Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Мотоно Итиро

1 post in this topic

Барышев Э. А. Мотоно Итиро (1862-1918) - яркий представитель политики здравого смысла

Говоря о русско-японских отношениях в предреволюционный пери­од невозможно обойти молчанием имя Мотоно Итиро, с января 1906 г. по октябрь 1916 г. представлявшего интересы Японии в России снача­ла в качестве посланника, а затем - посла. Под всеми важнейшими со­глашениями, подписанными в эти годы между правительствами двух стран, можно увидеть его подпись. Имя Мотоно, по отношению к ко­торому тогдашняя периодическая печать употребляла такие эпитеты как «русофил» и «последовательный сторонник русско-японского сближения», было известно в то время каждому образованному чело­веку не только в России и Японии, но и во многих других странах ми­ра. В прессе начала XX в. о Мотоно говорилось как об одном из глав­ных «виновников» двустороннего сближения1.
 

Ichir%C5%8D_Motono.jpg

0_10d2f2_1d9e85ff_XXXL.jpg
Мотоно Итиро за кистями в своей резиденции в Санкт-Петербурге

0_10d2f3_191b1b07_XXXL.jpg
Его супруга

MotonoIchiro20131208.jpg


Так ли это было на самом деле? Что это был за человек, о личности которого вообще и его дипломатической деятельности как на посту японского посла, так и на посту министра иностранных дел (он занимал его с ноября 1916 г. по апрель 1918 г.) очень мало говорится не только в отечественной, но и в японской историографии2. Какую роль в дейст­вительности сыграл этот человек в русско-японском сближении? Какие мотивы и соображения двигали этой незаурядной личностью? Каким политическим капиталом обладал этот дипломат? Обнаруживаются ли во внешнеполитических взглядах Мотоно «русофильские» нотки? В данной статье автор хотел бы рассмотреть процесс становления Мотоно Итиро как личности и дипломата, остановившись подробнее на его ди­пломатической деятельности, непосредственно предшествовавшей русско-японскому сближению в указанный выше период времени.

На пути к дипломатии: молодые годы Мотоно Итиро

Мотоно Итиро, выдающийся японский дипломат конца XIX - начала XX в., родился в местечке Кубота-Токуман провинции Хидзэн (сейчас преф. Сага) в 1862 г. Он был первым сыном в семье ученого-голландоведа (рангакуся) и чиновника Мотоно Моримити (1836-1909), одного из способнейших представителей японского общества того времени. Не будет преувеличением сказать, что именно отец и проторил для Мотоно путь в большую политику.

В период ослабления политической системы сёгуната Токугава Мо­римити, как и многие другие «дальнозоркие» люди южнояпонских провинций, начал изучение «западной науки» и европейских языков - сначала голландского, а потом - английского. В 1858-1860 гг. Мори­мити обучался в школе известного голландоведа и врача Огата Коан (1810-1863) в Осака, где познакомился со ставшим широко известным впоследствии просветителем Фукудзава Юкити (1835-1901). Затем в 1862-1865 гг. он стал учеником в школе английского языка в Нагасаки, в которой преподавал американский протестанский проповедник Гуидо Фербек (1830-1898). Здесь, в Нагасаки, служившим тогда для Японии «окном в большой мир», Моримити близко сошелся с Окума Сигэнобу (1838-1922), который был родом из той же провинции Хидзэн и стал впоследствии его надежным другом и покровителем. Реставрация Мэйдзи открыла для Моримити путь «во власть»: в апреле 1868 г. он стал чиновником в управлении префектуры Канагава, находившейся тогда на «передовой линии» отношений Японии со всем остальным миром и контролировавшей почти все внешнеторговые потоки.

В Иокогаме в 1870 г. Моримити основал вместе со своими друзьями по Нагасаки Коясу Такаси (1836-1898) и Сибата Масакити (1841-1901) первую в Японии печатную типографию «Ниссюся», положив тем самым начало самой влиятельной в настоящее время в Японии ежедневной газеты «Иомиури». Впрочем, сам Моримити должен был на некоторое время отойти от издательских дел: в октябре 1872 г. он отправился в Лондон в качестве первого секретаря японской миссии. Вместе с ним направился в Европу и его сын Итиро, которому было тогда 11 лет. Од­нако младшего Мотоно ждала не Англия, а Франция: ему предстояло учиться в одной из парижских школ. Это было время, когда Япония, приступившая к решительному слому старой средневековой системы, во всем училась у Запада, перенимая новые знания и порядки3.

Пожалуй, этому знакомству с Францией и французским языком Мотоно и был обязан своим последующим стремительным взлетом в качестве дипломата. 14 лет своей не очень продолжительной жизни Мотоно провел именно во Франции. Три года учебы во французской школе также сыграли большую роль в его судьбе, во многом сформировав его характер и взгляды на жизнь. В 1876 г. его отец оставил свой пост в Лондоне и они вернулись на родину, после чего старший Мотоно пе­решел на службу в министерство финансов, заняв должность началь­ника Иокогамского таможенного управления, а младший поступил в Токийскую школу иностранных языков (нынешний Токийский универ­ситет иностранных языков), которую благополучно закончил спустя три года. Затем Мотоно-младший некоторое время изучал «китайские науки» (кангаку) в школе основателя религиозной секты «Синто тайсэйкё» Хираяма Сэйсай (1815-1890).

Первым местом работы Мотоно Итиро - с лета 1880 г. - стала ком­пания «Боэки сёкай» («Внешнеторговое общество»), созданная в то время в Иокогаме при непосредственном участии тогдашнего министра финансов Окума, основателя корпорации «Мицубиси» Ивасаки Ятаро (1835-1885) и уже упомянутого выше Фукудзава с целью «потеснить иностранцев из сферы внешнеторговых сделок на японском рынке» путем прямого выхода на иностранные рынки. Предполагалось, что «Внеш­неторговое общество» сможет выполнить поставленные перед ним за­дачи, опираясь на созданный почти одновременно с ним «Иокогама Спеши Банк». Это была крайне смелая для того времени экономическая инициатива, движимая здоровым чувством национализма и патриотизма. Для большинства представителей «Внешнеторгового общества» дви­жение за независимость и самостоятельность Японии в мировых делах стало основой их жизненной философии. Исполнительным директором и управляющим компании был назначен некто Асабуки Эйдзи (1849- 1918), ближайшее доверенное лицо и зять Фукудзава4. В начале XX в. именно Асабуки, с которым Мотоно сохранял на протяжении всей сво­ей жизни самые теплые отношения, стал одним из главных людей в «империи Мицуи».

В мае 1882 г. по совету своего начальника Асабуки Мотоно был от­правлен по торговым делам в Европу. После непродолжительного пре­бывания в Англии весной 1883 г. руководство компании решило на­править своего представителя в крупнейший промышленный центр Франции Лион, где Мотоно должен был осваивать коммерцию в одной из местных компаний. Однако дела «Внешнеторгового общества» шли незавидно: на министра финансов Окума посыпались яростные напад­ки со стороны влиятельных представителей кланов Сацума и Тёсю, в результате чего тот вынужден был в октябре 1881 г. надолго отойти от политических дел. Это нанесло сокрушительный удар по только что учрежденному «Внешнеторговому обществу» и на время закрыло путь для Мотоно в высшие политические круги. В этих условиях будущий министр иностранных дел решил избрать для себя иной путь: продол­жая числиться в рядах сотрудников компании, в ноябре 1884 г. Мотоно поступает в престижный и поныне Лионский юридический институт. В 1887 г. он получил там степень бакалавра, а еще через два года стал доктором юридических наук. В октябре 1889 г. он снова - уже в воз­расте 27 лет - вернулся в Японию5. К этому времени Окума, занимав­ший с февраля 1888 г. по декабрь 1889 г. пост министра иностранных дел, сумел восстановить часть своего былого политического влияния.

Знания, которые Мотоно приобрел во время своей длительной и усердной учебы, оказались востребованными. Япония только начинала свой путь в качестве конституционного и парламентского государства и нуждалась в специалистах в области права. С момента возвращения в страну Мотоно энергично включается в научно-политическую жизнь Японии: он становится одним из активнейших членов общества моло­дых исследователей права, объединившихся вокруг французского пра­воведа Густава Эмиля Буассонада (1825-1910), служившего с 1873 г. по 1895 г. советником при японском правительстве по юридическим вопросам. Уже в 1890 г. Мотоно выпустил сразу несколько работ по теории и практике права.

Успехи молодого правоведа были замечены. В мае 1890 г. Мотоно по рекомендации старого приятеля его отца графа Окума поступил на службу в МИД Японии в качестве «помощника переводчика». Любо­пытно, что из всех, поступивших на дипломатическую службу в те го­ды, Мотоно был единственным, кто имел на руках диплом не японско­го, а зарубежного высшего учебного заведения. На эту должность ни­кто кроме него не был принят6. В мае 1893 г. Мотоно получил япон­скую степень доктора юридических наук и был назначен членом Коми­тета по изучению законодательства (хотэн тёсакай сатэй иин). Еще через некоторое время он занял пост советника политического отдела при министерстве иностранных дел и стал во главе комитета. Мотоно и ему подобные были первыми японскими правоведами в современном смысле этого слова, которые шли на смену именитых «учителей- иностранцев», во множестве принятых на службу с началом реформ Мэйдзи.

В мае 1893 г. почти одновременно с получением японской доктор­ской степени Мотоно вступил в брак с дочерью влиятельного политика и представителя клана Тёсю Номура Ясуси (1842-1909), с которым его отец был близко знаком еще со времени своей службы в Иокогаме. На праздничном свадебном банкете присутствовали самые высокие пер­соны Японии, включая главу тогдашнего кабинета министров Ито Хиробуми (1841-1909), представителей родовой аристократии, депутатов обеих палат парламента и даже иностранных посланников из России, Франции и Китая с их супругами. Этот брак, несомненно, также спо­собствовал повышению социального статуса молодого дипломата7.

Становление дипломата: деятельность Мотоно во время японо-китайской войны

Вступление в силу в 1890 г. конституции рассматривалось многими как завершение строительства фундамента нового государства, и Япо­ния начала все громче заявлять о своем желании покончить с таможен­ной несамостоятельностью и правом экстерриториальности, которым пользовались ведущие западные державы. Примечательно, что она со­биралась добиться пересмотра отношений со странами Запада не путем прямых переговоров с ее «обидчиками», а путем колониальных захва­тов, стремясь утвердиться в качестве «полноправного империалистического хищника» в Восточной Азии. Проблемы, с которыми столкну­лась Япония, лежали в международно-правовой плоскости, и здесь бы­ли необходимы знания таких людей, как Мотоно8. Японо-китайская война 1894-1895 гг. предоставила молодому дипломату прекрасную возможность проявить свои способности.

1 июня 1894 г. японское правительство, обеспокоенное обращением корейских властей к китайскому правительству с просьбой о посылке экспедиционных войск для подавления народного восстания «Тонхак», приняло правительственную резолюцию об отправке своих войск в Корею с целью «защиты местного японского населения». 5 июня 1894 г.

советник Мотоно вместе с японским посланником в Сеуле Отори Кэйсукэ (1833-1911) в окружении военных и особой посольской охраны отправился на крейсере «Яэсуяма» на материк. Фактически на Мотоно была возложена подготовка международно-правового обоснования и дипломатического «сопровождения» предстоящего военного конфликта. Проще говоря, ему нужно было найти подходящее и достаточное осно­вание для объявления войны «отсталому» Китаю.

10 июня японская дипломатическая миссия, сопровождаемая не­сколькими ротами морского десанта, вошла в Сеул. Разобравшись в ситуации и не увидев причины для размещения дополнительных япон­ских войск в Корее, посланник Отори попытался ослабить возрастав­шую напряженность в японо-корейских и японо-китайских отношени­ях и даже пообещал китайской стороне вывести войска из столицы по­сле успокоения народного восстания. В результате его переговоров с китайским посланником Юань Шикаем (1859-1916) 15 июля была дос­тигнута предварительная устная договоренность в отношении числен­ности японских и китайских войск в Корее. В этой обстановке сторон­ники военного столкновения с Китаем, объединившись, заставили по­сланника Отори отказаться от курса на мирное урегулирование корей­ского вопроса. Сказал свое веское слово в пользу конфликта и совет­ник Мотоно. 17 июня японские военные и дипломатические предста­вители в Сеуле взяли курс на эскалацию конфликта.

В телеграмме посланника Отори министру иностранных дел от 17 июня говорилось следующее: «В этих условиях, не начиная эвакуации своих соединений, следует обратиться к корейскому правительству и китай­скому посланнику с требованием вывода китайских войск. Если китай­ский представитель отвергнет наши требования, японская сторона под предлогом того, что этот отказ свидетельствует о неизменности курса Цинского Китая на сохранение монархии в Корее, отрицает тем самым идею независимости Корейского государства и, как след­ствие, нарушает наши права в этой стране, должна силой принудить Китай вывести свои войска из Кореи» (здесь и далее курсив автора. - Э. Б.). В стиле этого документа легко обнаруживается рука юриста, хо­рошо изучившего европейскую юридическую казуистику9.

Японское военное присутствие в Корее и наличие многочисленных сторонников активных действий сделало свое дело: позиция японских представителей в Сеуле быстро эволюционировала и стала даже более агрессивной, чем позиция правительства. Находившиеся в Сеуле воен­ные и дипломаты объединенными силами решили воздействовать на правительство, чтобы склонить последнее к более решительным дейст­виям. В то время, как центральное правительство пыталось воздейст­вовать на Сеул требованиями внутренних реформ, японские предста­вители в Сеуле решили ребром поставить вопрос о вассальной зависи­мости Кореи от Китая. Их позиция была сформулирована следующим образом: «Если японо-китайское столкновение в этой ситуации неиз­бежно, Японии было бы выгодно начать военные действия как можно раньше. Единственным подходящим предлогом к началу войны является вопрос самостоятельности Кореи, имеющий открытый, справедливый характер, и которого вполне достаточно для того, чтобы продемон­стрировать остальным державам нашу добрую волю. Хотя Цинская империя огромна по своим размерам и внешне располагает современ­ными армией и флотом, на самом деле она крайне слаба и ее не стоит опасаться».

2 июля советник Мотоно и подполковник Генерального штаба Фукусима Ясумаса (1852-1919) отправились в Токио для разъяснения данной позиции вышестоящему начальству. Утром 9 июля они прибыли в Токио, а 13 числа, добившись понимания дипломатического и военного ведомств, вновь отправились в Корею. Министр иностранных дел Муцу Мунэмицу (1844-1897) предоставил своим дипломатическим представителям в Сеуле полный карт-бланш в создании предлога для военного вмешатель­ства10. 20 июля посланник Отори вручил корейскому правительству ультимативную ноту, содержащую заведомо невыполнимые требования по расторжению «неравноправных» договоров с Цинским Китаем, а 23 числа 21-й пехотный полк вступил в Сеул, занял императорский дворец Кёнбоккун и низложил существующее правительство. Это был прямой путь к японо-китайской войне, начавшейся 25 июля 1894 г.

Во время японо-китайской войны Мотоно проявил себя как решитель­ный дипломат, ревниво и настойчиво отстаивающий национальные ин­тересы страны. Он оставил Сеул только в середине сентября 1894 г. после взятия японскими войсками Пхеньяна, где были сосредоточены основные силы противника. После этого Мотоно неоднократно выез­жал по делам призового суда в Сасэбо и, по-видимому, помогал амери­канскому дипломатическому советнику Генри Денисону (1846-1914) в подготовке проекта японо-китайского мирного договора, предполагавшего отторжение от Китая Ляодунского полуострова и заключенного в апреле 1895 г. в Симоносэки. В марте 1895 г. профессор Буассонад, получив орден Восходящего Солнца первой степени, возвратился во Францию, и молодой доктор права Мотоно сменил Буассонада на его посту в ка­честве советника правительства по юридическим вопросам. Летом того же года, когда обострилась болезнь министра иностранных дел Муцу, Мотоно был своего рода связующим звеном между министром и его заместителем Сайондзи Киммоти (1849-1940). Осенью этого же года Мотоно стал начальником политического отдела министерства, а затем был назначен секретарем министра иностранных дел и советником по дипломатическим вопросам. В следующем, 1896 г. ему был пожалован пост начальника секретариата управления министра иностранных дел11.

Несомненно, японо-китайская война преподнесла Мотоно немало жизненных уроков, сформировав его внешнеполитические взгляды и подходы к решению международных проблем, стоявших перед Япони­ей. Один из таких уроков, преподнесенный неожиданным для японской стороны «тройственным вмешательством» в конфликт России, Герма­нии и Франции, состоял в осознании необходимости уделять во время войны большее внимание «обработке» общественного мнения ино­странных держав путем использования прессы. Впоследствии Мотоно неоднократно проявлял себя как сторонник активного внешнеполити­ческого курса, опирающегося на военную силу.

