Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Оборона Полтавской крепости в 1709 году

2 posts in this topic

АРТАМОНОВ В. А. ОСАДА ПОЛТАВЫ В 1709 ГОДУ (ПО ШВЕДСКИМ ИСТОЧНИКАМ)

Весной и летом 1709 г. Полтава была в центре Северной войны. Здесь сошлись армии Российского царства и Шведско-Финского королевства.

Данная работа написана в основном по свидетельствам воинов Карла XII ("каролинцев"), оставивших много ценнейших воспоминаний о "русском походе" и осаде Полтавы, опубликованных малыми тиражами в Швеции в начале XX века.

Пик авторитета шведской армии, как лучшей в Европе, пришелся на 1706 - 1707 гг., когда был продиктован победный мир польскому королю Августу II.

Шведские военные профессионалы были верны долгу, добросовестны в службе, любили и любовались своим королем, который был их вдохновляющим символом. Боевое рвение регулярно подогревалось проповедями (по 7- 10 раз в месяц). Силой духа, а не только оружием "львы севера" могли наводить страх на противника. Непрерывные победы выработали презрение к врагам, особенно к русским.

Однако почти годовой "отдых" среди саксонских друзей-протестантов стал началом спада боевого настроя. Проповедники стали упрекать воинов в разгульной жизни и "похоти, раздувшейся больше, чем у татар и турок", в ругательствах, проклятьях, в магии, колдовстве и даже содомии1.

В Белоруссии летом 1708 г. почти вся армия из-за отвратительной пищи пострадала от дизентерии, а зимой 1709 г. от "скифских морозов", когда насмерть замерзших приходилось навалом спускать в крестьянские погреба.

На Полтавщине шведская армия оказалась в окружении. Правобережная Украина и Гетманщина не вышли из-под контроля России после измены Мазепы, за которым пошло всего 3 тыс. казаков. Слабые хоругви польского короля Станислава Лещинского не имели ни сил, ни желания пускаться в дальний поход на восток к увязшему там Карлу XII, хотя для того больше значила католическая Польша, чем православная Украина.

К апрелю 1709 г. "силовое поле" шведской армии уже не было однородно-победным. Карл XII, как всегда, был настроен наступательно и не боялся быть окруженным в глубине вражеской страны. Офицерский корпус подражал королю, но дух его уже показывал тенденцию к снижению. Рядовой состав стойко выполнял свой долг в непривычных для скандинавов степных условиях при безлесье, безводье, безлюдье, жаре, скудости питания. Однако появились и случаи бегства из-под огня с постов и дезертиры (в немецких полках), которых приходилось расстреливать.

Русская армия после панического бегства из-под Нарвы в 1700 г. была деморализована. Однако Петр I, используя численное превосходство при нападениях на небольшие шведские отряды, поднял боевой дух армии. Русская победа при Лесной 28 октября 1708 г. продемонстрировала равенство со шведами в боеспособности. "Русские сильный и упорный противник" - писал Й. Норсберг2.

 

post-2-0-40383700-1426003397_thumb.jpg
План Старой и новой Полтавы. 1709 г.

post-2-0-92721200-1426003400_thumb.jpg
План Полтавы И. Бишева. 1722 г.

 
Осада Полтавы стала ошибочным решением Карла ХII. Свою высокомобильную армию и свой полководческий талант он "закопал" в Полтавскую землю. Возможно, король надеялся, что шведская слава парализует дух Полтавы и она падет к его ногам так же, как Варшава в 1702 г., Торунь в 1703 г., Лейпциг в 1706 г. или Гродно в 1706 г., из которого при его появлении сбежала целая армия. Стянуть войска противника в одно место, чтобы навязать русским против их воли генеральное сражение, было невозможно (об этом свидетельствовал военный опыт 1701 - 1708 годов). Поднять Турцию и Крым на Россию, даже в случае падения Полтавы, было крайне сомнительно.

Партизанщиной, а не "медом и молоком", как обещал Мазепа, встретили шведов украинское крестьянство и казачество. К тому времени на Левобережной Украине - Гетманщине уже формировалось российское державное сознание. Царь воспринимался символом и защитником православия. Население поднялось в защиту общего Отечества от вторгнувшейся чужеродной "еретической" военной машины. Как отмечал словацкий пастор Крман, казаки "были злы" на протестантское воинство: "не хочу никакого вашего благочестия, но за Пресвятую Богородицу умру, умру, умру!" - говорил один из них3.

Стойкость гарнизонов Стародуба, Мглина, Новгород-Северского, Почепа в значительной мере определялась поддержкой населения.

Валы, частоколы и бревенчатые башни окраинного города Гетманщины, рассчитанные против татар, которые избегали осад, были слабее укреплений шведских крепостей Нотебурга, Ниеншанца, Дерпта, Нарвы, Ревеля и Риги, которые в свое время брались русскими войсками. Но Полтава не была "хилой крепостью", готовой якобы пасть, как только подойдет шведская пехота4.

Узнав от "языков", что шведы направятся к Полтаве, Петр I приказал Б. П. Шереметеву отвлечь противника в сторону Днепра, к западу русского пограничья5. Командование русской армии проявляло осторожность.

После капитуляции полковника В. Ю. Фермора, которого должны были судить за сдачу 7 января 1709 г. Веприка, Петр I 12 января приказал всем комендантам под страхом смерти не сдавать ни одного города и держаться вплоть до последнего человека6.

Примерно тогда же из Полтавы был выведен Ингерманландский личный полк А. Д. Меншикова, а 17 января в город вошли будущие полтавские герои - 5 пехотных батальонов и 65 офицеров во главе с храбрым и крутым на расправу полковником А. С. Келиным, который мог отхлестать плетью провинившегося лейтенанта7. Келин был участником штурмов Нотебурга, Ниеншанца, Дерпта и Нарвы. Вторым лицом в обороне после Келина был полковник фон Менгден8. Гарнизон стал достаточно сильным. Если верны цифры, приведенные в "Дневнике военных действий Полтавской битвы", в нем находилось 4182 офицера и солдата, 91 пушкарь, 2600 вооруженных полтавчан (жителей и частично казаков), 900 человек, прорвавшихся 15 мая из Русской армии, в сумме - 7773 человека, из которых 1634 погибло и умерло за время осады. Помимо жителей, в городе оказалось много беженцев с Полтавщины .

Казачий полковник Левенц свез в Полтаву из разных мест военные припасы и продовольствие. К маю количество пушек увеличилось по сравнению с январем втрое и достигло 28 орудий10.

Среди защитников был и опытный инженер фортификации, подполковник француз Тарсон11. На валы поставили рогатки и частокол, внутри выкопали и укрепили досками ров, усилили башню на восточной стороне (шведы называли ее "нечто вроде цитадели"), под башней соорудили редут.

"Полтава один из небольших городов Украины, бойко торгующий с Киевом и поэтому хорошо обеспеченный разными товарами - вином, плодами, сукном и др. Но у него нет других укреплений, кроме тех, что имеют обычно прочие казачьи города, то есть рубленую из бревен стену и на ней там и сям деревянные башни. С востока и юга он стоит на высоком возвышении, но с запада и севера - плоская равнина. Ворскла протекает с востока на расстоянии нескольких пушечных выстрелов. Но так как русские за несколько недель уже ожидали осады, они против монастыря и открытого поля соорудили много новых казематов для ружейной стрельбы и один редут, куда затащили несколько пушек. На вал поставили испанские рогатки и палисад, а внутри его сделали глубокий, обделанный досками ров. Таким образом, с гарнизоном в 4 тысячи человек, они могли сопротивляться довольно долго, так как у нас особо обстоятельной осады не было"12.

В конце марта 1709 г. кавалерия полковника Н. Юлленшерны подошла к деревне Хведерки в миле от Полтавы. Она должна была днем и ночью остерегаться конных отрядов, ежедневно выезжавших из Полтавы. В первых числах апреля вокруг Полтавы были поставлены дальние посты и к городу был послан дозор из 150 человек капитана Г. Оксеншерны13. Четыре тысячи присоединившихся к королю запорожцев произвели на регулярное шведское войско неблагоприятное впечатление: "необученные и негожие люди, у трети не было ружей, а только короткие пики и косы на жердях". Первый шведско-запорожский "поиск" 11 апреля у Соколок против отряда К. Э. Ренне "вышел комом". Забросив ружья и зипуны на телеги, две тысячи запорожцев "шли как стадо овец" сбоку от колонны в 2,5 тыс. шведских кавалеристов. Они настолько выдохлись в ночном марше, что шведы до боя оставили часть своей конницы для их прикрытия14.

Как любое нерегулярное войско запорожцы с трудом держались под огнем ядер и гранат. В траншеях под Полтавой "ночной обстрел необычайно большими гранатами заставил разбежаться запорожцев с работ, ибо они так боялись гранат и пушек, что готовы от них бежать на край света"15.

Сделав вывод о слабой боеспособности запорожцев под Полтавой, шведы ставили их в основном на охрану обозов, пленных и на землекопные работы, выдавая каждому задень работы "по полкаролина" (по 10 копеек)16. При традиционно высокой самооценке запорожцев такое отношение вызывало неудовольствие.

12 апреля шведы поставили первую батарею из четырех пушек, начав по предложению квартирмейстера А. Юлленкрока осаду "с самого крепкого места" - Мазуровского предместья, в связи с чем русское командование сочло, что у них не было хороших инженеров17.

В отличие от Петра I, предоставлявшего рутинную осаду другим, Карл XII свою неуемную энергию расходовал в траншеях, наблюдая за Полтавой и ходом работ по ночам, вплоть до 2 - 5 часов утра.

17 апреля король распределил войска вокруг города и поставил пост у Крестовоздвиженского монастыря. Полной блокады не получилось, и до конца апреля русская драгунская конница, казаки и калмыки появлялись между стоянками шведских полков и даже в предместьях Полтавы.

19 и 20 апреля артиллерийским обстрелом шведы спалили несколько домов, не считаясь с просьбами мазепинцев "не уничтожать город огнем" из-за того, что там находятся родная сестра Мазепы, их собственные дома и имущество Полтавского полка. Полтава же якобы капитулирует, увидев, что приходится плохо предместью18. В последний день апреля два больших русских отряда свободно прошли в город19.

В начале мая драгуны генерал-майора Г. Волконского и полковника П. И. Яковлева нанесли сильный удар по Запорожью - южному заплечью шведов, которые ничем не помогли "союзникам". Этот разгром не понизил, а скорее поднял боевитость и стремление запорожцев отстоять свою свободу и количество запорожцев при короле стало расти.

27 апреля с часу ночи до четырех часов утра русские атаковали пост в Крестовоздвиженском монастыре, сожгли окружающие постройки, захватили фураж и лошадей. Тогда же крестьяне с Полтавщины бесстрашно проникали в лагеря противника. "В тот же день в ночное время один из крестьян осмелился застрелить насмерть одного капитана-зюдерманландца в его палатке"20.

Вылазки полтавского гарнизона заставляли шведские караулы покидать свои посты и Карлу XII пришлось издать приказ не оставлять позиции без письменного распоряжения, а позже заставить все полки вытесать по 100 кольев из яблонь и поставить их по фронту траншей21.

28 и 29 апреля шведский король из Будищ с фельдмаршалом К. Г. Реншильдом, генералом А. Л. Левенгауптом, гвардией, Далекарлийским полком и пятью сотнями кавалеристов перебрались к Полтаве. Из Опошни к городу была передислоцирована остальная артиллерия.

Только в ночь с 30 апреля на 1 мая 600 шведов и 400 запорожцев под прикрытием Далекарлийского и Хельсингского полков начали копать траншеи и сам король подползал к валам Полтавы22. В начале мая практически вся шведская армия стянулась к одному месту, начав полноценную блокаду, русское командование в это время активизировало переговоры о возможном заключении мира через плененного у деревни Лесной в 1708 г. обер-аудитора и фельдсекретаря курляндской армии Э. Ю. Эренрооса23.

Артиллерийский обстрел был вялым - всего по пять бомб в сутки24.

Первая ночь земляных работ окончилась конфузом: гарнизон открыл такой шквал огня из ружей, зажигательных ядер и гранат, что караулам пришлось на животах отползать из-под частокола назад, а все работавшие сбежали вместе с прикрытием. Командир прикрытия был приговорен к смерти, позже замененной разжалованием в рядовые на полгода.

Координация действий полтавского гарнизона и Русской армии была хорошо налажена. Украинские крестьяне - "глаза и уши" русского командования переправлялись через Ворсклу и сообщали о всех передислокациях шведов. Чтобы дать "отдых" Полтаве, Меншиков 7 мая нанес удар в районе Опошни.

8 мая после полудня шведы добились некоторого успеха. Гвардейцы и 50 гренадер лейтенанта К. Поссе с 30 гренадерами его брата лейтенанта А. Поссе по траншеям, подведенным почти к валу Полтавы, внезапно начали атаку у Мазуровских ворот. Три часа гарнизон отбивался, контратакуя, но гренадеры, забросав защищавшихся гранатами, заставили их отступить и овладели частью вала и тремя пушками. Шведские потери составили 6 человек убитыми и 10 ранеными25.

"И тако он некоторую часть города взял. Однако, от того места к самому городу был зделан пруд. И так что никоим образом с того места за водою глубокою атаковать прямого города было невозможно... Шведы между тем с Полтавы города взяли 3 пушки, но за приключившимся рвом и водою ничего зделать не могли"26.

Штурмовать колоннами под прикрытием артиллерийского огня, как было в Веприке, Карл XII не счел возможным потому, что с запада на восток Мазуровского предместья протекал водоток, а возможно и потому, что после потерь у Веприка шведское командование опасалось идти на "генеральные штурмы", учитывая стойкость гарнизона.

На участке прорыва полтавчане тут же возвели новые укрепления. Ночью 12 мая шведы устроили на валу место для батареи, а на следующий день затащили пушки. Это можно принять за максимальный успех осады.

Шведская пехота подходила к Полтаве малыми порциями и считала удачей проскользнуть невредимой мимо войск Шереметева27.

Несмотря на неважное состояние шведской армии, уверенности в скорой победе у русского командования не было и вступать в серьезное сражение Меншиков и Шереметев не собирались28.

После прорыва шведов на валы Келин усилил наблюдение. "Снайперы" из нарезных ружей ежедневно выводили из строя по несколько человек. Только на посту Петре 10 мая было убито два шведа и три запорожца, 12 мая - пять шведов и восемь запорожцев. Полтава держала осаждавших в постоянном напряжении.

14 мая вся полевая русская армия собралась в одном месте за Ворсклой против Полтавы. Однако нападение на нее не планировалось.

Высылая помощь Полтаве, русский военный совет решил применить хитрость. Для отвлечения внимания вверх и вниз от города на расстоянии версты по Ворскле драгуны с 12 часов ночи до 5 часов утра 15 мая вели непрерывную стрельбу из пушек и ружей, встревожив всю шведскую армию. В районе деревни Петровка русский батальон вел огонь по мельнице, где засел шведский пост с унтер-офицером и 12 рядовыми, заставив их бежать29.

Зять Меншикова бригадир А. Ф. Головин во главе десанта из 900 человек ночью перешел пойму Ворсклы, сбил шведские караулы и "купно с амунициею, в очах шведского войска счастливо, без всякого урону чрез сии неудобосказуемые трудные пасы прошел" полторы версты к Полтаве30.

Чтобы не допустить повторения казуса король приказал строить под городом три больших шанца с неглубоким рвом и палисадом на 100, 150 и 200 человек и два редута на 30 человек, по две пушки в каждом31.

Тут же на шанцы была сделана двойная вылазка. 17 мая Головин на коне с четырьмя сотнями солдат выбил шведов из недостроенных укреплений, уничтожил несколько десятков человек и загнал остальных в Ворсклу. По одним данным, были убиты подполковник Зильбершпар, капитан, фендрик, несколько унтер-офицеров, свыше 30 рядовых; 60 человек было ранено. По другим, кроме Зильбершпара было убито 12 человек, и 51 человек был ранен32.

Снизу в то же время русские гренадеры по апрошам и вброд перешли последнюю протоку и погнали противника. Однако об этих действиях шведы были заранее оповещены бежавшим пленным унтер-офицером, служившим у К. Э. Ренне. Вся шведская гвардия была наготове и ударила в тыл Головину. Подстрелив коня, его пленили.

По русским данным, всего было потеряно убитыми и ранеными до двухсот человек, по шведским - было 200 убитых, много раненых и 50 человек взято в плен33. Вейе писал о 300 убитых, из которых 20 было застрелено в топях Ворсклы, а около трех десятков, засевших в хате и отказавшихся сдаться, волохи сожгли живьем34.

