В 1918 г. в лейбористской партии произошли серьезные перемены, инициированные ее секретарем А. Гендерсоном, к которому Бондфилд всегда испытывала симпатию и уважение. Был принят новый Устав, вводивший индивидуальное членство, позволившее в дальнейшем расширить электорат партии за счет населения за рамками тред-юнионов. Наряду с этим была принята первая в истории программа, включавшая в себя важнейшие социал-демократические принципы. Все это существенно укрепило позицию лейбористской партии и способствовало ее заметному усилению в послевоенное десятилетие. Как вспоминала Маргарет, «мы вступили в военный период сравнительно скромной и небольшой партией идеалистов... Мы вышли из него с организацией, политикой и принципами великой национальной партии»22. Несмотря на то, что лейбористы проиграли выборы 1918 г., новая партийная машина, запущенная в 1918 г., позволила им добиться заметного успеха в ближайшее десятилетие, а Бондфилд со временем занять кресло министра.
      В начале 1919 г. Бондфилд приняла участие в международной конференции в Берне, явившей собой неудавшуюся в конечном счете попытку возродить фактически распавшийся с началом первой мировой войны Второй интернационал. Наряду с Маргарет, со стороны Великобритании в ней участвовали Р. Макдональд, Г. Трейси, Р. Бакстон, Э. Сноуден и ряд других фигур. В том же году Бондфилд была отправлена в качестве делегата БКТ на конференцию Американской федерации труда. Это был ее второй визит в США. В ходе поездки она познакомилась с президентом Американской федерации труда С. Гомперсом.
      В первые послевоенные годы одним из острейших в британской политической жизни стал ирландский вопрос. «Пасхальное воскресенье» 1916 г., вооруженное восстание ирландских националистов, подавленное британскими властями, практически перечеркнуло все довоенные попытки премьер-министра Г. Асквита умиротворить Ирландию обещанием предоставить ей самоуправление. «Если мы не откажемся от военного господства в Ирландии, то это чревато катастрофой, — заявила Бондфилд в 1920 г. в одном из публичных выступлений. — Я твердо стою на том, чтобы предоставить большинству ирландского населения возможность иметь то правительство, которое они хотят, в надежде, что они, возможно, пожелают войти в наше союзное государство. Это единственный шанс достичь мира с Ирландией»23.
      Маргарет приветствовала англо-ирландский договор 1921 г., который было вынуждено заключить послевоенное консервативно-либеральное правительство Д. Ллойд Джорджа после провала насильственных попыток подавить национально-освободительное движение. Согласно договору, большая часть Ирландии провозглашалась «Ирландским свободным государством», однако Северная Ирландия (Ольстер) оставалась в составе Соединенного королевства. Бондфилд с печалью отмечала, что политики «опоздали на десять лет» в решении ирландского вопроса24.
      В 1920 г. Маргарет стала одной из первых англичанок, посетивших большевистскую Россию в рамках лейбористско-профсоюзной делегации. Членами делегации были также Б. Тернер, Т. Шоу, Р. Уильямс, Э. Сноуден и ряд других активистов25. Целью визита было собрать и донести до британского рабочего движения достоверную информацию о том, что на самом деле происходит в России. В ходе поездки Бондфилд вела подробный дневник, впоследствии опубликованный на страницах ее воспоминаний. Он позволяет судить о том, какое впечатление первое в мире социалистическое государство произвело на автора. Любопытно, что другая женщина — член делегации — Этель Сноуден, жена будущего лейбористского министра финансов, также обнародовала свои впечатления от этого визита, в 1920 г. издав книгу «Сквозь большевистскую Россию»26. Если сравнивать наблюдения двух лейбористок, то Бондфилд увидела Россию в целом в менее мрачных тонах, нежели ее спутница.
      Маргарет посетила Петроград, Москву, Рязань, Смоленск и ряд других мест. Она встречалась с Л. Б. Каменевым, С. П. Середой, В. И. Лениным. Последний, по воспоминаниям Бондфилд, был откровенен и даже готов признать, что власть допустила некоторые ошибки, а западные демократии извлекут урок из этих ошибок27. Простые люди, встречавшиеся в ходе поездки, показались Маргарет худыми и холодными. Ее поразило, что женщины наравне с мужчинами занимаются тяжелым физическим трудом.
      В отличие от Э. Сноуден, Маргарет не склонна была резко критиковать большевистский режим. Она отмечала в дневнике, что неоднократно встречалась с простыми людьми, которые от всего сердца поддерживали перемены. Тем не менее, Бондвилд не скрывала и того, что столкнулась в России с теми, для кого новый режим стал трагедией. По поводу иностранной интервенции Маргарет писала в 1920 г., что, на ее взгляд, она не сможет сломить советских людей, но лишь «заставит их ненавидеть нас»28.
      Более того, впоследствии в своих мемуарах Бондфилд подчеркивала, что делегация не нашла в России ничего, что оправдывало бы политику войны против нее. Активная поддержка представителями лейбористской партии кампании «Руки прочь от России» в целом не была обусловлена желанием основной массы активистов повторить сценарий русской революции. Бондфилд, как и многие ее коллеги по партии, была убеждена в том, что жители России имеют полное право без иностранного вмешательства определять контуры того общества, в котором они намерены жить.
      В 1920 г. Маргарет впервые выставила свою кандидатуру на дополнительных выборах в парламент от округа Нортамптон. Борьба закончилась поражением, принеся, тем не менее, Бондфилд ценный опыт предвыборной борьбы. В начале 20-х гг. XX в. лейбористы вели на местах напряженную организационную работу, чтобы перехватить инициативу у расколовшейся еще в 1916 г. либеральной партии. В ходе всеобщих выборов 1922 г., последовавших за распадом консервативно-либеральной коалиции во главе с Ллойд Джорджем, Бондфилд вновь боролась за Нортамптон. Несмотря на второй проигрыш подряд, она справедливо отмечала, что выборы 1922 г. стали вехой в лейбористской истории. Они принесли партии первый в XX в. настоящий успех. Лейбористы заняли второе место, вслед за консерваторами, обойдя наконец обе группировки расколовшейся либеральной партии вместе взятые. Впервые, писала Бондфилд, «мы стали оппозицией Его Величества, что на практике означало альтернативное правительство»29.
      Несмотря на неудачные попытки Маргарет стать парламентарием, ее профсоюзная карьера в послевоенные годы складывалась весьма успешно. В 1921 г. Национальная федерация женщин-работниц слилась с профсоюзом неквалифицированных и муниципальных рабочих, превратившись в его женскую секцию. После смерти своей подруги Макартур Бондфилд стала с 1921 г. на долгие годы секретарем секции. В 1923 г. она оказалась первой женщиной, которой была оказана честь стать председателем БКТ30.
      В конце 1923 г. консервативный премьер-министр С. Болдуин фактически намеренно спровоцировал досрочные выборы с тем, чтобы консерваторы могли осуществить протекционистскую программу реформ, не представленную ими в ходе последней избирательной кампании 1922 года. Лейбористы вышли на эти выборы под флагом защиты свободы торговли. Маргарет вновь была заявлена партийным кандидатом от Нортамптона. В своем предвыборном обращении она заявляла, что ни свобода торговли, ни протекционизм сами по себе не способны решить проблемы британской экономики. Необходима «реальная свобода торговли», отмена всех налогов на продукты питания и предметы первой необходимости, тяжелым бременем лежащих на рабочих и среднем классе31.
      Выборы впервые принесли Бондфилд успех. Она одержала победу как над консервативным, так и над либеральным соперником. «Округ почти сошел с ума от радости», — не без гордости вспоминала Маргарет. Победительницу торжественно провезли по городу в открытом экипаже32. Наряду с Бондфилд, в парламент были избраны еще две женщины-лейбористки: С. Лоуренс и Д. Джусон33. Что касается результатов по стране, то в целом парламент оказался «подвешенным». Ни одна из партий — ни консервативная (248 мест), ни лейбористская (191 мест), ни впервые объединившаяся после войны в защиту свободы торговли либеральная (158 мест) — не получила абсолютного парламентского большинства34.
      Формирование правительства могло быть предложено лидеру либералов Г. Асквиту, но он не желал зависеть от благосклонности соперников. В результате с согласия Асквита, изъявившего готовность подержать в парламенте стоящих на стороне фри-треда лейбористов, в январе 1924 г. было создано первое в истории Великобритании лейбористское правительство во главе с Р. Макдональдом.
      В действительности это был трагический рубеж в истории либеральной партии, которой больше никогда в XX в. не представится даже отдаленный шанс сформировать собственное правительство, и судьбоносный в истории лейбористов. Бондфилд, вспоминая события того времени, полагала, что решением 1924 г. Асквит фактически «разрушил свою партию». Вопрос спорный, поскольку в трагической судьбе либералов свою роль, несомненно, сыграл и другой известный либеральный политик — Д. Ллойд Джордж. Именно он согласился в 1916 г. стать премьер-министром взамен Асквита и тем самым способствовал расколу либеральных рядов в годы первой мировой войны на две группировки (свою и асквитанцев). Тем не менее, на взгляд Бондфилд, Асквит в своем решении 1924 г. руководствовался не только интересами свободы торговли, но и личными мотивами. Он желал, пишет она, отомстить людям, «вытолкнувшим» его из премьерского кресла в 1916 году35.
      В рядах лейбористов были определенные колебания относительно того, стоит ли формировать правительство меньшинства, не имея надежной опоры в парламенте. На митинге 13 января 1924 г., проходившем незадолго до объявления вотума недоверия консерваторам и создания лейбористского кабинета, Бондфилд говорила о том, что за возможность прийти к власти «необходимо хвататься обеими руками»36. Эту позицию полностью разделяло и руководство лейбористской партии. В итоге 22 января 1924 г. Макдональд занял пост премьер-министра. В ходе дебатов по вопросу о доверии кабинету Болдуина Маргарет произнесла свою первую речь в парламенте. Ее внимание было, главным образом, обращено к проблеме безработицы, а также фабричной инспекции37. Спустя годы, в своих воспоминаниях Бондфилд не без гордости отмечала, что представители прессы охарактеризовали эту речь как «первое интеллектуальное выступление женщины в палате общин, которое когда-либо доводилось слышать»38.
      С приходом лейбористов к власти Маргарет было предложено занять должность парламентского секретаря Министерства труда, которое в 1924 г. возглавил Т. Шоу. Как отмечала Бондфилд, новость ее одновременно опечалила и обрадовала. В связи с назначением она была вынуждена оставить почетный пост председателя БКТ. Рассказывая о событиях 1924 г., Бондфилд не смогла в своих мемуарах удержаться от комментариев относительно неопытности первого лейбористского кабинета. Она писала об огромном наплыве информации и деталей, что практически не позволяло ей вникнуть в работу других связанных с Министерством труда департаментов. «Мы были новой командой, — вспоминала она, — большинству из нас предстояло постичь особенности функционирования палаты общин в равной степени, как и овладеть навыками министерской работы, справиться с огромным количеством бумаг...»39
      К тому же работу первого лейбористского кабинета осложняло отсутствие за спиной парламентского большинства в палате общин. При продвижении законопроектов министрам приходилось оглядываться на оппозицию, строго следившую за тем, чтобы правительство не вышло из-под контроля. Комментируя эту ситуацию спустя более двух десятилетий, в конце 1940-х гг., Бондфилд по-прежнему удивлялась тому, что правительство не допустило серьезных промахов и в целом показало себя вполне достойной командой.
      Кабинет Макдональда в самом деле продемонстрировал британцам, что лейбористы способны управлять страной. Отсутствие серьезных внутренних реформ (самой заметной стала жилищная программа Уитли — предоставление рабочим дешевого жилья в аренду) с лихвой компенсировалось яркими внешнеполитическими шагами. Первое лейбористское правительство признало СССР, подписало с ним общий и торговый договоры, способствовало принятию репарационного плана Дауэса на Лондонской международной конференции, позволившего в пику Франции реализовать концепцию «не слишком слабой Германии». Партия у власти активно отстаивала идею арбитража и сотрудничества на международной арене.
      В должности парламентского секретаря Министерства труда Бондфилд отправилась в сентябре 1924 г. в Канаду с целью изучить возможность расширения семейной миграции в этот британский доминион. Пока Маргарет находилась за океаном, события на родине стали приобретать неприятный для лейбористов поворот. В августе 1924 г. был задержан Дж. Кэмпбелл, исполнявший обязанности редактора прокоммунистического издания «Уокере Уикли». На страницах газеты был опубликован сомнительный, с точки зрения респектабельной Англии, призыв к военнослужащим не выступать с оружием в руках против рабочих во время стачек, напротив, обратить это оружие против угнетателей. Генеральный атторней, однако, приостановил дело Кэмпбелла за недостатком улик. Собравшиеся на осеннюю сессию консерваторы и либералы потребовали назначить следственную комиссию с целью разобраться в правомерности подобных действий. Макдональд расценил это как знак недоверия кабинету. Парламент был распущен, а новые выборы назначены на 29 октября.
      Лейбористы вышли на выборы под лозунгом «Мы были в правительстве, но не у власти», требуя абсолютного парламентского большинства. Однако избирательная кампания оказалась омрачена публикацией в прессе за несколько дней до голосования так называемого «письма Зиновьева», являвшегося в то время председателем исполкома Коминтерна. Вероятная фальшивка, «сенсация», по словам «Таймс», содержала в себе указания британским коммунистам, как вести борьбу в пользу ратификации англо-советских договоров, заключенных правительством Макдональда, а также рекомендации относительно вооруженного захвата власти40. По неосмотрительности Макдональда, наряду с премьерством исполнявшего обязанности министра иностранных дел, письмо было опубликовано в прессе вместе с нотой протеста. Это косвенно свидетельствовало о том, что лейбористское правительство признает его подлинность. На этом фоне недавно заключенные с СССР договоры предстали в глазах публики в сомнительном свете. По воспоминаниям одного из современников, репутация Макдональда в этот момент «опустилась ниже нулевой отметки»41.