Начало активной дипломатической деятельности: формирование круга Мотоно

Первым местом службы Мотоно в качестве дипломата стала Россия. В сентябре 1896 г. он был назначен первым секретарем японской мис­сии в Санкт-Петербурге. Мотоно временно возглавил дипломатичес­кую миссию, сменив на этом посту видного специалиста по России Ниси Токудзиро (1847-1912), назначенного министром иностранных дел. Одной из причин этого назначения было то, что к тому времени Мотоно являлся неплохим специалистом по «корейскому вопросу», со­ставлявшему тогда основное содержание российско-японских отношений. Между тем, с 1896 г. Россия оказалась впутанной в «маньчжурскую авантюру», и Япония получила шанс укрепить свое влияние в Корее. Мотоно исправно доносил о всех российских инициативах, связанных с делами Русско-китайского банка и строительством КВЖД. Фактиче­ски, он оказался первым из японцев, кто столкнулся с необходимостью глубокого изучения политики России в Маньчжурии. Хотя в мае 1897 г. во главе японской миссии встал влиятельный дипломат Хаяси Тадасу (1850-1913), состоявший в родственных отношениях с главой компа­нии «Мицубиси» Ивасаки, Мотоно, по-видимому, также внес немалый вклад в подготовку условий для заключения российско-японского со­глашения о разграничении влияния в Корее, подписанного в Токио в апреле 1898 г. министром Ниси и российским посланником Розеном12.

Предполагается, что именно в Петербурге у Мотоно завязываются тесные связи с одним из влиятельнейших финансистов Франции того времени Альбером Каном (1860-1940). Еврейский банкир и патрон различных «прогрессивных» обществ, Кан сделал свое состояние, вы­ведя в 1880-е годы на европейский рынок ценных бумаг акции компа­нии «Де Бирс», главными держателями которых являлись французские и английские Ротшильды. В результате выгодной сделки, уже в 1884 г. он получает 50% капитала Банка Гудшо, а в 1892 г. становится его полноправным владельцем. В своей финансовой деятельности Кан не мог обойти вниманием и Россию. Оформление русско-французского союза в начале 1894 г. открыло путь французскому капиталу на рос­сийский рынок. Маньчжурская политика России требовала огромных затрат, и французские капиталисты поспешили в Петербург, чтобы воспользоваться этой прекрасной возможностью расширить свое эко­номическое и политическое влияние. Известно, что уже в 1896-1897 гг. Банк Гудшо вместе с Санкт-Петербургским международным коммер­ческим банком вкладывал свои капиталы в разработку золотых приис­ков в Нерчинском округе, и Кан неоднократно посещал российскую столицу. По-видимому, в начале 1897 г. Мотоно устанавливает контакт с Каном и докладывает о «предприимчивом французе» министру ино­странных дел Окума13.

По утверждению авторитетного французского биографического словаря, Кан не только являлся экономическим советником японского императорского дома, но и финансировал «победоносные войны» «прогрессивной» Японии против «отсталых» Китая и России, поддер­живая тем самым индустриализацию Японии. Документы свидетельст­вуют, что уже с 1897 г. Кан участвовал в переговорах с японским правительством и, в частности, с графом Окума об организации займа во Франции и посещал при этом «страну Восходящего Солнца». В резуль­тате этого визита у него установились отношения с представителями «Мицуи Буссан» (Масуда Такаси, 1848-1938) и руководством банка «Дайити», возглавляемом тогда влиятельнейшим японским промыш­ленником Сибусава Эйити (1840-1931). Кан проявлял большой интерес к колонизационной деятельности японских компаний на Тайване и в Корее и с 1899 г. даже тайно вошел в число соучредителей указанного банка. Таким образом, уже на данном этапе, несмотря на существова­ние военно-политического союза между Францией и Россией, фран­цузский капитал поддерживал связи с будущим противником России.

Несомненно, финансовая деятельность Кана способствовала усилению японского влияния на Корейском полуострове. Роль важнейшего свя­зующего звена между французским капиталом и руководством Японии играл молодой дипломат Мотоно Итиро14.

Служба Мотоно в России была недолгой: уже в октябре 1898 г. бла­годаря тому же Окума, совмещавшему тогда посты премьера-министра и министра-иностранных дел, он был назначен первым полномочным посланником в Бельгии. Таким образом, через Санкт-Петербург Мото­но снова «возвратился» в Европу, где провел свои юношеские и моло­дые годы.

Как и в настоящее время, Брюссель являлся важным центром евро­пейской политической и экономической жизни, в котором сходились и пересекались международно-политические интересы многих европей­ских стран и различных финансовых кругов. Международная политика Брюсселя шла в ногу с политикой Лондона: с конца XIX в. именно Бельгия и возглавляемая Сесилем Родсом (1853-1902) «Де Бирс» зада­вали направление колониальной экспансии на африканском континенте. Умело используя необходимость Бельгии, относительно слабой среди европейских держав, в международной поддержке, Япония укрепляла свой вес в мировой политике, открывая себе путь к новым территори­альным захватам. Период пребывания Мотоно в Брюсселе совпал со временем англо-бурской войны, перелистнувшей новую страницу в ис­тории мирового империализма.

Весной-летом 1899 г. Мотоно в качестве полномочного представи­теля Японии принял участие в своей первой международной конфе­ренции: это была Гаагская мирная конференция, устроенная по ини­циативе русского императора Николая II с целью разработки много­сторонних соглашений в области законов и обычаев ведения войны. Конференция в Гааге стала первым международным форумом, на ко­торой был поставлен вопрос об ограничении вооружений. Впрочем, в условиях, когда ведущие европейские державы отнеслись к ней без особого энтузиазма, Япония также смотрела на это собрание лишь как на возможность прощупать настроения сторон и попытаться извлечь для себя политические выгоды. Японские военные, пребывавшие в разных точках Российской империи, продолжали собирать сведения о степени боеготовности российской армии и слабых местах ее обороны, а Мотоно и его коллеги по дипломатическому ведомству начали рабо­тать на обеспечение международно-политического тыла Японии.

По-видимому, именно во время пребывания в Брюсселе у Мотоно появились широкие знакомства в кругу «европейской передовой общест­венности». Он сходится с представителями различных «неправительст­венных организаций» и многочисленными «гуманистами», ведущими пропаганду «мира во всем мире». В число его знакомых вошли австрий­ская писательница и пацифистка, первая женщина лауреат Нобелевской премии за вклад в дело мира в 1905 г. Берта фон Зуттнер (1843-1914), немецкий химик, нобелевский лауреат 1909 г. Вильгельм Фридрих Ост­вальд (1853-1932), французский архитектор Ле Корбюзье (1887-1965) и многие другие, активно участвовавшие в пацифистском движении, пропагандировавшие эсперанто в качестве универсального способа международного общения и стремившиеся утвердить «международный стиль» в жизни человечества. Ясно, что за деятельностью этих органи­заций и обществ стояли не только высокие идеи, но и большие капиталы и все нарастающее политическое влияние. Многие из них принимали активное участие в деятельности основанного еще в 1891 г. в Берне «Бюро постоянного международного мира», ставшего вместе с Межпарламент­ским союзом прообразом будущей Лиги Наций15.

Способствовал расширению контактов Мотоно и его покровитель Альбер Кан, сумевший приобрести к тому времени немалое общественно-политическое влияние в европейских кругах. Еще в 1893 г. Кан приоб­ретает в предместье Парижа роскошное поместье Булонь-Биланкур, где создает уникальный садово-парковый ансамбль. С конца XIX в. это место становится местом встреч «прогрессивной европейской интеллигенции». Частыми посетителями виллы Кана были не только люди искусства и науки, но и такие политические фигуры, как будущий президент Фран­ции Раймон Пуанкаре (1860-1934), ставший с начала XX в. во главе новой буржуазной центристской партии «Демократический республи­канский союз». Поддерживал банкир, как говорили современники, и связи с представителями Социалистической партии Франции Альбером Тома (1878-1932) и Рене Вивиани (1862 1925)16.

В августе 1901 г. Мотоно приказано было вернуться «на отдых» в Японию, а в ноябре стало известно, что он назначен посланником во Францию вместо Курино Синъитиро (1851-1937). После четырехме­сячного пребывания на родине в марте 1902 г. Мотоно вместе с семьей отправился во Францию. Здесь необходимо напомнить о том, что в ян­варе 1902 г. произошло важное международно-политическое событие: между Японией и Великобританией был заключен союзный договор, подписанный с японской стороны уже упомянутым выше Хаяси, за что последнему был пожалован титул виконта. Иными словами, отправка Мотоно во Францию была осуществлена в условиях, когда Япония уже взяла курс на подготовку к войне с Россией. Несомненно, что Мотоно получил при назначении соответствующие инструкции, и был прекрас­но осведомлен о приготовлениях военных. По крайней мере, известно, что Мотоно, находившийся в фарватере японской дипломатии и прекрасно осведомленный о положении дел в России и Европе, стоял на позициях военного конфликта с «северной империей»: разведывательные данные и другая информация, имевшаяся в его распоряжении, говорили в пользу военного успеха Японии. По-видимому, изучение обстановки в России и ослабление русско-французского союза были в числе глав­нейших задач, поставленных перед новым японским посланником. Па­риж был удобным местом для «отслеживания» внутриполитической ситуации в России и оценки настроений в европейских политических и экономических кругах17.

Деятельность Мотоно во время русско-японской войны

После заключения англо-японского военно-политического союза путь к русско-японской войне был фактически открыт. Мотоно и дру­гие дипломаты должны были работать в направлении сближения с ев­ропейскими державами с целью международной изоляции России: для этого нужны были контакты с местной публикой, формирующей обще­ственное мнение страны, и влиятельными финансовыми кругами. Мис­сия Мотоно заключалась, прежде всего, в том, чтобы ослабить узы русско-французского союза и обеспечить поддержку «международного сообщества» в условиях русско-японского военного противостояния.

Во время русско-японской войны посланник Мотоно, используя свои обширные связи и богатые навыки дипломата, внес значительный вклад в сбор стратегически ценной информации о противнике. В част­ности, он направил на имя министра иностранных дел несколько осно­ванных на отчетах «доверенных лиц» докладов, посвященных внут­ренней ситуации в России. Так, в своей корреспонденции от 22 января 1904 г., еще за две недели до начала войны, Мотоно сообщал министру иностранных дел Комура Дзютаро (1855-1911) конфиденциальное мнение редактора журнала «La Revue», осевшего во Франции польско­го еврея Жана Финкельгаузена (1858-1922), о слабых сторонах России. По мысли последнего, Россия может справиться с финансовыми и эко­номическими проблемами за счет ограничения «аппетитов» правящего класса и сокращением расходов бюджета; главная же и единственная опасность для государственного строя России исходит от революци­онных элементов, которые, однако, ничего не смогут сделать, если не получат соответствующей финансовой помощи из-за рубежа18. Так уже до начала русско-японской войны начала вырисовываться одна из генеральных линий японской стратегии против России.

Разумеется, японское высшее руководство особенно интересовала деятельность Китайской Восточной железной дороги, от работы кото­рой во многом зависел исход баталии, поэтому Мотоно поспешил от­править в Россию своего французского агента для сбора сведений о КВЖД и Русско-Китайском банке. Начиная с лета 1904 г. этот француз дважды посетил Россию, объехав Петербург, Москву, Варшаву, Ниж­ний Новгород и даже Харбин, имея продолжительные беседы с такими влиятельными политическими фигурами, как министр финансов Витте, министр внутренних дел Плеве, французский посол в Петербурге Мо­рис Луи Бомпар (1857-1935) и др.19 Кроме того, еще один агент - польский инженер был отправлен в Россию для изучения общего внут­реннего положения. Как показывает анкета, которую составил Мотоно для своего агента, японскую сторону интересовали прежде всего следую­щие вопросы: 1) отношение верхов российского общества к войне и, в частности, к вопросу о путях ее прекращения; 2) влияние войны на на­родное хозяйство России и ситуация в области финансов; 3) размах ре­волюционного движения в стране (прежде всего в Польше и Финляндии, а также среди рабочих и студентов). В конце июля - начале августа 1904 г. Мотоно переслал своему начальнику Комура подробнейшие от­четы своих агентов и чертежи железной дороги, которые раздобыл по его просьбе вернувшийся из Рима «толковый польский священник»20.

Полученные Мотоно агентурные сведения свидетельствовали о том, что в целом верхи российского общества были полны решимости сра­жаться до победного конца, будучи уверенными в том, что Япония не сможет вести длительную войну, однако при дворе с опасением взирали на рост революционного движения и усиление леворадикального террора. Французский агент Мотоно, подчеркивая, что силы, определяющие по­ложение дел, находятся не в Маньчжурии, а в Санкт-Петербурге, сове­товал использовать их страхи перед революцией для склонения России к миру21. Похоже, что Мотоно взял этот совет себе на заметку: под­держка революции в России стала одним из важнейших направлений его деятельности.

Хорошо известно, что весной 1905 г. японское военное командование в лице начальника Генерального штаба маршала Ямагата Аритомо (1838 1922) выделило крупную сумму в размере 1 млн иен (около 50 млрд. иен, или более 40 млн. долл. по современному курсу) на подрывную деятельность в России. Выполнением задания занимался полковник Акаси Мотодзиро (1864-1919), бывший военный агент при японской миссии в Санкт-Петербурге. С началом войны штат миссии перемес­тился в Европу, откуда наблюдал за развитием ситуации в России. Акаси обосновался сначала в Стокгольме, где вошел в контакт с одним из лидеров Партии активного сопротивления Финляндии Конни Циллиакусом (1855-1924), ставшим для него основным звеном связи с рос­сийскими революционными организациями. Именно через него Акаси сумел наладить контакты с польскими революционерами - членом Тайного совета «Лиги народовой» Романом Дмовским (1864-1939) и лидером правого крыла Польской социалистической партии Юзефом Пилсудским (1867-1935)22.

Акаси не оставил без внимания и один из главных международных революционных центров Парижа, где находились, например, руковод­ство Грузинской партии социалистов-федералистов-революционеров во главе с горным инженером Георгием Деканози (1863-1938) и штаб-квартира армянской партии «Дашнакцутюн» во главе с Иваном Лорисом-Меликовым. Именно в Париже в конце сентября - начале октября 1904 г. состоялся первый представительный съезд российских антиправитель­ственных сил, на котором присутствовали и либералы, и социалисты-революционеры, и националисты. Парижское совещание вынесло ре­золюцию об «уничтожении самодержавия», о создании «свободного демократического строя на основе всеобщей подачи голосов» и требо­вало признания «национальной автономии». Его участники признали «полезным» для «освобождения» России ее поражение в войне с Япо­нией и призвали всячески способствовать этому. Участники совещания решили создать в России и за границей комитеты по подготовке революции. Во главе заграничного комитета был поставлен Циллиакус, в обязанности которого в том числе была включена работа по установ­лению связей с ведущими западными органами периодической печати.

Парижский съезд был организован на деньги японского правитель­ства, щедро выделившего на эти цели 100 тыс. иен. Эта сумма была выбита в результате совместных действий японских военных (Акаси и военные агенты в Париже и Лондоне) и дипломатов, сумевших убедить высшее командование в целесообразности данного шага. 23 октября подробнейший отчет Циллиакуса о прошедшем совещании был пере­правлен в секретном порядке посланником Мотоно министру ино­странных дел Комура. Можно предположить, что Мотоно выступал в качестве одного из главных теневых организаторов данного съезда23.

В то же время Мотоно прилагал усилия по «обработке» обществен­ного мнения Франции с целью нейтрализации русско-французского союза. Правительство Японии выделило немалые деньги для «под­кормки» французской прессы, которые через Мотоно поступали в проправительственную газету «Le Temps», консервативную «Le Siècle», умеренную «Le Gil Blas», печатный орган французских социалистов «L'Action», журнал «Le Memorial Diplomatique» и некоторые другие из­дания. Так, первым двум печатным органам решено было ежемесячно выплачивать по 5500 франков, чтобы ослабить их критику в адрес Японии. Мотоно вполне успешно осуществил операцию по подкупу французских газет. Впрочем, если «L'Action» открыто выражала свои симпатии по отношению к Японии, то ведущие парижские газеты, та­кие, как «Le Temps», не могли открыто выходить за рамки, очерченные русско-французским союзом. Организация прояпонской кампании во французской прессе требовала особенно осторожного и выверенного подхода24. В этих условиях основные силы были направлены на ослаб­ление финансовой составляющей русско-французского союза.

Еще летом 1904 г. Мотоно и его агенты обращали внимание руко­водства страны на финансовые затруднения противника, указывая на то, что Петербургу не обойтись без размещения внешних и внутренних займов в новом 1905 г. По их самым скромным подсчетам, за первые пять месяцев войны Россия вывезла из страны 120 млн. золотых рублей в качестве оплаты по кредитам и поставкам оружия. Совокупные военные расходы должны были составлять до 600 млн. рублей в год. Чтобы смягчить удар, нанесенный войной по финансам и экономике страны, правительство вынуждено было осуществить внутренний заем в размере 300 млн. рублей, однако этой суммы могло хватить в лучшем случае до конца 1904 г. «В конечном счете, вопрос сохранения системы “золотого стандарта” сводится к проблеме, сможет ли Россия разместить за рубежом новые займы, необходимые для расчетов по военным заказам за границей» - таков был вывод французского агента Мотоно25.