Несмотря на неудачу, вылазка 17 мая свидетельствовала о высоком наступательном духе Полтавского гарнизона.

"В тот же день подошло еще 2000 запорожцев, которые будут продолжать работы. Этого народа с теми, что уже есть у нас, всего будет 6000 человек", - писал Р. Петре.

Русское командование знало, что у шведов не хватает лопат, пуль и пороха. Офицеры сдавали свою оловянную посуду на переплавку для пуль. Солдаты подбирали русские ядра и пули. Гвардейцам на посты в "мазуровские траншеи" приходилось делать крюк в 8 - 10 км с северо-запада вокруг Полтавы, чтобы не попадать под огонь пушек. Кавалерия тоже устала от непрерывной заготовки и перевозки фашин и фуража.

Противники, разделенные частоколом, оказались на расстоянии броска камня. Демонстрируя пренебрежение к врагу, полтавчане забрасывали шведов не только камнями и поленьями, глиняными и бутылочными гранатами, но дохлыми кошками, собаками и прочей "гнилой тухлятиной". Под дохлую кошку попал и сам король.

"21 мая утром противник начал бить пушками с башни, против которой я стоял. В мою траншею, кроме того, были запущены три гранаты, а также камни и поленья. Находясь вблизи от неприятеля, я швырял камни в них, они в меня. От пушек и гранат моя команда не пострадала, но мы потеряли пятерых солдат, которые стояли на своих постах и были убиты в лоб из штуцеров, а также и семерых запорожцев, слонявшихся у постов по траншеям и убитых таким же образом. Так что мои потери в этот день составили 12 человек.

Вокруг поста я все закрыл фашинами, а чтобы не было попаданий в парней, на бруствер поставил мельничный жернов, через отверстие которого можно было видеть то, что происходило впереди. За исключением отверстия все тело было полностью прикрыто от попаданий. И, несмотря на это, когда я время от времени посылал смотреть вперед, эти пятеро бравых шведских солдат были поражены и пали на месте. Все выстрелы пришлись точно в лоб или висок. Его величество, который пришел на мой пост около 10 часов, заметив на земле кровь и мозги, оставшиеся после выноса убитых, приказал мне покинуть это место на оставшуюся часть дня, так как в конце-концов, и не только отсюда можно было услышать, готовит ли противник вылазку", - писал Р. Петре.

Чтобы спровоцировать расход русских боеприпасов, по приказу полковника Юлленкрука вытесали колоду, одели на нее парик, коническую гвардейскую шапку и мундир. Как только чучело высовывалось, - гремело по 2 - 3 выстрела. Карл XII тоже брал в свои руки "развлечение". За полтора часа по чучелу было выпущено 20 пушечных и 300 ружейных выстрелов. Тулья шапки превратилась в решето.

Инженерная служба гарнизона грамотно сооружала апроши, реданы и проводила контрминные работы. 23 мая по непростительной оплошности шведского командования лопнула попытка подорвать валы Полтавы четырьмя центнерами пороха.

"После полудня около 4 часов, капитан-минер Кронстедт дал знать, что противник ведет работы против него и находится не далее 6 локтей от его подкопа. Он попросил разрешения у полковника Кронмана, который держал дозор в траншее, взорвать мину, подведенную под основное городское укрепление противника. Но в отсутствие его королевского величества тот не мог позволить это. Тогда он попытался обратиться к его превосходительству фельдмаршалу и Левенгаупту. Но и они не хотели отдать такой приказ без его величества. Получилось так, что неприятель около 6 часов добрался до мины и вынес наш порох. Вся работа пошла насмарку".

На следующий день русские солдаты сделали смелую вылазку в ту же самую сапу. Там держал дозор один шведский сержант со своей командой. "Этот сержант защищался до последнего, пока не был проколот русским штыком. Он все же уцепился за мушкет, выдернул его у русского, но тут же и умер, удерживая обеими руками ружье с воткнутым в него штыком... Его королевское величество, спустившись в траншею, где лежали убитые и раненые, и увидев сержанта, лежавшего в прежнем положении, выразил сожаление и сказал, что тот был настоящим смельчаком... В целом, не проходит и дня осады, когда бы мы не теряли кого-нибудь из полка"35.

Фашинные брустверы траншей и туры противника полтавчане приводили в негодность горящими горшками со смолой36. Шведы, возможно, последовав их примеру, заготовили солому, кадки, смолу, факелы и горшки. Однако гарнизон успешно справился с поджогом палисада и башни. Под ружейный огонь и русские гранаты отправился "штрафник" из Остготского полка Стокман, который за мужество был освобожден королем от ареста. Келин позади спаленного тут же ставил другой частокол37.

"Полтава в зело доброй дефензии и накакого ущерба от неприятеля не обретается" - с радостью доносил Меншиков Петру I 28 мая.

Русский обстрел "по площадям" из-за Ворсклы хотя и не наносил ощутимых потерь (многие бомбы к тому же не разрывались и шведы запускали их обратно), но угнетал дух. "От ужасающего количества бомб не знали, куда уворачиваться", - писал один из каролинцев.

30 мая в день рождения Петра I все 72 русских орудия из-за Ворсклы прогремели одновременно тремя залпами. "Ядра сыпались на нас как водяной ливень вчера"38. Полтавский гарнизон вылазкой отметил "царский день", перебив многих шведов в траншеях39.

Шведы измучились от жары, безводья и тревожных ночей, когда спать приходилось при оружии. Они с завистью смотрели, как полтавчане из ворот против монастыря выгоняли пасти коров и лошадей в сады и без опаски рубили хворост. Возможно, как раз во второй половине мая у шведов испарилась надежда взять Полтаву, что вылилось в середине июня в открытую критику Карла XII.

2 и 3 июня из Полтавы навстречу русской линии из-за Ворсклы начали вести вниз с горы апроши с установкой испанских рогаток с двух сторон. Карл XII направил против рабочих 70 солдат, но две сотни воинов из Полтавы сбили шведов. Только при помощи 20 кавалеристов и 50 пехотинцев русских удалось оттеснить обратно в город. В последующем осажденные продолжали вести земляные работы и делать вылазки под прикрытием артиллерийского огня.

С 4 июня русское командование стало склоняться к мысли о генеральном сражении - к Полтаве через Изюм и Харьков, делая по 60 верст в сутки, прибыл Петр I. Келину и всем осажденным было переброшено письмо-благодарность за стойкость и мужество. В ответ комендант сообщал о высокой смертности среди полтавчан и беженцев и просил 50 пудов пороха. (Этого количества хватило бы на 1000 человек по 20 патронов каждому). Порох, серу и лекарства в Полтаву метали в полых бомбах.

Контраст между темпами и объемом русских и шведских земляных работ был разительным. Через все протоки Ворсклы вплоть до ее последнего рукава быда проложена огромная фашинно-земляная полоса: "Линия была сильно укреплена и так широка, что по ней, как по дороге, могли бы идти 16 человек. Для безопасности по обе ее стороны были воздвигнуты валы из фашин и чернозема толщиной в 4 - 5 локтей, так что наши стоявшие у высокого берега 6 пушек не могли причинить вреда пехоте, которая могла свободно и безопасно там перемещаться, тем более, что валы были в рост человека"40.

На 13 июня был назначен прорыв Русской армии в Полтаву, причем Келин должен был нанести удар по шведским шанцам сверху "и тотчас две линей куманикации... от города по обеим сторонам зделать как галареи, чтоб потом меж двух линей свободной проход из-за реки к вам был" - писал Петр I 11 - 12 июня.

Однако страшный ливень сорвал операцию. Наводнение переполнило овраги и ручьи, сносило трупы лошадей, затопило русские и шведские траншеи и всю пойму Ворсклы.

16 июня, когда вся шведская армия застыла от тревожного "знамения сверху" - ранения короля, Петр I решил выйти к противнику на правый берег Ворсклы. Если Полтава за 2 недели не будет деблокирована, то гарнизону вместе со всем мужским населением предлагалось идти на прорыв за Ворсклу. Пушки должны быть подорваны, знамена сожжены, а город спален. Однако через неделю Келину было приказано держаться до середины июля и далее41.

В преддверии Полтавской битвы поражение "нависло" над шведами и это чувствовали обе стороны. Молдавские волохи группами переходили к русским. Запорожцы грабили, а иногда и убивали "союзников" - шведов и называли "шельмой" Мазепу за обман о татарской помощи. Намерение запорожцев бросить Карла XII 9 июня нельзя считать свидетельством падения их духа. Просто они не считали себя обязанными безоговорочно подчиняться шведам, и Мазепе пришлось со свитой, бунчуком и трубами поехать в карете отговаривать от этого кошевого атамана К. Гордиенко, обещая 2 боченка с золотом, бочку водки, татарскую помощь и поживу в Полтаве и в Москве42. (После переправы 30 июня остатков армии короля за Днепр запорожцы продали туркам до 400 каролинцев, а 11 июля 1709 г. на стоянке под Очаковым собирались выдать русским Мазепу. Но этому помешали шведы43.)

Крестьяне Полтавщины в одиночку нападали на группы шведов - так было 16 июня, когда украинец бросился на нескольких шведов, ехавших в телеге. В Жуках 18 июня казак вбежал в хату, где жил Мазепа, собираясь его пленить и увести, но был схвачен шведской охраной.

Незадолго до битвы одна украинская вещунья, сознательно идя на смерть, предрекла Мазепе, что ни ему, ни шведам не видать Полтавы, а будет только большое кровопролитие. "За правду" она была похвалена, потом обезглавлена44.

В середине июня, когда укрепления противников в пойме реки сошлись на 15 шагов, от всех шведских полков поступали жалобы на плохое питание. Лошадей приходилось кормить листвой осин. Рядовой состав держался только на долге и дисциплине. В окружении короля и шведской полевой канцелярии шла открытая критика Карла XII: не разрешая прежде брать офицерских жен в походы, теперь он позволил тащиться за армией "казачьим бабам" и "всякому сброду", расходуя силы на его прикрытие. Отказавшись от союза с христианскими государями, предлагавшими субсидии, он позволил начать переговоры о союзе с турками и татарами, подобно тому, как это было с запорожцами45.

Многие генералы предлагали отступить в Польшу. Неудачу осады шведы списывали на нехватку шанцевого инструмента, непригодность запорожских "землекопов", упадок сил караулов, нехватку осадной артиллерии и боеприпасов46. О стойкости Полтавской крепости умалчивалось.

Чувствуя, что упрямство короля ведет к катастрофе, 11 июня К. Пипер, советник канцелярии О. Гермелин и Мазепа решились попробовать уговорить Карла XII снять осаду и предпринять что-либо другое. 21 июня казалось бы "подвернулась" давно желанная битва - две армии 3 с половиной часа стояли друг против друга, но К. Г. Реншильд так и не решился на атаку.

Никаких отчаянных штурмов Полтавы 21 и 22 июня, отмеченных в "Дневнике военных действий Полтавской битвы" и о которых до сих пор пишется в исторических работах47, не было. О них не упоминали ни каролинцы, ни Келин в письме Меншикову 21 июня48.

Однако "наступательный дух" "последнего викинга" хотя и не мог, как прежде, воздействовать на армию, так и остался несломленным. 13 июня на слова генерал-майора А. А. Спарре о том, что лучше умереть, чем оставаться в нынешнем состоянии и что в армии и в Швеции все молят о мире, король отвечал: "не все ли равно... не разобьем сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра, если это не случится на этой неделе, то на другой, не случится на другой неделе, так через год, если не через год, то через 5 лет, если не через пять лет, так через десять... всякий мир должен быть по совести, а раз так, то войну, пожалуй, можно вести всю жизнь"49.

Шведская и русская дезинформация, рассчитанная на противника, оказалась неэффективной. Зная точно о нейтралитете Стамбула, никто в Русской армии и в Полтавском гарнизоне не принимал всерьез слухи, исходящие от шведской стороны о скором появлении 40-тысячной Крымской и Белгородской орды у Полтавы и об обещании Карда XII отдать весь полтавский гарнизон татарам50. Специально распространявшиеся русскими слухи о подходе якобы 30 - 40-тысячного (на самом деле 3-тысячного) нерегулярного калмыцкого войска не пугали шведов.

Часть русского командования все же была неуверена в благополучном исходе сражения, и оно было начато как оборонительное.

Петр I, понимая значимость своего воздействия на воинов, шел на битву с победным настроем. "Да возвеличится Россия, да сгинут наши имена!" - таков был смысл обращения царя к армии 27 июня. Великий призыв "с нами Бог и правда", а войско "решит судьбу Отечества и народа всероссийского" вызвал такой прилив патриотического энтузиазма, что многие солдаты срывали кафтаны и требовали скорее вести их в бой.

Полтавский гарнизон не слышал пламенной речи царя, но в своей последней победной вылазке вместе с казаками около 7 утра заставил сдаться 40 человек капитана Е. Хорда в большом шанце, прогнал 30 кавалеристов ротмистра Бонде и 140 солдат капитана Ранго. Было захвачено две пушки и уничтожено несколько десятков шведов51.

Во второй период Полтавской битвы с 8 до 11 часов утра все шведы, в том числе и те, которые оставались в траншеях и в обозе у деревни Пушкаревки, были деморализованы и думали лишь о бегстве.

После победного пира на Полтавском поле Петр I въехал в Полтаву и полтавчане, "освобожденные от осады в знак преданности царю на самой большой башне подняли белый флаг и беспрестанно выражали к нему свою радость"52.

29 июня армия победителей пела духовный гимн "Тебя, Бога, хвалим" и трижды палила беглым огнем из всех видов оружия. 30 июня в Переволочне генерал А. Л. Левенгаупт "склонил гордые свои выи" и там же сдалось 14 030 солдат.

3 июля "днепровских пленников" вернули назад к Полтаве. Сам царь встретил их у ворот и провел "как бы в малом триумфе". 5 июля в Полтаве у всех шведских офицеров отобрали шпаги, пистолеты и прочее оружие (вопреки условиям капитуляции в Переволочне). "Все мы были проведены через наши траншеи и через город Полтаву процессией"53. "Захваченые знамена торжественно несли по Полтаве следом за фельдмаршалом Шереметевым, а перед ним ехал граф Левенгаупт вместе со шведскими полковниками"54. "Русские приказали отметить викторию и радость над нашим горем тремя залпами из сотни пушек и еще тремя залпами всей пехотой" - записал пленный каролинец Смепуст.

8 июля всех пленных опросили на предмет поступления на службу к царю. 10 июля на поле победы после благодарственного молебна и троекратного салюта состоялось торжественное награждение героев. Келин получил осыпанный бриллиантами портрет Петра I и чин генерал-майора55 . Торжественное пиршество, устроенное царем, проходило, как и в день победы 27 июня, за "земляным столом" длиной в 200 шагов (ноги пирующих были опущены в ровики, а наброшенная в середину земля была покрыта коврами)56. На следующий день, снова под гром салюта, угощение устраивал Шереметев, а 12 июля - Меншиков57.

13 и 14 июля Русская армия перемещалась к деревне Решетиловка, где военный совет разработал стратегию продолжения Северной войны. 16 июля Полтаву и ее окрестности покинули и пленные шведы. 17 июля ротмистр Смоландского полка П. Г. Столхаммар с отрядом всадников показывал под Решетиловкой Петру I шведские кавалерийские перестроения. 18 июля пленных стали развозить по разным городам, А. Л. Левенгаупт и В. А. Шлиппенбах с 400 офицерами под конвоем полковника фон Менгдена были отправлены в Смоленск. "Русский поход" Карла XII был окончен.