      Лейбористы проиграли выборы. К власти вновь вернулось консервативное правительство во главе с Болдуином. Бонфилд возвратилась из Канады слишком поздно, чтобы успешно побороться за свой округ Нортамптон. Как писала она сама, оппоненты обвиняли ее в том, что она пренебрегла своими обязанностями, «спасаясь за границей». В результате Маргарет оказалась вне стен парламента. Возвращаясь к событиям осени 1924 г. в своих мемуарах, Бондфилд не скрывала впоследствии своего недовольства Макдональдом. Давая задним числом оценку лейбористскому руководителю, Маргарет писала, что он не обладал силой духа, необходимой политическому лидеру его ранга. «При неоспоримых способностях и личном обаянии... он по сути был человеком слабым, — отмечала она, — при всех его внешних добродетелях и декоративных талантах». Его доверчивость и слабость оставались скрыты от посторонних глаз, пока враги этим не воспользовались42.
      В мае 1926 г. в Великобритании произошло эпохальное для всего профсоюзного движения событие — всеобщая стачка, руководимая БКТ и закончившаяся поражением рабочих. В течение девяти дней Бондфилд разъезжала по стране, встречалась с профсоюзными активистами, о чем свидетельствует ее дневник 1926 г., вошедший в издание воспоминаний 1948 года. Маргарет отмечала, с одной стороны, преданность, дисциплину бастующих, с другой, некомпетентность работодателей. В то же время она винила в плачевном для рабочих исходе событий руководителей профсоюза шахтеров — Г. Смита и А. Кука. Поддержка бастующих горняков другими рабочими, с точки зрения Маргарет, практически ничего не дала в итоге из-за того, что указанные двое заняли слишком жесткую позицию в ходе переговоров с шахтовладельцами и не желали идти на компромисс43. Тот факт, что Кук по сути явился бунтарской фигурой, на протяжении 1925—1926 гг. намеренно подогревавшей боевые настроения в шахтерских районах, отмечали и другие современники44. В своих наблюдениях Бондфилд была не одинока.
      Летом того же 1926 г. один из лейбористских избирательных округов (Уоллсенд) оказался вакантным, и Бондфилд было предложено выступить там парламентским кандидатом на дополнительных выбоpax. Избирательная кампания закончилась ее победой. Это позволило Маргарет, не дожидаясь всеобщих выборов, вернуться в палату общин уже в 1926 году.
      Еще в ноябре 1925 г. правительство Болдуина дало поручение лорду Блэнсбургу возглавить комитет, который должен был заняться проблемой усовершенствования системы поддержки безработных. Бондфилд получила приглашение войти в его состав. В январе 1927 г. был обнародован доклад комитета. Документ носил компромиссный характер и в целом не удовлетворил многих рабочих, полагавших, что система предоставления пособий безработным не охватывает всех нуждающихся, а выплачиваемые суммы недостаточны. Тем не менее, Бондфилд подписала доклад наряду с представителями консерваторов и либералов. Таким образом она обеспечила единогласие в рамках всего комитета. Это вызвало волну недовольства. По воспоминаниям самой Маргарет, в лейбористских рядах против нее поднялась настоящая кампания. Многие были возмущены тем, что Бондфилд не подготовила свой собственный «доклад меньшинства». Более того, некоторые недоброжелатели подозревали, что она подписала доклад комитета Блэнсбурга, не читая его. Впрочем, сама героиня этой статьи категорически опровергала данное утверждение45.
      Много лет спустя в свое оправдание Маргарет писала, что была солидарна далеко не со всеми предложениями подписанного ею доклада. Однако в целом настаивала на своей правоте, поскольку полагала, что на тот момент доклад был очевидным шагом вперед в плане совершенствования страхования по безработице46.
      На парламентских выборах 1929 г. лейбористская партия одержала самую крупную за все межвоенные годы победу, завоевав 287 парламентских мест. Активная пропагандистская работа в избирательных округах, стремление дистанцироваться от излишне радикальных требований принесли плоды. Лейбористам удалось переманить на свою сторону часть «колеблющегося избирателя». Бондфилд вновь выставила свою кандидатуру от Уоллсенда. Наряду с консервативным соперником в округе, в 1929 г. ей также довелось сразиться с коммунистом. Тем не менее, выборы 1929 г. вновь оказались для Маргарет успешными. Более того, по совету секретаря партии А. Гендерсона, Макдональд предложил ей занять пост министра труда. Это была должность в рамках кабинета, ступень, на которую в британской истории на тот момент не поднималась еще ни одна женщина. В должности министра Бондфилд также вошла в Тайный Совет.
      Размышляя, почему выбор в 1929 г. пал именно на нее, Маргарет впоследствии без ложной скромности называла себя вполне достойной кандидатурой, умеющей аргументировано отстаивать свою точку зрения, спонтанно отвечать на вопросы, не боясь противостоять враждебной критике. По иронии судьбы, скандал с докладом Блэнсбурга продемонстрировал широкой публике, как считала сама Бондфилд, ее бойцовские качества и сослужил в итоге хорошую службу. Маргарет писала в воспоминаниях, что в 1929 г. в полной мере осознавала значимость момента. Это была «часть великой революции в положении женщин, которая произошла на моих глазах и в которой я приняла непосредственное участие», — отмечала она47. Впоследствии Маргарет не раз спрашивали, волновалась ли она, принимая новое назначения. Она отвечала отрицательно. В 1929 г. Бондфилд казалось, что ей предстояло заниматься вопросами, хорошо знакомыми по профсоюзной работе.
      Большое внимание было приковано к тому, как должна быть одета первая женщина-министр во время представления королю. Маргарет вспоминала, что у нее даже не было времени на обновление гардероба. Из новых вещей были лишь шелковая блузка и перчатки. Из Букингемского дворца поступило указание, что дама должна быть в шляпе. Бондфилд была категорически с этим не согласна и в дальнейшем появлялась на официальных церемониях без головного убора. Она пишет, что в момент представления королю Георгу V, последний, вопреки обычаям, нарушил молчание и произнес: «Приятно, что мне представилась возможность принять у себя первую женщину — члена Тайного Совета»48.
      Тем не менее, как справедливо отмечала Маргарет, Министерство труда не было синекурой. Главная, стоявшая перед министром задача, заключалась в усовершенствовании страхования по безработице. В ноябре 1929 г. в палате общин состоялось второе чтение законопроекта о страховании по безработице, подготовленного и представленного Бондфилд. Несмотря на возражения оппозиции, Билль прошел второе чтение и в декабре обсуждался в рамках комитета. Он поднимал с 7 до 9 шиллингов размеры пособий для взрослых иждивенцев, а также на несколько шиллингов увеличивал пособия для безработных подростков. Бондфилд также удалось откорректировать ненавистную для безработных формулировку относительно того, что на пособие может претендовать лишь тот, кто «действительно ищет работу»49. Отныне власти должны были доказывать в случае отказа в пособии, что претендент «по-настоящему» не искал работу.
      Тем не менее в рядах лейбористов закон не вызвал удовлетворения. Еще до представления Билля, в начале ноября 1929 г., совместная делегация БКТ и исполкома лейбористской партии встречалась с Бондфилд и настаивала на более высокой сумме пособий50. Пожелания не были учтены. В дальнейшем недовольные участники ежегодной лейбористской конференции 1930 г. приняли резолюцию, призывавшую увеличить суммы пособий безработным, к которой также не прислушались51.
      В целом деятельность второго кабинета Макдональда оказалась существенно осложнена навалившимся на Великобританию мировым экономическим кризисом. Достойная поддержка безработных была слишком дорогим удовольствием для страны, зажатой в тисках финансовых проблем. На фоне недостатка денежных средств на поддержку малоимущих Бондфилд в целом не смогла проявить себя в роли министра труда в 1929—1931 годах. В своих воспоминаниях Маргарет всячески подчеркивает, что на посту министра труда не была способна смягчить проблему безработицы в силу объективных, нисколько не зависевших от нее обстоятельств начала 1930-х годов52. Отчасти это действительно так. Но напористое желание возложить ответственность на других и отстраниться от возможных обвинений достаточно ярко характеризует автора мемуаров.
      Еще в 1929 г. при правительстве Макдональда был сформирован специальный комитет во главе с профсоюзным функционером Дж. Томасом для изучения вопросов безработицы и разработки средств борьбы с нею. В комитет вошли канцлер герцогства Ланкастерского О. Мосли, помощник министра по делам Шотландии Т. Джонстон и руководитель ведомства общественных работ, левый лейборист Дж. Лэнсбери. Проект оказался провальным. По признанию современников, в том числе самой Бондфилд, Томас не обладал должным потенциалом для руководства подобным комитетом. Его младший коллега Мосли попытался форсировать события и подготовил специальный Меморандум, представленный в начале 1930 г. на рассмотрение Кабинета министров. Он включал такие предложения, как введение протекционистских тарифов, контроль над банковской политикой и ряд других мер. Они показались неприемлемыми для правительства Макдональда и, прежде всего, Министерства финансов во главе со сторонником ортодоксального экономического курса Ф. Сноуденом. Последующая отставка Мосли и его попытка поднять знамя протеста за рамками правительства в конечном счете ни к чему не привели. Сам же Мосли вскоре связал свою судьбу с фашизмом.
      31 июля 1931 г. был обнародован доклад комитета под председательством банкира Дж. Мэя. Комитет должен был исследовать экономическое положение Великобритании и предложить конструктивное решение. Согласно оценкам доклада, страна находилась на грани финансового краха. Бюджетный дефицит на следующий 1932/1933 финансовый год ожидался в размере 120 млн фунтов. Рекомендации комитета состояли в жесточайшей экономии государственных средств. В частности, значительную сумму предполагалось сэкономить за счет снижения пособий по безработице53.
      Как вспоминала Бондфилд, с публикацией доклада «вся затруднительная ситуация стала достоянием гласности»54. В результате 23 августа 1931 г. во время голосования о возможности сокращения пособий по безработице кабинет Макдональда раскололся фактически надвое. Это означало его невозможность функционировать в прежнем составе и скорейший уход в отставку. Однако на. следующий день, 24 августа, Макдональд поддался уговорам короля и остался на посту премьер-министра. Он изъявил готовность возглавить уже не лейбористское, а так называемое «национальное правительство», состоявшее, главным образом, из консерваторов, а также горстки либералов и единичных его сторонников из числа лейбористов. Вскоре этот поступок и намерение Макдональда выйти на досрочные выборы под руку с консерваторами против лейбористской партии были расценены как предательство. В конце сентября 1931 г. Макдональд и его соратники решением исполкома были исключены из лейбористской партии55.
      События 1931 г. стали драматичной страницей в истории лейбористской партии. Возникает вопрос, как же проголосовала Маргарет на историческом заседании 23 августа? Согласно отчетам прессы, Бондфилд в момент раскола кабинета выступила на стороне Макдональда, то есть за сокращение пособий на 10%56. Показательно, что в своих весьма подробных воспоминаниях, где автор периодически при­водит подробную информацию даже о том, что подавали к столу, Маргарет странным образом обходит вниманием детали августовского голосования, лишь отмечая, что 24 августа лейбористский кабинет, «все еще преисполненный решимости не сокращать пособия по безработице, ушел в отставку»57. Складывается впечатление, что Бондфилд намеренно не хотела сообщать читателю, что всего лишь накануне она лично не разделяла подобную решимость. В данном случае молчание автора красноречивее ее слов. Маргарет не желала вспоминать не украшавший ее биографию поступок.
      Впрочем, приведенный выше эпизод с голосованием нельзя назвать «несмываемым пятном». Так, например, голосовавший вместе с Бондфилд ее более молодой коллега Г. Моррисон успешно продолжил свое политическое восхождение в 1940-е гг. и добился немалых высот. Однако Маргарет было уже 58 лет. Ее министерская карьера завершилась августовскими событиями 1931 года. В своей автобиографии она подчеркивала, что у нее нет ни малейшего намерения предлагать читателю какие-то «сенсационные откровения» относительно раскола 1931 года58.
      В лейбористской послевоенной историографии Макдональд был подвергнут резкой критике на страницах целого ряда работ. В адрес бывшего партийного лидера звучали такие эпитеты, как «раб» консерваторов, «ренегат», человек, поставивший задачей в 1931 г. «удержать свой пост любой ценой»59. Бондфилд, издавшая мемуары в 1948 г., не разделяла такую точку зрения. «Нам не следует..., — писала она, — думать о нем (Макдональде. — Е. С.) как ренегате и предателе. Он не отказался ни от чего, во что сам действительно верил, он не изменил своему мнению, он не принял ничьи взгляды, с коими бы не был согласен». Макдональд никогда не принадлежал к числу профсоюзных функционеров и, с точки зрения Бондфилд, не слишком симпатизировал «промышленному крылу» партии. Его отношения с заметно сместившейся влево на рубеже 1920—1930-х гг. НРП, через которую бывший лидер много лет назад оказался в лейбористских рядах, также были испорчены из-за расхождения во взглядах. «Ничто не препятствовало для его перехода к сотрудничеству с консерваторами», — заключает Бондфилд60.
      С этим утверждением можно отчасти поспорить. Макдональд до «предательства» был относительно популярен среди лейбористов, и испорченные отношения с НРП, недовольной умеренным характером деятельности первого и второго лейбористских кабинетов, еще не означали потери диалога с партией в целом, с ее менее левыми представителями. Тем не менее, определенная доля истины, в частности относительного того, что Макдональду в начале 1930-х гг. на посту премьера порой легче было найти понимание у представителей правой оппозиции, нежели у бунтарского крыла лейбористов и у тред- юнионов, недовольных скудостью социальных реформ, в словах Бондфилд присутствует.
      Наблюдая за деятельностью Макдональда в последующие годы, Маргарет отмечала, что он постепенно погружался «в своего рода старческое слабоумие, за которым все наблюдали молча»61. Сама она не скрывала, что с сожалением покинула министерское кресло в августе 1931 года.