В телеграмме на имя министра иностранных дел от 27 февраля 1905 г. Мотоно сообщал буквально следующее: «Я также придерживаюсь того мнения, что Россия не попросит нас о мире, пока не потерпит реши­тельного поражения ее армия в Маньчжурии или не будет разгромлен ее новый флот, направляющийся в тихоокеанские воды. Россия будет предпринимать самые тщетные попытки, чтобы вернуть утраченные территории, до тех пор пока ее азиатская стратегия не потерпит пол­нейший крах. Единственными причинами, которые могут заставить российское правительство начать переговоры о мире, являются фи­нансовые трудности либо внутренние беспорядки. С финансовой точ­ки зрения, Россия, несмотря на ее действительные трудности, еще не нуждается в принудительной эмиссии бумажных денег и, следовательно, приходится признать, что она способна еще в течение долгого времени нести необходимые военные расходы. Кроме того, ее возможности иностранных займов еще полностью не исчерпаны. Однако в этой связи я получил из надежных источников информацию о том, что размещение нового российского займа размером в 1,5 млрд. франков, подписание которого намечено на апрель сего года, встретится с многочисленными трудностями. Ко мне неоднократно поступали предложения провести в прессе кампанию по дискредитации российских финансов, однако до сих пор я отказывался от них, считая, что время еще не пришло. Сейчас же я думаю, что наступил благоприятный момент, и веду переговоры по этому вопросу со сведущим в этом деле человеком... Что касается революционного движения, то кажется, что обстановка будет нака­ляться день ото дня»26.

Деятельность Мотоно в немалой степени способствовала срыву российско-французских переговоров о размещении нового российского займа во Франции, предварительное соглашение о котором уже было достигнуто в Санкт-Петербурге27. В выполнении этой задачи огромную помощь Мотоно оказал все тот же Финкельгаузен (он же Финкелыитейн), устроивший весной 1905 г. на страницах своего издания мощную кам­панию «за скорейший мир между Россией и Японией». Смысл данных публикаций сводился к тому, что финансовая помощь только продлит муки России и углубит ее кризисное состояние, и она в конечном счете не сможет расплатиться по счетам с французскими вкладчиками, что мо­жет привести к краху «третьей республики». Одна из статей, написанных Финкельгаузеном под псевдонимом «сторонник русско-французского союза», была озаглавлена именно в этом духе - «Как спасти наши мил­лиарды». Вместе с тем «La Revue» выступил в качестве флагмана французско-японского сближения, помещая на своих страницах пропа­гандистские речи барона Суэмацу Кэнтё (1855-1920), находившегося в Европе с особой миссией28.

«La Revue» был не одинок в своей направленности «на скорейший мир между Россией и Японией». Даже известная своей якобы пророссийской позицией «La Soleil» уже в ноябре 1904 г. писала об обоюдной вредоносности войны и перспективе русско-японского союза после ее окончания. Учитывая тот факт, что газета частично субсидировалась из российской казны, можно предположить, что тон ее публикаций отра­жал смену внутриполитической обстановки в самой России: почувст­вовав, что трон заколебался перед лицом неудач и все нараставшего революционного движения. В конце первого года войны либералы за­говорили о возможности мира с Японией29.

По-видимому, именно во Франции окончательно сформировался международно-политический взгляд Мотоно, предполагавший опору на европейские пружины мировой политики. Уже на данном этапе Мо­тоно прекрасно усвоил принципы и условия ведения «закулисной» ди­пломатической работы, изучив при этом слабые стороны российской общественной организации. Во время русско-японской войны, исполь­зуя свои связи, Мотоно сначала сыграл большую роль в «нейтрализа­ции» русско-французского союза, а затем - в переориентации француз­ского капитала с российского рынка на японский рынок.

Посланник Мотоно и вопрос иностранных займов

Как уже говорилось выше, еще до начала русско-японской войны во многом благодаря Мотоно установились тесные отношения между японскими экономическими кругами и французским банкиром Альбером Каном. Нет сомнения в том, что руководители Японии уделяли связям с ним столь большое значение, поскольку считали, что он мо­жет вывести их на более крупную «добычу»: через него открывался путь на капиталы Ротшильдов и связанных с ними финансовых кругов.

Во время русско-японской войны японское правительство четырежды размещало на Западе крупные займы на общую сумму около 800 млн. иен (82 млн. фунтов стерлингов). Свой капитал Японии предоставили лондонские, нью-йоркские и гамбургские финансисты, объединившие­ся вокруг «банкира короля Англии» Эрнеста Кассела (1852-1921) и главы американского банковского дома «Кун, Лейб энд Компани» Якова Шиффа (1847-1920). Английские Ротшильды отказались участ­вовать в займе в виду солидарности со своими парижскими родствен­никами, связанными формальным обязательством французского пра­вительства перед Россией. Ротшильды объясняли свой отказ тем, что их участие могло бы усугубить положение их «единоверцев» в России. Обойденные таким образом своими конкурентами Ротшильды тем не менее не собирались отказываться от выгодного экономического со­трудничества с набиравшей силу «молодой восточной державой» и ис­кали пути к «реваншу». Когда стало ясно, что Россия «задыхается» в своей колонизационной деятельности в Маньчжурии, финансовые кру­ги Европы, до сих пор «спонсировавшие» российские «дальневосточ­ные предприятия», поворачиваются в сторону Японии. Япония также была заинтересована в том, чтобы распределить иностранные займы между различными финансовыми группировками. На этой почве интересы японского правительства и Ротшильдов совпали. Зондаж японских правительственных кругов на предмет получения займа во Франции начался уже во время русско-японской войны30.

Иными словами, японское руководство не только стремилось по­мешать размещению нового российского займа во Франции, но и само рассматривало возможность получения французского кредита. В конце 1904 г. Мотоно обсудил этот вопрос с влиятельными представителями финансовых кругов Франции, включая знакомого ему барона Рот­шильда (1827-1905), однако положительного результата достичь не сумел. В январе 1905 г. он сообщил об этом министру финансов Сонэ Арасукэ (1849-1910), присовокупив к докладу мнение о том, что Япо­нии необходимо приступить к непосредственным действиям, направ­ленным на организацию послевоенных займов на французском рынке. Для этого Мотоно предлагал направить к нему в помощь специального человека, который при содействии прессы смог бы заняться установле­нием прочных контактов с нужными людьми, разъясняя последним си­туацию на японском рынке31.

Руководство Японии прислушалось к совету своего посланника в Париже. Сразу после подписания Портсмутского мирного договора в сентябре 1905 г. в Париж для ведения переговоров с французскими финансистами прибыл особый представитель японского правительства Такахаси Корэкиё (1854-1936), занимавшийся во время войны разме­щением японских займов на зарубежном рынке. Вследствие этих пере­говоров, в ноябре 1905 г. французское правительство согласилось вой­ти в международный синдикат для открытия Японии нового послево­енного кредита. На этот раз японский заем на общую сумму 25 млн. фунтов стерлингов был поделен между участниками прежнего банков­ского синдиката в лице британских, американских и германских банки­ров, а также лондонской и парижской ветвями Ротшильдов. Основным подписчиком японского займа во Франции стал банк «Братья Ротшиль­ды», ставший во главе парижского банковского объединения, приняв­шего к учету японские векселя на сумму 12 млн. фунтов стерлингов. Среди второстепенных подписчиков японского займа было имя и упо­минавшегося выше Альбера Кана, одного из самых приближенных лиц к японскому политическому эстеблишменту32.

В январе 1906 г. Мотоно был назначен посланником в Петербург, однако это не означало, что его прежние связи с парижскими финансо­выми кругами прервались. Вероятно, в его жизни и мироощущении также почти ничего не изменилось: не только на Россию, но и на весь мир он смотрел уже сформировавшимися «французскими» глазами. Собственно России, выходящей за рамки балов, банкетов и роскошных петербургских салонов, места в этой картине мира, пожалуй, почти не оставалось.

Главная внешняя задача, которая стояла перед новым японским по­сланником в России, состояла в том, чтобы сгладить существующие острые противоречия между двумя странами и обезопасить тем самым будущее развитие Японии от возможных потрясений. Вместе с тем нормализация отношений с бывшим противником означала - и это было не менее важно для Токио - открытие дверей во Францию, связанную обязательствами русско-французского союза. Впрочем, в этом вопросе Япония могла рассчитывать на полное содействие крупного финансового капитала Франции, стремившегося занять подобающее ему место на японском рынке и фактически подталкивающего Японию к заключению с Россией «соглашения о дружбе». В снятии русско-японских противоре­чий была заинтересована и Англия, стремившаяся направить «русский таран» на Запад против Германии. Именно поэтому летом 1907 г. в крайне короткие сроки произошла не только нормализация русско-япон­ских отношений (первая политическая конвенция от 17 / 30 / июля), но и заключение соответствующих соглашений между Францией и Японией (10 июня), Англией и Россией (31 августа). В международной политике все эти соглашения представляли собой звенья одной цепи. На деле это означало, что сначала от России была отколота Франция; затем после­довало вынужденное для России сближение с Японией; и уже после всего этого «туманный Альбион» решил «зафиксировать» существующее со­отношение сил в мировой политике путем соглашения с Россией, тем самым, прикрепив ее к существующей комбинации держав и интересов.

Следует обратить внимание, что дипломатическая перестройка 1907 г. была осуществлена правительством Сайондзи, представлявшим, преж­де всего, интересы крупного ориентированного на Запад финансового капитала. Министром иностранных дел тогда был бывший посланник Японии в Лондоне виконт Хаяси. С точки зрения Японии, осуществ­ленный дипломатический прорыв состоял не столько в восстановлении русско-японских, сколько японо-французских отношений. Что касается финансовой стороны дела, то за этими соглашениями скрывалась переориентация японской экономики с капиталов Кассела и Шиффа на фи­нансы Ротшильдов. В марте того же года Японии был предоставлен новый кредит в размере в 23 млн. фунтов стерлингов, поделенный по­полам между парижской и лондонской ветвями влиятельного семейства. Хотя, с точки зрения политической механики, ничего необычного и сверхъестественного в образовании новых отношений между мировы­ми державами не было, в Японии заслуги Мотоно тотчас же были от­мечены: уже в сентябре 1907 г. он получил орден Восходящего Солнца первой степени и был возведен в ранг потомственной аристократии с присвоением титула барона33.

Таким образом, после русско-японской войны происходит стреми­тельное углубление японско-французских экономических отношений, и здесь немаловажную роль сыграл посол в России Мотоно, сумевший установить во Франции тесные отношения с представителями крупного финансового капитала, прежде всего с Альбером Каном. 19 декабря 1908 г., когда посол Мотоно пребывал на отдыхе в Японии, банкир сам прибыл на пароходе в Иокогаму. Японские политики, промышленники и банкиры оказали европейскому гостю самый радушный прием, приветствуя как своего давнего знакомого и «верного друга Японии». Сре­ди тех, кто ждал приезда французского капиталиста, были граф Окума и барон Сибусава, связанные с ними промышленники Окура Магобэй (1843-1921) и Моримура Саэмон (1839-1919), директор Банка Японии Мацуо Сигэёси (1843-1916) и руководство компании «Мицуи». Окума рассыпался в реверансах по отношению к французскому гостю, сравнивая жизненную философию Кана с этическим кодексом самурая бу­сидо; находившаяся под контролем графа газета «Хоти» помещала на своих страницах хвалебные статьи в адрес французского банкира. По случаю приезда Кана в Японию ему от имени японского императора были вручены три золотые чаши34.

Одной из главных целей визита Кана в Японию были переговоры с компанией «Мицуи», стремительно осваивающей для себя в новой международно-политической обстановке французский рынок. Уже в 1908 г. «Мицуи» успешно разместила на французском рынке заем от лица круп­ной хлопчатобумажной фабрики «Канэфути-босэки» (впоследствии из­вестная под названием «Канэбо»). Что касается результатов поездки Кана, то они сказались в мае 1909 г., когда та же компания получила большой кредит под модернизацию инфраструктуры г. Киото (строительство второй линии водоканала от озера Бива и трамвайных путей) в размере 225 млн. франков (около 18 млн. фунтов стерлингов). Второй, точно такой же заем для Киото, предназначенный для строительства электростанции и водопровода, был выпущен в Париже через год. Этот контракт был подписан непосредственно Каном, компанией «Мицуи» и муниципалитетом города. На этот раз Кан выступил в качестве центральнообразующей фигуры нового банковского синдиката и стал одним из главных участников указанных сделок, заработав на них 2,25 млн. франков35.

В отношениях Европы и Японии Кан играл почти такую же роль, что и заокеанский финансист Яков Шифф в японо-американских отношениях. Одним из средств распространения влияния Кана служил созданный им еще в 1905 г. международный фонд (известный под названием «Фонд Кана»), который занимался среди всего прочего и организацией годич­ных кругосветных путешествий для ученых и исследователей. Уже с 1907 г. фонд стал предоставлять гранты японским ученым, благодаря чему возник важный канал французско-японского международного сообщения. Японское отделение Фонда, официально созданное в марте 1913 г., возглавил член Тайного совета виконт Суэмацу, а граф Окума и барон Сибусава вошли в число его постоянных членов36.

Благодаря каналу связи между японской элитой и европейским капи­талом, проторенному в конце XIX в. и поддерживаемому на протяжении последующих двух десятилетий во многом благодаря активной дипло­матической деятельности Мотоно, Япония до конца 30-х годов XX в. умело «держалась на плаву», сохраняя достаточно прочное место в так называемой Версальской системе международных отношений, одним из важнейших факторов которой стала созданная при активном участии европейских финансистов Лига Наций. Более того, инерционное влия­ние тех влиятельных связей, которые установил во Франции Мотоно Итиро, сохраняется и по сей день: японский сад в Булонь-Биланкур и поместье Кана в Кап-Мартане до сих пор является излюбленным ме­стом посещения японских дипломатов37.

Как показывают документы, Мотоно Итиро был типичным «салон­ным» дипломатом того времени. Он увлекался всем, чем увлекались «сливки общества» той эпохи: играл в теннис, катался на коньках, ув­лекался охотой и рыбалкой, интересовался изобразительным искусст­вом и сам недурно рисовал акварелью, занимался фотографией, прово­дил вечера за игрой в «бридж», называя себя «сильнейшим игроком к востоку от Суэца». Именно этот мир «высокой моды» и «просвещения» был для Мотоно сферой дипломатической деятельности. Главным ко­зырем в его дипломатической работе было то, что он прекрасно разби­рался в пружинах западноевропейской политики и ему была хорошо понятна логика мышления мировой элиты. В этом смысле, Мотоно был не только знатоком, но и проводником западного влияния как в Японии, так и в России. Органическое «включение» Японии в мир европейской политики было, пожалуй, для Мотоно одной из главных целей его дея­тельности38.