Примечания

1. K.RMAN D. Itinerarium. Cestovny dennik. Bratislava. 1984, s. 133 - 134.
2. J.M. NORSBERGHs dagbok. Karolinska krigares dagbocker. Lund. 1907, bd. 3, s. 2008 (далее - KKD).
3. KRMAN D. Op. cit., s. 102, 107.
4. ЭНГЛУНД П. Полтава. Рассказ о гибели одной армии. М. 1995, с. 52.
5. Письма и бумаги императора Петра Великого. М. - Л. 1952, т. 9/2, с. 604 - 605; т. 9/1, с. 80 (далее - ППВ).
6. Там же, с. 20.
7. Этим оправдывал свое дезиртирство из Полтавы бежавший офицер. Lojtnanten Fr. Chr. von WElHEs dagbok 1708 - 1712. Stockholm. 1912, s. 40.
8. ППВ, т. 9/2, с 571.
9. Труды Русского Военно-исторического общества. (ТРВИО), СПб. 1909, т. 3, с. 261 - 315.
10. ППВ, т. 9/2, с. 618, 634, 860 - 861.
11. АЛЛАРТ Л. Н. Историческое описание Северной войны. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 9, отд. 1, д. 13, л. 60 об.
12. WEIHE F. Op. cit, s. 39.
13. Nils Gyllensternas beriittelse. KKD. Lund. 1913, bd. 8, s. 80; CM. POSSEs dagbok 1707 - 1709. Op. cit., 1901, bd. 1, s. 348.
14. Ibid., 1913, bd. 8, s. 81 - 82.
15. WEIHE F. Op. cit, s. 47.
16. "Volontaren" vid Svenska anneen preusicke ovcrstlojtnanten baron D.N. SILLTMANNs dagbok 1708 - 1709. KKD. Lund. 1907, bd. 3, s. 307.
17. РГАДА, ф. 9, отд. 1, д. 13, л. 61.
18. KRMAN D. Op. cit., s. 96.
19. R. PETREs dagbok. KKD. Lund. 1901, bd. 1, s. 246.
20. SILLTMANN D.N. KKD. Lund. 1907, bd. 3, s. 307.
21. PETRE R. KKD. Lund. 1901, bd. 1, s. 246.
22. SILLTMANN D.N. KKD. Lund. 1907, bd. 3, s. 305 - 306.
23. ППВ, N 3179 и прим.
24. Там же, т. 9/2, с. 872.
25. PETRE R., KKD. Lund. 1901, bd. I, s. 251.
26. РГАДА, ф. 9, отд. 1, д. 13, л. 61 об. -62.
27. SILLTMANN D.N. KKD. Lund. 1907, bd. 3, s. 313; GYLLENSTERNA N. Op. cit., 1913, bd. 8, s. 84 - 85.
28. ППВ, т. 9/2, с 907.
29. RETRE R. KKD. Lund. 1901, bd. 1, s. 252, 42.
30. ППВ, т. 9/2, с 863 - 865.
31. WEIHE F. Op. cit., s. 42 - 43.
32. SILLTMANN D.N. KKD. Lund. 1907, bd. 3, s. 314 - 315; WEIHE F. Op. cit., s. 43.
33. SILLTMANN D.N. KKD. Lund. 1907, bd. 3, s. 315.
34. WEIHE F. Op. cit., s. 43.
35. PETRE R. KKD. Lund. 1901, bd. 1, s. 254, 255, 260 - 262, 267, 263, 264.
36. KRMAN D. Op. cit., s. 101.
37. ТРВИО, т. 3, с 197; WEIHE F. Op. cit., s. 49.
38. WEIHE F. Op. cit., s. 45, 46.
39. SILLTMANN D.N. KKD. Lund. 1907, bd. 3, s. 318.
40. PETRE R. KKD. Lund. 1901, bd. 1, s. 278.
41. ППВ, т. 9/1, с 207 - 208, 216 - 217, 225.
42. SILLTMANN D.N. KKD. Lund. 1907, bd. 3, s. 321.
43. РГАДА, ф. 17, on. 1, д. 91, л. 430 об.
44. KRMAN D. Op. cit., s. 104 - 105, 109, 114.
45. SILLTMANN D.N. KKD. Lund. 1907, bd. 3, s. 319.
46. GYLLENSTERNA N. KKD. Lund. 1913, bd. 8, s. 86.
47. БЕСПАЛОВ А. В. Сподвижники Карла XII. M. 2003, с. 97; Отечественная военная история с древнейших времен до наших дней. М. 2003, т. 1, с. 285.
48. ППВ, т. 9/2, с. 967.
49. SILLTMANN D.N. KKD. Lund. 1907, bd. 3, s. 322 - 323.
50. ТРВИО, т. З, с 206 - 207.
51. WEIHE F. Op. cit., s. 64.
52. KRMAN D. Op. cit., s. 112.
53. L. KAGGs dagbok 1698 - 1722. Stockholm. 1912, s. 135.
54. KKD. Lund. 1907, bd. 3, s. 335.
55. ППВ, т. 9/2, с 1086.
56. KKD. Lund. 1907, bd. 3, s. 335.
57. KAGG L. Op. cit., s. 135.

Вопросы истории. - 2004. - № 11. - С. 112 - 121.

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites


ИВАНЮК С. А. ЗАБЫТЫЙ 5-й БАТАЛЬОН. К ВОПРОСУ О ГАРНИЗОНЕ ПОЛТАВСКОЙ КРЕПОСТИ В 1709 г.

Несмотря на достаточную освещенность в историографии событий Полтавского периода Северной войны (осень 1708 - лето 1709 г.), в том, что происхо­дило вокруг осады Полтавской крепости (апрель - июнь 1709 г.), и по сей день остает­ся большое количество белых пятен. В частности, до сих пор нет однозначного ответа на вопрос, какова была численность русского гарнизона и какими силами располагала армия Петра I в осажденной шведскими войсками Полтаве. На основании изучения комплекса документов, в том числе и ранее неопубликованных, появилась возмож­ность определить, какие же воинские подразделения изначально были направлены в Полтаву и обороняли крепость во время ее атаки войсками Карла XII.

Среди историков, изучавших период правления императора Петра Великого, мало кто не касался его звездного часа - победы в Полтавском сражении. В многочисленных исследованиях был накоплен огромный исто­рический материал, где достаточно подробно освещены основные поворотные моменты кампаний Северной войны (1700-1721 гг.), а события 27 июня 1709 г., произошедшие на поле у небольшого украинского города Пол­тава, разобраны буквально по минутам. Но в тоже самое время остается недосказанным и неосвещенным ряд вопросов, связанных с частными событиями, которые имели место на сценах театров военных действий этой вой­ны. Даже те сведения, которые широко изве­стны, весьма противоречивы и требуют уточ­нения и дополнительного изучения.

В частности, особого внимания исследо­вателей заслуживает так называемый полтав­ский период Северной войны (осень 1708 - лето 1709 г.), который был одним из осново­полагающих на этапе развития русского во­енного искусства в начале ХVIII века. Имен­но в этот период таким образом принимались решения, использовались методы и распреде­лялись силы, что в последствии привело к по­беде в решающем сражении под Полтавой, а в дальнейшем повлияло и на итог всей Север­ной войны.

Одним из таких мало изученных вопро­сов является организация защиты русскими войсками Полтавской крепости в мае - июне 1709 г. во время ее осады шведскими войска­ми, а ведь эти события тесно связаны с за­вершающим этапом полтавского периода Се­верной войны. Причины того, что многие ис­торики уделяли недостаточно внимания пред­шествующим Полтавской битве событиям и сразу переходили к описанию непосредствен­но самой генеральной баталии, правильно под­метил советский историк Е. В. Тарле, утвер­ждавший в своей фундаментальной работе по истории Северной войны, что позднейший блеск русской победы в открытом бою 27 июня несколько затмил заслугу защитни­ков Полтавы [21, с. 443]. Полтавское сраже­ние, которое имело важное значение для Рос­сии в начале ХVIII в. и утвердило ее в числе мировых держав, выступило в дальнейшей ис­ториографии на передний план, а все предше­ствовавшие ей мероприятия стали сопутству­ющими и второстепенными.

Если проанализировать ключевые рабо­ты, в которых освещаются события обороны Полтавской крепости, то можно заметить, что они цитируют одни и те же сведения, чаще все­го не закрепленные документально. Некоторые из историков, не занимаясь поиском дополни­тельных источников, и сейчас продолжают по­вторять данные, основанные на предположе­ниях и догадках, которые при этом восприни­маются как неоспоримый факт. В частности, в вопросе о количественном составе войск в Полтавской крепости большинство ученых ссы­лаются на сведения из весьма спорного труда историка-любителя ХVIII в. П. Крекшина, в котором указана цифра - 4 182 солдата и офи­цера [7, с. 191]. Но работа данного автора нео­днократно подвергалась критике. Наш совре­менник, Санкт-Петербургский исследователь петровской эпохи П. Кротов, прямо указал на некомпетентность использования записок П. Крекшина в научных работах для цитиро­вания [10, с. 26]. Он же в своей статье о гар­низоне Полтавской крепости попытался разоб­раться в истинном количественном составе воинских подразделений, находящихся в мае июне 1709 г. в Полтаве, которых, по его мне­нию, было 2 200 человек [10, с. 27].

Кроме количественного состава в ряде работ упоминаются и те петровские воинс­кие подразделения (полки), которые посту­пили зимой 1709 г. на укомплектование гар­низона Полтавы [10, с. 26; 12, с. 184]. Эти данные тоже весьма спорны и при более тщательном изучении темы приводят к не­стандартным выводам.

Так какие же действительно полки пет­ровской армии были направлены русским ко­мандованием в Полтаву и находились в ней во время «осадного сидения»?

В начале XX в. профессором Михайловс­кой артиллерийской академии Н. П. Поликарпо­вым был составлен сборник, в котором содержался перечень воинских частей, принимавших участие в генеральной баталии под Полтавой [18, с. 36-41, 50-59, 68-79, 88-132]. Здесь же упоминались и подразделения, находившиеся в Полтавской крепости во время ее осады. Участниками «осадного сидения», которые были в Полтаве с начала ее атаки шведской армией, были названы Тверской (командир пол­ка А. С. Келен1) и Устюжский (командир пол­ка И. фон Менгден) пехотные полки [18, с. 117-­119]. При сборе материала для составления этой работы автор широко использовал авто­биографические справки («сказки»), составлен­ные офицерами петровской армии, непосред­ственными участниками событий полтавского периода Северной войны. Сведения о нахож­дении Тверского и Устюжского полков в Пол­таве подтверждаются «сказками» И. фон Менгдена, Н. Растригина, Ф. Казанцева, Е. Краф­та, Р. Качинского, П. Голицына Я. Леонтьева и др. [18, с. 117-118]. Эти же данные можно до­полнить «сказкой» адъютанта Тверского пол­ка М. М. Глезнева, которую цитировал в своей статье П. Кротов [10, с. 28].

Известно, что по указу Петра I Тверс­кой пехотный полк в конце декабря 1708 г. был направлен в городок Ахтырка («Келину в Охтырку иттить в 23 день декабря и обе роты гринадирския»2 [18, с. 361]), который стал пун­ктом сбора для воинских частей, назначенных в гарнизон Полтавской крепости. Такое реше­ние было принято царем после того, как 23 де­кабря 1708 г. капитан-поручиком А.И. Ушаковым, организатором разведывательной де­ятельности в городке Ромны, были задержа­ны вражеские шпионы («шпики») [22, с. 61]. Из допроса этих лиц были получены первые сведения о намерениях шведской армии дви­гаться к Полтаве, а так как находившейся в ней Ингерманландский драгунский полк не мог в полной мере обеспечить защиты города, то решено было заменить его пехотными полка­ми во главе с А. С. Келеным. О формирова­нии гарнизонных войск для Полтавской кре­пости в Ахтырке сообщал командир Устюж­ского пехотного полка И. фон Менгден в поданной им в 1720 г. «сказке»: «я тогда был пол­ковником же с Устюжским... А из Ахтырки в Полтаву отправлял нас указом з господином Келиным светлейшей князь, и поручил ему ко­манду и определил быть в Полтаве комендан­том ему, Келину, понеже он был старшей пол­ковник» [6, с. 433].

Кроме сведений о воинских частях, на­правленных в Полтаву, в некоторых работах также указываются данные и о количестве батальонов, вошедших в состав полтавского гарнизона. Так, известен факт, что всего в Полтаву для несения службы было направле­но пять пехотных батальонов [8, с. 180; 16, с. 860]. В уже упомянутой работе Н. П. Поли­карпова говорится, что Тверской пехотный полк состоял из двух пятиротных батальонов под командованием командира полковника Алексея Степановича Келена [18, с. 118]. Та­ким же двухбатальонным был состав и Ус­тюжского пехотного полка под командовани­ем полковника Ивана фон Менгдена (Фамендина), который в 1709 г. «сидел... в Полтаве и был в атаковании... от шведов» [там же, с. 117]. Сведения о количестве батальонов в этих полках подтверждаются «Табелями чис­ленности и состояния трех пехотных дивизий» от 9 января и 1 февраля 1709 г. [20, л. 578, 591], где среди откомандированных от дивизий под­разделений числятся по два батальона Твер­ского и Устюжского полков.

Исходя из вышеизложенного, в Тверском и Устюжском полку вместе было четыре ба­тальона. Но тут же возникает вопрос, какой тогда батальон был пятым?

Возможность разобраться в этом вопро­се дает ряд документов полтавского периода Северной войны как опубликованных, так и вновь открытых в ряде архивов России и Ук­раины. В первую очередь стоит обратить вни­мание на письмо князя А. Д. Меншикова Петру I из Ахтырки от 14 января 1709 г., в ко­тором он сообщал: «С указу вашего, данного здесь полковнику Келину, за полковничьею и офицерскими руками, копию при сем посылаю». Данное письмо было ответом на так называе­мый царский «Указ для комендантов», датиро­ванный 12 января 1709 г., который предписы­вал: «Как во укреплении города, також и в про­вианте, трудиться по крайней мере... и в воин­ской амуниции... Також, ежели неприятель бу­дет ваш город отаковать... боронитца до пос­леднего человека и ни на какой акорть (пред­ложения. - С. И.) с неприятелем никогда не вступать под смертною казнию. Також, ежели коменданта убьют, то надлежит первому под ним офицеру комендантом быть, и так после­довать и протчим (сколко побитых не будет) одному за другим, чтоб дела тем не остано­вить» [15, с. 20]. Решение о составлении этого указа было принято Петром I после получения сведений о взятии шведами крепости Веприк 6 января 1709 г., которая капитулировала не­смотря на приближавшиеся к городку подраз­деления поддержки. Такие распоряжения были разосланы следующим комендантам: Ахтырки - В. В. фон Делдену, Сорочинцев - Г. Кар­ташову, Ромен - П. П. Ласси и направлявше­муся в Полтаву А. С. Келену [15, с. 20-21]. Кроме доведения приказа командования гар­низонным офицерам к ответному письму не­обходимо было приложить список командного состава с их индивидуальными подписями, за­верявшими личную осведомленность каждого в полученных распоряжениях.

В уже упомянутом письме А.Д. Меншикова сообщалось, что офицерский состав груп­пировки А.С. Келена, направлявшийся в со­став гарнизона Полтавы и находившийся на доукомплектовании в Ахтырке, ознакомлен с указом Петра I к комендантам крепостей «с приложением руки» (под роспись) [16, с. 572]. В приложении к этому письму назва­ны поименно 59 офицеров будущего полтавс­кого гарнизона, из которых 2 были полковни­ками, 3 подполковниками, 4 майорами, 7 ка­питанами, 16 поручиками, 6 подпоручиками, 20 прапорщиками и 1 адъютантом. О полков- никах-командирах Тверского и Устюжского пе­хотных полков (А. С. Келен и И. фон Менгден) говорилось выше. Среди подполковников упоминались следующие офицеры: «подполковник Кунингам сей великого государя указ слышал и подписал своею рукою. Подполковник Озе­ров сей великого государя указ слышал и под­писал своею рукою. Подполковник Гаврила Репьев сей великого государя указ слышал и подписал своею рукою» [там же, с. 571]. Сре­ди перечисленных офицеров Никита Василье­вич Кунингам3 был подполковником в Тверском пехотном полку, а Федор Иванович Озеров4 в Устюжском пехотном полку. Но возникает воп­рос, к какому же подразделению относился тре­тий подполковник, Гаврила Никитьевич Репьев, ведь согласно составу штатов личного соста­ва пехотных полков 1700 г., на одно подразде­ление был положен всего один подполковник.

Подполковник Г. Н. Репьев5 имел пря­мое отношение именно к тому неизвестному пятому батальону, о котором говорилось выше, так как являлся командиром пехотно­го полка своего имени, несмотря на громкое название - полк, бывшего по составу ближе к отдельному батальону. Исходя из этого, можно сделать вывод, что именно полк (ба­тальон) Г. Н. Репьева был пятым в составе гарнизона Полтавской крепости весной - ле­том 1709 г., а для более полного обоснова­ния и подтверждения сделанных выводов рассмотрим ряд документальных свиде­тельств данного факта как уже изданных, так и публикуемых впервые.

Советский историк М. Д. Рабинович, изу­чавший историю полков петровской армии в 1977 г., опубликовал справочник, в который были включены сведения о воинских подраз­делениях периода царствования Петра Вели­кого. Среди прочих в нем имеются данные о жилом солдатском полку в Севске подполков­ника Гаврилы Репьева. В частности, говорит­ся, что этот полк (батальон) был сформиро­ван воеводой С. П. Неплюевым в 1705 г. из служилых людей Севска и других городов Севского разряда. В 1705-1709 гг. полк (ба­тальон) Г. Н. Репьева принимал участие в боевых действиях на территории Польши и Ук­раины [19, с. 55].