      В октябре 1931 г. в Великобритании состоялись парламентские выборы, на которых лейбористская партия выступила против «национального правительства» во главе с Макдональдом. Большинство лейбористских кандидатов оказалось забаллотировано. Из примерно 500 претендентов в парламент прошло лишь 46 человек62. Такого поражения в XX в. лейбористам больше переживать не доводилось. Бондфилд вновь баллотировалась от Уоллсенда и проиграла.
      Вспоминая события осени 1931 г., Маргарет отмечала, что избирательная кампания стала для партии, совсем недавно пребывавшей в статусе правительства Его Величества, хорошим уроком. С ее точки зрения, 1931 г. оказался своего рода рубежом в истории лейбористов. Они расстались с Макдональдом, упорно на протяжении своего лидерства двигавшим партию вправо. К руководству пришли новые люди — К. Эттли, С. Криппс, X. Далтон. Для партии наступил период переосмысления своей политики и раздумий. Бондфилд характеризует Эттли, ставшего лидером лейбористской партии в 1935 г. и находившегося на посту премьер-министра после второй мировой войны, как человека твердого, практичного и даже, на ее взгляд, прозаичного. Как пишет Маргарет, он был полностью лишен как достоинств, так и недостатков Макдональда63.
      После поражения на выборах 1931 г. Бондфилд вновь заняла пост руководителя женской секции профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих. Все ее время занимали работа, лекции и выступления. В начале 1930-х гг., будучи свободной от парламентской деятельности, Маргарет вновь посетила США. Ей посчастливилось встретиться с президентом Франклином Рузвельтом. Реформы «нового курса» вызвали у Бондфилд живейший интерес. «У Франклина Рузвельта за плечами единодушная поддержка всей страны, которой редко удостаивается политический лидер. Он поймал волну эмоциональной и духовной революции, которую необходимо осторожно направлять, проявляя в максимальной степени политическую честность...», — писала она64.
      Рассуждая о проблемах 1930-х гг. в своих воспоминаниях, Маргарет уделяет значительное внимание фашистской угрозе. С ее точки зрения, до появления фашизма фактически не существовало общественной философии, нацеленной на то, чтобы противостоять социализму. Однако, «как лейбористская партия отвергла коммунизм как доктрину, враждебную демократии, — пишет Бондфилд, — так она отвергла по той же причине и фашизм». Даже в неблагоприятные кризисные годы Маргарет никогда не теряла веры в демократические идеалы. «Демократия, — отмечала она позднее, — сильнее, чем любая другая форма правления, поскольку предоставляет свободу для критики»65. В 1930-е гг. Бондфилд не раз выступала в качестве профсоюзной активистки на антифашистскую тему.
      Вновь в качестве кандидата Маргарет приняла участие в парламентских выборах в 1935 году. Но, как ив 1931 г., результат стал для нее неутешительным. Однако, наблюдая изнутри происходившие в эти годы процессы в лейбористских рядах, она отмечала, что партия постепенно возрождалась. «Не было ни малейших причин сомневаться, — писала она, — в том, что со временем мы получим (парламентское. — Е. С.) большинство и вернемся к власти, преисполненные решимости реализовать нашу собственную надлежащую политику. Как скоро? Консервативное правительство несло ветром прямо на камни, оно не было готово ни к миру, ни к войне; у него не было определенной согласованной политики, направленной на национальное возрождение и улучшение; оно стремилось умиротворить неумиротворяемую враждебность нацистов»66. С точки зрения Бондфилд, лейбористская партия, находясь в оппозиции, напротив, переживала в эти годы период «переобучения», оттачивая свои программные установки и принципы.
      В 1938 г. Маргарет оставила престижный пост в профсоюзе неквалифицированных и муниципальных рабочих. «Есть люди, для которых выход на пенсию звучит как смертный приговор, — писала она в воспоминаниях. — Это был не мой случай». В интервью журналисту в 1938 г. Бондфилд отмечала, что не чувствует своего возраста, полна энергии и планов, а также не намерена думать о полном отстранении от дел. Однако годы напряженной работы, подчеркнула она в ходе беседы, научили ее ценить свободное время, которым она была намерена воспользоваться в большей мере, нежели ранее67.
      Последующие два годы Маргарет много путешествовала. В 1938— 1939 гг. она посетила США, Канаду, Мексику. Несмотря на приятные впечатления, встречу со старыми знакомыми и обретение новых, Бондфилд отмечала, что даже через океан чувствовала угрозу войны, исходившую из Европы. В ее дневнике за 1938 г., включенном в книгу мемуаров, уделено внимание Чехословацкому кризису. Еще 16 сентября 1938 г. Маргарет писала о том, что ценой, которую западным демократиям придется заплатить за мир, похоже, станет предательство Чехословакии. После Мюнхенского договора о разделе этой страны, заключенного в конце сентября лидерами Великобритании и Франции с Гитлером, Бонфилд справедливо подчеркивала, что от старого Версальского договора не осталось камня на камне68.
      Вернувшись из Америки в конце января 1939 г., летом того же года Маргарет направилась к подруге в Женеву. Пакт Молотова-Риббентропа, подписанный в августе 1939 г., вызвал у Бондфилд, по ее собственным словам, «состояние шока». В воспоминаниях Маргарет содержатся комментарии на тему двух мировых войн, свидетельницей которых ей довелось быть, и состояния лейбористской партии к началу каждой из них. Бондфилд писала об огромной разнице между обстановкой 1914 и 1939 годов. Многие по праву считают, отмечала она, что первой мировой войны можно было избежать. Вторая мировая война была из разряда неизбежных. Лейбористская партия в 1939 г., продолжает Маргарет, была неизмеримо сильнее и влиятельнее в сравнении с 1914 годом69.
      В 1941 г. Бондфилд опубликовала небольшую брошюру «Почему лейбористы сражаются». «Мы последовательно отвергли методы анархистов, синдикалистов и коммунистов в пользу системы парламентской демократии..., — писала она, — мы принимаем вызов диктатуры, которая разрушила родственные нам движения в Германии, Австрии, Чехословакии и Польши, и угрожает подобным в Скандинавских странах в равной степени, как и в нашей собственной»70.
      В 1941 г. Маргарет вновь отправилась в США с лекциями. Как вспоминала она сама, ее главной задачей было донести до американской аудитории британскую точку зрения. В годы войны и вплоть до 1949 г. Бондфилд являлась председателем так называемой «Женской группы общественного благоденствия»71. В период военных действий она занималась, главным образом, вопросами санитарных условий жизни детей.
      На первых послевоенных выборах 1945 г. Маргарет не стала выдвигать свою кандидатуру. В свое время она дала себе слово не баллотироваться в парламент после 70 лет и сдержала его. Наступают времена, когда силы уже необходимо экономить, писала Маргарет72. Впрочем, она приняла участие в предвыборной кампании, оказывая поддержку другим кандидатам. Последние годы жизни Маргарет были посвящены подготовке мемуаров, вышедших в 1948 году. В 1949 г. она в последний раз посетила США. Маргарет Бонфилд умерла 16 июня 1953 г. в возрасте 80 лет. На похоронах присутствовали все руководители лейбористской партии во главе с К. Эттли.
      Судьба Бондфилд стала яркой иллюстрацией изменения статуса женщины в Великобритании в первые десятилетия XX века. «Когда я начинала свою деятельность, — писала Маргарет, — в обществе превалировало мнение, что только мужчины способны добывать хлеб насущный. Женщинам же было положено оставаться дома, присматривать за хозяйством, кормить детей и не иметь более никаких интересов. Должно было вырасти не одно поколение, чтобы взгляды на данный вопрос изменились»73.
      Бондфилд сумела пройти путь от продавца в магазине в парламент, а затем и в правительство благодаря своей энергии, работоспособности, определенной силе воли, такту и организаторским качествам. Всю жизнь она была свободна от домашних обязанностей, связанных с воспитанием детей и заботой о муже. В результате Маргарет имела возможность все свое время посвящать профсоюзной и политической карьере. Размышляя на тему успеха на политическом поприще, она признавалась, что от современного политика требуются такие качества, как сила, быстрота реакции и неограниченный запас «скрытой энергии»74. Безусловно, она ими обладала.
      В своей книге Гамильтон вспоминала случившийся однажды разговор с Бондфилд на тему счастья и радости. Счастья добиться непросто, делилась своими размышлениями Маргарет, однако служение и самопожертвование приносят радость. Именно этим и была наполнена ее жизнь. Бондфилд невозможно было представить в плохом настроении, скучающую или в состоянии депрессии, писала ее биограф. Лондонская квартира Маргарет всегда была полна цветов. Своим внешним видом Бондфилд никогда не походила на изысканных английских аристократок и не стремилась к этому. Однако, по мнению Гамильтон, она всегда оставалась «женщиной до кончиков пальцев»75. Ее стиль одежды был весьма скромен и непретенциозен. Собранные в пучок волосы свидетельствовали о нежелании «пускать пыль в глаза» замысловатой и модной прической. Тем не менее, в профсоюзной среде, где безусловно доминировали мужчины, Маргарет держалась уверенно и свободно, ее мнение уважали и ценили.
      По свидетельству Гамильтон, Маргарет была практически напрочь лишена таких качеств как рассеянность, склонность волноваться по пустякам. Ей было свойственно чувство юмора, исключительная сообразительность76. Тем не менее, едва ли Бондфилд можно назвать харизматичной фигурой. Ее мемуары свидетельствуют о настойчивом желании показать себя с наилучшей стороны. Однако порой им не хватает некой глубины в анализе происходивших событий, свойственной лучшим образцам этого жанра. При характеристике лейбористской партии, Маргарет неизменно пишет, что она «становилась сильнее», «извлекала уроки». Тем не менее, более весомый анализ ситуации часто остается за рамками ее работы. Бондфилд обладала высоким, но не выдающимся интеллектом.
      По своим взглядам Маргарет была ближе скорее к правому крылу лейбористской партии. Как правило, она не участвовала в кампаниях, организуемых левыми бунтарями в 1920-е — 1930-е гг. с целью радикализации лейбористского партийного курса, на посту министра труда не форсировала смелые социальные реформы. Тем не менее, ее можно охарактеризовать как социалистку, пришедшую в политику не по карьерным соображениям, а по убеждениям. Как писала Бондфилд, социализм, который она проповедовала, это способ направить всю силу общества на поддержку бедных и слабых, которые в ней нуждаются, с тем, чтобы улучшить их уровень жизни. Одновременно, подчеркивала она, социализм — это и стремление поднять стандарты жизни обычных людей77. В отсутствие «государства благоденствия» в первые десятилетия XX в. такие убеждения были востребованы и актуальны. Мемуары героини этой публикации также свидетельствуют, что до конца жизни она в принципе оставалась идеалисткой, верящей в духовные, христианские корни социалистической идеи.
      Примечания
      1. HAMILTON М.А. Margaret Bondfield. London. 1924.
      2. BONDFIELD M. A Life’s Work. London. 1948, p. 19.
      3. Ibid., p. 26. См. также: HAMILTON M. Op. cit., p. 46.
      4. BONDFIELD M. Op. cit., p. 27.
      5. Ibid., p. 28.
      6. Ibid., p. 352-353.
      7. Ibid., p. 30.
      8. Ibid., p. 37.
      9. Ibid., p. 48.
      10. HAMILTON M. Op. cit., p. 16-17.
      11. BONDFIELD M. Op. cit., p. 48.
      12. Цит. по: HAMILTON M. Op. cit., p. 67.
      13. BONDFIELD M. Op. cit., p. 55, 76, 78.
      14. HAMILTON M. Op. cit., p. 83.
      15. BONDFIELD M. Op. cit., p. 82, 85, 87.
      16. HAMILTON M. Op. cit., p. 71.
      17. BONDFIELD M. Op. cit., p. 109.
      18. HAMILTON M. Op. cit., p. 72.
      19. BONDFIELD M. Op. cit., p. 80, 124-137.
      20. Ibid., p. 140, 142.
      21. Ibid., p. 153.
      22. Ibid., p. 161.
      23. Ibid., p. 186.
      24. Ibid., p. 188.
      25. Report of the 20-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1920, p. 4.
      26. SNOWDEN E. Through Bolshevik Russia. London. 1920.
      27. BONDFIELD M. Op. cit., p. 200.
      28. Ibid., p. 224. Фрагменты дневника Бондфилд были изданы и в отчете британской рабочей делегации за 1920 год. См.: British Labour Delegation to Russia 1920. Report. London. 1920. Appendix XII. Interview with the Centrosoius — Notes from the Diary of Margaret Bondfield; Appendix XIII. Further Notes from the Diary of Margaret Bondfield.
      29. BONDFIELD M. Op. cit., p. 245.
      30. Ibidem.
      31. Ibid., p. 249-250.
      32. Ibid., p. 251.
      33. Report of the 24-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1924, p. 12.
      34. Ibid., p. 11.
      35. BONDFIELD M. Op. cit., p. 252.
      36. Ibid., p. 254.
      37. Parliamentary Debates. House of Commons. 1924, vol. 169, col. 601—606.
      38. BONDFIELD M. Op. cit., p. 254.
      39. Ibid., p. 255-256.
      40. Times. 27.X.1924.
      41. BROCKWAY F. Towards Tomorrow. An Autobiography. London. 1977, p. 68.
      42. BONDFIELD M. Op. cit., p. 262.
      43. Ibid., p. 268-269.
      44. См., например: CITRINE W. Men and Work: An Autobiography. London. 1964, p. 210; WILLIAMS F. Magnificent Journey. The Rise of Trade Unions. London. 1954, p. 368.
      45. BONDFIELD M. Op. cit., p. 270-272.
      46. Ibid., p. 275.
      47. Ibid., p. 276.
      48. Ibid., p. 278.
      49. The Annual Register. A Review of Public Events at Home and Abroad for the Year 1929. London. 1930, p. 100; См. также представление Бондфилд Билля в парламенте: Parliamentary Debates. House of Commons, v. 232, col. 738—752.
      50. Report of the 30-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1930, p. 56—57.
      51. Ibid., p. 225—227.
      52. BONDFIELD M. Op. cit., p. 296-297.
      53. SNOWDEN P. An Autobiography. London. 1934, vol. II, p. 933—934; New Statesman and Nation. 1931, v. II, № 24, p. 160.
      54. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      55. Daily Herald. 30.IX.1931.