Примечания

1. Например, см.: Нитиро домэй-рон: Мосукофусукиэ вэдомосути-си сясэцу (Дискуссия о русско-японском союзе: Передовица газеты «Московские ведомости»).- Гайко дзихо («Ди­пломатический вестник»). 01.12. 1914 г., № 242, с. 83; Нитиро но татэякуся: Рококу гайму дайдзин Сазонофу-си, тюро нихон тайси Мотоно Итиро (Достопочтимые личности Японии и России: российский министр иностранных дел Сазонов и японский посол в России Мотоно Итиро). - Нитиро дзицугё симпо (Вестник японско-российского предпринимательства). 1916, июль, с. 48-50; Виконт Мотоно. - Приамурские ведомости, 09.08.1916, № 2461.
2. Пожалуй, единственным серьезным сочинением о Мотоно является написанная его внуком Мориюки (родился в 1924 г.) история японской дипломатии, рассмотренная через призму дипломатической деятельности четырех поколений рода Мотоно, опубликованная на страницах японского ежемесячника «Гайко фораму» («Дипломатический форум») в 1993-1995 гг. под названием «Нихон гайко сики» («Частные записки о японской дипломатии»).
3. Мотоно Мориюки. Нихон гайко сики (Частные записки о японской дипломатии) (2-9). - Гайко фораму (Дипломатический форум), май 1993 г. - январь 1994 г. Краткое описание жиз­ненного пути Мотоно Моримити см.: Мотоно Моримити-си но эймин (На смерть Мотоно Моримити). - Иомиури симбун. 11.12.1909, с. 3.
4. О мотивах создания «Внешнеторгового общества» и его дальнейшей судьбе см.: Асабу- ки Эйдзи дэн (Биография Асабуки Эйдзи). Токио, 1928, с. 80-108. Любопытно, что предста­вительства «Внешнеторгового общества» были созданы помимо Лиона в Лондоне, Нью- Йорке и Владивостоке. В 1887 г. филиал компании во Владивостоке перешел в руки ее быв­шего представителя Сугиура Хисаси, основавшего на его месте «Торговый дом Сугиура» («Сугиура-сётэн»).
5. Архив внешней политики Японии (далее - АВПЯ). 6. 1. 5. 3. Сёкуин нарабн рирэкн ни кансуру какутё офукусё (Переписка различных ведомств в отношении сотрудников и их био­графических данных). Т. 3; Мотоно Мориюки. Нихон гайко сики. Ч. 11, 12. - Гайко фораму (Дипломатический форум), март-апрель 1994,; Иомиури симбун. 27.12. 1885; 24.12. 1886; 29.12. 1886; 14.09.1887; 14.07. 1888; 05.10. 1889.; Виконт Мотоно. - Приамурские ведомости. 09.08. 1916, №2461.
6. См.: АВПЯ. 6. 1. 5. 3. Сёкуин нараби рирэки ни кансуру какутё офукусё (Переписка различных ведомств в отношении сотрудников и их биографических данных), т. 3.
7. Мотоно Мориюки. Нихон гайко сики. Ч. 11, 12. - Гайко фораму (Дипломатический фо- рум), март-апрель 1994 г.; Мотоно хакуси но энъюкай (Праздничный банкет доктора Мото­но). - Иомиури симбун. 29.05.1893, с. 2. После завершения своей учебы во Франции Мотоно собирался было связать свои узы с француженкой, но родители были против, и молодые вы­нуждены были расстаться. Брак с дочерью Номура Ясуси Хисако, которая только что расста­лась с известным аристократом Мадэнокодзи, выглядел браком по расчету.
8. Мотоно Итиро. Дзёяку кайсэй то хотэн дзисси (Пересмотр договоров и исполнение норм закона). - Иомиури симбун. 26.05.1892, с. 2.
9. Табохаси Киёси. Киндай ниссэн канкэй но кэнкю (Исследование японо-корейских от­ношений в новое время). Токио, т. 2.: Бунка-сирё-тёсакай (Общество изучения материалов по истории культуры), 1964, с. 298-304, 309.
10. Там же, с. 365-367, 416-421, 424-449.
11. Мотоно Мориюки. Нихон гайко сики, ч. 12. - Гайко фораму (Дипломатический фо- рум), апрель 1994, с. 92.
12. См.: Синкоку ннйтн ни ойтэ фусэцу субэки тэцудо мэнкёдзё о росин гинко ни кафуси- мэру но кэн (О предоставлении Русско-китайскому банку лицензии на строительство желез­ной дороги на территории Цинской империи). - Мицудай никки (Секретные записки). 1896, июль - декабрь, т. 2. Военное министерство Японии. Азиатский центр документации. Мик­рофильм, с. 955, 955-2.
13. Albert Kahn, 1860-1940: Réalités D'une Utopia, Boulogne: Musee Albert Kahn, 1995, p. 30, 62, 107-124; Мотоно Мориюки. Нихон гайко сики. Ч. 17. - Гайко фораму (Дипломатический форум), сентябрь 1994 г., с. 89-90; Лебедев С. К. С.-Петербургский Международный коммер­ческий банк во второй половине XIX в.: европейские и русские связи. М., 2003, с. 382.
14. Albert Kahn. 1860—1940. Réalité s d'une utopia, Boulogne: Musee Albert Kahn, 1995, p. 64, 124; Albert Kahn et le Japon. Confluences, Paris: Presses Aristiques, 1990, p. 3, 14-15; Dictionaire de Biographie Française, Paris. 1994, t. 18, p. 1070-1071; Мотоно Мориюки. Нихон гайко си- ки.Ч. 17. - Гайко фораму (Дипломатический форум), сентябрь 1994 г., с. 90; Окума Сигэнобу хатидзюго нэнси (85-летняя история жизни Окума Сигэнобу). Токио, 1926, т. 2, с. 526.
15. Мотоно Мориюки. Нихон гайко сики. Ч. 14. - Гайко фораму (Дипломатический фо­рум), июнь 1994 г., с. 90-91.
16. Dictionaire de Biographie Française. Paris, 1994, т. 18, p. 1070-1071; Albert Kahn, 1860- 1940, p. 127.
17. Мотоно Мориюки. Нихон гайко сити. Ч. 14. - Гайко фораму (Дипломатический фо- рум), июнь 1994 г., с. 92-93; Окума-хаку но нитиро-дан (Мнение графа Окума о русско-японских отношениях). - Иомиури симбун. 08.04.1901, с. 2.
18. № 1091. 22 января 1904 г. Посланник во Франции Мотоно министру инос транных дел Комура. - Нихон гайко бунсё (Японские дипломатические документы). Токио, 1958, т. 37, кн. 2. с. 516. - далее НГБ.
19. № 1165. 26 августа 1904 г. Посланник во Франции Мотоно министру иностранных дел Комура. НГБ. Т. 37, кн. 2, с. 611-613. Хотя в документах нет имени указанного французского агента, однако, по всей видимости, это была достаточно известная в те времена фигура, связанная каким-то образом с правлением Русско-китайского банка в Париже.
20. № 1165. 26 августа 1904 г. Посланник во Франции Мотоно министру иностранных дел Комура. - НГБ. Т. 37, кн. 2, с. 601-603.
21. № 1165. 26 августа 1904 г. Посланник во Франции Мотоно министру иностранных дел Комура. - НГБ. Т. 37, кн. 2, с. 627.
22. Об Акаси и его деятельности см.: Павлов Д. Б., Петров С. А. Японские деньги и рус- ская революция. - Тайны русско-японской войны. М., 1993, с. 5-140; Вада Харуки. Никорай Рассэру. Коккё о коэру народоники (Николай Руссель. Народники за рубежом). Токио, 1973, т. 1, с. 241-273; Акаси Мотодзиро - сэйкай о юсабутта супай ва хаката но дандизму но нака кара умарэта (Акаси Мотодзиро - потрясший мир шпион родился из «дендизма» Хаката). - Хаката ни цуёку наро сиридзу (Серия «Давайте больше узнаем о Хаката»). Фукуока, май 1983 г.
23. № 1183. 23 октября 1904 г. Посланник во Франции Мотоно министру инос транных дел Комура. - НГБ, т. 37, кн. 2, с. 669-676.
24. Мацумура Масаёси. Кохо гайко ни окэру нитиро но тосо (Японско-русская борьба ме­тодами «публичной дипломатии»), - Нитиро сэнсо но синситэн (Новый подход к изучению русско-японской войны). Токио, 2005, с. 190-192.
25. № 1151. 30 июля 1904 г. Посланник во Франции Мотоно министру иностранных дел Комура; № 1153. 2 августа 1904 г. Посланник во Франции Мотоно министру иностранных
дел Комура; № 1165. 26 августа 1904 г. Посланник во Франции Мотоно министру иностран­ных дел Комура. - НГБ, т. 37, кн. 2, с. 585-586, 588-590, 600-627.
26. № 57. 27 февраля 1905 г. Посланник Мотоно министру иностранных дел Комура. - Каккоку найсэй канкэй дзассан: Рококу но бу (Подборка документов по внутренней политике разных стран: Россия). Азиатский центр документации. Микрофильм. Т. 4, пленка № 1-1079, с. 275.
27. Об истории с неудавшимся французким займом см.: Коковцов В. Н. Из моего прошлого: Воспоминания 1903-1919. М.,1992, т. 1, ч. 1, гл. VI.
28. Russia of Today and Tomorrow. Noted Editor of La Revue Declares That Progress of Czar’s Empire Has Been Impeded by German Influence, by Jean Finot. - The New York Times. 28.03.1915. См. также: Мацумура Масаёси. Ёроппа ни окэру «кохо танто тайси» тоситэ но Суэмацу Кэнтё (Суэмацу Кэнтё в качестве «посла по общественной пропаганде» в Европе). - Нитиро сэнсо (I). Кокусайтэки буммяку (Русско-японская война. Т. I. Международный ас­пект). Токио, 2004, с. 134-135.
29. № 1192. 28 ноября 1904 г. Посланник во Франции Мотоно министру иностранных дел Комура . - НГБ, т. 37, кн. 2, с. 687-691.
30. Adler C. Jacob Schiff: His Life and Letters, New York, 1929, vol. 1, p.212-230; Байсуэй С. Дж. Нихон кэйдзай то гайкоку сихон. 1858-1939 (Японская экономика и иностранный капитал, 1858-1939). Тосуй-сёбо, 2005, с. 111-114.
31. № 976. 05 января 1905 г. Посланник во Франции Мотоно министру иностранных дел Комура. - НГБ. Токио, 1959, т. 38, кн. 2, с. 468-48.
32. Такахаси Корэкиё-дзидэи (Автобиография Такахаси Корэкиё). Токио, 1936, с. 758-793; Smethurst R. Takahashi Korekiyo, the Rothchilds and the Russo-Japanese War, 1904-1907. - The Rothschild Archive: Review of the Year, April 2005 to March 2006, p. 22-23 (www.rothschildarchive. org); Байсуэй С. Дж. Нихон кэйдзай то гайкоку сихон.1858-1939, с. 114; Albert Kahn, 1860- 1940, p. 124, 127-128.
33. Нитифуцу кёяку юрай (Предыстория японско-французского соглашения). - Иомиури симбун. 08.05.1907, с. 2; Smethurst R., Takahashi Korekiyo, the Rothchilds and the Russo- Japanese War, 1904-1907. - The Rothschild Archive: Review of the year. April 2005 to March 2006, p. 24-25.
34. Albert Kahn, 1860-1940, p. 25-29; Albert Kahn et le Japon, p. 3, 15; Хигасибана Синдзин. Хэнсиюсицу ёри (От редакции). - Иомиури симбун. 24.01.1909, с. 2; Окума Сигэнобу хатид- зюго иэнси (85-летняя история жизни Окума Сигэнобу), с. 526-528.
35. Байсуэй С. Дж. Нихон кэйдзай то гайкоку сихон, с. 115; Albert Kahn, 1860-1940, p. 126.
36. Мотоно Мориюки. Ч. 17. - Гайко форам (Дипломатический форум), 1994, сентябрь, с.88-95; Albert Kahn, 1860-1940, p. 151-156; Сибусава Эйити дэнки сирё (Биографические материалы Сибусава Эйити). Токио, 1961, т. 36, с. 160-162.
37. См.: Мотоно Мориюки. Нихон гайко Сити. Ч. 17. - Гайко фораму (Дипломатический форум), сентябрь 1994, с.88-95.
38. Там же, ч. 19. - Гайко фораму (Дипломатический форум), ноябрь 1994 г., с. 82-84; Сайсин-сики но сясин-дзюцу: Мотоно тюро тайси но какуси-гэй (Новейшее фотографическое искусство: скрытое мастерство посла в России Мотоно). - Иомиури симбун, 27.09. 1908, с. 3; Мотоно тайси то Ито-си но дзюрё-дан (Беседа посла Мотоно и виконта Ито о ружейной охо­те). - Иомиури симбун, 06.10. 1908, с. 4.

Япония. - 2009. - № 38. - С. 323 - 344.

Это сообщение было вынесено в статью

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Тхамна (Чеджудо)
      By Чжан Гэда
      Ю.В. Ванин указывал, что остров Тхамна (Чеджудо) вошел в состав Корё в 1105 г. На этом острове все очень специфическое и не совсем корейское по происхождению. Но после подавления лисынмановцами восстания на Чеджудо в 1948-1950 гг. остров был в значительной степени "нивелирован" с остальной Кореей - в частности, увеличилась доля переселенцев с материка, что сказалось на языке, обычаях и т.д.
      Вот что пишет об этом острове Сун Лянь в "Юань ши", цз. 208:
      耽羅,高麗與國也。
      Даньло (кор. Тхамна) - дружественная Корё страна.
      世祖既臣服高麗,以耽羅為南宋、日本衝要,亦注意焉。
      Шицзу (Хубилай) уже покорил Корё (Корё покорилось в 1259 г. - хронологическая неточность, Хубилай стал править с 1260 г.), и обратил внимание на Даньло, поскольку [оно было] важно в отношении Южной Сун и Японии.
      至元六年七月,遣明威將軍都統領脫脫兒、武德將軍統領王國昌、武略將軍副統領劉傑往視耽羅等處道路,詔高麗國王王禃選官導送。
      7-й месяц 6-го года Чжиюань (июль-август 1269 г.). Послали Минвэй-цзянцзюня дутунлина Тотоэра, Удэ-цзянцзюня тунлина Ван Гочана, Улюэ-цзянцзюня фу тунлина Лю Цзе отправиться на Тхамна и в прочие дороги (зд. эквив. слову "провинция") с инспекцией, повелев правителю владения Корё Ван Сику (государь Вонджон, 1219/1259-1274) отобрать чиновников для их сопровождения.
      時高麗叛賊林衍者,有餘黨金通精遁入耽羅。
      В это время в Корё остатки сторонников изменника Им Ёна (1215-1270) во главе с Ким Тхунджоном (? - 1273) бежали в Даньло. 
      九年,中書省臣及樞密院臣議曰:
      В 9-м году (1272) сановники Чжуншушэн (имперская канцелярия) и сановники Шумиюань (Тайный совет) посовещались и доложили:
      「若先有事日本,未見其逆順之情。
      "Если сначала иметь дело с Японией, [то мы] не замечали, чтобы у этого мятежника было желание подчиниться.
      恐有後辭,可先平耽羅,然後觀日本從否,徐議其事。
      Боимся, что это может иметь последствия.  Можно сначала усмирить Даньло, а уж после этого обратим внимание на Японию, без спешки, спокойно обсудим это дело.
      且耽羅國王嘗來朝覲,今叛賊逐其主,據其城以亂,舉兵討之,義所先也。」
      Кроме того, правитель владения Даньло некогда уже являлся на аудиенцию ко двору, а сейчас мятежники изгнали этого правителя и, заняв его город, бунтуют, собираем войско, чтобы покарать его/ Cделать это в первую очередь будет справедливым" 
      十年正月,命經略使忻都、史樞及洪茶丘等率兵船大小百有八艘,討耽羅賊黨。
      Начальный месяц 1273 г. Велели цзинлюэши Синьду и Ши Шу (1221-1287), а также Хон Дагу с прочими повести войска на 108 больших и малых кораблях покарать мятежников в Даньло.
      六月,平之,於其地立耽羅國招討司,屯鎮邊軍千七百人。
      В 6-м месяце усмирили [их], учредив в их землях Даньло чжаотаосы (Управление по усмирению Даньло), и разместили гарнизонами пограничные войска (бяньцзюнь) - 1700 человек.
      其貢賦歲進毛施布百匹。
      [Установили] им ежегодную дань в 100 штук холста [сорта] маоши.
      招討司後改為軍民都達魯花赤緫管府,又改為軍民安撫司。
      Впоследствии чжаотаосы было реорганизовано в Цзюньминь ду далухуачи цзунгуаньфу (Главная ставка управляющего войсками и народом даругачи), и [затем] превращено в [управление] Цзюньминь аньфусы (Управление по успокоению войска и народа).
      三十一年,高麗王上言,耽羅之地,自祖宗以來臣屬其國;
      В 31-м году (1294) правитель Корё подал доклад, [говоря], что земли Даньло со времен [его] предков подчинялись его владению. 
      林衍逆黨既平之後,尹邦寶充招討副使,以計求徑隸朝廷,乞仍舊。
      После того, как Им Ён с кучкой изменников был покаран, [этим] уделом управлял помощник чжаотаоши Баочун, [и поэтому правитель Корё] намеревается просить двор сделать все по-старому".
      帝曰:
      Государь молвил:
      「此小事,可使還屬高麗。」
      "Это дело малое, можно вернуть [эти земли] Корё".
      自是遂復隸高麗。
      И немедленно после этого [Даньло] снова возвратили Корё.
    • Ренев Е.Г. Крестьянство и Ижевско-Воткинское антибольшевистское восстание // Военно-исторические исследования в Поволжье: сборник научных трудов. Вып. 12-13. Саратов, «Техно-Декор», 2019. С. 263-278.
      By Военкомуезд
      КРЕСТЬЯНСТВО И ИЖЕВСКО-ВОТКИНСКОЕ АНТИБОЛЬШЕВИСТСКОЕ ВОССТАНИЕ

      Аннотация. Статья посвящена значимому вопросу знаменитого антибольшевистского восстания в 1918 г. Автор показывает роль и место крестьянского населения в восстании, которое воспринимается в историографии как рабочее. Он задается вопросом, насколько масштабным было крестьянское участие и оценивает его, исходя из своеобразного хозяйственного уклада жизни
      заводов на Урале. Многие окрестные деревни были хозяйственно связаны с заводами. В развитие исследовательского сюжета, в приложении помещены воспоминания местного жителя и советского активиста.

      Ключевые слова: Гражданская война, крестьянство, Прикамье, восстание 1918-го года

      Е.Г. Ренёв (Ижевск)

      Недавно исполнилось 100 лет Ижевско-Воткинскому антибольшевистскому восстанию (8 августа – 13 ноября 1918 г.). Много работ разного плана написано на эту тему, но ряд ее основных узлов по-прежнему остается вне внимания историков. Один из них – крестьянский, говоря словами классиков марксизма-ленинизма, вопрос. Некоторым аспектам этой проблемы, насколько это позволяет наличие источников, и посвящена эта статья. Восстание в Ижевске и Воткинске принято называть рабочим – насколько это верно?