Время присоединения полка (батальона) Г. Н. Репьева к войскам, направлявшимся в Полтаву, можно уточнить из «сказки» И. фо­н Менгдена, который сообщал, что еще до прибытия Тверского полка «ко мне в Ахтырку был прислан с полковником Гаврилом Репьевым Белагороцкой баталион, которой не от армейского Белагороцкого полку онаго гарни­зону» [6, с. 433]. То есть, уточняется, что это был не батальон из состава Белгородского пехотного полка, а гарнизонный батальон из города Белгорода. Далее командир Устюжс­кого полка объяснил, почему его подразделе­ние прибыло в пункт сбора раньше других. Это было обусловлено тем, что первоначально И. фон Менгден был отправлен в Ахтырку для назначения « ...комендантом там. Для чего ка мне еще и прислан вышереченный баталион» [6, с. 433].

Стоит отметить, что полк (батальон) Г. Н. Репьева принимал участие в войсковых операциях русских войск с самого начала втор­жения армии Карла XII в Украину. Сведения о его действиях в полтавский период Северной войны еще до отправки в Ахтырку содержат­ся в корреспонденции начала ноября 1708 г. к князю А. Д. Меншикову от севского воеводы С. П. Неплюева, в подчинении которого в это время находился Г. Н. Репьев со своими сол­датами. В период, когда северских полков вое­воды действовали на опережение шведских войск и продвигались к Новгород-Северскому, чтобы занять этот стратегически важный пункт раньше противника, С. П. Неплюев в од­ном из писем к светлейшему князю сообщал, что он со своими подчиненными «переправил­ся реку Сем октября в 30-м числе, и октября в 31-м числе прошел Путивль и в дву милях от Путивля деревню Возенки, а из Возенак к Новугородку Северскому я пошел тово ж октяб­ря в 31-м числе» [5, с. 82]. Именно с Северщины из Новгород-Северского гарнизона полк (батальон) Г. Н. Репьева был направлен в Ахтырку, где, как уже упоминалось, он примкнул к команде А. С. Келена.

В указанном письме севского воеводы, кроме прочего, сообщался численный состав полка (батальона) Г. Н. Репьева на начало пол­тавской кампании. В частности, С. П. Неплюев писал, что «в Гавриловом полку Репьева 460 человек» [5, с. 82]. Большей частью лич­ный состав подразделения Г. Н. Репьева состо­ял из старых солдат и не годных для участия в масштабных сражениях. Князь А. Д. Меншиков сообщал царю 22 января 1709 г., что воен­нослужащие полка Г. Н. Репьева не годны к строевой службе «понеже в нем люди стары» [16, с. 604] и поэтому он мог предназначаться только для гарнизонной службы. Это была по­всеместная практика в петровской армии, ког­да старые и увечные солдаты и офицеры на­правлялись для службы в гарнизон того или иного населенного пункта, ведь военная служ­ба того времени была пожизненной.

Факт участия полка (батальона) Г. Н. Репьева уже непосредственно в обороне Полта­вы в период осады крепости подтверждается и рядом других свидетельств. В частности, офицерскими «сказками» лиц в различное вре­мя проходившими службу в пехотном полку (батальоне) Гаврилы Репьева (см. приложе­ние). Так, в записях офицера А. И. Спиридо­нова говорится, что по окончании Полтавской баталии за то, что он был «в Полтаве в осаде и за то осадное сиденье» произведен из пра­порщиков в поручики [4, с. 135], а также Л. Ф. Кровков за ранение «в то время в осад­ном сидении на стене, обе ноги против пояса пробиты навылет, також и правая нога пони­же колена пробита ж навылет» был повышен в звании до поручика [3, с. 88]. Серьезные ранения, полученные на валах Полтавской кре­пости, показывают, что офицерам полка (ба­тальона) Г.Н. Репьева приходилось участво­вать в отражении приступов шведских войск во время штурмов Полтавы.

О  количественном составе батальона Г. Н. Репьева в период осады Полтавской крепости можно узнать из «Ведомости про осаду г. Полтавы войсками Карла XII и обо­рону города комендантом Алексеем Келиным и наказным полковником Александром Чуйкевичем» от 25 августа 1709 г. [23, л. 11­-11 об.]. В данном документе есть запись о том, что в письме к наказному полтавскому полковнику А. Н. Чуйкевичу «от полковника и коменданта Келина 30 дня генваря 1709 году написано о выдаче провианта по ведомости подполковника Репьева 530 чело­векам муки ржаной на месяц генварь и росписной» [23, л. 11]. Разница в количествен­ном составе полка в 1709 г. в Полтаве и в 1708 г. на Северщине заключается в том, что на усиление полка Г. Н. Репьева поступили солдаты из других северских гарнизонных полков. В частности, прапорщик А. И. Спиридонов попал в гарнизон Полтавы из полка И. Хатунского, а после снятия осады с горо­да вернулся для прохождения службы в это же подразделение [4, с. 145].

В заключении стоит отметить, что от­дельный батальон (он же полк) Г. Н. Репьева продолжил оставаться гарнизонным подраз­делением в Полтаве, даже когда ее покинули основные части русской армии, которые пос­ле полтавского триумфа переместились на прибалтийский фронт к Риге. Это подтверж­дается документом «Список наличный бата­льона подполковника Репьева афицером, уряд­ником и рядовым солдатом, которые ныне на службе великого государя в г. Полтаве на лицо» от 6 августа 1709 г. [14, с. 209], а также письмом самого Г. Н. Репьева к А. Д. Меншикову из Полтавы от 26 августа 1709 г. (см. при­ложение), в котором командир полка сообща­ет о состоянии и нуждах в подчиненном под­разделении (оружии, больных и раненых сол­датах), а также положении дел в Полтавской крепости (шведских пленных и наличии про­вианта) [2, л. 1 - 2 об.]. То есть после убытия из Полтавы А.С. Келена, получившего после Полтавской баталии звание генерал-майора, минуя чин бригадира, подполковник Г.Н. Ре­пьев стал исполнять обязанности коменданта Полтавской крепости.

Из работы М. Д. Рабиновича становит­ся известно, что полк (батальон) Г. Н Репьева нес гарнизонную службу на Украине (в Пол­таве) вплоть до 1713 г., пока не был перефор­мирован в годы военной реформы Петра I и принятия нового штата сухопутной регулярной армии («табели 1711 г.») в ландмилицейский полк подполковника Гаврилы Репьева. Ландмилицейский полк Г. Н. Репьева нес стороже­вую службу на южных границах Российского государства до 1714 г., пока сначала не был распущен по домам, а в 1719 г. расформиро­ван [19, с. 55, 71].

Исходя из вышеизложенного, можно с уверенностью сказать, что в состав гарни­зона Полтавской крепости при его форми­ровании и во весь период «осадного сиде­ния» входило пять батальонов пехоты из трех отдельных подразделений. Помимо до­статочно изученных и неоднократно упоми­наемых как гарнизонные войска в Полтаве в мае - июне 1709 г. Тверского и Устюжс­кого пехотных полков, стоит включить сюда и полк (батальон) Г. Н. Репьева как третье отдельное подразделение полтавского гар­низона. Таким образом, считаем целесооб­разным ввести в научный оборот при упо­минании гарнизонных войск Полтавской кре­пости, оборонявших ее во время шведской осады весной - летом 1709 г., кроме уже известных Тверского и Устюжского пехот­ных полков сведения и об отдельном пехот­ном батальоне Г. Н. Репьева. Ведь приведен­ные в статье документы и материалы под­тверждают тот факт, что солдаты и офице­ры этого подразделения принимали актив­ное участие в обороне Полтавы и достойны того, чтобы быть отмеченными в истории героической защиты города.

ПРИЛОЖЕНИЯ

№ 1. Письмо Гавриила Репьева из Полтавы А.Д. Меншикову (26 авг. 1709 г.)


«Премилостевый Государь князь Александр Данилович!

Получил я от вашей светлости письмо сего августа 24 числа велено мне отписать что в Полта­ве какова ружья и иных припасов, а другое письмо до господина Языкова, который у раненых и у больных драгун. И то письмо подал я тогож числа да Белагорода где он обретаетца. В баталионе и в командированных дву ротах которые присланы ис полков у господина Фан Делдина да Нечаева салдаты шесть сот двенацать человек раненых и боль­ных двести пять человек. И того всего салдат восемсот семнацать человек. Да в Полтаву ж при­слано для караулов Лубенского полку с наказным полковником Григорием Стрельченом девятсот казаков. А швецкого Государь полону в Полтаве здоровых тысяча триста семдесят шесть человек, раненых пятсот пять человек, болных пятсот дватцать пять человек. Итого всего две тысячи четыре­ста шесть человек. И ис того шведского полону били челом шведы чтоб служить Царскому вели­честву, и о том Государь к вашей светлости собла­говолил отправить.

Государь прислано из Белагорода муки и су­харей две тысячи триста тридцать семь четвертей семь четверков, да из Сорочинцу прислано от гос­подина генерала Рена провианту муки и сухарей тритцать две четверти, крупы пять четвертей. Ито­го всего две тысячи триста семдесят четыре чет­верти семь четвериков. И ис того числа роздано солдатом и швецкому полону на июль и на август месяцы восемсот шестьдесят четыре четверти шесть четвериков. А на предь будущие месяцы ос­талось провианту муки и сухарей и круп тысяча пятьсот десять четвертей один четверик. Присем слуга нижайший Гаврила Репьев челом бьет» [2, л. 1-2 об.]

№ 2. «Сказка» поручика Московского гарнизонного полка Андрея Ильича Спиридонова (28 июля 1719 г.)

«719 года июля 28 дня Московскаго на полку господина полковника Вельяминова Зер­нова поручик Андрей Ильин сын Спиридонов в Санкт-Петербурге в Военной кригс колегии сказал... в 1707 году по разбору боярина Тихона Никитича Стрешнева послан был в Киев в команду господина окольничьяго Неплюева и был в полку господина подполковника Хатунскаго в Замостье и взяты в Киев, а из Киева посланы были в Глухов, а из Глухо­ва с командированными солдаты послан в Полтаву в команду господину генералу Келину в полку гос­подина подполковника Репьева и сидели в Полтаве в осаде и за то осадное сиденье после Полтавской баталии по имянному Его Царскаго Величества указу велено ему господину генералу Келину штап и обер офицеров за то осадное сиденье переме­нить чинами и... генерал Келин пожаловал его из прапорщиков порутчиком в оном же полку госпо­дина подполковника Хатунскаго» [4, с. 145]

№ 3. «Сказка» капитана Пензенского пехотного полка Лариона Федоровича Кровкова (20 марта 1727 г.)

«В службу взят из шляхетства из недорос­лей в 702-м году в Северской розрят боярину князь Михайлу Григорьевичу Рамодановскому и в 703-м году написан в сержанты в полк господи­на полковника Михайла Яковлевича Кобелева, а в 705-м году к тем же Северским полкам от боя­рина Тихона Никитича Стрешнева пожалован в прапорщики в команду думному дворянину Се­мену Протасьевичу Неплюеву и написан в полк полковника господина Сакса. И был во оном пол­ку на службе в полских городех и во многих похо- дех, на штюрме под Быховым, и в приход швецкого короля в 709-м году сидели в осаде в Новегородке Северском. В команде был оной полк у ге­нерала маэора Григорья Петровича Чернышева, и от него, господина Чернышева, посланы с пол­ком в команду брегадиру Алексею Степановичу Келину. И были в Полтаве в осаде в приход армии швецкого короля. И ранен я в то время в осадном сидении на стене, обе ноги против пояса пробиты навылет, також и правая нога пониже колена про­бита ж навылет. И по полтавском осадном сидении пожалован я от фелтмаршала Бориса Петровича Шереметева в порутчики в том же году. И были в Полтаве до 712-го году с полком, а в 712-м году по­сланы ис Полтавы в Санкт-Питербурх» [3, с. 88].

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Фамилия коменданта Полтавской крепос­ти А. С. Келена упоминается в различных докумен­тах и работах по-разному (Келин, Келен, Келлин, Келинг и т.д.), в данном случае она используется в том виде, в каком А.С. Келен подписывал свою корреспонденцию при переписке с А.Д. Меншиковым во время осады Полтавы [1, л. 3089, 3105, 3117, 3158, 3159].
2. В 1708 г. гренадерские роты пехотных пол­ков были выведены из их состава и сведены в отдель­ные гренадерские полки, но для несения гарнизон­ной службы бывшие гренадерские роты Тверского и Устюжского полков были выделены А. С. Келену в виде исключения, так как в случае осады солдаты, метавшие гранаты, были незаменимы во время за­щиты от штурма. Определение еще в декабре 1708 г. гренадерских рот именно этих полков указывает на то, что формирование из них одной команды плани­ровалось заранее [18, с. 361].
3. На должности подполковника Тверского пе­хотного полка Н. В. Кунингам упоминается с марта 1709 года. До этого он командовал в звании капита­на и выше солдатским полком, который входил в корпус С. П. Неплюева и принимал участие в бое­вых действиях на территории Польши и Саксонии. По окончании Полтавской баталии за заслуги во время защиты Полтавы был пожалован званием полковника [19, с. 509].
4. На службе Ф. И. Озеров состоял с 1691 г., а с 1701 г. записан в Устюжский полк капитаном, где затем получил звание майора. До 1708 г. этим полком командовал Иван Григорьевич Озеров (в службе с 1679 г., участник Кожуховского и Азовских походов) - отец Ф. И. Озерова. Со сво­им полком он состоял комендантом в Полоцке, но в 1707 г. Петр I его уволил и арестовал за тру­сость и «намерение покинуть из-за боязни пред неприятелем местную крепость без главного ука­за» [9, с. 83-84].
5. В 1694 г. Г. Н. Репьев был произведен из стряпчих в подполковники [13, с. 48]. В конце служ­бы (27.03.1727 г.) отставной подполковник Г. Н. Ре­пьев был назначен воеводой в Царевококшайск [11, с. 84]. Интересно, что несмотря на долгую военную службу (33 года) Гаврила Репьев так и не продви­нулся в воинских званиях и должностях.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Архив Санкт-Петербургского института ис­тории Российской академии наук (далее - АСПб ИИРАН). - Ф. 83. - Оп. 1. - Ч. 3. - Карт. 11. - Ед. хр. 3089, 3117, 3158, 3159.
2. АСПб ИИРАН. - Ф. 83. - Оп. 1. - Ч. 3. - Карт. 11. - Ед. хр. 3327.
3. Бабич, М. В. «Сказки» полтавских ветера­нов / М. В. Бабич // Меншиковские чтения - 2010 : научный альманах / отв. ред. П. А. Кротов. - СПб. : XVIII век, 2010. - Вып. 1 (8). - С. 85-94.
4. Борисов, И. А. История Троицко-Сергиевского резервного пехотного батальона за 1711­1896 года / сост. И. А. Борисов. - М. : Рус. т-во пе- чатн. и издат. дела, 1897. - 284 с.
5. Георгиевский, Г. Мазепа и Меншиков: но­вые материалы / Г. Георгиевский // Исторический журнал. - 1940. - №9 12. - С. 72-84.
6. Гистория Свейской войны (Поденная запис­ка Петра Великого) / сост. Т. С. Майкова ; под общ. ред. А. А. Преображенского: в 2 вып. - Вып. 1. - М. : Кругъ, 2004. - 632 с.
7. Голиков, И. И. Деяния Петра Великого, муд­рого преобразователя России, собранные из дос­товерных источников / И. И. Голиков. - 2-е изд. - М. : Тип. Н. Степанова, 1839. - Т. 11. - 526 с.
8. Журнал или Поденная записка, блаженныя и вечнодостойныя памяти государя императора Пет­ра Великого с 1698 года, даже до заключения Нейштатского мира: Напечатан с обретающихся в Каби­нетной архиве списков, правленных собственною ру­кою его императорского величества. - СПб. : Тип. Императорской Академии наук, 1770. - Ч. 1. - 763 с.
9. Зезюлинский, Н. К родословию 34-х пехот­ных полков Петра I / Н. К. Зезюлинский. - Петрог­рад : Тип. П. Усова, 1915. - 134 с.
10. Кротов, П. А. Оборона полтавской крепос­ти / П. А. Кротов // Совместный выпуск «Военно­исторического журнала» и журнала «Старый цейх­гауз», посвященный 300-летнему юбилею Полтав­ского сражения. - 2009. - С. 26-28.
11. Кузьмин, Е. П. К вопросу о личном составе областных правителей Марийского края в 1727­1781 гг. (по материалам Царевокшайской воеводс­кой канцелярии Казанской губернии) / Е. П. Кузь­мин // Вестник Самарского государственного уни­верситета. - 2009. - №9 1 (67). - С. 83-86.
12. Молтусов, В. А. Полтавская битва : Уроки военной истории. 1709. - М. : Объединенная редак­ция МВД ; Кучково поле, 2009. - 512 с.
13. Мышлаевский, А. З. Офицерский вопрос в XVII веке : (Очерк из истории военного дела в Рос­сии) / А. З Мышлаевский. - СПб. : Тип. Гл. упр. уделов, 1899. - 52 с.
14. Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции : в 20 кн. - М. : Тип. Т-ва Кушнерова и Ко, 1896. - Кн. 10. - 571 с.
15. Письма и бумаги императора Петра Вели­кого / ред. А. И. Андреева. - М. : Изд-во АН СССР, 1948. - Т. 8. - Вып. 1. - 406 с.
16. Письма и бумаги императора Петра Вели­кого / под ред. Б. Б. Кафенгауза. - М. ; Л. : Изд-во АН СССР, 1950. - Т. 9. - Вып. 1. - 528 с.
17. Письма и бумаги императора Петра Вели­кого / под ред. Б. Б. Кафенгауза. - М. : Изд-во АН СССР, 1952. - Т. 9. - Вып. 2. - 562 с.
18. Поликарпов, Н. П. О войсковых частях, при­нимавших участие в «Генеральной баталии» под гор. Полтавой 27-го июня 1709 года (по архивным изысканиям) // Военный сборник. - 1909. - № 4. - С. 36-41 ; № 5. - С. 50-59 ; № 6. - С. 68-79 ; № 7. - С. 88-99 ; № 8. - С. 100-115 ; № 9. - С. 116-132.
19. Рабинович, М. Д. Полки петровской армии 1698 - 1725 : краткий справочник / М. Д. Рабино­вич // Труды ГИМ. - Вып. 48. - М. : Советская Рос­сия, 1977. - 112 с.
20. Российский государственный архив древ­них актов (РГАДА). - Ф. 9. - Оп. 3. - Отд. II. - Кн. 10.
21. Тарле, Е. В. Северная война и шведское на­шествие на Россию / Е. В. Тарле. - М. : Аст, 2002. - 652 с.
22. Труды Императорского русского военно­исторического общества. Документы Северной Войны. Полтавский период (ноябрь 1708 - июль
1708  г.). В 7 т. Т. 3. - СПб, 1909.
23. Центральный государственный историчес­кий архив Украины, Киев (ЦГИАК). - Ф. 51. - Оп. 3.- Д. 18791.