      56. Ibid. 24, 25.VIII.1931.
      57. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      58. Ibid., p. 305.
      59. The British Labour Party. Its History, Growth, Policy and Leaders. Vol. I. London. 1948, p. 175. COLE G.D.H. A History of the Labour Party from 1914. New York. 1969, p. 258.
      60. BONDFIELD M. Op. cit., p. 306.
      61. Ibid., p. 305.
      62. В дополнение к этому несколько депутатов представляли отдельную фракцию НРП, которая в скором времени покинула лейбористские ряды в связи с идейными спорами.
      63. BONDFIELD М. Op. cit., р. 317.
      64. Ibid., р. 323.
      65. Ibid., р. 319-320.
      66. Ibid., р. 334.
      67. Ibid., р. 339-340.
      68. Ibid., р. 340, 343-344.
      69. Ibid., р. 350.
      70. Ibid., р. 351.
      71. Dictionary of Labour Biography. London. 2001, p. 72.
      72. BONDFIELD M. Op. cit., p. 338.
      73. Ibid., p. 329.
      74. Ibid., p. 338.
      75. HAMILTON M. Op. cit., p. 176, 179-180.
      76. Ibid., p. 93, 178.
      77. BONDFIELD M. Op. cit., p. 357.
    • Ярыгин В. В. Джеймс Блейн
      By Saygo
      Ярыгин В. В. Джеймс Блейн // Вопросы истории. - 2018. - № 6. - С. 26-37.
      В работе представлена биография известного американского политика второй половины XIX в. Джеймса Блейна. Он долгое время являлся лидером Республиканской партии, три срока подряд был спикером палаты представителей и занимал пост госсекретаря в администрациях трех президентов: Дж. Гарфилда, Ч. Артура и Б. Гаррисона. Блейн — один из главных идеологов американской экспансии конца XIX века.
      Вторая половина XIX в. — время не самых ярких политических деятелей в США, в особенности хозяев Белого дома. Это эпоха всевластия «партийных машин» и партийных функционеров, обеспечивавших нормальную и бесперебойную работа данных конструкций американской двухпартийной системы периода «Позолоченного века». Но, как известно, из каждого правила есть исключение. Таким исключением стал лидер республиканцев в 1870—1880-х гг. Джеймс Блейн. Основатель г. Санкт-Петербурга во Флориде, русский предприниматель П. А. Дементьев, писавший свои очерки о жизни в США под псевдонимом «Тверской» и трижды встречавшийся с Блейном, так отзывался нем: «Ни один человек, нигде, никогда не производил на меня ничего подобного тому впечатлению, которое произвел этот последний великий представитель великой американской республики. Его ресурсы по всем отраслям человеческого знания были неисчерпаемы — и он умел так группировать факты и так освещать их своим нескончаемым остроумием, что превосходство его натуры чувствовалось собеседником от первого до последнего слова»1.
      Джеймс Гиллеспи Блейн родился в Браунсвилле (штат Пенсильвания) 31 января 1830 года. Он был третьим ребенком. Семья жила в относительном комфорте. Мать — Мария-Луиза Гиллеспи — была убежденной католичкой, как и ее предки. Ее дед был иммигрантом-католиком из Ирландии, прибывшим под конец войны за независимость. В 1787 г. он купил кусок земли в местечке «Индейский Холм» в Западном Браунсвилле на западе Пенсильвании2. Отец будущего политика — Эфраим Ллойд Блейн — придерживался пресвитерианской веры, был бизнесменом и зажиточным землевладельцем, а по политическим убеждениям — вигом.
      Как писал один из биографов Джеймса Блейна, уже в возрасте восьми лет он прочитал биографию Наполеона Уолтера Скотта, а в девять — всего Плутарха3. Получив домашнее образование, юный Джеймс в 1843 г. поступил в Вашингтонский колледж в родном штате и в 17 лет закончил обучение. По свидетельствам его одноклассника Александра Гоу, Блейн был «мальчиком с приятными манерами и речью, действительно популярным среди студентов и в обществе. Он был больше ученый, чем студент. Обладая острым умом и выдающейся памятью, он был способен легко схватывать и держать в памяти столько, сколько у других получалось с трудом»4. Уже в то время у Блейна проявились задатки политика. У него была прирожденная склонность к ведению дебатов и выступлениям перед публикой.
      В возрасте 18 лет, после окончания колледжа, будущий политик стал преподавателем военной академии в Блю-Лик-Спрингс (штат Кентукки). Тогда же он познакомился со своей будущей женой — Гарриет Стэнвуд. Блейн с перерывами работал в академии до 1852 г., после чего переехал с женой в Филадельфию и начал изучать юриспруденцию. Год спустя начинающий юрист получил предложение стать редактором и совладельцем выходившей в Огасте (штат Мэн) газеты «Kennebek Journal». В 1854 г. Блэйн уже работал редактором не толь­ко в этом еженедельном печатном издании, являвшемся рупором партии вигов, но и в «Portland Advertiser»5.
      После распада вигов в 1856 г. Блейн примкнул к недавно появившейся Республиканской партии и, по признанию губернатора штата, стал «ведущей силой» на ее собраниях6. Будучи редактором, он активно продвигал новое политическое объединение в печати.
      Летом того же 1856 г. на митинге в Личфилде (штат Мэн) он произнес зажигательную речь в поддержку Джона Фремонта — первого кандидата в президенты от Республиканской партии — которого демократы обвиняли в том, что он, «секционный (региональный. — В. Я.) кандидат, стоит на антирабовладельческой платформе, и чье избрание голосами северян разрушит Союз»7. В своей речи начинающий политик обрушился с критикой на соглашательскую политику федерального правительства по отношению к «особому институту» и плантаторам Юга: «У них (правительства. — В.Я.) нет намерений препятствовать распространению рабства в штатах, у них нет намерений препятствовать рабству повсюду; кроме тех территорий, на которых оно было запрещено Томасом Джефферсоном и Отцами-основателями» 8. Хотя, как он сам потом утверждал, тогда «антирабовладельческое движение на Севере было не настолько сильным, как движение в защиту рабства на Юге»9.
      В 1858 г. в Иллинойсе во время кампании демократа Стивена Дугласа завязалось личное знакомство между Блейном и А. Линкольном. В то время на страницах своих публикаций Блейн предсказывал, что Линкольн потерпит поражение от Дугласа в гонке за место в сенате, но зато сможет победить его на президентских выборах 1860 года10.
      Осенью того же года в возрасте 28 лет Блейн был избран в палату представителей штата Мэн, а затем переизбран в 1859, 1860 и 1861 годах. В начале третьего срока Блейн уже был спикером нижней палаты законодательного собрания штата. Карьера постепенно вела молодого республиканца вверх по партийной лестнице. В 1859 г. глава республиканского комитета штата Мэн и по совместительству партнер Блейна по работе в «Kennebek Journal» Джон Стивенс подал в отставку со своего партийного поста. Блейн занял его место и оставался главой комитета штата до 1881 года.
      В мае 1860 г. Блейн и Стивенс приехали в Чикаго на партийный съезд республиканцев, на котором произошло выдвижение Линкольна. Первый — как независимый наблюдатель, второй — как делегат от штата Мэн. Стивенс поддерживал кандидатуру Уильяма Сьюарда — будущего госсекретаря в администрациях Линкольна и Э. Джонсона. Блейн же считал Линкольна лучшей кандидатурой, поскольку тот был далек от политического радикализма.
      В 1862 г. Джеймс Блейн был впервые избран в палату представителей от округа Кеннебек (штат Мэн). Пока шла гражданская война, политик твердо отвергал любой компромисс, связанный с возможностью выхода отдельных штатов из состава Союза: «Наша большая задача — подавить мятеж, быстро, эффективно, окончательно»11. Блейн в своей речи заявил, что «мы получили право конфисковать имущество и освободить рабов мятежников»12. Однако в вопросе о предоставлении им гражданских прав Блейн тогда не был столь категоричен и не одобрял инициативу радикальных республиканцев. Он считал, что с рабством необходимо покончить в любом случае, но с предоставлением чернокожему населению одинаковых прав с белыми нужно повременить.
      Молодой конгрессмен сразу уверено проявил себя на депутатском поприще. Выражение «Человек из штата Мэн» (“The Man from Main”. — В. Я.) стало широко известно13. Блейн поддерживал политику Реконструкции Юга, проводимую президентом Эндрю Джонсоном, но в то же время считал, что не стоит слишком унижать бывших мятежников. В январе 1868 г. он представил в Конгресс резолюцию, которая была направлена в Комитет по Реконструкции и позднее стала основой XIV поправки к Конституции14.
      Начиная со своего первого срока в нижней палате Конгресса, Джеймс Блейн показал себя сторонником высоких таможенных пошлин и защиты национальной промышленности, мотивируя это «сохранением нашего национального кредита»15. Такая позиция была обычной для политика с северо-востока страны — данный регион США в XIX в. являлся наиболее промышленно развитым.
      В 60-х гг. XIX в. внутри Республиканской партии образовались две крупные фракции: так называемые «стойкие» (“stalwarts”) и «полукровки» (“half-breed”). «Стойкие» считали себя наследниками радикальных республиканцев, в то время как «полукровки» представляли более либеральное крыло партии. Эти группировки просуществовали примерно до конца 1880-х годов. Как правило, данное фракционное разделение базировалось больше на личной лояльности по отношению к тому или иному влиятельному политику, нежели на каких-либо четких политических принципах, хотя между «стойкими» и «полукровками» имели место противоречия в вопросах о реформе гражданской службы или политике в отношении Южных штатов.
      Лидером «полукровок» стал Блейн, хотя, по свидетельству американского исследователя А. Пискина, сам он не называл так своих сторонников16. Помимо него в эту партийную группу в свое время входили президенты Разерфорд Хейс, Джеймс Гарфилд, Бенджамин Гаррисон, а также такие видные сенаторы, как Джон Шерман (Огайо) и Джордж Хоар (Массачусетс). В 1866 г. между Блейном и лидером «стойких» Роско Конклингом произошло столкновение. Поводом к нему послужила скоропостижная смерть конгрессмена Генри Уинтера Дэвиса 30 декабря 1865 г., который был неформальным главой республиканцев в палате представителей. Именно за право занять его место и началась персональная борьба между Конклингом и Блейном. В одной из речей в палате представителей Блейн назвал Конклинга «напыщенным индюком»17. В результате противостояния будущий госсекретарь повысил свой авторитет среди республиканцев как парламентарий и оратор. Но личные отношения между двумя политиками испортились навсегда — они стали не просто политическими противниками, но и личными врагами.
      В 1869 г. Блейн стал спикером нижней палаты Конгресса. Он был на тот момент одним из самых молодых людей, когда-либо занимавших этот пост (39 лет) и оставался спикером пока его не сменил демократ Майкл Керр из Индианы в 1875 году. До него только два политика занимали пост спикера палаты представителей три срока подряд: Генри Клей (1811—1817) и Шайлер Колфакс (1863—1867).
      В декабре 1875 г. политик вынес на рассмотрение поправку к федеральной Конституции по дальнейшему разделению церкви и государства. Блейн исходил из того, что первая поправка к Конституции, гарантировавшая свободу вероисповедания, касалась полномочий федерального правительства, но не штатов. Инициатива была вызвана тем, что в 1871 г. католики подали петицию по изъятию протестантской Библии из школ Нью-Йорка18. Поправка имела два основных положения и предусматривала, что никакой штат не имеет права принимать законы в пользу какой-либо религии или препятствовать свободному вероисповеданию. Также запрещалось использование общественных фондов и земель школами и государственное субсидирование религиозного образования. Предложение бывшего спикера успешно прошло голосование в нижней палате, но не смогло набрать необходимые две трети голосов в сенате.
      После ухода с поста спикера палаты представителей в марте 1875 г. честолюбивый сорокапятилетний Джеймс Блейн был уже фигурой общенационального масштаба. Обладая личной харизмой и магнетизмом, как политический оратор, он стал в глазах публики «мистером Республиканцем». Многие в партии верили, что Блейн предназначен для того, чтобы сместить Гранта в Белом доме. Он ратовал за жесткий контроль со стороны исполнительной власти над внешней политикой19, а за интеллект и личные качества получил прозвище «Рыцарь с султаном».
      В 1876 г. легислатура штата Мэн избрала Джеймса Блейна сенатором. На съезде Республиканской партии он был фаворитом на номинирование в кандидаты в президенты, поскольку большинство партии было против выдвижения президента Гранта на третий срок из-за скандалов, связанных с его администрацией. Блейн же был известен как умеренный политик, дистанцировался от радикальных республиканцев и администрации Гранта. К тому же Блейн не пускался в воспоминая о гражданской войне — он не прибегал к этой излюбленной технике радикалов для возбуждения избирателей Севера20. Но в то же время он высказался категорически против амнистии в отношении оставшихся лидеров Конфедерации, включая Джэфферсона Дэвиса — соответствующий билль демократы пытались провести в палате представителей в 1876 году. Блейн возлагал на Дэвиса персональную ответственность за существование концлагеря для пленных солдат Союза в Андерсонвилле (штат Джорджия) во время гражданской войны, называя его «непосредственным автором, сознательно, умышленно виновным в великом преступлении Андерсонвилля»21.
      Однако такому перспективному политику с, казалось бы, безупречной репутацией пришлось оставить президентскую кампанию 1876 г. — партия на съезде в Чикаго, состоявшемся 14—16 июня, предпочла кандидатуру Разерфорда Хейса — губернатора Огайо. Основной причиной неудачи Блейна стал скандал, связанный с взяткой. Ходили слухи, что в 1869 г. железнодорожная компания «Union Pacific Railroad» заплатила ему 64 тыс. долл, за долговые обязательства «Little Rock and Fort Smith Railroad», которые стоили значительно меньше указанной суммы. Помимо этого, используя свое положение спикера нижней палаты, Блейн обеспечил земельный грант для «Little Rock and Fort Smith Railroad».