      Забытая причина восстания и крестьянство

      Историки разных направлений среди основных причин восстания называют недовольство населения политикой военного коммунизма, беспределом продотрядов и местной большевистской власти, выступление чехо-словаков и даже вмешательство держав Антанты. Но одна из них, весьма важная, до сих пор остается вне внимания исследователей, – это забытое и советскими, и современными историками постановление СНК о демобилизации военной промышленности от 9(22) декабря 1917 г.:

      «КО ВСЕМ ТОВАРИЩАМ РАБОЧИМ РОССИИ
      …Ныне Рабочим и Крестьянским правительством России заключено с центральными державами Европы, по воле Советов рабочих, солдатских и /263/ крестьянских депутатов, перемирие, которое, вероятно, в ближайшем будущем перейдет в общий демократический мир для всех народов Европы. Само собой разумеется, что теперь изготовление предметов военного снаряжения явилось бы совершенно бесцельной тратой народного труда и достояния. Таким образом, товарищи, надо немедленно же прекратить дальнейшее производство этих продуктов и сейчас же перейти к производству предметов мирного обихода, в которых так нуждается вся страна...» [1]. Пункт 6 этого узаконения тоже ничего кроме, мягко говоря, раздражения у рабочих вызвать не мог, так как что такое отсутствие военного заказа в Ижевске хорошо знали:

      «…Ввиду грозящей при остановке заводов, занятых работой на войну, безработицы настоятельным вопросом и неотложной обязанностью фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов, как местных, так и центральных, является принятие самых решительных мер к подысканию работы, к организации посылки рабочих на Урал, на север и т.п., для чего необходимы сношения с соответственными учреждениями…» [2].

      Вряд ли на заводах было известно, что инициатором этого решения был В.И. Ленин, который и поставил его на заседании СНК 27 ноября (10 декабря) [3], но то, что оно было проведено именно большевиками, для них стало несомненным, когда с начала 1918 года стали неуклонно снижаться наряды на производство винтовок [4]. Более того, демобилизация рабочих с ижевских заводов началась еще до принятия этого постановления. Так, главная уездная газета 11 ноября сообщала: «С ижевских казенных заводов распущены по домам рабочие, состоящие на учете 1899, 1900, 1901 и 1902 г. Роспуск рабочих вызван сокращением работ на казенных заводах» [5].

      Последствия сего были весьма показательны. Советские документы по Ижевску («Сведения Ижевских оружейного и сталеделательного заводов в Вятский окружной комитет народного хозяйства о количестве вырабатываемой продукции на заводах за 1913–1918 гг.») свидетельствуют о том, что за 1918 год у нас было произведено всего 45700 трехлинейных винтовки и 2106 карабинов против 505846 винтовок в 1917 г. (карабинов в указанном году не производилось) [6]. Можно уверенно предположить, что винтовки, произведенные за время восстания, в этом документе не отражены, но цифры все равно говорят сами за себя.

      Что касается Воткинска, то его машиностроительный завод во время Великой и Гражданской войны выпускал как военную, так и гражданскую продукцию. Из последней – пароходы, паровозы, железнодорожные рельсы, изделия для мостостроения. Во время же Великой войны в мастерских Воткинского /264/

      1. Декреты Советской власти. Том I. 25 октября 1917 г. 16 марта 1918 г. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1957. 597 с. С. 196–198; Опубликовано: Газета. № 30. 12 декабря. С. 1; Правда (вечерний выпуск). № 33. 11 декабря1917 г. С. 1; Собрание узаконений и
      распоряжений правительства за 1917—1918 гг. (Для служебного пользования). № 8, ст. 108.От
      23 декабря 1917г. М.: Управление делами Совнаркома СССР, 1942.1482 с. С. 112–113.
      2. Там же.
      3. Там же. С. 198.
      4. См.:Ренёв Е.Г. Заводы в огне. Ижевские заводы и вооружение Ижевской народной армии во время антибольшевистского восстания. Ижевск: Издательство ИжГТУ, 2014. 184 с. С. 43–45; Ренев Е.Г. Безоружное вооруженное восстание: производство винтовок на Ижевских
      заводах во время антибольшевистского восстания // Вестник РУДН. 2013. № 1. С. 32–48.
      5. Кама. № 250. 17 ноября 1917 г. С. 4.
      6. ЦГА УР. Ф. Р–534. Оп. 1а. Д. 166. Л. 110 об.–111; Ренёв Е.Г. Заводы в огне… С. 42–43.

      завода (он принадлежал Горному ведомству, Ижевские Оружейный и Сталеделательный заводы – Главному артиллерийскому управлению)) было налажено и военное производство. Несмотря на нехватку станков и материалов, «воткинцы выпустили в 1916–1917 гг. до полумиллиона шрапнельных 3–дюймовых снарядов, а с конца 1915 г. начали выпускать 3–дюймовые гранаты для горных орудий (программа выпуска предполагала 40–50 тыс. в месяц). Помимо того выпускались тротиловые и 48–мм фугасные бомбы» [7]. Однако, по упомянутому выше постановлению СНК о демобилизации военной промышленности, к лету 1918 г. производство было свернуто. Об этом особо сообщил II Вятскому Губернскому съезду советов делегат от Воткинска А.А. Казенов: «Воткинский завод заключает в себе до 30 тыс. населения и 19 цеховых организаций, где работает 7 тыс. рабочих. В этих цехах производятся плуги, паровозы, машины. Был снарядный цех, но теперь демобилизован» [8].

      Именно эта «демобилизация военной промышленности», а также общее падение гражданского производства [9] не могли не привести к резкому сокращению спроса на рабочую силу. Это, в частности, выразилось в постановке Коллегией Управления Камско-Воткинского горного округа вопроса перед Союзом металлистов Воткинского завода в начале сентября 1918 г., в котором отражается беспокойство по поводу скудости финансовых ресурсов, в связи с чем говорится:

      «По мнению Коллегии Управления Горного округа следует сейчас же временно сократить все работы завода, кроме работ по паровозостроению, новым постройкам, насколько последние обеспечены материалом, ремонтом и жел. дороги, <…> вести только те работы, которые необходимы для окончания уже начатых паровозов <…>. Кроме этих работ, конечно, вести работы по военным заказам Штаба народной армии. Таким образом число рабочих могло бы быть сокращено почти на 75 %» [10].

      Причем тут крестьяне? Русские, удмуртские и татарские деревни вокруг городов-заводов были не только поставщиками сырья (главным образом лесного) и продуктов сельского хозяйства, но и источником рабочей силы для них. А последняя на заводах Ижевска и Воткинска выросла за время Великой войны в разы. Согласно расчетам П.Н. Дмитриева, к маю 1918 г. количество рабочих на Ижевских заводах составило 26,7 тыс. человек. При этом показательна динамика изменений этого количества: «Если на Ижевском заводе в 1913 г. было 10,5 тыс. рабочих, то в сентябре 1917 г. – 34,6 тыс.» [11]. Данные на 1 сентября 1917 г., представленные в донесении помощника начальника завода полковника А. Волынцевича в департамент полиции «О беспорядках, учиненных мобилизованными в поселке Ижевский завод рабочими Путиловского и Обуховского заводов» дают определенное представление о составе рабочих: «Всех заводских рабочих к 1 сентября состояло 27332 чел., мобилизованных и запасных из них – 20100 чел., в том числе 778 чел. путиловцев и 165 /265/

      7. Ренёв Е.Г. Заводы в огне. С. 92–93.
      8. Воткинск. Документы и материалы. 1758–1998. Ижевск: Удмуртия, 1999. С. 131–132, 142.
      9. См.: Корбейников А.В.Воткинское судостроение и Гражданская война (очерки социальной истории города и завода). Ижевск: «Иднакар». 2012. 190 с.
      10. Протоколы заседаний комитета профсоюза служащих Воткинского завода. ЦГА УР. Ф. Р-911. Оп. 1. Д. 2. Л. 79–79 об.; Ренёв Е.Г. Заводы в огне. С. 63–64.
      11. Дмитриев П.Н., Куликов К.И. Мятеж в Ижевско–Воткинском районе. Ижевск: Удмуртия, 1992. 338 с. С.11.

      обуховцев<…>» [12]. Данные Волынцевича существенно отличаются от подсчетов советского историка – 27332 чел. против 34,6 тыс. рабочих, но в данном случае нас интересует динамика в целом.

      По губернской переписи 1918 г. (проводилась до восстания весной – летом) число рабочих уменьшилось до 23077 человек [13].

      Главным источником поступления «мобилизованных и запасных» на Ижевский завод для удовлетворения его потребностей в рабочей силе с самого его основания были близ и «не близ» лежащие деревни [14].

      Та же самая картина наблюдалась и на соседнем Воткинском заводе. Здесь был менее масштабный рост численности работников: «<…> до первой империалистической войны было 4,6 тыс., в 1917 г. – 6,8 тыс., в 1918 г. – 6,3 тыс. чел.» [15]. Но колебания его тоже показательны.

      При этом увольнялись в первую очередь не ижевцы, и не воткинцы, – а крестьяне из окружающих заводы деревень, что не могло не вызывать их недовольства. Помимо того, возвращавшиеся фронтовики, в том числе и сельские, когда-то с заводами связанные, имели серьезные трудности к возобновлению трудоустройства. Об этом свидетельствуют многочисленные газетные публикации и обращения в заводские канцелярии. А именно фронтовики – не только городские, но и деревенские, стали главной силой восстания как в Ижевске и Воткинске, так и в сельской местности [16].

      Крестьянство в Ижевской и Воткинской Народных армиях

      Тема участия крестьян в вооруженных силах восстания специально никогда не исследовалась. Разброс оценок его весьма показателен даже в зарубежной русскоязычной и англо-саксонской историографии примерно одного плана. Так, для последней главный вывод заключается в следующем, – крестьянство Вятской губернии широко повстанцев не поддержало. Причины тому таковы (по самой фундированной иноязычной работе А.В. Ретиша):

      – Прикомуч (политическое руководство восстания), как и (почему-то) Временное правительство считало крестьян своими союзниками, «но рассматривало их как второсортных граждан, не способных к самоуправлению» («they were regarded as lesser citizens who could not rule themselves») [17].

      – «Прикомуч остался городским восстанием, опиравшимся на поддержку рабочих и образованной части общества» («Prikomuch remained an urban-based /266/

      12. ЦГА УР. Ф.Р-534. Оп. 1а. Д. 165. Л. 461–463; ГАКО. Ф. 714. Оп. 1. Д. 1680. Л. 94–95.
      13. Tруды ЦСУ. Т. ХХVL, вып. 1–2. M., 1926. 632 с.Прилoжeния, С. 30–3l; Лахман А.И. Во имя революции. Киров: Волго–Вятское кн. изд-во, 1981. 144 с. С. 8.
      14. См., напр.: Из Высочайше утвержденного доклада министра финансов графа Васильева «О наполнении горных заводов хребта уральского мастеровыми и рабочими людьми, также непременными работниками взамен приписных крестьян» о целесообразности включения удмуртов в число непременных работников// Ижевск: документы и материалы, 1760–2010 / Комитет по делам архивов при Правительстве УР. Ижевск, 2010. С. 72–74.
      15. Дмитриев П.Н., Куликов К.И. Указ. соч. С.11.
      16. См., напр.: Воспоминания М.И. Хлыбова о восстании против советской власти в Вавожской волости Малмыжского уезда в 1918 г. Рук. подл. (5–7 мая 1928 г.)// ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 99. Ренев Е.Г. Заводы в огне. С. 161–167. (См. Приложение к статье).
      17. Retish A.B. Russia's Peasants in Revolution and Civil War: Citizenship, Identity, and the Creation of the Soviet State (1914-1922) / A.B. Retish. NewYork: CambridgeUniversityPress, 2008. 294 p. Р. 187.

      revolt that enjoyed support from workers and members of educated society who had supported the Provisional Government») [18].

      На чем основаны эти выводы – совершенно непонятно. Документы РГВА, ЦГА УР и ЦДНИ УР и др., с которыми работал А. Ретиш (в отличии от всех других своих собратьев), показывают достаточно широкую поддержку Прикомуча крестьянством [19] (см. приложение к статье).

      Другая крайность – гигантское преувеличение численности крестьянских отрядов, союзных армиям Прикомуча. Началось оно с посмертной публикации воспоминаний командующего вооруженными силами последнего, или как он сам себя в них представлял, «командовавшего Ижевским восстанием, <…> бывшего полковника 13-го Туркестанского Стрелкового полка Российской Армии» Д.И. Федичкина. Закончено их написание было 5 октября 1931 г., но свет они впервые увидели после публикации в эмигрантском журнале «Первопоходник» в 1974 г. – издании почти рукописном и малотиражном [20]. К тому времени минуло 8 лет с кончины их автора. Еще через 8 лет эти воспоминания были перепечатаны получившим гораздо большую известность изданием фонда А.И. Солженицына «Урал и Прикамье (ноябрь 1917 – январь 1919 г.). Народное сопротивление коммунизму в России: Документы и материалы» [21]. В постсоветской российской историографии эти воспоминания не раз широко переиздавались или в варианте «Первопоходника», или в варианте «Урала и Прикамья…» [22] и широко и с доверием используются исследователями темы Ижевско-Воткинского восстания и сегодня.

      Одна существенная (из многих) вольность издателей воспоминаний Д.И. Федичкина, продолжающая вводить в заблуждение большинство современных авторов, касается численности крестьянских отрядов, участвовавших в восстании. Так, «Первопоходник» сообщает, что против красных только «на Северном фронте /267/

      18. Ibid.
      19. См., напр.: Воспоминания А.В. Кузнецова о событиях в Ижевском заводе во время восстания фронтовиков в августе – ноября 1918 г. (20 сент. 1923 г.). ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 56; Воспоминания В.А. Щелчкова, волостного военного комиссара о событиях гражданской войны на территории Больше–Кибьинской волости Елабужского уезда за 1918 г. Рук.подл. и маш. копия. 14 февраля 1928. ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 103; Воспоминания Г.И. Скорихина о событиях в с. Водзимонье Малмыжского уезда во время мятежа в Ижевском заводе в августе–ноябре 1918 г. Рук.подл. и маш. копия. ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 83; Воспоминания И. Осинцева о событиях в Ижевском заводе во время восстания фронтовиков в августе – ноября 1918 г. (23 июля 1927 г.) ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 68; Воспоминания И.С. Шемякина о событиях гражданской войны 1918–1919 гг. на территории Якшур–Бодьинской волости Сарапульского уезда. Рук. подл. и маш. копия. 24 мая 1928. ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 101; Воспоминания М.И. Хлыбова о восстании против советской власти в Вавожской волости Малмыжского уезда в 1918 г. Рук.подл. (5–7 мая 1928 г.)// ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 2. Д. 99; Ренев Е.Г. Заводы в огне. С. 161–167. (См. приложение к статье).
      20. Федичкин Д. И. Ижевское восстание в период с 8 августа по 20 октября 1918 года // Первопоходник. 1974. № 17. С. 62–77.
      21. Урал и Прикамье (ноябрь 1917 – январь 1919 г.) : Народное сопротивление коммунизму в России : Документы и материалы / ред.-сост. и автор комм. М. С. Бернштам. Париж: YMCА–PRESS, 1982. С. 335–363.
      22. См., напр.: Гражданская война в России: Борьба за Поволжье. М.: АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 2005. С. 193–215; Новиков А.В. Золотой ларец: Книга для чтения по истории и краеведению / ред. Л. Роднов. Ижевск: РИО Ижевского полиграфического комбината, 1998. С.
      219–237; Чураков Д.О. Революция, государство, рабочий процесс: формы, динамика и природа массовых выступлений рабочих в Советской России: 1917–1918 годы. М.: Российская политическая энциклопедия, 2004. 367 с. С. 258–350.

      дралось 10 отрядов по 10000 крестьян-солдат в каждом», а «в уездах Вятской губернии Малмыжском и Уржумском было сформировано 8 отрядов по 10000 солдат-крестьян в каждом» [23], в то время как в оригинале своих воспоминаний Д.И. Федичкин приводит цифру, отличающуюся на порядки. Он пишет: «<…> в уездах Вятской губернии Малмыжском и Уржумском сформировано было 8 отрядов из 1200, бывших на войне солдат и офицеров. <…> Таким же способом было образовано у линии Северной железной дороги между городами Глазов и станцией Северной дороги Чепцы 10 крестьянских отрядов по 100 человек каждый отряд» [24].

      Теперь попробуем разобраться с тем, какое участие принимало местное крестьянство в вооруженных силах восстания. Сделать это, стоит отметить, весьма непросто, поскольку прямых документов – арматурных списков, списков личного состава и т.п. сохранилось очень мало.