Вестн. Волгогр. гос. ун-та. Сер. 4, Ист. 2014. № 1 (25). С. 13 - 20.

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Воспоминания уральцев о восстаниях в Александровской тюрьме в 1919 году // Партийные архивы. Материалы V межрегиональной научно-практической конференции. Нижний Тагил, 14–16 мая 2019 года. Екатеринбург, 2019. C. 136-160.
      By Военкомуезд
      Дмитрий Владимирович Кадочников, начальник отдела научно-справочного аппарата и учета архивных
      документов Центра документации общественных организаций Свердловской области
      г. Екатеринбург

      ВОСПОМИНАНИЯ УРАЛЬЦЕВ О ВОССТАНИЯХ В АЛЕКСАНДРОВСКОЙ ТЮРЬМЕ В 1919 ГОДУ

      Далеко в стране иркутской,
      Между двух огромных скал,
      Обнесен большим забором
      Александровский централ.
      На переднем на фасаде
      Больша вывеска висит,
      А на ей орел двуглавый
      Позолоченный блестит…

      2019 год проходит под знаком 100-летней годовщины Гражданской войны в России. Также можно отметить, что в настоящее время /136/ большой интерес уделяется так называемой истории повседневности, важным источником которой являются мемуары.

      Уральским Истпартом в 1920–1930-е гг. было собрано большое количество воспоминаний участников Гражданской войны. Среди них имеются не только мемуары, касающиеся хода боевых действий на Урале, но и те, что освещают события в других регионах. В частности, одним из событий, характеризующих период крушения власти адмирала А. В. Колчака в Сибири, являлись восстания в Александровской центральной каторжной тюрьме осенью и зимой 1919 года.

      Автором выявлены воспоминания восьмерых заключенных Александровской тюрьмы, бывших свидетелями данных восстаний:



      1. Бороздин Федор Лукич – председатель сельского совета с. Краснояр Первоуральского района, эвакуирован из Екатеринбургской тюрьмы № 1 перед отходом колчаковских войск, прошел по пешему этапу до Ново-Николаевска, оттуда на поезде до Иркутска и вновь пешим этапом до Александровской тюрьмы. Пережил декабрьское восстание. Воспоминания «Поминки Колчака (Белый Террор)» составлены в 1929 году [1].
      2. Бухарин Михаил – накануне чехословацкого восстания был служащим Челябинского отделения Государственного банка, участник челябинского подполья. Из Уфимской тюрьмы был отправлен в Сибирь 29 мая 1919 года в «эшелоне смерти». Прибыл в Александровскую тюрьму 25 июня 1919 года. Был свидетелем сентябрьского и декабрьского восстаний. Его воспоминания, которым он хотел дать заглавие «Выходец с того света», являются самыми ценными из тех, что посвящены восстанию в Александровской тюрьме. Они были составлены «по горячим следам» – осенью 1920 года – и примечательны своей красочностью и подробностью. В них также освещаются события чехословацкого наступления в окрестностях Челябинска, работа и провал Челябинского подполья и расправа над его участниками в Уфимской тюрьме [2].

      3. Вейберт А. был арестован в Екатеринбурге в 1918 г. за сочувствие к Советской власти. Доставлен в Александровскую тюрьму из Екатеринбурга по железной дороге в январе 1919 года. Был свидетелем обоих восстаний. Оставил воспоминания под заголовком «Уральцы в Александровском централе», год написания неизвестен [3].

      4. Давыдовский – челябинский коммунист, принимал участие в восстании в Тобольской тюрьме, оттуда был переведен в Александровскую. Здесь принимал участие в подготовке сентябрьского /137/ восстания, после которого был переведен в Троицко-Савскую тюрьму. Воспоминания Давыдовского «По Колчаковским тюрьмам», согласно записи на имеющемся в ЦДООСО документе, были опубликованы в газете «Советская Правда» (№ 152 за 1920 г.) [4].

      5. Морозов Дмитрий Андрианович – красногвардеец-железнодорожник, был взят в плен на станции Поклевская, не успев эвакуироваться с отступающими частями Красной Армии. Сидел в Ялуторовской тюрьме, откуда по этапу дошел до Омской тюрьмы, где симулировал заболевание тифом, затем по железной дороге был перевезен в Иркутскую тюрьму, а оттуда переведен в Александровскую.

      Принимал участие в декабрьском восстании, оказался в числе тех, кому удалось прорваться к партизанам Н. А. Каландаришвили. Воспоминания «В плену у белых» были написаны им в 1933 году [5].

      6. Панов Михаил Иванович был взят в плен в бою под станцией Кын. Сидел в Челябинской тюрьме, откуда был доставлен в Александровскую по железной дороге. Стал свидетелем сентябрьского восстания, после чего был переведен в лагерь военнопленных в г. Ново-Киевск, откуда был освобожден и участвовал в партизанском движении. Воспоминания «У белогвардейцев в плену» написаны в 1932 г. [6].

      7. Катаев, красноармеец, остался в Екатеринбурге после отступления красных (предположительно, был арестован за уголовное преступление) [7].

      8. Совков, красноармеец, был пленен при взятии войсками генерала Пепеляева г. Перми [8].

      Двое последних содержались в Екатеринбургской тюрьме № 1, откуда были эвакуированы при подходе войск Красной Армии и отправлены по этапу до Александровской тюрьмы, где стали свидетелями декабрьского восстания.

      Воспоминания Катаева и Совкова содержатся в стенограмме вечера воспоминаний при райсовете Верх-Исетского завода 3 июля 1929 года, однако события в Александровской тюрьме ими затрагиваются лишь мельком.

      Первым из упомянутых авторов в Александровском централе оказался Вейберт. Он прибыл в его пересыльную тюрьму в январе 1919 года:

      «8 января 1919 г. была отобрана партия в 105 человек, среди них попал и я, и ночью выведена из тюрьмы.

      Под сильным конвоем пришли мы к станции Екатеринбург І, где в абсолютной темноте нас посадили в какой-то поезд и отправили /138/ в Тюмень. Там оказалось, что Тобольск, вследствие вспыхнувшего в тюрьме тифа, нас не примет. Эшелон был отправлен по железной дороге дальше на восток.

      Мы ехали без особых треволнений около трех недель и были высажены на станции Усолье, не доезжая Иркутска. Здесь нас принял другой конвой и на лошадях доставил в село Александровское, в пересыльную тюрьму централа. Люди были одеты отчасти весьма легко, мороз же стоял около 40°. Некоторые сильно обморозились, но потом в тюрьме поправились.

      В тюрьме мы застали мертвенную тишину. Мы думали, что кроме нас там других арестованных и нет, так как ни в одном из остальных восьми корпусов жизни не было видно. После выяснилось, однако, что в одном корпусе есть заключенные – эвакуированные из Самарской и Сызранской тюрем, – но они лежали поголовно больные, очень многие с начисто отмороженными конечностями. Они гнили, мясо отваливалось, в помещении стоял смрад. А медицинской помощи никакой: ни доктора, ни врача, ни медикаментов.

      Это были остатки в числе, кажется, до 100 человек от большой партии арестованных. Их возили с Волги до Дальнего Востока и оттуда уже привезли наконец сюда. Волосы становились дыбом от рассказов их о претерпенных ими в течении многомесячной поездки страданиях» [9].

      Остальные авторы были доставлены в Александровский централ летом и осенью 1919 года.

      Еще перед отступлением колчаковских войск с Урала руководство мест заключения выражало свою озабоченность тем, что уральские тюрьмы страдают от переполнения, и в качестве меры по их разгрузке указывали на необходимость эвакуации заключенных в Сибирь. Однако данное мероприятие не представлялось возможным осуществить, поскольку дела подследственных (составлявших свыше 90% от числа заключенных) не были разобраны [10]. В результате эвакуация
      пленных красноармейцев и политических заключенных в тыл затягивалась и была произведена уже под угрозой освобождения их Красной Армией. Александровская центральная каторжная тюрьма стала одним из основных пунктов концентрации этих людей.

      При их перемещении, совершавшемся как железнодорожных и водным транспортом, так и пешим ходом, обращение с ними было самым безобразным, переходившим в кровавую расправу.

      Этапирование описывается авторами воспоминаний так:

      Ф. Л. Бороздин:

      «Нельзя обойти молчанием того, как мы были отправлены из Екатеринбурга, из тюрьмы № 1, так как я из наших односельчан по случаю заболевания тифом в Екатеринбурге остался один. И пред самым /139/ приходом Красной армии нас с 2-й партией политзаключенных отправили ровно в 12 часов ночи под строгим конвоем на восток, где мы сразу попали под проливной дождь.

      И с первых же дней нашего этапа начались расстрелы арестованных. Гнусные издевательства чинились белыми над женщинами, которых выводили из этапа в бани и т. п., после чего снова возвращали под конвой.

      Оставшиеся товарищи в живых сейчас помнят, как расстреливали арестованных за то, что не имел кто на себе креста, а про битых прикладами и шомполами нечего было и говорить, так как у нас, у политзаключенных создалась для этого натуральная привычка.

      В г. Ишиме к нам присоединили ишимских заключенных, и всего нас стало 1200 чел. И только за то, что мы просили хлеба, в первом же селе от Ишима, не помню название, 85 чел. выкликали первых по списку и с криком «Ура!» набросились на без защитных, и всех перекололи. И оставшихся арестованных гнали пешком до Ново-Николаевска, где уже захватила нас зима, и там погрузили в вагоны и отправили в Иркутск. И когда догнали до Александровского централа, то нас насчитывалось только около 250 чел., а остальных в пути перекололи» [11].

      Морозов:

      «Погнали из Ялуторовской тюрьмы человек 240 примерно. Впереди шли 4 лошади с пустыми телегами для больных и уставших в пути, сзади обоз местного Ялуторовского гарнизона и конвойной команды. Конвой у нас сильный был, больше 600 человек. О побеге и мечтать не приходилось.

      Вышли в знойный августовский день. Невыносимый жар, пыль забивала глаза, нос, рот, дышать было нечем, а шагать надо. И надо нести на спине свои вещи и хлеб для себя. Ежеминутно слышишь крик конвоиров: «Подтянись!», – ощущаешь шлепанье прикладов, как по своей спине, так и по спине своих товарищей.

      Первой жертвой белых палачей оказался красноармеец китаец, выбившийся из сил на первом километре за рекой Тоболом. Начал выбиваться из строя, стал отставать и, наконец, сел в пыль дороги. Услужливые лакеи буржуазии не замедлили освободиться от него. Вытащили его в сторону из партии и зарубили, труп оставив открыто среди дороги на растерзание воронью. Партия двинулась дальше.

      Шедшие впереди пустые телеги быстро стали наполняться уставшими и заболевшими арестантами. На первый раз насадили человек 20, лошадей свернули в сторону, пропустили мимо их партию и дали команду: «Шагать быстрей без оглядки». Ускорили шаг, и мы шли, не останавливаясь, но любопытство, что будет с теми, которые на телегах, брало свое, и всякий раз старались взглянуть назад. И что же? /140/ Всех, кто был на телегах, ссадили в сторону дороги и изрубили. Не прошло и полчаса, как телеги вновь нас обогнали и шли впереди пустыми, а сзади остались куски мяса борцов за дело свободы.

      […]

      Дошел до Омутинки, там ночевка. Нас загнали в сараи, свалились, как снопы, на пол повалкой, но отдохнуть не дали. Ночью открылась дверь, и в сарай въехал верхом на лошади фельдфебель, начальник Ялуторовской местной конвойной команды, который, не обращая внимания на то, что на полу лежат люди, стал ездить по сараю. На кого наступит лошадь, для него безразлично. Потом выгнали из сарая на улицу группу человек до 10, в том числе рядом лежащий со мной Уфимцев, которой мне сказал: «Если не вернусь, возьми мои вещи». И не вернулся. Их расстреляли, и расстреляли не просто так себе, а не пожалели и своего конвоира Уфимцева, родного брата того, который был выведен из сарая, и заставили его расстреливать своего брата. Конвоир Уфимцев отказался, тогда его тоже поставили и расстреляли обоих.

      Из вещей Уфимцева я взял ботинки, и наутро партия пошла дальше. В ботинках стало лучше, но все же шел на голом мясе, так как кожа с подошв и пальцев слезла, но шел, не садился на телеги, которые вновь стали быстро наполняться людьми, которым все равно надо падать на дорогу от истощения и устали. Выход один, и садились на телеги. Ряды нашей партии стали быстро редеть. Все меньше и меньше нас становилось, и в результате путь от Ялуторовской до Омской тюрьмы был устлан труппами пленных красногвардейцев и уголовников, которым пощады тоже не было.

      […]

      Вот с такими приключениями добрались до Омска. Когда в ограде Омской тюрьмы нас стали принимать, то оказалось, что из 240 человек осталось только 61 человек, а остальные не выдержали и были изрублены дорогой палачом поручиком Андреевым, начальником конвойной команды» [12].

      Совков:

      «В Камышлов мы вышли 11 числа, 13 в 4 часа утра уже были в Камышлове, прошли 135–140 верст. За этот путь положили 130 человек. До Камышлова, главным образом, принимал участие в расстрелах нашего этапа отряд Анненкова, казаки, которые сопровождали до Тюмени и щелкали направо и налево, кто подвернется под руку. Попадали не только люди, идущие за идеи, политические арестованные, но и люди, арестованные за уголовные дела.

      Всего в этапе до Ишима мы потеряли около 200 человек. Из Ишимской тюрьмы в нашу партию мы приняли 440 человек, из которых сейчас же 80 человек выдающихся ребят отделили и увели совершенно /141/ в другую сторону. С ними уехали две подводы, которые потом привезли воз одежды с тех товарищей, которые были уведены. Одним словом, расправлялись с ними, раздевали донага и привозили имущество.

      От Ишима опять продолжались такие же зверства, какие были до Камышлова. Затем дальше на Сибирском тракте был сделан привал около хлебохранилищ. 6 человек товарищей попрятались, чтобы не продолжать дальше путь, но их кто-то выдал, и с ними жестоко расправились штыками.

      […]

      Нам хлеба, кроме крестьян, никто не давал, до Тюмени никто не кормил. Идешь, видишь крестьян с хлебом, если успел схватить кусок, хорошо, а то тебе прикладом, чем угодно в зубы съездят» [13].