      Сенатор отвергал все обвинения, заявляя, что только однажды имел дело с ценными бумагами вышеуказанной железнодорожной компании и прогорел на этом. Демократы требовали расследования Конгресса по данному делу. Блейн пытался оправдаться в палате представителей, но копии его писем к Уоррену Фишеру — подрядчику «Little Rock and Fort Smith Railroad» — доказывали его связь с железнодорожниками. Письма были предоставлены недовольным клерком компании Джеймсом Маллиганом. Протоколы расследования получили огласку в прессе. Этот скандал стоил Джеймсу Блейну номинации на партийных съездах 1876 и 1880 гг. и остался несмываемым пятном на его биографии.
      В верхней палате Конгресса он проявил себя убежденным сторонником золотого стандарта и твердой валюты, выступая против принятия билля Бленда-Эллисона 1878 г., который восстанавливал обращение серебряных долларов в США. Сенатор не верил, что свободная чеканка подобных монет будет полезна для экономики страны, ссылаясь при этом на опыт европейских стран. Блейн доказывал, что это приведет к вымыванию золота из казначейства.
      Как и большинство республиканцев, он поддерживал политику высоких тарифных ставок, считая, что те предупреждают монополизм среди капиталистов, обеспечивают достойную заработную плату рабочим и защищают потребителей от проблем экспорта22. Блейн показал себя как сторонник ограничения ввоза в Америку китайских законтрактованных рабочих, считая, что они не «американизируются»23. Он сравнивал их с рабами и утверждал, что использование дешевого труда китайцев подрывает положение американских рабочих. В то же время политик являлся приверженцем американской военной и торговой экспансии, направленной на Азиатско-Тихоокеанский регион и Карибский бассейн.
      Во время президентской кампании 1880 г. среди Республиканской партии оформилось движение за выдвижение Гранта на третий срок. Бывшего президента — героя войны — поддерживали «стойкие» республиканцы, в частности, такие партийные боссы, как Роско Конклинг и Томас Платт (Нью-Йорк), Дон Кэмерон (Пенсильвания) и Джон Логан (Иллинойс). Фаворитами партийного съезда в Чикаго являлись Джеймс Блейн, Улисс Грант и Джон Шерман — бывший сенатор из Огайо, министр финансов в администрации Р. Хейса и брат прославленного генерала армии северян Уильяма Текумсе Шермана. Но делегаты снова сделали ставку на «темную лошадку» — компромиссного кандидата, который устраивал большинство видных партийных функционеров. Таким кандидатом стал член палаты представителей от Огайо — Джеймс Гарфилд.
      4 марта 1881 г. Блейн занял пост государственного секретаря в администрации Дж. Гарфилда, внешняя политика которого имела два основных направления: принести мир и не допускать войн в будущем в Северной и Южной Америке; культивировать торговые отношение со всеми американскими странами, чтобы увеличить экспорт Соединенных Штатов24. Его концепция общей торговли между всеми нациями Западного полушария вызвала серьезное увеличение товарооборота между Южной и Северной Америкой. Заняв пост главы американского МИД, Блейн занялся подготовкой Панамериканской конференции, чтобы уже в ходе переговоров с представителями стран Латинской Америки попытаться юридически закрепить проникновение капитала из Соединенных Штатов в Южное полушарие.
      Но проработал в должности госсекретаря Блейн лишь до декабря 1881 года. Причиной этого стало покушение на президента, осуществленное 2 июля 1881 года. После смерти Гарфилда 19 сентября того же года к присяге был приведен вице-президент Честер Артур, который был представителем фракции «стойких» в Республиканской партии и ставленником старого врага Блейна — Р. Конклинга. Он отправил главу внешнеполитического ведомства в отставку. Уйдя из политики, бывший госсекретарь опубликовал речь, произнесенную 27 февраля 1882 г. в палате представителей в честь погибшего президента, которого оценил как «парламентария и оратора самого высокого ранга»25.
      Временно оказавшись не у дел, Блейн начал писать книгу под названием «20 лет Конгресса: от Линкольна до Гарфилда», являющеюся не столько мемуарами опытного политика, сколько историческим трудом. Он решительно отказался баллотироваться в законодательный орган США по причине пошатнувшегося здоровья. Перейдя в положение частного лица, проводил время, занимаясь литературной деятельностью и следя за обустройством нового дома в Вашингтоне.
      Но республиканцы не могли пренебречь таким политическим тяжеловесом, как сенатор от штата Мэн, поскольку Ч. Артур практически не имел шансов на переизбрание. Положение «слонов» было настолько отчаянное, что кандидатуру бывшего госсекретаря поддержал даже его политический противник из фракции «стойких» — влиятельный нью-йоркский сенатор Т. Платт. Этим решением он «ошарашил до потери дара речи»26 лидера фракции Р. Конклинга.
      Съезд Республиканской партии открылся 5 июня 1884 г. в Чикаго. На следующий день, после четырех кругов голосования Блейн получил 541 голос делегатов. Утверждение оказалось единогласным и было встречено с большим энтузиазмом. Заседание перенесли на вечер, генерал Джон Логан из Иллинойса был выбран кандидатом в вице-президенты за один круг голосования, получив 779 голосов27. Президент Артур в телеграмме заверил Блейна, как новоизбранного кандидата от «Великой старой партии», в своей «искренней и сердечной поддержке»28.
      В письме, адресованном Республиканскому комитету по случаю одобрения свое кандидатуры, политик в очередной раз заявил о приверженности доктрине американского протекционизма, которая стала лейтмотивом всего послания. Блейн связывал напрямую экономическое процветание Соединенных Штатов после гражданской войны с принятием высоких таможенных пошлин.
      Он уверял американских рабочих, что Республиканская партия будет защищать их интересы, борясь с «нечестной конкуренцией со стороны законтрактованных рабочих из Китая»29 и европейских иммигрантов. В области внешней политики Блейн выразил намерение продолжить курс президента Гарфилда на мирное сосуществование стран Западного полушария. Не обошел кандидат стороной и проблему мормонов на территории Юты: он требовал ограничения политических прав для представителей этой религии, заявляя, что «полигамия никогда не получит официального разрешения со стороны общества»30.
      Оба кандидата от главных американских партий в 1884 г. стали фигурантами громких скандалов. И если Гроверу Кливленду удалось довольно успешно погасить шумиху, связанную с вопросом об отцовстве, то у Блейна дела обстояли несколько хуже. Один из его сторонников — нью-йоркский пресвитерианский священник Сэмюэл Берчард — опрометчиво назвал Демократическую партию партией «Рома, Романизма (католицизма. — В.Я.) и Мятежа». В сущности, связывание католицизма («Романизма») с пьяницами и сецессионистами являлось серьезным и не имевшим оправдания выпадом в адрес нью-йоркских ирландцев и католиков по всей стране. Это все не было новым явлением: Гарфилд в письме в 1876 г. назвал Демократическую партию партией «Мятежа, Католицизма и виски». Но Блейн не сделал ничего, чтобы дистанцироваться от этого высказывания31. Результатом такого поведения стала потеря республиканцами голосов ирландской диаспоры и католиков.
      Помимо этого, во время президентской гонки на газетных полосах снова всплыл скандал со спекуляциями ценными бумагами железнодорожной компании в 1876 году32. На кандидата от Республиканской партии опять посыпались обвинения в коррупции. Среди политических оппонентов республиканцев был популярен стишок: «Блейн! Блейн! Джеймс Г. Блейн! Континентальный лжец из штата Мэн!»
      Журнал «Harper’s Weekly» в карикатурах изображал Блейна вместе с Уильямом Твидом — известным демократическим боссом-коррупционером из Нью-Йорка, осужденным за многомиллионные хищения из городской казны33.
      Президентские выборы Блейн Кливленду проиграл, набрав 4 млн 850 тыс. голосов избирателей и 182 голоса в коллегии выборщиков34. После этого он решил снова удалиться от общественной жизни и заняться написанием второго тома своей книги. Во время президентской кампании 1888 г. Блейн находился в Европе и в письме сообщил о самоотводе. Американский «железный король» Эндрю Карнеги, будучи в Шотландии, отправил послание Республиканскому комитету: «Слишком поздно. Блейн непреклонен. Берите Гаррисона»35. На этот раз республиканцам удалось взять реванш, и президентом стала очередная «темная лошадка» — бывший сенатор от Индианы Бенджамин Гаррисон.
      17 января 1889 г. телеграммой новоизбранный глава государства предложил Блейну во второй раз занять пост госсекретаря США. Спустя четыре дня тот отправил президенту положительный ответ36. Блейн, как глава внешнеполитического ведомства, рекомендовал президенту назначить знаменитого бывшего раба Фредерика Дугласа дипломатом в Гаити, где тот проработал до июля 1891 года.
      Безусловно, госсекретарь являлся самым опытным и известным политиком федерального уровня в администрации Гаррисона. К концу 1880-х гг. он уже несколько отошел от своих позиций непоколебимого протекциониста, по крайней мере, по отношению к странам западного полушария. В частности, в декабре 1887 г. он заявил, что «поддерживает идею аннулировать пошлины на табак»37.
      В последние десятилетия XIX в. США все настойчивее заявляли о себе, как о «великой державе», претендующей на экспансию. В августе 1891 г. Блейн писал президенту о необходимости аннексии Гавайев, Кубы и Пуэрто-Рико38. В стране широкое распространение получила идеология панамериканизма, согласно которой все страны Западного полушария должны на международной арене находиться под эгидой Соединенных Штатов. И второй срок пребывания Джеймса Блейна на посту главы американского МИД прошел в работе над воплощением этих идей. Именно из-за приверженности идеям панамериканизма сенатор Т. Платт назвал его «американским Бисмарком»39.
      Одной из первых попыток проникновения в Тихоокеанский регион стало разделение протектората над архипелагом Самоа между Германий, США и Великобританией на Берлинской конференции в 1889 году. Блейн инструктировал делегацию отстаивать американские интересы в Самоа — США имели военную базу на острове Паго Паго с 1878 года40.
      Главным достижением госсекретаря на международной арене стал созыв в октябре 1889 г. I Панамериканской конференции, в которой приняли участие все государства Нового Света, кроме Доминиканской республики. Помимо того, что на конференции США захотели закрепить за собой роль арбитра в международных делах, госсекретарь Блейн предложил создать Межамериканский таможенный союз41. Но, как показал ход дискуссии на самой конференции, страны Латинской Америки не были настроены переходить под защиту «Большого брата» в лице Соединенных Штатов ни в экономическом, ни, тем более, в политическом плане. Делегаты высказывали опасения относительно торговых отношений со странами Старого Света, в первую очередь с Великобританией. Переговоры продолжались до апреля 1890 года. В конечном счете представители 17 латиноамериканских государств и США создали международный альянс, ныне именуемый Организация Американских Государств (ОАГ), задачей которого было содействие торгово-экономическим связям между Латинской Америкой и Соединенными Штатами. Несмотря на то, что председательствовавший на конференции Блейн в заключительной речи высокопарно сравнил подписанные соглашения с «Великой Хартией Вольностей»42, реальные результаты американской дипломатии на конференции были много скромнее.
      Внешняя политика Белого дома в начале 1890-х гг. была направлена не только в сторону Латинской Америки и Тихого Океана. Противостояние между фритредом, олицетворением которого считалась Великобритания, и американским протекционизмом вышло на новый уровень в связи с принятием администрацией президента Гаррисона рекордно протекционистского тарифа Мак-Кинли в 1890 году.
      В том же году между госсекретарем США Джеймсом Блейном и премьер-министром Великобритании Уильямом Гладстоном, которого американский политик назвал «главным защитником фритреда в интересах промышленности Великобритании»43, завязалась эпистолярная «дуэль», ставшая достоянием общественности. Конгрессмен-демократ из Техаса Роджер Миллс, известный своей приверженностью к фритреду, справедливо отметил, что это был «не вопрос между странами, а между системами»44.
      Гладстон отстаивал доктрину свободной торговли. Отвечая ему, Блейн писал, что «американцы уже получали уроки депрессии в собственном производстве, которые совпадали с периодами благополучия Англии в торговых отношениях с Соединенными Штатами. С одним исключением: они совпадали по времени с принятием Конгрессом фритредерского тарифа»45. Глава внешнеполитического ведомства имел в виду тарифные ставки, принятые в США в 1846, 1833 и 1816 годах. «Трижды, — продолжал Блейн, — фритредерские тарифы вели к промышленной стагнации, финансовым затруднениям и бедственному положению всех классов, добывающих средства к существованию своим трудом»46. Помимо прочего, Блейн доказывал, что идея о свободной торговле в том виде, в котором ее видит Великобритания, невыгодна и неравноправна для США: «Советы мистера Гладстона показывают, что находится глубоко внутри британского мышления: промышленные производства и процессы должны оставаться в Великобритании, а сырье должно покидать Америку. Это старая колониальная идея прошлого столетия, когда учреждение мануфактур на этой стороне океана ревностно сдерживалась британскими политиками и предпринимателями»47.
      Госсекретарь указывал, что введение таможенных пошлин необходимо производить с учетом конкретных условий каждой страны: населения, географического положения, уровня развития экономики, государственного аппарата. Блейн писал, что «ни один здравомыслящий протекционист в Соединенных Штатах не станет утверждать, что для любой страны будет выгодным принятие протекционистской системы»48.
      В отсутствие более значительных политических успехов Блейну оставалось удовлетворяться тем, что периодически возникавшие сложности с рядом стран — в 1890 г. с Англией и Канадой (по поводу прав на охоту на тюленей), в 1891 г. с Италией (в связи с линчеванием в Нью-Орлеане нескольких членов итальянской преступной группировки), в 1891 г. с Чили (по поводу убийства двух и ранения еще 17 американских моряков в Вальпараисо), в 1891 г. с Германией (в связи с ожесточившимся торговым соперничеством на мировом рынке продовольственных товаров) — удавалось в конечном счете разрешать мирным путем. Однако в двух последних случаях дело чуть не дошло до начала военных действий. Давней мечте Блейна аннексировать Гавайские острова в годы администрации Гаррисона не суждено было осуществиться49. Но в ноябре 1891 г. подготовка соглашения об аннексии шла, что подтверждает переписка между президентом и главой внешнеполитического ведомства50.