      Воткинская Народная армия. Похоже, она в основе своей состояла из местных крестьян. Сколько-нибудь полных списков ее состава, как и Ижевской Народной армии, пока найти не удалось. Тем не менее, подсчеты, проведенные А.В. Корбейниковым по спискам раненых ее бойцов, доставленных в воткинские больницы, показывают:

      «Всего раненых (в том числе и впоследствии умерших от ран), отраженных в исследованных Приказах за период с 23 августа по 2 ноября: 647 чел.

      Из них жителей Воткинска: 57 чел.; ижевцев: 13; Сарапульцев: 8; Казанец: 1.

      Итого, по сохранившимся документам, в общем счете боевых потерь Народной армии горожане составили 79 человек, т. е. около 12%, а воткинцы, как потенциальные кадровые рабочие Воткинского казенного завода – лишь 9%.

      Иными словами, если верить спискам, то один раненый горожанин приходился примерно на десять раненых крестьян!» [25].

      К этому следует добавить, что расчеты, проведенные автором этих строк по единственному на сегодня обнаруженному списку одной из воткинских частей, а именно 15-й роты, показывают следующее, – на 14 октября (скорее всего, т.к. месяц не читается, но уже указаны воинские чины) в ней числится всего 164 бойца, все деревенские и только двое из Воткинска – командир в чине подпоручика и один из младших чинов [26]. Не менее примечательно то, что первый день всеобщей мобилизации была назначен именно – на 14 октября (явка для волостей вокруг Воткинска – 15 октября). Причем приказы об этом были опубликованы днем позже, а бойцы этой роты «имели прописку» в 7 населенных пунктах района восстания, и трое из них на этот день поменяли статус – двое перешли в артиллерию, а один и вовсе был комиссован [27]. То есть воткинцы сформировали эту роту, не дожидаясь приказа о всеобщей мобилизации. /268/

      23. Федичкин Д.И. Указ. соч. С. 72.
      24. Федичкин Д.И. Ижевскоевозстание в период с 8 августа по 15 октября 1918 года: Написано для Hoover War Library Stanford University California командовавшим Ижевским возстанием Д. Федичкиным, бывшим полковником 13-го Туркестанского Стрелкового полка
      Российской Армии. 5 October 1931. San Francisco, California / Hoover institution archives. Dmitri I. Fedichkin collection. Box № 1, folderID: ХХ 37–8.31. С. 18–19// Ренёв Е.Г. Красная армия против Ижевского восстания. Осень 1918 года. Ижевск: изд-во ИжГТУ, 2013. 282 с. С.194–223.
      25. Корбейников А.В. Указ. соч. С. 105–106.
      26. Подсчитано по: РГВА. Ф. 39552.Оп.1.Д. 5. Л. 2–3 об.; Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания. С.70–71.
      27. Ренев Е.Г. Там же.

      О крестьянском характере Воткинской Народной армии свидетельствуют и данные, опубликованные недавно М.Г. Ситниковым. Так, в частности, пермский историк утверждает: «Основную массу солдат этой армии составили крестьяне Оханского и Осинского уездов Пермской губернии» [28]. В доказательство он приводит данные о 3–м Сайгатском полке последней (один из четырех из ее состава), целиком сформированным из крестьян указанных уездов, и некоторых рот этой армии, также составленных из крестьян Пермской губернии. В частности, из крестьян деревни «Шлыковской была сформирована 8-я рота 1-го Воткинского полка под командованием прапорщика Некрасова», четвертую роту Воткинской армии составили после 19 августа жители с. Бабка [29]. Из ножовцев и крестьян–добровольцев близлежащих деревень тогда же был создан «Конный отряд имени партизана Дениса Давыдова» в 200 сабель, который «действовал на правом берегу р. Камы в составе 1-го Воткинского полка» [30].

      Показательны данные следствия, которое проводилось в 1932 году, по жителям села Змиевка: «96% змиевцев служило добровольно в Воткинской Народной армии. Из 172 домохозяев 165 участвовали в восстании и только 7 ушли в Красную армию. Была проведена запись добровольцев и мобилизация в 12 роту Воткинской Народной армии, которая сразу же была направлена в наступление на село Частые» [31]. В относительно небольшой Сайгатке, где на 1909 г. проживало 1220 человек, в один из отрядов в начале сентября «вступило 91 человек», в деревне «Балабаны, что в 5 верстах от с. Альняш, добровольно вступило 22 человека. А в деревне было на 1908 год всего 33 двора, в которых проживало 97 мужчин и 104 женщины» [32].

      Как сугубо крестьянский описывает облик солдат Воткинской армии, перешедшей под его начало после поражения восстания, Р. Гайда:

      «Выглядели герои воткинцы печально. Потому что они долго с постоянными боями отступали, были измотаны и ночевали в жалких избах или под своими повозками, в драной гражданской одежде, обутые в разбитые лапти (лыковая обувь, прикрепляемая к ноге веревкой) и голодные <…>» (“Pohlednavotkinské hrdinybylsmutný. Jelikož bylydlouhým ústupemzastálýchbojů znaveniaspalivětšinouvmizernýchchatáchnebopodsvýmivozu, vrozedranémcivilnímoděvy, obutivrozbité laptě (lýkové pantoflepřipevněné knozeprovázky) ahladoví <…>” [33]).

      28. Ситников М.Г. Воткинская Народная армия: дневник операций и персоналии / Иднакар: методы историко-культурной реконструкции. 2016. № 3 (32).с. 61–160. С. 61; Ситников М.Г. 3-й Сайгатский имени чехословаков пехотный полк Воткинской Народной армии / Иднакар. № 1 (18) 2014. с. 44–81. С. 57.
      29. Ситников М.Г. Воткинская Народная армия. С. 66, 70.
      30. Там же. С. 72.
      31. Там же. С. 77.
      32. Ситников М.Г. 3-й Сайгатский имени чехословаков пехотный полк Воткинской
      Народной армии. С. 51.
      33. Gajda R. Mojepaměti: Generálruskýchlegií R. Gajda. Československá ana basezpětna Urál proti bolševikům Admirál Kolčak. 4. vydání. Brno: Jota, 1996. 352. S. 184.

      Ижевская Народная армия.

      Что касается Ижевска, расчеты по погибшим повстанцам, проведенные по «книгам мертвых» ижевских церквей [34], дали отличную от Воткинска картину. Число всех отпетых погибших по ним составило 337 человек. Собственно ижевцев среди них – 191 чел., т.е. 56,6 %; крестьян из района восстания – 51 человек, т.е. 15,1%. Остальные – выходцы из других, часто весьма отдаленных губерний (Вологодской, Костромской, Москвы и др.), социальную принадлежность которых на момент восстания определить затруднительно, но записано большинство из них крестьянами конкретных сельских поселений. При этом оказывается, что из крестьян района восстания 21 погиб в августе (25,6% от общего числа зарегистрированных как «погибшие в бою с красноармейцами» или подобным же образом), ижевцев тогда же погибло 82 чел., выходцев из других губерний – 29 человек. Это был еще сугубо добровольческий период строительства Ижевской Народной армии. Еще 28 участников восстания из крестьян этой группы (22,4 % от общего числа) погибли в октябре – ноябре (88 ижевцев и 37 чел. из других губерний), когда была объявлена всеобщая мобилизация и трое (11%) – в сентябре (вместе с ними – 21 ижевец и 6 чел. из третьей группы) [35].

      О преимущественно рабочем характере Ижевской Народной армии на начальном периоде ее формирования (конец августа – начало сентября 1918 г.) свидетельствуют данные немногих сохранившихся документов, обобщенные в нижеприведенной таблице [36]:



      34. До сих пор не удалось обнаружить подобные данные по кладбищенской Успенской церкви, главной кладбищенской церкви для Заречной, рабочей части Ижевска. На Заречном кладбище был и мусульманский участок. По ижевским мечетям данные по погибшим среди них во время восстания тоже пока не обнаружены.
      35. Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания. С.68; Ренев Е.Г. Ижевская народная армия: к определению социального состава // Глобальный научный потенциал. Санкт-Петербург, 2015. № 2 (47). С. 36–38.
      36. Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания. С. 67.
      37. Все, скорее всего, мобилизованные, вступили в армию из заводских мастерских, кроме одного – призванного из Хозяйственного комитета.
      38. Три человека поступили с бывших фабрик И.Ф. Петрова и А.Н. Евдокимова.
      39. У одного (№ 50) указано «В заводе не работает» и зачеркнуто, второй (№ 72) – из
      конторы частного подрядчика.
      40. Два кавалериста поступили на службу с фабрики Евдокимова.



      Несколько другая картина предстала перед В.М. Молчановым, когда он в феврале 1919 г. осматривал «крестьянский» (название условное, т.к. все деревни вокруг города были связаны с заводом или просто работали на нем) полк ижевцев:

      «Первым я смотрел 2-й полк, составленный из крестьян деревень, окружающих Ижевск. В полку находилось 1500 штыков, пулеметная команда в 6 пулеметов, команда конных разведчиков — 40 лошадей (не сабель, так как ни таковых, ни седел почти не было, сидели на подушках). Полк был выстроен развернутым фронтом с оркестром на правом фланге. Подходя к полку, я прежде всего обратил внимание на оркестр; одеты они были грязно и пестро, один тип был в цилиндре, многие в женских кацавейках, в лаптях, валенках, сапогах, ботинках. Остановил музыку, поздоровался, ответили дружно и продолжали играть встречу<…>» [46].

      Второй полк (1-й по штатному расписанию), осмотренный «последним белым генералом» был «рабочим»:

      «На следующий день смотрел 1-й полк тем же порядком. Выправка несколько хуже. Состав — исключительно рабочие Ижевска, прежде не бывшие в строю. Состав — 1500 штыков. Пулеметов 8. Пулеметчики влюблены в свое дело. Настроение боевое, в бой пойдут дружно, обмануться нельзя, обещают показать, что такое Ижевцы<…>»;

      Разведка же этого полка тоже была «крестьянской»: /271/

      41. Пять человек, в т.ч. главнокомандующий Д.И. Федичкин вступили в армию из Хозяйственного комитета (в т.ч. две женщины), двое – из Продовольственной управы, двое – из Канцелярии податного инспектора, восемь человек – из Управления заводами, типографских работников – пятеро и т.д. (см.: Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания. С. 143–158).
      42. Все 15 человек – гимназисты или студенты.
      43. В том числе два железнодорожника.
      44. Все – нигде не работающие, в том числе повар, квартирмейстер и каптенармус (см.: Ренев Е.Г. Указ. соч. С. 215– 216).
      45. Данные на 26 августа (см.: Ренев Е.Г. Ук. соч. С. 216). Рядом в деле присутствует другой, более расширенный список, составленный не ранее 30 августа (по дате поступившего
      на службу последнего человека). В нем уже 27 человек, из которых 14 (52%) уже не из заводов.
      В том числе трое учеников и студентов, один – городской техник, остальные – «на службе не
      состоял». Из всех разведчиков и контр–разведчиков только восемь человек «проходили ряды
      войск», среди них один поручик, один подпоручик и один старший унтер-офицер. – ЦГА УР. Ф.
      460. Оп.1. Л. 171–9.
      К концу октября 1918 г. число ижевских контрразведчиков снова существенно
      уменьшится. Так судя по «Приказу по Управлению Коменданта № 23» на 27 октября 1918 г.
      на приварочном довольствии состояло всего 14 служащих контрразведки, в том числе две
      женщины. – РГВА. Ф. 39562. Оп.1. Д. 3. Л. 115.
      46. Молчанов В.М. Борьба на востоке России и в Сибири / Молчанов В.М. Последний белый генерал: Устные воспоминания, статьи, письма, документы / сост. Л. Ю. Тремсина. М.: Айрис-Пресс, 2009. С. 238.

      «Особо отличное впечатление производит конная разведка полка — 120 шашек, солдаты исключительно казанские татары из деревень кругом Ижевска, в большинстве служившие в кавалерии, на прекрасных лошадях, прекрасное снаряжение как конское, так и людское, уставная ковка, свой отличный кузнец, 2 пулемета Люиса и 1 Максима, возимый на очень маленьких санках, номера конные. Впоследствии эта команда выполняла самые невероятные задачи боевого характера, но она обладала одним недостатком, с которым я боролся все время — любили пограбить. И когда говорили, что Ижевцы грабят — это надо было всецело относить на счет этой команды<…>» [47].

      Из кого были набраны два эскадрона кавалерийского дивизиона можно точно сказать только относительно одного из них – первого. По сохранившемуся списку его личного состава времен восстания на 14 сентября 1918 года в его рядах состояло 119 человек. Все кавалеристы, кроме двух, поступили на службу из Ижевских заводов (несколько из частных фабрик Евдокимова и Петрова) или их подразделений. Только двое из другой сферы деятельности: один из них значился «в заводе не работает» (причем словосочетание это зачеркнуто), второй – как работник «к-ры [конторы] подрядчика Горева» [48].

      Таким образом, политическому и военному руководству восстания не удалось провести достаточный добровольческий призыв и массовую мобилизацию крестьянского населения в Ижевскую Народную армию вплоть до конца восстания.

      Что касается Воткинской Народной армии, то, похоже, из всех армий не только Прикомуча, но и Комуча в целом только в Воткинске смогли организовать боеспособные крестьянские части. Причем действовали воткинцы вопреки решениям и Комуча, и Прикомуча, объявляя мобилизации самостоятельно:

      «ОБЪЯВЛЕНИЕ
      Прикамский комитет членов Учредительного собрания постановил. Призвать на действительную военную службу солдат призывов начиная с 1919 по 1904 год включительно.

      На основании этого постановления подлежат мобилизации проживающие в пределах и в занятых деревнях Частинской волости лица, проходившие военную службу по призыву и по мобилизации и призывающиеся на действительную военную службу в следующих годах 1919, 1918, 1917,1916, 1915, 1914, 1913, 1912, 1911, 1910, 1909, 1908, 1908, 1907, 1906, 1905 и 1904.

      Первым днем мобилизации считается октября 7 дня.

      Все лица подлежащие на основании настоящего объявления мобилизации обязаны в 1-й день мобилизации явится на сборный пункт в с. Змиевку к 10 часам утра.

      6 октября 1918 г. Комендант Казанцев. С. Змиевка» [49].

      Тогда как первая «всеобщая мобилизация», объявленная руководством Ижевского восстания 18 августа, отдельным пунктом предписывала: «Принудительной мобилизации в деревнях пока не производить, а допустить /272/

      47. Там же. С. 239 – 240.
      48. Список солдат 1–го эскадрона Ижевской Народной армии, состоящих в мастерских: Оружейнаго и Сталеделательнаго заводов 14 сентября 1918 г. (ЦГА УР. Ф. Р–460. Оп. 1. Д. 3. Л. 80–90). Публ. Е.Г. Ренева / Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания: этапы и особенности формирования. С.161–176;
      49. Цит. по: Ситников М.Г. Воткинская Народная армия: дневник операций и персоналии / Иднакар: методы историко-культурной реконструкции: По следам Ижевско-Воткинского восстания. 2016. № 3 (32). С.61–160. С. 73–74.

      лишь добровольное выступление в ряды Ижевской Народной Армии <…>» [50].

      Ничего не изменилось и через месяц. Так, одна из газет восстания в особой рубрике «ОБЪЯВЛЕНИЕ» 17 сентября писала: «В виду поступающих в Штаб армии запросов со стороны крестьян и сельских властей о времени и порядке мобилизации в уезде и сведений о том, что крестьяне, организованные в партизанские отряды, принуждают своих соседей так же организовываться в такие же отряды или записываться в Народную Армию. Военный Штаб объявляет, что приказа о мобилизации граждан в уезде еще не было издано, и формирование производится исключительно на добровольческих началах (выделено в оригинале. – авт.)» [51].

      Полная же всеобщая мобилизация «в ряды Народной Армии граждан Сарапульскаго уезда и прилегающих к нему уездов, освобожденных от неприятеля<…>» была объявлена только 14 октября [52].

      Приложение

      ОТДЕЛ ИСТОРИИ ПАРТИИ (ИСТПАРТОТДЕЛ) ВОТСКИЙ ОБКОМ РКП(Б) – ВКП(Б)

      Воспоминания М. И. Хлыбова о восстании против советской власти в Вавожской волости Малмыжского уезда в 1918 г. Рук.[опись] подл.[инная].5–7 мая 1928 г. на 12 листах.

      Описание возстания против советов в Вавожской волости, Можгинского уезда, Вотобласти в 1918 году. Составил гр-н Вотобласти, Можгинского уезда, Вавожской волости, Макар Игнатьевич Хлыбов 5–7 мая 1928 года

      Возстание против советов в Вавожской волости, Можгинского уезда, Вотобласти в 1918 году.

      В июле месяце 1918 года в наше село Вавож, где находилась тогда так называемая «Волостная Земская Управа» пребыла рота красногвардейцев 8-го продовольственного московского полка и сразу же разбившись по селеньям волости приступила к выкачке у населения хлебных продуктов, при чем солдаты этого отряда и их командиры сразу же повели себя слишком неблагопристойно, хлеб отбирали не у тех у кого таковаго были большие запасы, а у всех раскладывая по душам земельнаго надела; не платили ничего за взятые у граждан продукты для личнаго продовольствия, пьянствовали, безобразничали и вообще делали разные насилия.