      Участь заключенных, перевозимых по железной дороге, была лишь немногим лучше, в связи с чем составы с ними получили кличку «эшелонов смерти». Воспоминания М. Бухарина дают представление о том, что дана она была не напрасно:

      « […] нас привели на вокзал и загнали всех кандальных в один вагон. Нар не было, навоз конский не убран, нам еще наставили один водонос бочек и два судна, так называемые по-тюремному параши. И вот когда нас загнали в этот вагон и приказали закрыть все люки у вагона, а двери уже были закрыты на замках, и вот какая сделалась духота, жара, что прямо никак нельзя выносить, а тут еще и навоз разопрел и поднял свой газ, что и было невыносимо. Мы стали стучать в стенки вагона, чтобы нам открыли хотя два люка или лучше пускай нас расстреляют, а то мы сами все подохнем. Нам позволили открыть два люка, но с условием, если только увидят чью либо голову, хотя и посредине вагона, через люк будут стрелять.

      […]

      На станции Томск мы стояли долго, четверо суток, где не получали не хлеба, ни воды, а жара была порядочная. И вот я как раз был старостой нашего вагона, хотел попросить воды, выглянул или вернее стал к окну и хотел просить у часового, чтобы нам дали воды, а тут как раз ходил начальник конвоя, следил, не глядит ли кто где из арестованных. И вот меня он увидел, тихо подкрался под вагоны и выскочил, взвел курок нагана, который таскал все время под мышкой, и прицелился прямо в меня. Я его сразу не заметил, но когда курок он взвел, я услышал и взглянул в ту сторону, и сразу отскочил, но уже было поздно. Я видел, как вылетел огонь из нагана ствола револьвера и раздался удар.

      […]

      Пуля попала в стенку вагона, проколола ее насквозь и ушла обратно. Сделала дырочку как раз против моей груди. Если бы она не дала /142/ рикошет, тогда могла бы убить. И вот поголодали мы тут четверо суток, повезли нас дальше в Сибирь.

      Долго мы ездили. Было очень неудобно. Я уже говорил, что нар нет, две параши, один водонос. Лежать было очень плохо. Ноги один другому клали на ноги, и вот если бы не было цепей, конечно, было бы не так больно, как с цепями. Они сильно бьют другому ноги» [14]

      Согласно воспоминаниям условия содержания заключенных в Александровской тюрьме были следующими:

      Бухарин:

      «Жили мы пока ничего, получали два фунта хлеба и обед, сваренный из какой-нибудь крупы, и кипяток, а потом с наступлением осени стало все хуже и хуже.

      […]

      Нам стала грозить зима, так как у нас была вся своя одежда снята еще в Уфимской тюрьме, а поэтому мы имеем только одни кальсоны и рубашку и еще некоторые тюремное одеяние, а другие холщовые (парусиновые) простыни. Вот все, что имелось для обороны. Холода зачинаются, октябрь месяц, я простыл и заболел тифом. Лежал я не помню сколько, говорили мои товарищи, что меня не было около четырех недель, я находился в тифозной камере. В этой камере уход был таков: приносили кипятку и обед, какой приносили здоровым, такой и больным, и мы сами не ходили на уборку, а у нас были уборные, вот какое отличие больных от здоровых.

      […]

      Тогда уже хлеба давали мало для всех заключенных, когда одну четверть, а когда и осьмую фунта. Со временем давали только картошки две или полторы штуки, т. е. один фунт или полфунта. Вот какое положение было» [15].

      Вейберт:

      «Особенно тяжело было отсутствие освещения – ни электричества, ни керосина, короткие зимние дни, длиннейшие вечера и ночи. Коротали время песнями…» [16].

      Морозов:

      «Сидеть в бараках было плохо. Охота поглядеть, что делается на улице, а нельзя: окна застыли, но любопытство брало свое. Как-то в полдень сидел я со своим товарищем на нарах и бил в своей шинели вшей механизированным путем по последнему слову тюремной техники. То есть шинель разостлал на гладкую доску нар и водил по ее рубцам донышком бутылки, сильно нажимая на нее, от чего вши трещали, как из пулемета, и гибли тысячами, швы шинели окрашивались в красный цвет. А товарищ сидел рядом со мной (Байдалин Мирон) и починял себе рубашку. Вдруг брызнула кровь мне в лицо, /143/ и обожгло руку в плече. Что такое? Промигался и вижу разорванный рукав у меня. Пощупал руку – ничего. Посмотрел на своего товарища – а он лежит на нарах и мозги рядом. А получилось вот что.

      Один из заключенных вздумал посмотреть в окно, для чего приложил губы на лед стекла и стал дуть. Образовалась дырочка, в которую ему можно было глядеть на улицу, чего заметил наружный часовой с вышки и выстрелил. Попал не в него, а пуля прошла мимо и прямо моему товарищу в правый бок черепа, вышибла кусок кости и мозги и прошла по моему рукаву под нары в пол. Этот инцидент никем из начальства во внимание принят не был, и часовой продолжал караулить, когда еще сделают ему мишень. С тех пор мы установили дежурство у окон и стали строго следить, чтобы кто не вздумал отдувать лед от стекол.

      Вскоре меня перевели в корпус централа и посадили в одиночную камеру номер пять. Кормили никуда не годно. В день давали 3 стакана кипятку и полфунта хлеба, а когда и этого не было. Изредка попадала горошница» [17].

      Тяжелые условия содержания заключенных, активные действия партизан в окрестностях Иркутска, наступление Красной Армии и разложение колчаковского тыла создавали в Александровской тюрьме обстановку, благоприятную для восстания. Политзаключенные, не утратившие воли к борьбе, не преминули ей воспользоваться.

      В Александровской тюрьме в 1919 году произошло два крупных восстания, имевших, однако, лишь частичный успех. В обоих случаях, согласно воспоминаниям, роковую роль в итоговой неудаче сыграло вмешательство чешского отряда, находившегося в составе войск, охранявших тюрьму.

      Первое восстание состоялось в сентябре 1919 г. В ходе него часть заключенных пересыльной тюрьмы при поддержке партизан отряда Н.А. Каландаришвили и сочувствующих солдат гарнизона сумела прорваться на свободу и присоединиться к повстанческому движению.

      По-видимому, Бухарин и Давыдовский принимали участие в подготовке данного восстания.

      Бухарин:

      «Осенью в сентябре месяце, как раз когда бывает праздник Александра Невского, кажется, 30 сентября мы до этого вели переговоры с пересыльной тюрьмой, чтобы сделать восстание и выйти обеим тюрьмам вместе, и идти в толпу [так в тексте; вероятно, имелось в виду – «в тайгу»], и там организовать партизанские отряды. И вот когда у нас было все готово, и мы решили сделать в тюрьмах в обоих сразу восстание, а поэтому назначили день и число, когда выходить, и кто что должен делать во время выхода. И вот наша тюрьма должна выйти первой /144/ и вместе с рабочей командой, которая находилась отдельно от тюрьмы, но и не такое было наблюдение, как раньше. И вот, значит, мы должны с ней выйти первые и разоружить чехов, которые находились в тюремной охране и помещались напротив тюрьмы.

      Но что же получилось? Пересыльная тюрьма не дождалась нашего выступления и выступила сама вперед нашей. И вот когда она выступила, то некоторые солдаты прибежали к нашей тюрьме и сообщили чехам, и у чехов было два пулемета и много патронов и были также бомбы и гранаты ручные. Когда из пересыльной вышли и разоружили гарнизон солдат, в это время чехи узнали и моментально поставили пулеметы на горе, и которая была выше тюрьмы и стали стрелять, когда те подходили к нашей тюрьме. И вот нам уже нельзя никак было выйти, потому что чехи хорошо устроили свою позицию. Их было сорок человек, и вот сколько ни бились наши товарищи, но никак нельзя было нас освободить, и мы остались, а они ушли. Их ушло около пятисот человек, остались только больные и кому лень было уходить. Нам после этого не давали прогулки, и мы сидели под строгим карцерным положении, на оправу выводили по два человека и за обедом тоже два, и вот так продолжалось недели две, а потом все стихло. После этого много поймали из них, которые разбрелись отдельно, и приводили в нашу тюрьму» [18].

      Вейберт:

      «В сентябре 19 года в нашей тюрьме было сделано восстание. Рано утром, чем свет, арестованные из І корпуса, выпущенные по обыкновению для работы в кухне, пекарне и т. д., зашли в надзирательскую как бы за ключами, но бросились на надзирателей, обезоружили их, захватили винтовки. А с улицы распропагандированная военная охрана тюрьмы со своим офицером подала арестованным помощь. Сбили с дверей корпусов замки, и арестованные вышли.

      Помню, я сидел в одиночке, спал. Вдруг страшный удар в дверь. Тяжелый замок спал, дверь кто то извне отворил и крикнул: «Вы свободны, товарищ». Быстро одевшись, выбежал я и другие несколько человек одиночников одиночного корпуса во двор и на улицу. Но уже трещали пулеметы запаса караульной роты, а вдали в горы, покрытые лесом, бежали наши товарищи из первых отворенных корпусов вместе с перешедшей на их сторону частью охраны. Успело уйти, кажется, человек 300, остальные 500–600 не успели…» [19].

      Давыдовский:

      «По прибытии в Александровскую центральную каторжную тюрьму опять стали думать об освобождении.

      Посредством библиотеки связались с товарищами, содержавшимися в Александровской пересыльной тюрьме, затем с местной Александровской, Инокентьевской, Усольской и Иркутской организациями. /145/ Была также связь и с дедушкой Карандашвили, который обещал в случае надобности укрыть бежавших в безопасное место.

      Вопрос о выступлении был решен окончательно, трудно было учесть, кому выступить выгоднее – центральной или пересыльной тюрьме.

      Центральной ночью не было возможности выступить, могли разве только днем, но тогда могла пострадать пересыльная тюрьма, при которой помещался местный батальон.

      В конце концов, товарищи пересыльной тюрьмы уведомили, что они выступят первыми.

      Был дан целый ряд указаний, и выступление должно было быть лишь в том случае, если они смогли бы освободить Централ.

      Ночью пересыльная тюрьма выступила. Восстание прошло бескровно. С рассветом вооруженные товарищи, рассыпавшись в цепь, двинулись на освобождение Централа. Но было уже поздно. Чехи были предупреждены и встретили наступавших товарищей ружейным и пулеметным огнем. Цепь остановилась, постояла на месте, дрогнула и повернула назад. Чехи преследовать их почему-то не решились, а предлагали тюремной администрации впустить их в Централ и позволить им переколоть большевиков.

      На другой день после ухода освободившихся товарищей из Иркутска был послан в погоню конный особый отряд, пехота с пулеметами, но все было напрасно. Товарищи ушли.

      Экстренно была назначена комиссия по расследованию дела, но ей ничего не удалось выяснить, и она только констатировала факт и с тем уехала обратно в Иркутск, переведя только начальника пересыльной тюрьмы на место освободившихся. Нужно отметить и то, что были такие «политические заключенные», которые не только не участвовали в самоосвобождении, но даже отказались уйти из тюрьмы, когда был уже свободный выход. Списки этих «верноподданных» иркутский губернатор Яковлев приказал представить в губернскую инспекцию. Вероятно, предполагалась амнистия или же какая-нибудь награда. Конечно, все это было в проекте, и осуществить не пришлось, так как не пожелавшие уйти просидели в тюрьме до тех пор, пока их не освободили большевики» [20].

      Панов:

      «Тюремная стража чувствовала себя в некоторой тревоге и опасности, имея на своем попечении около 5000 человек заключенных. Военная охрана, состоящая из молодых солдат, недавно прибывших из деревни, большой надежды на себя возлагать вызвала сомнение. Главной и прочной охраной в центре корпусов являлась кучка чехов в количестве 30–40 человек.

      […] /146/

      В конце августа военная часть, вызывавшая сомнение в охране тюрьмы, подтвердила это сомнение на деле. Гарнизон, состоявший из 150 человек солдат, утром рано рассыпался в цепь и повел наступление на тюрьму. Завязалась перестрелка между гарнизоном молодых солдат и остальной тюремной стражей. Затрещали пулеметы и ружейный залповый огонь.

      Вооруженная до зубов, опытная в военном деле кучка чехов отбила наступление. Гарнизон в полном составе, захватив некоторое количество военных припасов, ушел в тайгу.

      Тюремная администрация вся была на ногах. Целый день не открывались камеры. Охрана ходила в пределах тюрьмы с оружием наизготовку. На другой день из Иркутска прибыла новая военная часть для охраны гарнизона» [21].

      Второе восстание, состоявшееся 8–12 декабря 1919 года, оказалось куда менее удачным и имело для узников тяжелые последствия. Хотя части восставших и удалось вырваться на свободу, восстание было жестоко подавлено, в результате погибло не менее 200 его участников.

      Ф. Л. Бороздин:

      «Суровый режим Александровского централа и 1,5 фунта картошки в сутки не мог дальше держать существования заключенных, и лишь оставалось одно: жить или умирать.

      12 декабря 1919 г. заключенные, сговорившись предварительно с караулом, сделали попытку побега, но во время побега караул предательски открыл стрельбу, и заключенным ничего не оставалось, лишь возвратиться в корпус.

      На другой день на горке вблизи тюрьмы появилась прибывшая из Иркутска батарея, а неподалеку на колокольне были поставлены пулеметы.

      В течение 2-х суток била батарея по каменному корпусу, и трещали пулеметы. Каменные стены не выдерживали, и заключенные превращались в груду мяса.

      По истечении 3-х суток белогвардейцы под командованием чешского офицера вошли в корпус и перестреляли всех оставших[ся в] живых от бомбардировки. И в результате было перебито около 400 тов[арищей].

      Однако оставшиеся в живых, находящиеся в других корпусах тов[арищи] не могли рассчитывать на спасение жизни. Но тыл Колчака распался, и рабочие каменноугольных копей г. Черемхова сделали восстание, и благородный Колчак попал в руки пролетарского правосудия. И рано утром 1-го января 1920 г. еще до свету делегация от кр[естья]н с. Александровского объявила нам о переходе власти в руки советов, и жизнь наша была спасена. /147/

      Но к великому сожалению нас в Екатеринбург вернулось из 1200 чел[овек] около 100 тов[арищей]»22.

      М. Бухарин:

      «Когда я лежал в больной камере, то товарищи мне писали: «Скорее выписывайся, скорее, а то у нас есть важное для тебя сообщение, которое я тебе могу передать только устно». И вот я не мог выписаться, потому что меня не выписывали.

      И вот восьмого декабря утром, когда уборщики делали уборку, приходят в камеру и говорят: «Товарищи, второй корпус разоружил надзирателей и ушли все до одного». Мы, недоумевая, в чем дело, как там ушли, не может этого быть, чтобы они так скоро ушли, да они уже все во дворе, это дело другое. Камеры наши надзиратель закрыл и побежал. Вдруг загремел залп из караульного помещения, потом другой и третий. Мы просидели до обеда. К нам в окно прилетело несколько пуль, мы залезли под нары и там лежим, но пули все чаще и чаще стали нас посещать.

      После обеда, так приблизительно часа в три, начинают ходить по коридору и стучать по замкам. Это товарищи срывали замки с дверей камер. И заходит один уголовный с револьвером в руках и говорит:

      – Товарищи, вы и мы все свободны, оружие в наших руках и много патронов.

      Я спросил товарища уголовного:

      – А у кого находятся пулеметы?

      – А пулемет только один, другой сломан, они у них.

      Он ушел дальше. Я вышел в коридор и пошел во второй корпус в свою камеру, где я был здоровый. Тюрьма имела два этажа и два корпуса, эти корпуса соединялись коридорами. Значит, тюрьма такова – кругом здание, посредине двор и внизу подъезд. Когда я пошел туда, я увидел на коридоре своих товарищей, которые ходили с берданами и винтовками «гра».

      Я пришел в камеру, где и увидал остальных товарищей, много оказалось тоже больных. Я спросил, в чем дело. Мне сказал один товарищ, фамилия его Зенчук. Он говорит мне, что:

      – Товарищ, сколько мы ждали тебя и ни как не могли тебя дождаться, тов. Бухарин, советовали долго и пришли к тому заключению, что необходимо выходить, а то мы скоро все передохнем с голода и холода.

      Действительно, что холод и голод. Холод, потому что нет одежды, а главное тюрьма не отапливается.

      – И вот мы задумались выходить, а еще и потому, что Колчак издал приказ, чтобы во время отступления все тюрьмы взрывать. И вот вздумали уходить, пусть хотя из нас выйдет мало, но мы не все будем этой проклятой жертвой. /148/

      – Но так в чем же дело, почему вы не выходите? – спросил я их.