      Госсекретарь, плохое здоровье которого не было ни для кого секретом, ушел с должности 4 июня 1892 года. Внезапная смерть сына и дочери в 1890 г. и еще одного сына спустя два года окончательно подкосили его. Президент Гаррисон писал, что у него «не остается выбора, кроме как удовлетворить прошение об отставке»51. Преемником Блейна на посту госсекретаря стал его заместитель Джон Фостер — бывший посол в Мексике (1873—1880), России (1880—1881) и Испании (1883—1885). Про нового главу внешнеполитического ведомства США говорили, что ему далеко по части политических талантов до своего бывшего начальника и предшественника.
      Уже после выхода в отставку Блейн в журнале «The North American Review» опубликовал статью, в которой анализировал и критиковал президентскую кампанию республиканцев 1892 года. Разбирая платформы двух основных американских партий, Блейн пришел к выводу, что они были, в сущности, одинаковы. И единственное, что их различало — это проблема тарифов52. Поэтому, по мнению автора, избиратель не видел серьезной разницы между основными положениями программ республиканцев и демократов.
      Здоровье бывшего госсекретаря стремительно ухудшалось, и 27 января 1893 г. Джеймс Блейн скончался у себя дома в Вашингтоне. В знак траура президент Гаррисон постановил в день похорон закрыть все правительственные учреждения в столице и приспустить государственные флаги53. В 1920 г. прах политика был перезахоронен в мемориальном парке г. Огаста (штат Мэн).
      Примечания
      1. ТВЕРСКОЙ П.А. Очерки Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ. СПб. 1895, с. 199.
      2. BLANTZ Т.Е. James Gillespie Blaine, his family, and “Romanism”. — The Catholic Historical Review. 2008, vol. 94, № 4 (Oct. 2008), p. 702.
      3. BRADFORD G. American portraits 1875—1900. N.Y. 1922, p. 117.
      4. Цит. по: BALESTIER C.W. James G. Blaine, a sketch of his life, with a brief record of the life of John A. Logan. N.Y. 1884, p. 13.
      5. A biographical congressional directory with an outline history of the national congress 1774-1911. Washington. 1913, p. 480.
      6. Цит. по: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 29.
      7. BLAINE J. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield. Vol. I. Norwich, Conn. 1884, p. 129.
      8. EJUSD. Political discussions, legislative, diplomatic and popular 1856—1886. Norwich, Conn. 1887, p. 2.
      9. EJUSD. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield, vol. I, p. 118.
      10. COOPER T.V. Campaign of “84: Biographies of James G. Blaine, the Republican candidate for president, and John A. Logan, the Republican candidate for vice-president, with a description of the leading issues and the proceedings of the national convention. Together with a history of the political parties of the United States: comparisons of platforms on all important questions, and political tables for ready reference. San Francisco, Cal. 1884, p. 30.
      11. Цит. no: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 31.
      12. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 23.
      13. NORTHROPE G.D. Life and public services of Hon. James G. Blaine “The Plumed Knight”. Philadelphia, Pa. 1893, p. 100.
      14. Ibid., p. 89.
      15. Цит. по: Ibid., p. 116.
      16. PESKIN A. Who were Stalwarts? Who were their rivals? Republican factions in the Gilded Age. — Political Science Quarterly. 1984, vol. 99, № 4 (Winter 1984—1985), p. 705.
      17. Цит. по: HAYERS S.M. President-Making in the Gilded Age: The Nominating Conventions of 1876—1900. Jefferson, North Carolina. 2016, p. 6.
      18. GREEN S.K. The Blaine amendment reconsidered. — The American journal of legal history. 1991, vol. 36, N° 1 (Jan. 1992), p. 42.
      19. CRAPOOL E.P. James G. Blaine: architect of empire. Wilmington, Del. 2000, p. 38.
      20. HAYERS S.M. Op. cit., p. 7-8.
      21. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 154.
      22. The Republican campaign text-book for 1888. Pub. for the Republican National Committee. N.Y. 1888, p. 31.
      23. BLAINE J., VAIL W. The words of James G. Blaine on the issues of the day: embracing selections from his speeches, letters and public writings: also an account of his nomination to the presidency, his letter of acceptance, a list of the delegates to the National Republican Convention of 1884, etc., with a biographical sketch: together with the life and public service of John A. Logan. Boston. 1884, p. 122.
      24. RIDPATH J.C. The life and work of James G. Blaine. Philadelphia. 1893, p. 169—170.
      25. BLAINE J. James A. Garfield. Memorial Address pronounced in the Hall of the Representatives. Washington. 1882, p. 28—29.
      26. PLATT T. The autobiography of Thomas Collier Platt. N.Y. 1910, p. 181.
      27. McCLURE A.K. Our Presidents and how we make them. N.Y. 1900, p. 289.
      28. Цит. no: BLAINE J., VAIL W. Op. cit., p. 260.
      29. Ibid., p. 284.
      30. Ibid., p. 293.
      31. BLANTZ T.E. Op. cit., p. 698.
      32. The daily Cairo bulletin. 1884, July 12, p. 3.; Memphis daily appeal. 1884, August 9, p. 2.; Daily evening bulletin. 1884, August 15, p. 2.; The Abilene reflector. 1884, August 28, p. 3.
      33. Harper’s Weekly. 1884, November 1. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/ 110184p07225w.jpg; Harper’s Weekly. 1884, September 27. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/092784p06275w.jpg.
      34. Historical Statistics of the United States: Colonial Times to 1970. Washington. 1975, р. 1073.
      35. Цит. no: RHODES J.F. History of the United States from Hayes to McKinley 1877— 1896. N.Y. 1919, p. 316.
      36. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893. Philadelphia. 1940, p. 43, 49.
      37. Which? Protection, free trade, or revenue reform. A collection of the best articles on both sides of this great national issue, from the most eminent political economists and statesman. Burlington, la. 1888, p. 445.
      38. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 174.
      39. PLATT T. Op. cit., p. 186.
      40. SPETTER A. Harrison and Blaine: Foreign Policy, 1889—1893. — Indiana Magazine of History. 1969, vol. 65, № 3 (Sept. 1969), p. 226.
      41. ПЕЧАТНОВ B.O., МАНЫКИН A.C. История внешней политики США. М. 2012, с. 82.
      42. BLAINE J. International American Conference. Opening and closing addresses. Washington. 1890, p. 11.
      43. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices. N.Y. 1890, p. 45.
      44. MILLS R.Q. The Gladstone-Blaine Controversy. — The North American Review. 1890, vol. 150, № 399 (Feb. 1890), p. 10.
      45. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices, p. 49.
      46. Ibid., p. 54.
      47. Ibid., p. 64.
      48. Ibid., p. 46.
      49. ИВАНЯН Э.А. История США: пособие для вузов. М. 2008, с. 294.
      50. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 211—212.
      51. Ibid., p. 288.
      52. BLAINE J. The Presidential elections of 1892. — The North American Review, 1892, vol. 155, № 432 (Nov. 1892), p. 524.
      53. Public Papers and Addresses of Benjamin Harrison, Twenty-Third President of the United States. Washington. 1893, p. 270.
    • Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший
      By Saygo
      Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший // Вопросы истории. - 2018. - № 5. - С. 31-42.
      В работе рассматривается биография Джозефа Смита-младшего, основоположника движения мормонов или Святых последних дней. Деятельность религиозного лидера и его церкви оказала значительное влияние на развитие Соединенных Штатов Америки в новое время. Мормоны осваивали Запад США, г. Солт-Лейк-Сити и множество поселений в Юте, Аризоне и других штатах.
      Основатель Мормонской церкви Джозеф Смит-младший (1805—1844), является одной из крупных и наиболее противоречивых фигур в истории США XIX в., не получившей должного освещения в отечественной историографии. Он был одним из лидеров движения восстановления (реставрации) истинной церкви Христа. Личность выдающегося американского религиозного реформатора остается до сих пор во многом загадкой даже для церкви, которую он создал, а также предметом дискуссий за ее пределами — в кругах ученых-исследователей. Историки дают полярные оценки деятельности религиозного лидера, вошедшего в историю как «пророк восстановления», «проповедник пограничья», «основатель новой веры», «пророк из народа — противник догматов». Первая половина XIX в. в Америке прошла под знаком «второго великого пробуждения» — религиозного возрождения, охватившего всю страну и способствовавшего возникновению новых деноминаций. Подъем религиозности был реакцией на секуляризм, материализм, атеизм и рационализм эпохи Просвещения. Одним из его центров стал «выжженный округ» («the Burned-Over District») или «беспокойный район» — западные и некоторые центральные графства штата Нью-Йорк, пограничного с колонизируемой территорией региона. Название «сгоревший округ» связано с представлением о том, что данная местность была настолько христианизирована, что в ней уже не имелось необращенного населения («топлива»), которое еще можно было евангелизировать (то есть «сжечь»). Здесь появились миллериты (адвентисты), развивался спиритизм, действовали различные группы баптистов, пресвитериан и методистов, секты евангелистов, существовали общины шейкеров, коммуны утопистов-социалистов и фурьеристов1. В западной части штата Нью-Йорк также возникло мощное религиозное движение мормонов.
      Джозеф (Иосиф) Смит родился 23 декабря 1805 г. в местечке Шэрон, штат Вермонт, в многодетной семье фермера и торговца Джозефа Смита-старшего (1771 — 1840) и Люси Мак Смит (1776— 1856). Он был пятым ребенком из 11 детей (двое из них умерли в младенчестве). Семья имела английские и шотландские корни и происходила от иммигрантов второй половины XVII века. Джозеф Смит-младший являлся американцем в шестом поколении2. Дед будущего пророка по материнской линии Соломон Мак (1732—1820) участвовал в войне за независимость США и был некоторое время в Новой Англии преуспевающим фермером, купцом, судовладельцем, мануфактуристом и торговцем земельными участками. Но большую часть жизни его преследовали финансовые неудачи, и он не смог обеспечить своим детям и внукам высокий уровень жизни. Если родственники Джозефа Смита по отцовской линии преимущественно тяготели к рационализму и скептицизму, то родня матери отличалась набожностью и склонностью к мистицизму. Так, Соломон Мак в старости опубликовал книгу, в которой свидетельствовал, что он «видел небесный свет», «слышал голос Иисуса и другие голоса»3.
      Семья Джозефа рано обеднела и вынуждена была постоянно переезжать в поисках заработков. Смиты побывали в Вермонте, Нью-Гэмпшире, Пенсильвании, а в 1816 г. обосновались в г. Пальмира штата Нью-Йорк. Бедные фермеры вынуждены были упорно трудиться на земле, чтобы обеспечивать большое семейство, и Джозеф не имел возможности и средств, чтобы получить полноценное образование. Он овладел только чтением, письмом и основами арифметики. Несмотря на отсутствие систематического образования, Джозеф Смит, несомненно, являлся талантливым человеком, незаурядной личностью. Создатель самобытной американской религии отличался мужеством, стойкостью характера и упорством еще с детства. Эти качества помогли ему в распространении своих идей и организации новой церкви. Известно, что в семилетием возрасте Джозеф заболел во время эпидемии брюшного тифа, охватившей Новую Англию. Он практически выздоровел, но в его левой ноге развился очаг опасной инфекции. Возникла угроза ампутации. Мальчик мужественно, не прибегая к единственному известному тогда анестетику — бренди, перенес болезненную операцию по удалению поврежденной части кости и пошел на поправку. Некоторые психоаналитики и сторонники психоистории видят в подобных «детских травмах», тяжелых переживаниях, связанных с болью или потерей близких людей, существенный фактор, повлиявший на особенности личности и поведения будущего пророка мормонов. Во взрослой жизни Смит переживал «ощущение страданий и наказания», а также «уходил» в «мир фантазий» и «нарциссизма»4.
      В январе 1827 г. Джозеф женился на школьной учительнице Эмме Хейл (1804—1879), которая родила ему 11 детей (но только 5 из них выжили). В 1831 г. чета Смитов усыновила еще двух детей, мать которых умерла при родах. Старший сын Джозеф Смит III (1832—1914) в 1860 г. возглавил «Реорганизованную Церковь» — крупнейшее религиозное объединение мормонов, отколовшееся от основной церкви, носящее теперь название «Содружество Христа». Семья Смитов формально не принадлежала ни к одной протестантской конфессии. Некоторые ее члены временно присоединились к пресвитерианам, другие пытались посещать собрания методистов и баптистов5. Смиты отличались склонностью к мистицизму и даже имели чудесные «видения». Члены семейства занимались кладоискательством и поддерживали народные верования в существование «волшебных (магических) камней»6.
      Атмосфера религиозного брожения наложила отпечаток на период юности Джозефа, который интересовался учениями различных конкурирующих Церквей, но пришел к выводу об отсутствии у них «истинной веры». Он писал в своей «Истории», являющейся частью Священного Писания мормонов: «Во время этого великого волнения мой разум был побуждаем к серьезному размышлению и сильному беспокойству; но... я все же держался в стороне от всех этих групп, хотя и посещал при всяком удобном случае их разные собрания. С течением времени мое мнение склонилось... к секте методистов, и я чувствовал желание присоединиться к ней, но смятение и разногласие среди представителей различных сект были настолько велики, что прийти к какому-либо окончательному решению... было совершенно невозможно»7.
      Ранней весной 1820 г. у Джозефа было «первое видение»: в лесной чаще перед будущим лидером мормонов явились и разговаривали с ним Бог-отец (Элохим) и Бог-сын (Христос). Они заявили Смиту, что он «не должен присоединяться ни к одной из сект», так как все они «неправильны», а «все их вероучения омерзительны». С тех пор видения регулярно повторялись. Смит признавался, что в период 1820—1823 гг. в «очень нежном возрасте» он «был оставлен на произвол всякого рода искушений и, вращаясь в обществе различных людей», «часто, по молодости, делал глупые ошибки и был подвержен человеческим слабостям, которые... вели к разным искушениям» (употребление табака и алкоголя). «Я был виновен в легкомыслии и иногда вращался в веселом обществе и т.д., чего не должен был делать тот, кто, как я, был призван Богом», что было связано с «врожденным жизнерадостным характером»8.