      Это некорректное отношения продотряда страшно обозлило местное население; к тому же стали в нашу волость доходить слухи из г. Ижевска и других соседних волостей, что везде и всюду продотряды безчинствуют, что за хлеб не будут платить денег, будут отбирать скот весь до последней овцы, не будут давать сеять озимь, насилуют женщин и вообще, что эти отряды выставлены не советскими властями, а есть наемники Германии, которая нас не сумела покорить /273/

      50. Ижевский защитник. № 1. 23 августа 1918 г. С. 2;Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания: этапы и особенности формирования. Ижевск: Издательство ИжГТУ, 2016. С. 31–32.
      51. Прикамье. № 13. Вторник, 17 сентября 1918 г. С. 1; Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания. С. 67.
      52. Ижевский Защитник. № 22. 15 октября 1918 г. С. 1; Ренев Е.Г. Вооруженные силы Ижевского восстания. С. 72. 

      в войне, так хочет заморить и уничтожить голодом, что в Ижевске рабочие уже возстали и вооружились, что возстают уже волости ближайшие к Ижевску.

      Эти нелепые слухи пускаемые врагами Советской власти взволновали темное население волости, шнырявшие по волости агенты контр-революции уверяли, что всем крестянам-земледельцам необходимо вооружаться немедленно и защищать свое состояние и хлеб с оружием в руках.

      Из многих селений волости стали поступать в Волостную Земскую управу письменные и устные требования о срочном собрании схода всех граждан волости; но Председатель и члены Волостной Земской Управы и существовавший в то время Волостной Военный Комиссариат оставались в нерешимости и никаких мер к собранию волостного уезда и вооружении долго не принимали, хотя и знали, что вооружились и возстали уже соседние волости Нылги-Жикьинская, Кыйлудская и Б. Учинская, из которых приезжали и требовали немедленнаго вооружения делегации.

      Продотрядцы узнавшие о возстании Ижевцев и ближайших волостей постарались очистить наши территории и отправились в наш Уездный город Малмыж.

      После того как вооружилась Нылги-Жикьинская волость от таковой прибыл отряд человек до 50 под командой поручика Шишкина Александра Козьмича, Начальника отряда Нылги-Жикьинской волости, с большим количеством подвод, который забрал и отправил в с. Нылгу и весь имеющийся на складе в с. Вавож хлеб; при чем также требовал срочнаго вооружения, угрожая в случае нашего отказа разгромить всю нашу волость.

      Наконец числа 25–26 Августа из Малмыжскаго Уезднаго Военнаго Комиссариата было получено телеграфное распоряжение о мобилизации и представлении в г. Малмыже 33 шт. лошадей, в 3-х дневный срок, вследствии чего Волземуправе и Военкомату пришлось назначить на 28-е Августа общее собрание гр-н волости.

      На собрании 28 Августа, чуть ли не с 7–8 утра явилось почти все взрослое мужское население волости, вместить которое в здание Волземуправы не представилось возможным а потому пришлось устроить собрание на площади у церкви собрание сразу открылось бурно. Председатель собрания был избран Вол. Военный Комиссар Лобовиков Леонид Владимирович (с. Каменнаго-Ключа), товарищем к нему Лавров Алексей Парамонович (дер. Ключевой) и секретарем собрания я, как секретарь Волземуправы; по открытию Предстедательствующим собрания и о оглашенности повестки гр-м дер. Четкеря, Лесковым Герасимом Антоновичем было внесено письменное требование о разсмотрении первым вопросом, вопроса о вооружении. Огласив таковое предложение Председательствующий Лобовиков и узнав, что все собрание желает этого вооружения тотчас же отказался категорически от дальнейшего ведения собрания и стал говорить что вооружаться не надо, что это ни к чему не преведет, поддерживали его в этом, также и я и многие граждане с. Вавожа, но собрание, большой частью пожилые и старики потребовали чтобы мы замолчали а то с нами они тут же расправятся по своему.

      В тот самый момент, когда решался тот важный вопрос, как возстание и вооружение, на собрание прибыл из с Б. Учи, в сопровождении 2-х солдат-повстанцев Б. Учинскаго отряда агитатор по возстаниям в волостях, Аграном из с. Агрызи Шишкин и сразу взяв себе слово, поставил вопрос ребром, что давать советам лошадей не надо, а что надо сейчас же вооружаться, а то Ваша волость будет считаться врагом Ижевска и вооружившихся волостей. Выслушав это /274/ собрание пришло и заключило срочно вооружится, выбрали делегации для посылки в г. Ижевск за оружием и снаряжением, наказав им тотчас же отправится. Кто был выбран в эту делегацию и ездил в г. Ижевск за оружием и снаряжением я к великому сожалению забыл и указать теперь не могу.

      Тотчас же составился небольшой отряд из солдат стариков, которому было наказано арестовать Военкомат в лице Руководителя Логинова и Военного Комиссаров Лобовикова и Сишарева занят и охраняет впредь до сформирования отряда почту, Волземуправу и прочие учреждения. Через день же постановили назначить собрание всем гражданам до 45 летнего возврата, из которых и предположено было составить отряд, при чем было решено со всеми, кто не пожелает идти в отряд рассчитывать судом Линча, т. е. убивать на месте, безо всякого вынесения судебного приговора.

      В назначены день 30 Августа собрались все подлежащие мобилизации граждане, были сформированы 4 роты. Начальником отряда был избран Волостной Военный Руководитель Логтинов Андрей Романович штаб капитан Николаевской Армии ротными командирами, прапорщики Глушнев Александр Петрович, Старков Валентин Николаевич, Гущин Михаил Николаевич и юнкер Лобовиков Волвоенкомисар. Помощником Начальника отряда и Заведывающим хозяйственной части был избран внесший предложение Лесков Герасим Акшомович делопроизводителем отряда я и Комендантом Левашев Зосима Павлович.

      При чем на этом собрании ввиду того, что вооружение ожидалось из Ижевска от 400 – до 600 винтовок, а мобилизованных было свыше 800 человек было решено впредь до получения из Ижевска вооружения на все количество мобилизованных нести службу половин мобилизованных и первым начать с молодых лет, таким образом вошли в дело первые две роты под командой Лобовикова и Глушкова, вооруженные на другой же день полученным из Ижевска винтовками с выдачей на каждого стрелка по 15 шт. патронов; при чем комсостав был вооружен легкими кавалерийскими карабинами.

      Винтовок Ижевским было отпущено для нашего отряда первый раз 480 шт. и патронов 10 000 штук.

      В день вооружения Нашего отряда из села Водзимонья, каковая волость не успела вооружиться, прибежали перебезщики и сообщили, что их село занято красно-армейским отрядом человек в 500 под командой Курочкина и что вслед нашим идет батарея артиллерии под командой Бабинца, что ихние резервы в составе нескольких полков, батарей и эскадронов кавалерии стоят в с. Кильмези и по дороге до г. Малмыжа, ввиду того 1-й роте вечером того же дня пришлось занять позицию по правому берегу реки Валы, там встретить неприятеля и тут окопались. Тотчас же было дано знать соседним отрядам Нылги-Жикьинскому, Б. Учинскому, Уватуклинскому и Сюмсинскому, первые два отряда нам утром 31-го Августа выслали подкрепления по роте солдат–повстанцев, а остальными своими силами взялись охранять берег реки Валы, при чем все эти отряды вступили с нами в тесную связь. Утром 1-го сентября на стоящие на устье реки «Калта», при самом вливеея в реку Валу две мельницы, находящиеся от села Вавожа всего в 4-х верстах, через которые проходит трактовый путь из с. Водзимонья на с. Вавож прибыл небольшой отряд красноармейцев с 3–4 пулеметами, а у деревни Касихина, что по прямому направлению от Вавожа 5–6 верст была поставлена и их батарея из 2-х орудий. Вскоре началась оружейная перестрелка нашей 1-й роты с передовым отрядом красноармейцев, затрещали их пулеметы, а затем по дер. Квачкому, что в 2-х верстах от с. Вавожа, ниже по течению реки Валы загрохотали /275/ и их орудия. При чем стрельба с обоих сторон была какая то беглая и почти не причинила обоим сторонам никакого вреда, кроме как одного раненого с нашей стороны, но однако вечером того же дня и ночью наш отряд находя эту позицию неудобной отступил и занял следующую позицию дер. Беляк и с. Каменный-Ключ отстающие от села Вавожа первую на расстоянии 10 и второе – 17 верст. Оставили и отправились из с. Вавожа и все жители, которые имели лошадей и возможностей убежать, следовательно к утру 2-го сентября Вавож был нами брошен на произвол судьбы, но красными Вавож был занят только утром 3-го сентября.

      Вплоть до 9-го сентября наш отряд находился на этой позиции, но за это время подошли роты Ижевцев, составился правильный фронт и Начальником фронта от Сюмсинской волости и до Б. Норьинской был назначен некто Башкиров, именовавший себя капитаном старой армии.

      9-го сентября в дер. Балянах был военный совет командиров отрядов и рот входящих в дистанцию Башкирова, на котором и было решено в ночь на 10е вочто бы то нистало выбить красных из Вавожа и согласно этого плана 1 рота Нылги-Жикьинскаго отряда и 1 рота Ижевцев была двинута по тракту к селу Вавожу, с 2 или 3 пулеметами, с тем, что бы подойти к Вавожу на расстоянии 300 сажень и окопаться, обе роты нашего отряда и рота Нылги-Жикьинскаго, с резервом Ува-туклинскаго отряда перешли реку Уву и повели наступление от деревни Силкино, НачарКотья и Квачком; Б. Учинскому отряду, а также Волипельгинскому вооружившемуся как раз к тому времени было приказано занять левый берег реки Валы и тем самым отрезать красным бойцам всякий путь к отступлению.

      Наступление решено было начать на разсвете и в один момент как Вавожским так и Нылгижикьинским отрядами. Так и было сделано; отряды охватили кольцом село Вавож и с рассветом 10-го начался в центре Вавожа и на его окраинах ружейный, пулеметный и орудийный бой, продолжавшийся 2–3 часа не более.

      Красноармейцы надо им отдать справедливость хотя были застигнуты врасплох, но сражались как львы, многие только в одном белье, благодаря чему, а также множеству имеющихся у них пулеметов, 2-х орудий бивших по нашим во все стороны и большому количеству снарядов всеждаки, наши роты расстрелявшие свои небольшие запасы, выбили из самаго центра села и нашим пришлось отступить обратно по дороге на дер. Силкино а тут перейдя реку Уву в село Каменный – Ключ на старую позицию. Занимавшие в Вавоже отряд Курочкина и батарея Бабинца также и в тот же день должно быть побоясь второго наступления отступила до с. Водзимонья и через реку Валу перешли безпрепятсвенно, т.к. охранявшие левый берег р. Валы Б. Учинский и Волипельгинский отряды стушевались и ушли со своих позиций.

      В этот бой было убито с нашей стороны 12 человек в том числе Начальник Нылги-Жикьискаго отряда Шишкин, ранены тяжело 4, легко более 20 человек. Со стороны красных было убито 14 человек, раненых неизвестно, т.к. таковых они увезли с собой, после того было найдено трупов раненых и умерших красноармейцев на полях, в лесах и лугах человек 6–7 и утонувших в реке Вале 5–6 человек. Взято в плен 2 красных пулеметчика с 2-мя пулеметами и большим запасом пулеметных лент. Красными было оставлено в с. Вавож при отступлении большое количество патронов и снарядов.

      После того как с. Вавож было вновь занято 11-го сентября повстанцами в нашем селе было обнаружено еще 2 красноармейца. Один в погребе гражданки Несмеловой Ольги Михайловны застреливший сам себя, как только был обнаружен хозяйкой дома и второй раненый за двором гр-на Чиркова Александра Исааковича дорубленный шашкой Чувашевым Николаем Евдокимовичем дер. /276/ Дендывая. Во время этагоперваго боя в с. Вавож было артиллерией красных разбито и разгромлено много зданий и построек пострадали частично и постройки гр-н дер. Силкиной, где находились наши резервы и где был я с канцелярией отряда.

      Числа 13–14 сентября по распоряжению Начальника фронта Башкирова наш отряд подкрепленный батальонами Ижевцев в число 1 роты нашего отряда и роты Ижевцев был двинут в погоню за красно–армейскими войсками с 5 пулеметами и дошел и занял дер. Вихарево, отстаящее по дороге на Малмыж от с. Вавож в 40 верстах, но переночевал тут только одну ночь был выбит красными и возвратился в с. Вавож оставив тут более 10 человек убитых, раненых и попавших в плен.

      Затем красноармейцы подкрепленные новыми прибывшими из центра войсками перенесли свой план наступления по той же реке Вале но на другие участки вниз по течению реки Валы на село Муки-Какси и Сюмси и вверх по р. Вале от Волнинской мельнице вплоть выше с. Нылги, с их стороны гремели орудия и пулеметы, на первом участке целых 17 суток и на втором 9 дней. Наш отряд тогда держал позицию по реке Вале совместно с Ижевскими ротами и отрядами Уватуклиским, Б. Учинским и Волипельгинским.

      На 10 день этаго боя красноармейцы отряда Азина перешли реку Валу на Волнинской мельнице, по устроенному ими самими мосту и тотчас же заняли дер. Уедонью, Подчулко, Яголуд, Баляк, Малая Чурек-Пурга, Косаево и выс. Андриановский и в тот же день запылали деревни Уедонья, Малая Чурек-Пурга, Баляк, Косаево и Андриановский, а по левую сторону Валы дер. Ломселуд, Новые-Вари и Старые Вари подожженные красноармейцами. Наши отряды с имеющимся тогда уже одним орудием отбитым у красноармейцев под селом Агрызям и стоящим под дер. Уедоньей спешно отступили в пределы Нылги-Жикьской и Кыйлудской волостей.

      Отряд Азина почему то тоже не дойдя до села Нылги-Жикьи отступил и занял опять наше село Вавож Во время нашего похождения в пределах Нылги-Жикьинской и Кыйлудской волостей к нам стали являтся наши перебезчики, нашей волости с правых сторон рек Увы и Валы, где находятся с. Вавож и 11 селений волости с известием, что командир красноармейскаго отряда в с. Вавож, опять таки тот же Курочкин приглашает всех повстанцев вернутся немедленно в свои места жительства обещая всем полную свободу и жизнь, что и было принято нами с большой радостью и мы повстанцы этих 12 селений тотчас же бросили оружие и возвратились в свои селения; остались только в отряде наши офицеры но повстанцы селений нашей волости, находящейся по левому берегу реки Увы держались еще более месяца совместно с Б. Учинским, частью Волипельгинскаго, (тоже большей частью разбежавшихся) Кыйлудским, Нылги-Жикьинским и несколькими ротами Ижевцев перенеся опять свой фронт на ред. Баляк, Каменный-Ключ и с. Нибижикью.

      После этого стычки повстанцев с красными были два раза под селом Каменный-Ключ и один раз под деревней Рябовым, но описать подробности этих боев я не могу так как в отряде я уже не находился. Узнал только после, что под селом Каменным-Ключом убито много повстанцев что были опять таки выжжены селенья Нибижикья и Ключевая, что орудием со стороны повстанцев в дер. Рябовой было разбито несколько построек; но потерь со стороны красных занимавших эту деревню установить мне не удалось. Эти бои в нашей волости были последними, все побросали оружие и вернулись в свои селения. Скрывались только офицеры нашего отряда Логинов, /277/ Глушков и Старков отступившие с Ижевцами в Сибирь и помощник Начальника отряда Лесков; но первый Логинов вскоре вернулся в свою дер. Дендывай, был задержан возстановившейся соввластью и арестован, а затем и растрелян в г. Малмыже по приговору суда. Были после того арестованы но освобождены после продолжительного содержания в г. Малмыже и Вятке под стражей помощ. Начальника отряда Лесков и Председатель собрания на вооружение (б. член Волземуправы) Лавров. Председатель б. Земской Управы Упырышкин Герасим Федорович и офицеры Глушков и Старков отступившие в Сибирь не возвратились, по слухам Упырышкин и Старков там умерли, а Глушков будто убит своим же товарищем офицером. Прапорщик же Гущин будто бы застеган плетями в с. Селтах и умер.

      Командиры Б. Учинскаго отряда поручик (фамилию его я забыл), но по имени и отчеству Козьма Григорьевич, Волипельгинскаго отряда Гагарин Александр Васильевич тоже кажется был поручик, офицеры Нылгижикьинискаго отряда Перевалов и Пермяков также отступили в Сибирь и не вернулись.

      Власть Советов в нашей Вавожской волости была возстановлены только 18-го ноября, когда был избран Волостной Исполнительный комитет, каковый и приступил к проведению в жизнь всех распоряжений Соввласти. Население волости сознавая свою вину в возстании и желая таковую загладить безропотно переносило все разверстки хлеба, а также и выполняло все натуральные повинности.