      Он говорит:

      – Мы кругом осаж [д] ены. Я взял у надзирателя ключи, мы стали открывать последнюю дверь к выходу на волю. Главных дверей их же я не мог открыть, потому что ключ не тот. В это время надзиратель, который ходил по ту сторону дверей, в это время получился залп из караульного помещения, но так как ворота были из железной решетки, поэтому и нельзя было оставаться тут, а также и уходить назад.

      Но я спросил:

      – А что вы будете теперь делать, почему Вы [затягиваете] время? Если придет к ним помощь, тогда вам будет плохо, я уже про себя не буду говорить.

      – Нам что будет, то мы увидим впереди, – он мне говорит, – что нам придет на помощь Дедушка, наверное, вечером, он стоит недалеко.

      Дедушка – это был один из [командиров] партизанских отрядов, фамилия его Карандашвили. Они были все наготове, чтобы выйти. Они пробовали товарища Зенчук, [так] как [он] знает военное дело хорошо, потому что он был старой армии офицер, но только не того духа, а духа революционного. И вот он сбил замок у боковых ворот со двора и вперед за ворота. Тогда солдаты [дали] моментально залп, но товарищ Зенчук поднял руку вверх и кричит солдатам: «Товарищи солдаты, вы в кого стреляете, и кто вами командует? Вы посмотрите назад, кто вами командует, вы хотите стрелять в своих братьев, которые вам хотят отвоевать свободу?» Скоро послышался снова залп, и Зенчук был ранен в правую руку, но не очень больно. Он забежал обратно во двор. Солдаты прибежали к воротам и стали бросать через забор ворот ручные гранаты. Тогда товарищам пришлось идти обратно в здание тюрьмы. И вот они дожидаются ночи, если дедушка не придет, то мы не пойдем через огонь, но все-таки пойдем.

      И вот, когда стало стемняться, они разбились по отделениям, и в каждом отделении был назначен отделенный, а тов. Зенчук был организатором и командиром всех. Я тоже попросил товарища Зенчука, чтобы они меня взяли с собой. Он был согласен, но с другой стороны было плохо, потому плохо, что я не мог никак идти без чужой помощи. И вот мне пришлось отказаться, и что лучше будет остаться тут в этих несчастных стенах. Я остался пока в этой камере. Тогда они сделали разведку и собрались уходить, и я с ними со всеми попрощался и пожелал им всего хорошего и счастливой дороги и пошел обратно в свою камеру больных. И вот, как видно, они стали выходить. Затрещал пулемет, и все стихло. Ночь была очень темная, и они ушли, и больше не звука. /149/

      Прошла ночь, стало светать, и тогда зачали снова стрелять по нашим окнам. Окны все постреляны, поднялся в камерах холод, прямо невыносимо терпеть. Кормить уже нас не стали. Камеры были открыты, но выйти нельзя было и в коридор, потому что против коридора как раз стоит церковь, и вот с этой колокольни и стреляли по коридору. Оправляться уже некуда, параши полны и все выливается на пол. Сильно больные стали скоро помирать, потому что за ними некогда было ухаживать, причем был еще сильный холод, и они замерзали и помирали с жажды. Вот какое ихнее было положение, потому что нельзя было принести даже снегу. И вот стало самое критическое положение, нельзя также и выносить мертвых, потому что вместе с ними могут еще другие помереть. Поэтому, товарищи, нам уже приходилось оставлять трупы в камерах до ночи, а уже ночью вытаскивали в коридор. Мы тоже известно какие здоровые, мы тоже ходим около стенки. Вот те и называются здоровыми, которые пять или шесть человек выносят трупы, которые весом не более как полтора пуда каждый, потому что самим можно догадаться, что там когда помирали, то уже не было мяса, а только кости, поэтому он мертвый и был такого веса. Не скажу, что легкий, потому что нам и это очень было тяжело.

      Когда пришел второй день, он был очень плох, но оказалось, что второй день был лучше третьего. Пришла вторая ночь, и что же мы увидели? С начала вечера приехала артиллерия, и начался бой. С кем, это пока еще неизвестно. И вот с того же вечера часов наверно так приблизительно с шести или семи привезли пулеметы, и эти пушки зачали стрелять по направлению от тюрьмы. Началась перестрелка, а потом зачался бой. Прибыло к тюрьме подкрепление, и пошла потасовка. Стреляли очень долго, летели пули и к нам в камеру тоже [нисколько] не меньше. Вот скоро пушку увезли назад и поставили где-то за тюрьмой и забрали пулеметы, и тоже повезли. Я как раз наблюдал в окно, хотя это и было рисково. Когда это все увезли, и скоро все стихло, и в улице не видно никого. Долго я сидел на окне и глядел, не понимая, что это такое бы все значило.

      Прошла вся ночь тихо, нигде ни одного выстрела нет. Тюрьма была кругом, ворота тюрьмы открыты, как ушли наши товарищи в первую ночь, так и они и остались. Читатель сразу поймет, в чем тут дело. Все было тихо, так же как и ночью. Мы просидели третьего дня до обеда. Хотя я пишу про обед, но мы его уже не видели третьи сутки, вот поэтому-то и стали скоро умирать, так что в каждой камере по три и по четыре стали вытаскивать в удобные моменты. И вот этот момент тоже, как на поле битвы после перестрелки убирали убитых, так и мы после этого всего вынесли всех умерших в коридор. После обеда, которого мы не видели, снова зачался бой, снова показались на улице /150/ солдаты и пулеметы. Начали опять с кем-то сражаться. Нам было
      очень плохо, но некоторые думали, что наверно на них наступает какой-нибудь партизанский отряд. И вот они [белые] стали наступать, и поднялся опять бой. Там тоже кто-то [стал] сильно отстреливаться.

      К вечеру картина стала все сильнее разыгрываться, и вот кто-то стал отгонять и теснить. Солдаты и чехи стали понемногу отступать. Издали все сильнее и сильнее стали сыпать пули в окна наших камер. Нам уже не приходится из-под нар и головы высовывать, но некоторые товарищи в камерах говорят, что это нас хотят освободить партизанские отряды. Но я еще спорил, также и спросили некоторые товарищи, что если бы были это партизаны то они и не стали бы стрелять по окнам тюрьмы, но с другой стороны опять не так. В конторе тюрьмы внизу, как раз под нашим или вернее в нашем корпусе, засели солдаты, и там пулемет гремит и гремит все время, как видно, били они по этому пулемету. Если бы мы находились в нижнем этаже, нас бы скоро убили, а то мы лежали под нарами, и нас пули не хватали.

      На третий день осады к вечеру стали уже в первый корпус бросать в окна гранаты, а по коридору тоже, как и по нашему, стреляли с колокольни тюремной церкви, так что оттуда стали все перебегатьв наши камеры, так как у нас еще спасаться было можно, потому что у нас еще гранаты и бомбы не кидали, а там у них уже засыпают ручными снарядами.

      Ночь почти всю также стреляли, дальше не отступали, а утром немножко стало потише, но это скоро прошло, и скоро поднялся уже ураган.

      Я еще скажу немножко про положение в камерах. Там уже известно, как люди мучаются, которые были. Камеры все заполняли тифозно-больными, они уже все умерли во время этой перестрелки, так каку них окна тоже были также выбиты, и они поэтому некоторые замерзли, а некоторые [погибли] с жажды. И вот все оказались смертными, а у нас тоже самая поднялась сильная жажда, потому что не было воды, и больные скоро умирали, потому что был сильный жар в каждом больном, и они умирали очень быстро.

      Четвертый день, товарищи, это самый жестокий день нашего переживания в этой Александровской каторжной тюрьме. Четвертый день это был самый кровавый день. Четвертый день это [т] был днем белого террора в Александровской тюрьме. На четвертый день они стали сильнее и сильнее стрелять по окнам и в третий корпус бросать бомбы и гранаты. Многие не хотели уходить из тех камер, где они были посажены. И вот в средине дня стрельба началась только по тюрьме, и открыли огонь из пушек, начали разбивать тюрьму, начиная со второго корпуса. Выпустили сорок снарядов из трехдюймовой пушки. /151/ Снаряды все пробили стенки и попали в камеры, так что вся тюрьма первого корпуса была пробита в громадные дыры. Я в это самое время как раз вышел в коридор, и уж пришлось забежать в другую камеру. Эта камера как раз была окнами в этот средний двор, камера № 22. И вот в ней ни одного стекла не побито, только и она одна и спаслась своими стеклами, которые дали некоторое тепло. Вот в эту камеру и еще забежало несколько человек. Когда я забежал в нее, в это самое время началась стрельба из пушки. Мы все легли под нары и успокоились, ожидая смерти. Я думал себе: «Вот первый корпус разобьют, а потом и наш возьмутся». И лежим и ждем, что кому прилетит. Бой сразу стих, но, думаю: «Значит, сейчас пушку поставят с другой стороны и зачнут понукать нас», – но случилось совсем не то.

      Солдаты забежали в коридоры тюрьмы и стали бросать гранаты в первый корпус, а затем закатили еще пулеметы со стороны улицы и выставили их в двери камеры и стали по ней стрелять. Когда по приказанию все камеры прошли с одной стороны, с другой стали выводить и выстраивать в коридоре. И вот когда выстроят человек 25 или 30, тогда уже открывают по ним огонь из пулемета и сразу всех уничтожают, а потом к нам в коридор забежали солдаты и моментально стали закрывать все камеры на засовы. «Ну, – думаю, – сейчас и нас зачнут сначала из пушки понужать, а для того, чтобы не убежали в другие камеры, так предварительно закрывали». Но оказалось не то, и почему-то солдат стоит с винтовкой в коридоре, которого видно в волчок двери.

      Потом после всего мы узнали, товарищи, следующее: что начальник, который взялся за это дело, он хотел уничтожить обе тюрьмы – Центральную каторжную и пересыльную, и вместе [с тем] больницу, в которой было около 700 больных тифом. Между прочим, наш первый корпус тоже считался все больные, а здоровые были с месяц тому назад переведены во второй корпус. (Я, кажется, смешал первый корпус, сказал на место второго первый, то прошу вас, товарищи, редакцию поправить, потому что был разбит второй корпус, а не первый). И вот когда этот самый храбрый командир хотел разбить обе тюрьмы и больницу, ему не удалось. Он бросил ручную гранату в окно, ему понравилось. Он взял другую, но оказалось, он взял ее для себя. Когда он хотел ее кинуть, подскользнулся и упал. В это время чешский офицер хотел взять и быстро отбросить ее, но она быстрее оказалась. Когда он ее схватил, то она моментально разарвалась и чешского офицера убила и этому герою откусила его геройские ножки.

      И вот в это время подъехала как раз тюремная комиссия и запретила расстреливать. Мы оказались первый корпус не расстрелян, как видно, по этому поводу, или быть может что-нибудь другое от нас задержало, задержало их. Вот тут начались допросы. Которые были /152/ здоровы, многих посадили в тюрьму в одиночку. В это же время вытаскивали трупы убитых товарищей во втором корпусе и раздетых совершенно наголо, вот какое было расправление на четвертый день этого погрома» [23].

      Вейберт:

      «Месяц-полтора спустя каторжная тюрьма тоже сделала попытку восстания, но неудачно вследствие измены. Никто не успел уйти, и заключенные заперлись в тюрьме и забаррикадировались. Тюрьма была обстреляна и взята, а над несчастными заключенными учинена страшная расправа. Около 200 человек было в тюрьме расстреляно и трупы их в виде поленницы сложены на тюремном дворе. Так они мерзлые и оставались там, еще когда мы в январе 20 г. все были из тюрьмы освобождены» [24].

      Морозов:

      «Числа 24 ноября ночью по коридору централа поднялся крик, шум, стук бегающих ног. «Что, – думаю, – такое? Не избивают ли арестованных белые? Наверно близко наши». Вдруг лязг у моих дверей. Я сел на койку и жду, чего будет, приготовился. Дверь открылась, и мне кричат: «Быстро выходи!» Я вышел, и в мою камеру толкнули коридорного надзирателя и закрыли. Тут я понял, что началось давно подготовляемое восстание арестованных. Настал час расплаты.

      Мы лавиной кинулись к воротам. Только открыли ворота, и вдруг: «Тра-та-та-та-та-та-та», – заработал пулемет фельдъегерьского баталиона, охранявшего централ. Кто-то и тут предупредил белых, и они уже были готовы нас встретить. Пало человек 20 наших. Мы кинулись обратно и закрыли ворота. Что делать? Куда не сунешься, там и пулемет. Закрылись в 1-м корпусе. Фельдъегеря повели наступление на корпус, но взять им не удалось, ибо мы в крепости, а они как на ладони за баркасом. Оружие было и у нас, поотобранное у надзирателей, и в охранном отделении тюрьмы были винтовки, наганы и прочее.

      Бились три дня. На четвертый день утром со стороны пересыльных бараков раздался пушечный выстрел, и снаряд попал в окно первой камеры, за ним второй снаряд в то же окно. И все, кто был в этой камере, были разорваны в куски и задушены газами от химических снарядов. Следующие снаряды полетели в другие камеры, и нам пришлось выбираться в коридор через груды тел и развалины нар и разной утвари, находящейся в камерах. Снаряды полетели в коридор, пришлось первый корпус оставить и выходить в корпус № 2. Чехи тогда направили снаряды в баркас, который пробили, и прежде чем им кинуться в разваленный баркас, мы решили сами вперед выйти и идти напролом. Так и сделали. Нас человек 200 вооруженных кинулись вперед и, невзирая на то, что нас бьют со всех сторон, кинулись бежать в тайгу. /153/

      Много погибло на пути, но все же часть нас ушла в тайгу, а там через ночь напали на след партизанского отряда дедушки Карандашвили, в котором я пробыл до января месяца 1920 года» [25].

      После подавления восстания снабжение тюрьмы было прекращено, и оставшиеся под охраной политические заключенные были обречены на голодную смерть. На уголовниках же, согласно воспоминаниям М. Бухарина, ужесточение режима не сказалось, и они активно торговали имевшимися у них продуктами, отбирая у политических последнее.

      В конце декабря 1919 года в селе Александровском была установлена Советская власть, после чего жители села взяли на себя дело снабжения тюрьмы, а политзаключенные были освобождены.

      Бухарин:

      «Там во втором корпусе еще оставались несколько камер живыми, и вот в этой камере столько было набито товарищей, что только было можно стоять. В этой камере помещалось 18 человек, а их, наверное, 115 человек, вот какая была масса сгружена. Конечно, я думаю, что тут должна быть болезнь, потому что они хотя и были сначала здоровыми, но такое время вести в таком положении, и то же самое – ни воды, ни хлеба, конечно, было нельзя. Затем ихние камеры стали переводить после этого четвертого дня, то есть в понедельник с обеда, которые оказались с отмороженными ногами, а которые ранены, и не было перевязки все время. Вот какое положение было во втором корпусе.

      Теперь я перейду к такому же положению, но только более подробному описанию корпуса. В первом корпусе, я уже говорил, товарищи, что там все сильно больные. И вот когда эта перестрелка и погром шел, окна были все выбиты. Многие больные не могли ворочаться на своей постели, лежали неподвижно. Пули визжали и летели по стенкам, сбивали штукатурку и заваливали больных пылью и кусками этой отбитой штукатурки. В таком положении они находились, и когда мне удалось перебежать в другую камеру, где уже я говорил, что та камера обстрелу не подвергалась, но все же там несчастье было почти одинаково. Там нас всех набралось в одну камеру 89 человек, а в нее всего входило 25 коек. И вот мы заняли все места под нарами, под столами и на столах и весь пол, который уже был покрыт грязью от параши, в которые мы оправлялись, с понедельника и до субботы не выносили из них. Вот какое создавалось положение. Поднялось сильное зловоние, но к этому скоро привыкли, а не привыкли к тому, что стала одолять сильная жажда. И многие товарищи не выносили этого и стали пить свою мочу, но вы уж сами знаете, какая у больного моча, как только он выпьет, так умирает. Тут же очень скоро и тихо [за] каких-нибудь самое большее пять-шесть часов, но и пришел конец, /154/ и мочи не стало. Тогда окна камеры замерзли, вот их и стали употреблять в дело. С них стали скоблить лед и класть на окна разные тряпки, чтобы достать как-нибудь воды. И вот что же вышло с этого льду? И набрали воды тряпкой, и пили воду, и ели лед, а вы тоже, я думаю, прекрасно знаете, что этот лед намерзал от испарения воздуха, и этот воздух мы сами надышали, и поэтому он тоже заразный и тем более холодный и сырой. Вот такое положение создалось у нас. По этому всему видно, сколько нас [должно было] умереть. И вот когда солдаты тюрьму заняли тюрьму, то разрешили выносить мертвых в коридор. И вот мы выносили каждый день по пять-шесть и более человек.