      В первой половине 1820-х гг. Джозеф пережил опыт «обращения» и приобрел ощущение того, что Иисус простил ему грехи. Это вдохновило его и способствовало тому, что он начал делиться посланием Евангелия с другими людьми, в частности, с членами собственной семьи. В то время семья Смитов пережила ряд финансовых неудач, а в 1825 г. потеряла собственную ферму. Джозеф чувствовал себя обездоленным и не видел никаких шансов для семьи восстановить утраченное положение в обществе. Это обстоятельство только усилило в нем религиозную экзальтацию. Склонность к созерцательности и «пылкое воображение» помогали ему. У Смита проявился талант проповедника. Он начал произносить речи по примеру методистских священников, постепенно уверовав в то, что «через него действует Бог». Окружавшие его люди поверили, что у него есть «выдающийся духовный дар», то есть способность к пророчествам, описанная в Ветхом Завете.
      21 сентября 1823 г., по словам Джозефа, в его комнате появился божественный вестник — ангел Мороний, рассказавший ему о зарытой на холме «Книге Мормона», написанной на золотых листах и содержавшей историю древних жителей Американского континента. Ангел заявил, что в ней содержится «полнота вечного Евангелия». Вместе с листами были сокрыты два камня в серебряных оправах, составлявшие «Урим и Туммим», необходимые для перевода книги с «измененных египетских» иероглифов на английский язык9. Всего Мороний являлся будущему мормонскому пророку не менее 20 раз. В течение жизни помимо Бога-сына, Бога-отца и Морония Джозефу являлись десятки вестников: Иоанн Креститель, двенадцать апостолов, Адам и Ева, Авраам, Моисей, архангел Гавриил-Ной, Святые Ангелы, Мафусаил, Илия, Енох и другие библейские патриархи и святые.
      В сентябре 1827 г. ангел Мороний, якобы, позволил взять обнаруженные на холме Кумора под большим камнем недалеко от поселка Манчестер на западе штата Нью-Йорк золотые пластины10. Джозеф Смит перевел древние письмена и в марте 1830 г. их опубликовал. «Книга Мормона» описывала древние цивилизации — Нефийскую и Ламанийскую, будто бы существовавшие в Америке в доколумбовую эпоху. В ней также рассказывалось об иаредийцах, покинувших Старый Свет и переплывших Атлантический океан «на баржах» во времена возведения Вавилонской башни, приблизительно в 2200 г. до н.э. В 600 г. до н.э. эта цивилизация погибла и ей на смену пришли мулекитяне и нефийцы. Они переселились в Новый Свет (в новую «землю обетованную») из Палестины в период разрушения вавилонянами Храма Соломона в Иерусалиме. Мулекетяне смешались с нефийцами, которые создали развитую цивилизацию с множеством городов, многомиллионным населением и развитой экономикой. Нефийцы длительное время оставались правоверными иудеями по вере и крови. В 34 г. среди них проповедовал Иисус Христос, и они обратились в христианство. Но постепенно в Нефийской цивилизации нарастали негативные и разрушительные тенденции, в течение 200 лет после пришествия Христа она деградировала и погрузилась в язычество. В ней постепенно вызрел новый «языческий» этнос — ламанийцы — истребивший к 421 г. всех «правоверных» нефийцев. Именно ламанийцы стали предками современных американских индейцев, которых стремились обратить в свою веру мормоны. Представления о локализации описанных в «Книге Мормона» событий носят дискуссионный характер. Часть мормонских историков полагает, что речь идет о Северной Америке и древней археологической культуре «строителей курганов». Другие мормоны считают, что события их Священного Писания произошли в Древней Мезоамерике, где иаредийцами были, вероятно, ольмеки, а нефийцами и ламанийцами — цивилизация майя11.
      Ближайшим помощником и писарем Джозефа Смита во время работы над переводом «Книги Мормона» был Оливер Каудери. Согласно вероучению мормонов, Смиту и Каудери в мае-июне 1829 г. явились небесные вестники: Иоанн Креститель, апостолы Пётр, Иаков и Иоанн. Они даровали им два вида священства («Аароново» и «Мелхиседеково»), провозгласили их апостолами, вручили им «ключи Царства Божьего», то есть власть на совершение таинств, необходимых для организации церкви. 6 апреля 1830 г. Джозеф Смит на первом собрании небольшой группы сторонников нового учения официально учредил «Церковь Иисуса Христа Святых последних дней». Он стал ее первым президентом и пророком, возвестившим о «восстановлении Евангелия». Все остальные христианские церкви и секты были объявлены им «неистинными», виновными в «великом отступничестве» и погружении в язычество.
      Летом-осенью 1830 г. члены новой религиозной общины и лично Джозеф приступили к активной миссионерской деятельности в США, Канаде и Англии. Проповеди мормонского пророка и его последователей вызывали не только положительные отклики, но и сильную негативную реакцию. Уже летом 1830 г. враги Джозефа пытались привлечь его к суду, нападали на новообращенных соседей, причиняли вред их имуществу. Миссионеры проповедовали также на окраинах страны среди американских индейцев, которых считали потомками народов, упомянутых в «Книге Мормона». Первый мормонский пророк в 1831—1838 гг. проделал путь в 14 тыс. миль (около 24 тыс. км). Он «отслужил» во многих штатах Америки и в Канаде 14 краткосрочных миссий12. Постепенно сформировалась современная структура Мормонской церкви, во главе которой находятся президент-пророк и два его советника, формирующих Первое или Высшее президентство, Кворум Двенадцати Апостолов, а также Совет Семидесяти. Местные приходы во главе с епископами образуют кол, которым руководят президент, два его помощника и высший совет кола из 12 священнослужителей. Колы объединяются в территорию, во главе которой находится председательствующий епископат (президент и два советника).
      Джозеф Смит уже в начале своей деятельности ориентировал себя и окружающих на достижение значительных результатов. Советник Смита в 1844 г. Сидней Ригдон свидетельствовал: «Я вспоминаю как в 1830 г. встречался со всей Церковью Христа в маленьком старом бревенчатом домике площадью около 200 квадратных футов (36 кв. м) неподалеку от Ватерлоо, штат Нью-Йорк, и мы начинали уверенно говорить о Царстве Божьем, как если бы под нашим началом был весь мир... В своем воображении мы видели Церковь Божью, которая была в тысячу раз больше... тогда как миру ничего еще не было известно о свидетельстве Пророков и о замыслах Бога... Но мы отрицаем, что проводили тайные встречи, на которых вынашивали планы действий против правительства»13.
      В связи с преследованиями первых мормонов в восточных штатах Джозеф в конце 1830 г. принял решение о переселении на западную границу Соединенных Штатов — в Миссури и Огайо, где предполагалось построить первые поселения и основать храм. В 1831 — 1838 гг. сначала сотни, а потом и тысячи Святых продали имущество (иногда в ущерб себе) и преодолели огромное по тем временам расстояние (от 400 до почти 1500 км). Они основали несколько поселений в Миссури, где предполагалось возвести храм в ожидании второго пришествия Христа, а также в Огайо. Центром движения стал г. Киртланд в штате Огайо, где мормоны, несмотря на лишения и трудности, построили в 1836 г. свой первый храм. Джозеф постоянно проживал в Киртланде, но часто наведывался к своим сторонникам в штат Миссури.
      В 1836 г. члены Мормонской церкви решили заняться банковским бизнесом и основать собственный банк. В январе 1837 г. ими было учреждено «Киртландское общество сбережений», в руководство которого вошел Джозеф Смит. Это был акционерный банк, созданный для осуществления кредитных операций и выпустивший облигации, обеспеченные приобретенной Церковью землей. Но в мае 1837 г. Соединенные Штаты поразил затяжной финансовый и экономический кризис, жертвой которого стал и мормонский банк. Часть мормонов, доверившая свои сбережения потерпевшему крах финансовому институту, обвинила Смита в возникших проблемах и возбудила против него судебные дела. Мормонский пророк вынужден был бежать из Огайо в Миссури14. Всего за время пребывания Смита от Мормонской церкви откололись 9 разных групп и сект (в 1831—1844 гг.).
      Местное население в Миссури («старые поселенцы», преимущественно по происхождению южане и рабовладельцы) враждебно отнеслось к новым переселенцам-северянам. Мормонский пророк и его окружение вынуждены были регулярно участвовать в возбуждаемых их врагами многочисленных гражданско-правовых тяжбах и уголовных процессах. Несколько раз Джозефа Смита арестовывали и сажали в тюрьму. В 1832—1834 и 1836 гг. произошли волнения, и мормонов начали изгонять из районов их проживания. В ходе одного из таких массовых беспорядков Джозефа вываляли в смоле и перьях и едва не убили. В 1838 г. конфликт перерос в так называемую «Мормонскую войну в Миссури» между вооруженными отрядами Святых («данитами» или «ангелами разрушения») и милицией (ополчением штата). Состоялось несколько стычек, и даже произошли настоящие сражения, в ходе которых погибли 1 немормон и 21 мормон, включая одного из апостолов. Руководство Миссури потребовало от мормонов в течение нескольких месяцев продать свои земли, выплатить денежные компенсации штату и покинуть территорию15.
      В начале 1839 г. мормоны вынуждены были переселиться на восток — в Иллинойс, где они построили «новый Сион» — крупный населенный пункт Наву. Наву располагался в излучине реки Миссисипи на крайнем западе штата. Вследствие притока обращенных в новую веру иммигрантов из Великобритании и Канады поселение быстро выросло в большой по тем временам город, насчитывавший 12 тыс. человек. Наву конкурировал как со столицей штата, так и с крупнейшим центром Иллинойса — Чикаго16. Джозеф Смит в Наву занимался фермерским хозяйством и предпринимательством, купив магазин товаров широкого потребления. Он участвовал в организации школьного образования в городе. Сохранились бревенчатая хижина, в которой первоначально жила семья Смитов, и двухэтажный дом, получивший название «Особняк», в который она переехала летом 1843 года.
      В ноябре 1839 г. Джозеф Смит встречался в Вашингтоне с сенаторами, конгрессменами и лично с президентом США Мартином Ван Бюреном. Он просил содействия в получении компенсации за ущерб и потери, которые понесли Святые. В результате «гонений» в Миссури ими было утрачено имущество на 2 млн долларов. Смита неприятно удивил ответ президента. Ван Бюрен цинично заявил: «Ваше дело правое, но я ничего не могу сделать для мормонов», поскольку «если помогу вам, то потеряю голоса в Миссури». Несмотря на «полную неудачу» в столице, Джозеф занялся миссионерством. С «большим успехом» он «проповедовал Евангелие» в Вашингтоне, Филадельфии и других городах восточных штатов и вернулся в Наву только в марте 1840 года17.
      В 1840—1846 гг. Святые создали в Наву свой новый храм, возведение которого стало одной из самых масштабных строек в Западной Америке. Бедность мормонов, среди которых было много иммигрантов, и отсутствие финансовых средств затянули строительство. В недостроенном храме начали проводиться религиозные ритуалы и обряды, разработанные Смитом. Мормонский пророк обнародовал откровения о необходимости крещения за умерших предков, а также совершения обрядов «храмового облечения» и «запечатывания» мужей и жен «на всю вечность». В 1843 г. Джозеф выступил за восстановление многоженства, существовавшего у древних евреев в библейские времена. Он делал подобные заявления еще с 1831 г., но Церковь официально признала подобную практику только в 1852 году. Современники и историки более позднего времени видели в мормонской полигамии протест против норм викторианской морали18.
      Исследователи называют имена до 50 полигамных жен Смита, но большинство предполагает, что в период 1841 — 1843 гг. он заключил в храме «целестиальный (небесный или вечный) брак» с 28—33 женщинами в возрасте от 20 до 40 лет. Многие из них уже состояли в официальном браке или были помолвлены с другими мужчинами.
      Они были «запечатаны» с мормонским пророком только для грядущей жизни в загробном мире. Некоторые жены Смита впоследствии стали полигамными супругами другого лидера мормонов — пророка Бригама Янга. Неясно, были ли это только духовные отношения, на чем настаивают сторонники «строгого пуританизма» Джозефа, или же полноценные браки. В настоящее время (2005—2016 гг.) проведен анализ ДНК 9 из 12 предполагаемых детей Смита от полигамных жен, а также их потомков. В 6 случаях был получен отрицательный ответ, а в 3 случаях отцовство оказалось невозможно установить или же дети умерли в младенчестве19.
      Законодательная ассамблея Иллинойса даровала г. Наву широкую автономию на основании городской хартии. Мэром города был избран Джозеф. Мормоны образовали собственные большие по численности вооруженные формирования — «Легион Наву», формально входивший в ополчение (милицию) штата и возглавлявшийся Джозефом Смитом в звании генерала. Таким образом, мормонский пророк сосредоточил в своих руках не только неограниченные властные религиозно-церковные полномочия над Святыми, но и политическую, а также военную власть на территориальном уровне. Община в Наву де-факто стала «государством в государстве». Кроме того, в январе 1844 г. Джозеф был выдвинут мормонами в качестве кандидата в президенты США. Любопытно, что он был первым в американской истории кандидатом, убитым в ходе президентской кампании. Религиозный деятель являлся предшественником другого известного мормона — Митта Ромни, одного из претендентов от республиканцев на пост президента на выборах 2008 года. Ромни также безуспешно пытался баллотироваться на высшую должность в стране от Республиканской партии в ходе избирательной кампании 2012 года.