      Когда нам дали в пятницу суп, который был сварен в понедельник, то он такой был кислый, как самый крепкий уксус. Конечно, мы уже не смотрели, что там в нем есть живое существо или нет, мы за этим не смотрели. Получили мы этого супу по одной чайной кружке, а в субботу нам дали хлеба по полфунта, а воды не давали, и вот тут очень и очень было плохо. В воскресенье нам дали ушат воды три ведра и опять ничего

      Только в понедельник нам дали два ушата воды и полфунта хлеба, но воды нам далеко не хватило. Мы ее разом выпивали, а потом опять сутки ждали, когда привезут снова. Воду делили ложкой, чтобы было поровну. Затем наши параши тоже выносили очень редко. И вот в камере была ужасная сырость, все стены были водяные. Поднялась новая на нас армия, эта армия – вошь, которой столько было, что трудно сказать. Взять в руки иглу и ткнуть острым концом в пол, и вы попадете обязательно в спину этой кровожадной твари, вот как было много, разгуливаясь по полу, не говоря уже о своем теле.

      Вот стали нас выпускать во двор опознавать убитых, которых было навалено четыре громадных кучи, а остатки развалены по двору. И вот нас заставили опознавать. Я тоже ходил и смотрел своих товарищей и ни одного не мог узнать. Они так были изуродованы, что их нельзя узнать было, у кого нет черепа, у кого живота, у кого рук или ног. Словом, это было жестокое-ужасное.

      После этого всего нас стали выпускать самих за обедом, конечно, под наблюдением надзирателей. Но ходили очень мало, потому что были все босы и больны. Вот так мы жили после выступления наших товарищей с 8-го декабря и до 29-го декабря в таком несчастье.

      Я снова в это время заболел дизентерией и все время пролежал. Очень было трудно лежать, ухода абсолютно никакого. Каждый сам за собой ухаживал, а иначе никто. Зачем уже стали ухаживать [те], которые были поздоровее, но и тут несчастье. У нас, как я уже говорил, были все вместе уголовные и политические, и вот они драли сколько угодно за свой труд, а драли уже известно это хлебом и горячей пищей. /155/ И когда человек умирал, они его раздевали зачастую и забирали все себе, и вот так ухаживали. Когда надзиратель приходит, они ему продают, и он за это приносит хлеба, и чего они хотели: табаку, молока, рыбы, клюквы, словом, что угодно, а наше положение только давать им. Он за тебя выносит парашку – плати хлеб, которого получает полфунта, и его отдаешь ему.

      Пробыли мы до 29-го декабря в таком положении. А 29-го декабря утром приходит старший надзиратель и ораторствует в нашей камере, называет нас товарищами и говорит: «Товарищи, я хочу Вам сказать радостную весть. Товарищи, в городе Иркутске сделался переворот, там теперь управляет временное правительство, и вот оно хочет вас освободить. От него сюда приехали делегаты, для того чтобы просить крестьян поддерживать это правительство. Это правительство называется, так как оно выбрано исключительно из правых эсеров. И вот у них и правительство называется эсеровское правительство». Затем он говорит, что они скоро будут у вас, потому что крестьяне все, как Усолья, так и Александровского села, все согласны присоединиться к ним и взять тюрьму на себя, снабжать ее продовольствием. Это он нам сказал и ушел. Мы сразу поняли, что это снова ловушка, они хотят поймать этим правительством, и так ему ничего не сказали. Мы хотя знали, что должно быть скоро, мы и сами знали, с часу на час будет переворот, но когда он сказал, то мы ему не поверили. Но он опять пришел вечером и сказал, что к ним пришла комиссия по освобождению и уже ходит по камерам и высказывает речи.

      И вот этот представитель зашел и к нам, он сказал, что: «Иркутск [взят] восставшими рабочими и крестьянами, и что власть сейчас находится в руках самих рабочих крестьян. Я пришел к Вам, сообщить о том нашем положении, и вот теперь крестьяне взяли вас под свое покровительство, они вас хотят снабжать продовольствием продуктами. Пока у нас еще нет никакого правительства, и сейчас выбирайте из своей среды два человека в комиссию для рассматривания ваших дел». Когда он ушел, мы скоро выбрали двух человек и послали и их в канцелярию тюрьмы. Когда они вернулись обратно, рассказали нам, в чем дело, то мы узнали, что мы находится [так в тексте] гражданами села Александровского, а так как наши дела не рассмотрены, то мы пока будем находиться здесь, и мы выбраны в комиссию для рассмотрения этих дел, а крестьяне нас будут снабжать всеми продуктами. Завтра они нам привезут хлеба и других припасов, и мы завтра будем тоже начинать работать. Завтра же будут все камеры открыты, будет свободный ход по всем камерам.

      Вот легли мы спать, но нам не спится, никак не могут забыть, все говорят, никто не молчит. Пришло утро, все на ногах и ждут. Наших /156/ делегатов вызвали в канцелярию и скоро нам открыли камеры, и мы пошли узнавать, кто у нас жив, а кто убит и кто умер от голода и холода. Я узнал, что моих товарищей очень и очень мало осталось. Саковича я уже нашел умершим, это [с] прошлой ночи, а затем Черепова, который с нами ехал из Уфы, тоже сильно больным дизентерией, и который умер в следующую ночь. Очень много умирало, я сам наблюдал. Ляжешь спать с вечера, утром встанешь и видишь – рядом с тобой лежит уже мертвый. Будешь по другую сторону лежащему товарищу [говорить], что, мол, этот товарищ умер, и того так же не добудишься: он тоже, оказывается, умер. Много оказалось товарищей и убитых. Например, Кузнецов убит, который был присужден вместе со мной к смерти, и много тех мужиков крестьян, которые ехали вместе с нами, которые не дали нам убежать из вагона дорогой, и вот они оказались умершими и убитыми.

      Да, я стал говорить о свободном ходе по камерам. Когда я пошел по соседним камерам, и мы увидели в окно камеры, как приезжали крестьяне и привозили нам печеного хлеба, и мы очень были рады, рады были не хлебу, а сочувствию к нам крестьян. Мы видели, как они дают нам хлеба из своих саней, и такие радостные были у них лица, и вот почему и нам тоже стало весело» [26].

      Вейберт:

      «Репрессии увеличивались. Пища стала все хуже и хуже, недостаточней и скудней. Но в то же время чувствовалось, помимо скудно доходивших до нас слухов о неудачах и поражениях белых, что у администрации уже не стало такого гонора, что надзиратели стали к нам как-бы и заискивать… Во второй половине декабря 19 года нас уже почти совсем не кормили и помещения почти не отапливали… Средств у тюремной конторы не стало, так как их из Иркутска не давали.

      Но вот в последние дни декабря в одно прекрасное для нас утро мы увидели, что на караульных вышках не стало часовых… Спросили надзирателей. Говорят, что в эту ночь как охрана, так и полиция покинули Александровское.

      В тот же день новоиспеченный Комитет безопасности села объявил нам, что мы свободны, но просил нас эвакуировать тюрьму в организованном порядке. Так мы и сделали. Образовали Комиссию, которая в течение девяти дней при помощи жителей Александровского разгрузила тюрьму от политических заключенных, оставив в ней уголовных» [27].

      Катаев:

      «Когда в Централе расстреливали, мы стали проситься копать могилы. Я ходил могилы копать с целью попросить милостыню в Александровском селе, а потом оказалось, не пришлось этого сделать. /157/

      В декабре нас освободили, и мы пошли обратно, некоторые вступили в Красную Гвардию. Мы все, как спички, худые были, черные, вышли из Централа неузнаваемы» [28].

      Совков:

      «В декабре месяце сделалось восстание в Централе, в этот момент подоспели юнкера, поставили батарею, пулеметы и давай щелкать товарищей, громили стены, окна, двери и т. д. В результате этого погрома было убито 220 человек. После этого нас держали в пересыльной тюрьме рядом с Централом и совершенно не кормили. Товарищ Катаев немножко неправ, что мы были худы, как скелеты. Наоборот, мы были, как пузыри, от голода. Нас освободили не в декабре, а в январе. Тов. Катаев немножко забыл об этом [29].

      В заключение следует также отметить, что помимо вышеуказанных воспоминаний в документах Уралистпарта имеется список погибших во время восстания 8–11 декабря 1919 г. в Александровской центральной каторжной тюрьме, составленный упомянутой в воспоминаниях Комиссией по освобождению политических заключенных. В нем содержатся 82 фамилии и запись о 119 неопознанных трупах [30] (см. фото).

      1. ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 188. ЛЛ. 7–8 об.
      2. Там же. Д. 64. ЛЛ. 1–24.
      3. Там же. Д. 190. ЛЛ. 12–16.
      4. Там же. ЛЛ. 17–25.
      5. Там же. Д. 175. ЛЛ. 11–15 об.
      6. Там же. Д. 186. ЛЛ. 6–34.
      7. Там же. Д. 31. ЛЛ. 33–37.
      8. Там же. ЛЛ. 40–48.
      9. Там же. Д. 190. ЛЛ. 12–13.
      10. Там же. Оп. 1. Д. 122. ЛЛ. 234 об. – 236 об.
      11. Там же. Оп. 2. Д. 188. ЛЛ. 7 об. – 8.
      12. Там же. Д. 175. ЛЛ. 13–14.
      13. Там же. Д. 31. ЛЛ. 44–45.
      14. Там же. Д. 64. ЛЛ. 14–16.
      15. Там же. ЛЛ. 16–17.
      16. Там же. Д. 190. Л. 14.
      17. Там же. Д. 175. ЛЛ. 14 об. – 15.
      18. Там же. Д. 64. ЛЛ. 16–17.
      19. Там же. Д. 190. ЛЛ. 14–15.
      20. Там же. ЛЛ. 21–23.
      21. Там же. Д. 186. ЛЛ. 12–13.
      22. Там же. Д. 188. ЛЛ. 7–8 об. /158/



      23. Там же. Д. 64. ЛЛ. 17–21.
      24. Там же. Д. 190. Л. 15.
      25. Там же. Д. 175. Л. 15.
      26. Там же. Д. 64. ЛЛ. 21–23.
      27. Там же. Д. 190. ЛЛ. 15–16.
      28. Там же. Д. 31. Л. 36.
      29. Там же. Л. 47.
      30. Там же. Д. 13. ЛЛ. 50–50 об. /160/
      Партийные архивы. Проблемы и перспективы развития: Материалы V межрегиональной научно-практической конференции. Нижний Тагил, 14–16 мая 2019 года. – Екатеринбург: ООО Универсальная Типография Альфа-Принт, 2019. C. 136-160.
    • Мусульманские армии Средних веков
      By hoplit
      Maged S. A. Mikhail. Notes on the "Ahl al-Dīwān": The Arab-Egyptian Army of the Seventh through the Ninth Centuries C.E. // Journal of the American Oriental Society,  Vol. 128, No. 2 (Apr. - Jun., 2008), pp. 273-284
      David Ayalon. Studies on the Structure of the Mamluk Army // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London
      David Ayalon. Aspects of the Mamlūk Phenomenon // Journal of the History and Culture of the Middle East
      Bethany J. Walker. Militarization to Nomadization: The Middle and Late Islamic Periods // Near Eastern Archaeology,  Vol. 62, No. 4 (Dec., 1999), pp. 202-232
      David Ayalon. The Mamlūks of the Seljuks: Islam's Military Might at the Crossroads //  Journal of the Royal Asiatic Society, Third Series, Vol. 6, No. 3 (Nov., 1996), pp. 305-333
      David Ayalon. The Auxiliary Forces of the Mamluk Sultanate // Journal of the History and Culture of the Middle East. Volume 65, Issue 1 (Jan 1988)
      C. E. Bosworth. The Armies of the Ṣaffārids // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London,  Vol. 31, No. 3 (1968), pp. 534-554
      C. E. Bosworth. Military Organisation under the Būyids of Persia and Iraq // Oriens,  Vol. 18/19 (1965/1966), pp. 143-167
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army //  Studia Islamica,  No. 45 (1977), pp. 67-99
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army (Conclusion) // Studia Islamica,  No. 46 (1977), pp. 147-182
      Nicolle, D. The military technology of classical Islam. PhD Doctor of Philosophy. University of Edinburgh. 1982
      Patricia Crone. The ‘Abbāsid Abnā’ and Sāsānid Cavalrymen // Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain & Ireland, 8 (1998), pp 1­19
      D.G. Tor. The Mamluks in the military of the pre-Seljuq Persianate dynasties // Iran,  Vol. 46 (2008), pp. 213-225
      J. W. Jandora. Developments in Islamic Warfare: The Early Conquests // Studia Islamica,  No. 64 (1986), pp. 101-113
      B. J. Beshir. Fatimid Military Organization // Der Islam. Volume 55, Issue 1, Pages 37–56
      Andrew C. S. Peacock. Nomadic Society and the Seljūq Campaigns in Caucasia // Iran & the Caucasus,  Vol. 9, No. 2 (2005), pp. 205-230
      Jere L. Bacharach. African Military Slaves in the Medieval Middle East: The Cases of Iraq (869-955) and Egypt (868-1171) //  International Journal of Middle East Studies,  Vol. 13, No. 4 (Nov., 1981), pp. 471-495
      Deborah Tor. Privatized Jihad and public order in the pre-Seljuq period: The role of the Mutatawwi‘a // Iranian Studies, 38:4, 555-573
      Гуринов Е.А. , Нечитайлов М.В. Фатимидская армия в крестовых походах 1096 - 1171 гг. // "Воин" (Новый) №10. 2010. Сс. 9-19
      Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Армии мусульман // Крылов С.В., Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Saarbrücken: LAMBERT Academic Publishing, 2015.
      Нечитайлов М.В., Гуринов Е.А. Армия Саладина (1171-1193 гг.) (1) // Воин № 15. 2011. Сс. 13-25.
      Нечитайлов М.В., Шестаков Е.В. Андалусские армии: от Амиридов до Альморавидов (1009-1090 гг.) (1) // Воин №12. 2010. 
       
      Kennedy, Hugh. The Armies of the Caliphs : Military and Society in the Early Islamic State Warfare and History. 2001
      Blankinship, Khalid Yahya. The End of the Jihâd State : The Reign of Hisham Ibn Àbd Al-Malik and the Collapse of the Umayyads. 1994.
    • Биляд ас-Судан - его военное дело и войска
      By hoplit
      Если я правильно понимаю - конница в армиях Сахеля в принципе довольно немногочисленна. И не вся поголовно доспешна. В принципе - несколько десятков конных англичане в ходе атаки отметили. Насколько понимаю - почти все их противники это вооруженная холодняком пехота. Ружей почти не было. Конных - мизер (возможно какие-то вожди).
    • 21-й уланский атакует при Омдурмане
      By Чжан Гэда
      Интересно, что баггара были конными копейщиками, сражались копьями и мечами, носили стеганные и кольчужные доспехи. Т.е. к бою врукопашную были готовы.
      В битве при Омдурмане совершенно легендарным считается атака 21-го уланского полка - 350 улан с копьями атаковали 700 воинов Халифы, которые заманили улан в засаду, где находилось около 2000 всадников и пехотинцев, с ружьями и холодным оружием.
      Потеряв 70 человек убитыми и раненными (и 113 коней), уланы пробились холодным оружием через засаду и залегли на холме среди камней, отстреливаясь из винтовок. Так они продержались до подхода подкреплений.
      Следует учесть, что полк был сформирован в 1858 г. в Индии для подавления восстания сипаев и в серьезных боях не участвовал. В 1862 г. был направлен в Англию. В 1896 г. переброшен в Африку. Был единственным полным полком, принявшим участие в битве при Омдурмане. Атака улан с копьями считается последней в истории английской армии - больше такой эпики не случалось.
      Вопрос - как неопытные, в общем-то, уланы смогли справиться с баггара?
      Вот как изображается этот эпизод художниками тех лет - например:





      Вот как выглядели уланы:

      Или количество дервишей в засаде Черчилль и прочие определили произвольно?
    • "Примитивная война".
      By hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia s the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
      - P. D'Arcy. Maori and Muskets from a Pan-Polynesian Perspective // The New Zealand journal of history 34(1):117-132. April 2000. 
      - Andrew P. Vayda. Maoris and Muskets in New Zealand: Disruption of a War System // Political Science Quarterly. Vol. 85, No. 4 (Dec., 1970), pp. 560-584
      - D. U. Urlich. The Introduction and Diffusion of Firearms in New Zealand 1800–1840 // The Journal of the Polynesian Society. Vol. 79, No. 4 (DECEMBER 1970), pp. 399-41
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
      - Myron J. Echenberg. Late nineteenth-century military technology in Upper Volta // The Journal of African History, 12, pp 241-254. 1971.
      - E. E. Evans-Pritchard. Zande Warfare // Anthropos, Bd. 52, H. 1./2. (1957), pp. 239-262
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.