      Во время президентской кампании 1844 г., когда наблюдалась острая борьба за власть между двумя ведущими партиями страны — демократами и вигами — Смит сформулировал основные положения мормонской политической доктрины, получившей название «теодемократия». По его мнению, власть правительства должна основываться на преданности Богу во всех делах и одновременно на приверженности республиканскому государственному строю, на сочетании библейских теократических принципов и американских политических идеалов середины XIX в., базирующихся на демократии и положениях Конституции США. Признавались два суверена: Бог и народ, создававшие новое государственное устройство — «Царство Божие», которое будет существовать в «последние дни» перед вторым пришествием Христа. При этом предполагалось свести до минимума или исключить принуждение и насилие государства по отношению к личности. Власть должна действовать на основе «праведности». Более поздние руководители Святых усилили религиозную составляющую «теодемократии», хотя формально мормонские общины к «чистой теократии» так и не перешли20. В реальной практике церковь мормонов эволюционировала от организации, основанной на американских демократических принципах, в направлении сильно централизованной и авторитарной структуры21.
      Главной причиной выдвижения Смита в президенты мормоны считали привлечение внимания общественности к нарушениям их конституционных прав (религиозных и гражданских), связанных с «преследованиями», «несправедливостью» и необходимостью компенсации за утерянную собственность в Миссури22. Мормоны, как правило, поддерживали партию джексоновских демократов, но в их президентской программе 1844 г. ощущалось также сильное вигское влияние, поскольку в ней нашли отражение интересы северных штатов. Смит придерживался антирабовладельческих взглядов, но отвергал радикальный аболиционизм. В предвыборной платформе Джозефа можно выделить следующие пункты: 1) постепенная отмена рабства (выкуп рабов у хозяев за счет средств, получаемых от продажи государственных земель); 2) сокращение числа членов Конгресса, по меньшей мере, на две трети и уменьшение расходов на их содержание; 3) возрождение Национального банка; 4) аннексия Техаса, Калифорнии и Орегона «с согласия местных индейцев»; 5) тюремная реформа (проведение амнистии и «совершенствование» системы исполнения наказаний вплоть до ликвидации тюрем); 6) наделение федерального правительства полномочиями по защите меньшинств от «власти толпы», из-за которой страдали мормоны (президент должен был получить право на использование армии для подавления беспорядков в штатах, не спрашивая согласия губернатора)23.
      В 1844 г. мормонские миссионеры в разных регионах страны вели помимо религиозной пропаганды еще и предвыборную агитацию. Политические устремления Святых последних дней порождали подозрения в существовании «мормонского заговора» не только против Соединенных Штатов, но и всего мира. Современников настораживали успехи в распространении новой религии в США, Великобритании, Канаде и в странах Северной Европы. Враги и «отступники» обвиняли мормонов в том, что они, якобы, задумали создать «тайную политическую империю», стремились организовать восстания индейцев-«ламанийцев», захватить власть в стране и даже мечтали о мировом господстве. Этим целям должен был служить секретный «Совет Пятидесяти», образованный вокруг Джозефа из его ближайших сподвижников. Предположения о политическом заговоре носят дискуссионный характер. Отдельные высказывания Джозефа и планы по распространению мормонизма во всем мире, в том числе в России, косвенно свидетельствуют об огромных амбициях, в том числе и политических, лидера мормонов и его окружения. Так, в мае 1844 г. мормонский пророк заявил, что он является «единственным человеком с дней Адама, которому удалось сохранить всю Церковь в целости», «ни один человек не проделал такой работы» и даже «ни Павлу, ни Иоанну, ни Петру, ни Иисусу это не удавалось»24.
      В начале лета 1844 г. произошли роковые для Святых события. Отколовшаяся от Церкви группа мормонов во главе с Уильямом Ло выступила против Смита. Она организовала типографию и начала выпускать оппозиционную газету «Nauvoo Expositor», в которой разоблачала деятельность пророка, пытавшегося «объединить церковь и государство», а также его «ложные» и «еретические» учения о множестве богов и полигамии25. По приказу мормонского лидера, в городе было введено военное положение. Бойцы из «Легиона Наву» разгромили антимормонскую типографию и разбили печатный станок. Возникла угроза войны между немормонами и мормонским ополчением. Губернатор штата, настроенный негативно по отношению к Святым, решил использовать милицию для предотвращения дальнейших беспорядков и кровопролития. Джозеф бежал в Айову, но получил гарантии от властей и до суда по обвинению в государственной измене (из-за неправомерного введения военного положения и разгрома типографии) был заключен в тюрьму в г. Картидж (Карфаген). С ним оказались его брат Хайрам, являвшийся «патриархом Церкви», а также ближайшие друзья и сторонники. «Легион Наву» в случае волнений мог быть использован для защиты Смита, но его командование не проявило активности и не предприняло мер по спасению своего командующего.
      Вечером 27 июня 1844 г. на тюрьму напала вооруженная толпа примерно из 200 противников мормонов. В завязавшейся перестрелке (Смит был вооружен пистолетом и сумел ранить 2 или 3 нападавших) мормонский пророк и его брат были убиты. Тело Джозефа было захоронено в тайном месте недалеко от его дома, чтобы избежать надругательств над ним. Несколько раз место погребения менялось и в результате было утеряно. Только в 1928 г., спустя более 80 лет после трагических событий, тело было вновь обнаружено и торжественно погребено на новом месте в Наву. Могилы Джозефа, Хайрама и Эммы стали одной из исторических достопримечательностей города. Смерть Смита привела к расколу в рядах Церкви, который был относительно быстро преодолен. Большинство мормонов признали лидерство нового пророка Б. Янга и последовали за ним в Юту — в то время спорную пограничную территорию между Мексикой и Соединенными Штатами, где они надеялись обрести убежище и спастись от гонений.
      Джозеф Смит по-прежнему остается наиболее спорной фигурой в истории Соединенных Штатов XIX века. Оценки личности Джозефа и его исторической роли носят противоположный характер. Мормоны и близкие к ним историки идеализируют своего первого пророка, полагая, что он «заложил фундамент самой великой работы и самого великого устроения из всех, когда-либо установленных на Земле». Они полагают, что его «миссия имела духовную природу» и «исходила непосредственно от Бога»26. Джозеф Смит являлся «председательствующим старейшиной, переводчиком, носителем откровений и провидцем», который «сделал для спасения человечества больше, чем какой- либо другой человек, кроме Иисуса Христа»27.
      В период жизни Смита, а также после его гибели в США вышло множество критических статей и антимормонских книг, в которых разоблачалось новое религиозное учение. Современники сравнивали руководителя мормонов с Мухаммедом и обвиняли в «фанатизме» и желании «создать обширную империю в Западном полушарии». Критики мормонизма указывали, как правило, на «необразованность» или «полуграмотность» Джозефа Смита. Они утверждали, что авторами «Книги Мормона» и его откровений от имени Бога в действительности были советник лидера Святых Сидней Ригдон и люди из ближайшего окружения. «Антимормоны» создали негативный образ Джозефа, полагая, что он отличался крайне властолюбивым характером, «непомерными амбициями», аморальностью, провозгласил множество несбывшихся пророчеств и являлся инициатором учреждения в США полигамии28.
      В действительности историческая роль Джозефа Смита огромна. Можно согласиться с мнением известного американского историка Роберта Ремини, который в 2002 г. писал: «Пророк Джозеф Смит, безусловно, является самым крупным реформатором и новатором в американской религиозной истории»29. Исследователи, как правило, сравнивают Смита с его известными современниками: проповедником, писателем и философом-трансценденталистом Ральфом Уолдо Эмерсоном (1803—1882), а также негритянским «пророком» Натом Тернером (1800—1831), предводителем восстания рабов в Вирджинии в 1831 году. Значительное влияние мормоны оказали на процесс колонизации территорий Запада, особенно на освоение Юты. Мормонизм вырос из англосаксонского протестантизма, но одновременно противопоставил себя ему, выступив антагонистом. Мормонизм стремился к возрождению забытой и отрицаемой христианством нового времени библейской традиции, связанной с пророками, апостолами и пророчествами, откровениями и чудесными знамениями, явлениями божественных личностей и ангелов. Многоженство также воспринималось как попытка восстановления практики древних семитов времен Ветхого Завета.
      Известность в стране Джозеф Смит получил в 24 года после публикации «Книги Мормона», которая широко обсуждалась в прессе и среди публицистов. Он являлся харизматичным лидером, обладал даром убеждения и организаторским талантом. «Носитель откровений» занимался также финансово-экономической деятельностью и политикой. Джозеф Смит заложил основы будущего экономически процветавшего мормонского квазигосударственного образования Дезерет на территории штата Юта, существовавшего в 1840—1850-е годы. Он был создателем новой религии, быстро распространяющейся во многих странах мира и объединяющей в настоящее время более 15 млн последователей (почти 2/3 из них проживают за пределами США).
      Примечания
      Статья подготовлена при финансовой поддержке гранта Президента Российской Федерации № МД-978.2018.6. Проект: «Социальный протест, протестные движения, религиозные, расовые и этнические конфликты в США: история и современные тенденции».
      1. CROSS W. R. The Burned-over District: The Social and Intellectual History of Enthusiastic Religion in Western New York, 1800—1850. Ithaca. 2015 (1-st edition — 1950), p. 3—13. См. также: WELLMAN J. Grass Roots Reform in the Burned-over District of Upstate New York: Religion, Abolitionism, and Democracy. N.Y. 2000.
      2. Biographical Sketches of Joseph Smith, the Prophet, and His Progenitors for Many Generations by Lucy Smith, Mother of the Prophet. Liverpool-London. 1853, p. 38—44.
      3. BUSHMAN R.L. Joseph Smith and the Beginnings of Mormonism. Urbana. 1984, p. 11-19.
      4. Cm.: MORAIN W.D. The Sword of Laban: Joseph Smith, Jr. and the Dissociated Mind. Washington. D.C. 1998; BROWN S.M. In Heaven as It Is on Earth: Joseph Smith and the Early Mormon Conquest of Death. Oxford-N.Y. 2012.
      5. BUSHMAN R.L. Op. cit., p. 53-54.
      6. MORAIN W.D. Op. cit., p. 9-11.
      7. СМИТ ДЖ. История 1:7-8.
      8. Там же, 1:13-20, 1:28.
      9. REMINI R.V. Joseph Smith. N.Y. 2002, p. 40-45.
      10. СМИТ ДЖ. Ук. соч. 1:59.
      11. HILLS L.E. New Light on American Archaeology: God’s Plan for the Americas. Independence, 1924; CHASE R.S. Book of Mormon Study Guide. Washington. UT. 2010, p. 65—66. Также см.: ЕРШОВА Г.Г. Древняя Америка: полет во времени и пространстве. Мезоамерика. М. 2002, с. 17, 114—118.
      12. CROWTHER D.S. The life of Joseph Smith 1805—1844: an atlas, chronological outline and documentation harmony. Bountiful (Utah). 1989, p. 16—25.
      13. Conference Minutes, April 6, 1844. — Times and Seasons. 1844, May 1, p. 522—523.
      14. PARTRIDGE S.H. The Failure of the Kirtland Safety Society. — BYU Studies Quarterly. 1972, Summer, Vol. 12, № 4, p. 437-454.
      15. LESUEUR S.C. The 1838 Mormon War in Missouri. Columbia-London. 1990.
      16. Любопытна дальнейшая судьба Наву. В 1846 г. мормоны вынуждены были переселиться в Юту и полностью покинуть город, который в 1849 г. перешел во владение утопической коммунистической колонии «Икария» во главе с философом Этьеном Кабе. Коммуна «икарийцев» состояла из более 300 французских рабочих-переселенцев и просуществовала до 1856—1857 годов. Впоследствии в Наву поселились немцы, исповедовавшие католицизм, потомки которых составляют сейчас большинство населения города, насчитывающего немногим более 1 тыс. человек. Мормонский храм был сильно поврежден пожаром в 1848 году. Мормоны (в основном пожилые пары) начали возвращаться и селиться в Наву только в 1956 году. В 2000—2002 гг. был восстановлен с точностью до деталей старый мормонский храм. В настоящее время Наву — сельскохозяйственный и историко-культурный центр.
      17. CANNON G.Q. Life of Joseph Smith: The Prophet. Salt Lake City. 1888, p. 301—306.
      18. BROWN S.M. Op. cit., p. 243.
      19. GROOTE M. de. DNA solves a Joseph Smith Mystery. — Deseret News. 2011, July 9; PEREGO U.A. Joseph Smith apparently was not Josephine Lyon’s father, Mormon History Association speaker says. — Deseret News, 2016, June 13.
      20. MASON P.Q. God and the People: Theodemocracy in Nineteenth-Century Mormonism. — Journal of Church and State. 2011, Summer, Vol. 53, № 3, p. 349—375.
      21. HAMMOND J.J. The creation of Mormonism: Joseph Smith, Jr. in the 1820s. Bloomington (IN). 2011, p.279-280.
      22. History of the Church (History of Joseph Smith, the Prophet). Vol. 6. Salt Lake City. 1902-1932, p. 210—211.
      23. General Smith’s Views of the Power and Policy of the Government of the United States, by Joseph Smith. Nauvoo, Illinois. 1844. URL: latterdayconservative.com/joseph-smith/general-smiths-views-of-the-power-and-policy-of-the-govemment.
      24. History of the Church, vol. 6, p. 408—409.
      25. Nauvoo Expositor. 1844, June 7, p. 1—2.
      26. WIDSTOE J.A. Joseph Smith as Scientist: A Contribution to Mormon Philosophy. Salt Lake City. 1908, p. 1—2, 5—9; MARSH W.J. Joseph Smith-Prophet of the Restoration. Springville (Utah). 2005, p. 15—16, 25.
      27. Руководство к Священным Писаниям. Книга Мормона. Еще одно свидетельство об Иисусе Христе. Солт-Лейк-Сити. 2011, с. 169—170.
      28. ДВОРКИН А.Л. Сектоведение. Тоталитарные секты. Опыт систематического исследования. Нижний Новгород. 2002, с. 68—74, 80—82, 84—85. — URL: odinblag.ru/wp-content/uploads/Sektovedenie.pdf.
      29. Joseph Smith, Jr.: Reappraisals after Two Centuries. Oxford-N.Y. 2009, p. 3.
    • Таис Афинская
      By Saygo
      Свенцицкая И. С. Таис Афинская // Вопросы истории. - 1987. - № 3. - С. 90-95.