      Через это возстание погибло в боях, убито случайно, было разстреляно и отступило в Сибирь и не вернулось оттуда более 300 человек, такой цифры убыли пожалуй в нашей волости не было за всю русско–германскую войну почему это возстание, а также зверства и насилия приходивших в нашу волость в следующем 1919 году войск Колчака надолго останутся в памяти граждан Вавожской волости.

      М. Хлыбов /278/

      Военно-исторические исследования в Поволжье: сборник научных трудов. Вып. 12-13. Саратов, «Техно-Декор», 2019. С. 263-278.
    • Боярский В.И. «В боевом содружестве с патриотами Польши» // Военно-исторические исследования в Поволжье: сборник научных трудов. Вып. 12-13. Саратов, «Техно-Декор», 2019. С. 394-409.
      By Военкомуезд
      «В БОЕВОМ СОДРУЖЕСТВЕ С ПАТРИОТАМИ ПОЛЬШИ»

      Аннотация. В Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) сохранились неопубликованные ранее воспоминания Героя Советского Союза Николая Архиповича Прокопюка, в виде переплетенной рукописи. В советское время они могли бы «очернить» советско-польскую дружбу и потому не были опубликованы. Между тем, это бесценные страницы истории Великой Отечественной войны, которые проливают свет на заслуги советских партизан в освобождении Польши от гитлеризма. Сегодня, когда в Польше вандалы при попустительстве властей разрушают надгробья советских воинов и сносят памятники героям-освободителям, только истина может послужить уроком политикам, так и не научившимся разграничивать национализм и патриотизм. Это во все времена довольно тонкая и деликатная тема.

      Воспоминания Н.А. Прокопюка возвращают нас к боевым действиям советских и польских партизан в Липском лесу 14 июня 1944 года, которые в истории войны предстают как крупнейшее сражение партизан на польской земле и могут послужить историческим уроком.

      Ключевые слова: партизанская борьба, «партизанка», «малая война», бандеровцы, Украинская Повстанческая Армия (УПА), «Охотники», Армия Крайова, Армия Людова, Билгорайская трагедия.

      В.И. Боярский (Москва)

      На завершающем этапе Великой Отечественной войны особая роль отводилась разведывательно-боевым действиям советских партизанских формирований и организаторских групп за рубежом, особенно в Польше, Чехословакии, Венгрии и Румынии, территории которых к лету 1944 г. стали оперативным, а в ряде случаев и тактическим тылом гитлеровских войск. Так, на польской земле действовали соединения и отряды И.Н. Банова, Г.В. Ковалева, С.А. Санкова, В.П. Чепиги и многие другие. В их числе были формирования, организованные по линии ОМСБОНа. Партизанскими они не назывались. О них /395/ говорили как о группах или отрядах специального назначения, присваивали им кодовые наименования, например, «Олимп», «Борцы», «Славный», «Вперед». Нередко они становились ядром крупных партизанских отрядов. Одной из таких групп, которой было присвоено кодовое наименование «Охотники», командовал Николай Архипович Прокопюк. Еще в период пребывания на территории Украины его группа выросла в бригаду, которой довелось совершить легендарный рейд по тылам немецких войск на территории Польши и Чехословакии.

      После войны Героя Советского Союза Н.А. Прокопюка избрали членом Советского комитета ветеранов войны и членом правления Общества советско-польской дружбы. Его посылали на международные конференции по проблемам движения Сопротивления: в 1959 и 1962 годах в Вену, в 1961 году в Милан, затем в Варшаву, Никосию. Выступления Н.А. Прокопюка всегда вызывали особый интерес, ибо выступал он и как участник событий, и как историк-исследователь, убедительно и доказательно.

      …Известно, что успешность действий во вражеском тылу, успех партизанской борьбы в целом напрямую зависят от участия в ней профессионалов, людей, владеющих cпециальными военными знаниями и опытом. Такие знания и опыт к июлю 1941 года были не у многих. Самородки, подобные Сидору Ковпаку, идеалом которого был Нестор Махно, явление исключительное. Грамотно воевали те, кто партизанил во времена гражданской, чекисты и разведчики, оказавшиеся в окружении командиры, а также прошедшие накануне войны специальные курсы.

      Не случайно именно они вошли в когорту прославленных партизанских командиров, мастеров «малой войны». В этой категории выделяется прослойка людей с особым характером. За плечами у них совсем не случайно оказывалась школа партизанской войны в горячих точках и как кульминация, — проверка знаний на практике. Такую жизненную школу прошел Николай Архипович Прокопюк.

      Родился он 7 июня 1902 года на Волыни (где, кстати, довелось воевать), в селе Самчики Старо-Константиновского уезда в крестьянской семье. С двенадцати лет работал. В 1916 году, самостоятельно подготовившись, он экстерном сдал экзамен за шесть классов мужской гимназии. В шестнадцать лет добровольно вступает в вооруженную дружину завода.

      В 1919 году участвовал в «сове́тско-по́льской войне» (в современной польской историографии она имеет название «польско-большевистская война»), в составе 8-й Червоно-Казачьей дивизии. Затем работал в Старо-Константиновском уездном военном комиссариате, принимал участие в борьбе с дезертирством и бандитизмом.

      В 1921 году Николая Прокопюка направляют на работу в уездную Чрезвычайную комиссию. Это стало поворотным пунктом в его судьбе. Одной из крупнейших диверсионно-террористических банд, в уничтожении которой принимал участие Николай Прокопюк, была банда Тютюнника, засланная польской разведкой на территорию Советской Республики. В 1924 году Николая Архиповича направили в пограничные войска. До 1929 года он — на разведывательной работе. В эти годы и происходит его становление как разведчика и контрразведчика.

      Зарубежные разведки забрасывали в Советский Союз диверсантов и агентуру. А контрабандная деятельность наносила огромный ущерб экономике СССР. Не прекращался и политический бандитизм.

      Прокопюк организовывал проникновение разведчиков в зарубежные антисоветские центры. Они старались создавать в бандах, окопавшихся в приграничных районах, атмосферу безысходности, рядовых бандитов убеждали в /396/ бесполезности борьбы против Советской власти, склоняли к добровольной явке с повинной.

      В 1931 году Прокопюка направили на работу в центральный аппарат ГПУ Украины. Сначала заместителем, а затем и начальником отдела. Это было повышение в должности, которое не исключало личного участия в боевых операциях. Параллельно с основной работой он начинает заниматься подготовкой кадров для партизанской борьбы на случай войны.

      Партизанство, как «второе средство борьбы» с врагом постоянно совершенствовалось и с самого начала возможной войны должно было оказать значительную поддержку нашим регулярным войскам в решении задач как оперативных, так и стратегических. Но прежде был опыт войны в Испании. Советское правительство разрешило выезд в Испанию добровольцев — военспецов, в которых остро нуждалась республиканская армия. Из личного дела Н.А.Прокопюка:

      ...«Совершенно секретно. Начальнику... отдела УГБ НКВД УССР майору государственной безопасности... рапорт. Имея опыт разведывательной работы и руководства специальными и боевыми операциями... и теоретический опыт партизанской борьбы и диверсий... прошу Вашего ходатайства о командировании меня на специальную боевую работу в Испанию... Н. Прокопюк. 4 апреля 1937 г. Киев».

      Выезд разрешили. В Испании он стал советником и командиром партизанского формирования на Южном фронте. Его стали называть «команданте Николас». Под его руководством испанские партизаны провели не одну успешную диверсионную акцию в тылу войск франкистов.

      Военное командование республиканцев долго недооценивало возможностей партизанской борьбы в тылу мятежников и не создавало всех условий, необходимых для развертывания этой борьбы. Официально сформирован был всего лишь один партизанский спецбатальон (под командованием Доминго Унгрия). И лишь в конце 1937 года решили объединить все силы, действовавшие в тылу противника, в 14-й специальный корпус. С марта по декабрь 1938 года Николай Архипович был старшим советником этого корпуса. А когда стало очевидным поражение республиканцев, и интернационалисты постепенно стали покидать Испанию, Николай Архипович отплыл на пароходе из Валенсии на Родину.

      Его направляют на работу в центральный аппарат органов государственной безопасности. В 1939 г. заместитель начальника внешней разведки НКВД СССР Павел Судоплатов, знавший Прокопюка еще по работе в органах ГПУ Украины, предложил назначить его начальником отделения Иностранного отдела НКВД УССР, ведавшего подготовкой сотрудников к ведению партизанских операций в случае войны с Польшей и Германией. Это предложение не прошло. Ранее, в мае 1938 г., по обвинению в контрреволюционной деятельности был арестован брат Николая Прокопюка Павел, занимавший ответственный пост в Наркомпросе УССР. В итоге Прокопюк остался на низовой должности в центральном аппарате внешней
      разведки, а в октябре 1940 г. был направлен в Хельсинки для работы в резидентуре в Финляндии. Здесь его и застала война.

      Прокопюк не сразу попал в партизаны. В этом ему помог П.А. Судоплатов. В сентябре 1941 г. Прокопюка назначили командиром 4-го батальона 2-го полка ОМСБОНа. Батальон держал оборону на одном из участков фронта между Ленинградским и Волоколамским шоссе. /397/

      С ноября 1941 по июнь 1942 года Н.А. Прокопюк — начальник оперативной группы 4-го управления НКВД СССР при штабе Юго-Западного фронта, организует подготовку диверсионных и партизанских групп для боевых действий в тылу врага. Оперативная группа вела глубокую разведку в тылу противника на Киевском направлении.

      В начале июня 1942 года Николая Архиповича вызвали в Москву для подготовки к выполнению специального задания в качестве командира спецгруппы. Вместе со своей группой он должен был десантироваться в глубокий тыл противника. Пребывание в тылу никаким сроком определено не было. В течение месяца он отобрал в ОМСБОНе шестьдесят четыре прошедших подготовку бойцов, среди которых были чекисты, пограничники, минеры, радисты, медицинские работники, получил необходимые инструкции и снаряжение и к 1 августа доложил о готовности к выполнению задания. Группа получила название «Охотники».

      В ночь на 1 августа 1942 года первый эшелон «Охотников» в количестве 28 человек десантировался на парашютах в 800 километрах от линии фронта, в районе города Олевска Житомирской области. До 18 августа туда же были переброшены второй и третий эшелоны.

      Первую зиму Николай Архипович со своей группой вел боевую работу в западных районах Киевской области. Вскоре группа выросла в отряд за счет притока местных патриотов.

      В начале апреля 1943 года Прокопюк уводит отряд в Цуманьские леса. Об этом периоде своей жизни, о пребывании на территории Польши и Чехословакии, Прокопюк (Сергей) напишет в своих воспоминаниях «Цуманьские леса» и « Отряд уходит на запад». Текст подкреплен воспоминаниями участников боев. Там же рецензия, написанная в 1959 году Прокопюком на книги польских историков, в частности, на работу В. Тушинского «Партизанские бои в Липских, Яновских лесах и Сольской пуще», изданной в Варшаве в 1954 году. В рецензии под названием «В боевом содружестве с патриотами Польши» он уточняет детали проведенных боевых операций, называет участников событий. В последующем при описании событий мы будем придерживаться этих неопубликованных текстов.

      К географическому понятию «Цуманьские леса» партизаны в годы войны относили все леса, расположенные на обширной территории в треугольнике Сарны — Ровно — Ковель. Места эти привлекали партизан возможностью эффективной боевой работы. Отсюда было совсем близко до Ровно, Луцка, Ковеля. Рядом пролегали две важные железнодорожные магистрали, по которым двигались эшелоны из Германии к фронту. Параллельно проходило шоссе Брест — Киев. Здесь воевали многие партизанские формирования: 1-й батальон соединения А.Ф. Федорова, спецотряд майора В.А. Карасева, отсюда уходило в Карпатский рейд соединение С.А. Ковпака. А севернее железной дороги Сарны — Ковель начинался сплошной партизанский край, где обосновались отряды А.П. Бринского, Г.М. Линькова (Бати), И.Н. Баннова (Черного), и позже основные силы соединений А.Ф. Федорова (Черниговского), В.А. Бегмы, И.Ф. Федорова (Ровенского). Еще севернее были обширные территории, освобожденные от оккупантов партизанами Белоруссии. По сути, это был партизанский край.

      Отряды кружили, петляли, передвигались и маневрировали, то изготовляясь к нанесению ударов, то просто уходили из-под докучливых налетов вражеской авиации, которая из-за нехватки у оккупантов наземных сил долгое время в единственном числе дарила их своим вниманием. /398/

      В Цуманьских лесах — а это была Волынь — отряд действовал девять месяцев, оседлав железную дорогу Ровно — Ковель. Прокопюк систематически отправлял группы в 3-5 человек подрывать вражеские эшелоны с живой силой и боевой техникой. Немцы в ответ значительно уменьшили скорость поездов. Это привело к снижению эффективности диверсий. Тогда он решил, что минирование нужно сочетать с налетами на вражеские эшелоны. После захвата подорванного эшелона партизаны уносили трофеи с собой, а все оставшееся в вагонах и на платформах поджигали. Подобные операции проводились за 15 — 20 минут. Горевшие поезда загромождали пути, и таким образом противнику наносился не только материальный ущерб, но и снижалась пропускная способность железной дороги.

      Приведем запись за сентябрь 1943 г.: «В ночь на 1-е подорван поезд, следовавший на восток. 14-го пущен под откос эшелон с пополнением. 28-го взорван спецпоезд, 13 классных вагонах. Все они разбиты. По немецким данным, убито 12, тяжело ранено 100 офицеров. По уточненным несколькими железнодорожниками данным, убито 90 офицеров, тяжело ранено до 150 фашистов. Место взрыва — перегон Киверцы — Рожице».

      Не раз гитлеровцы и сами, и с помощью украинских националистов пытались выжить партизан из Цуманьских лесов, но безрезультатно. Отряд провел в период мая по ноябрь 1943 года около двадцати боев с карателями, заканчивавшихся поражением последних.

      В ноябре 1943 года отряд по приказу из Центра, который предписывал уклоняться от затяжных боев, на время покинул Цуманьские леса. Карательной экспедицией тогда руководил гитлеровский генерал, названный «мастером смерти» — Пиппер. Основной бой между батальонами Пиппера и отрядом Д.Н. Медведева произошел 7 ноября 1943 под Берестянами, который закончился поражением гитлеровцев. В то время отряд Прокопюка базировался у села Великие Целковичи, в 15 километрах от стоянки соединения А.Ф. Федорова.

      В Цуманьских лесах партизаны впервые в своей практике столкнулись с польскими вооруженными формированиями. В мае I943 года их насчитывалось четыре группировки. Они базировались на Гуту Степаньскую и колонию Галы (у Сарн), в селе Пшебродзь (в просторечии Пшебражже) и местечке Рожище (у Луцка). Все они возникли стихийно в порядке самообороны от националистических банд ОУН. Польский гарнизон в селе Гута Степаньская в какой-то мере был связан с советским партизанским соединением Григория Линькова, дислоцировавшимся севернее железной дороги Сарны — Ковель. Вторая польская группировка на севере в колонии Галы, по воспоминаниям Прокопюка, ориентировалась на поддержку со стороны немцев и последними была частично вооружена. Связи отряда Прокопюка с поляками в Гуте Степаньской и колонии Галы не получили развития (северное направление партизан Прокопюка мало интересовало в оперативно-боевом отношении). В последующем многие поляки из этих гарнизонов ушли в активно действовавшие против гитлеровцев отряды и соединения. Оставшиеся сориентировались на акковцев (Армия Крайова) с присущей им практикой лавирования, выжидания и сохранения своих сил.

      О контактах советских партизан с польскими гарнизонами следует сказать особо. Так, своеобразные отношения сложились у Прокопюка с комендантом села Пшебродзь (около 10 тысяч жителей). Цыбульским (лесник из Камень–Каширска). Одно время он был в группе советских партизан Льва Магомета. Потом то ли случайно оторвался, то ли сознательно ушел. Цыбульский вел политику лавирования между оуновцами, советскими партизанами и немцами. То было время острого противостояния поляков и оуновцев. /399/

      30 августа была наголову разбита группа ОУН, пытавшаяся напасть на село Пшебродзь. Поляки отождествляли ОУН и УПА со всем украинским местным населением. С приходом отряда Прокопюка вылазки поляков против украинских сел прекратились.

      5 ноября 1943 года, чтобы отвести от себя даже малейшую тень подозрения о связях с советскими партизанами, Цыбульский инсценировал бой с отрядом Прокопюка. Инсценировка была выдана за чистую монету. Были даже инсценированы похороны врача и офицера, якобы погибших в бою. Мнимые покойники благополучно убыли в Варшаву. При встрече с Прокопюком Цыбульский признался, что хотел обелить себя в глазах карателей. Прокопюк дал согласие на инсценировку еще одного боя, хотя это дискредитировало советских партизан в глазах поляков. Но это был выход для беспомощного гарнизона, который каратели могли в любой момент стереть с лица земли. Цыбульский пообещал Прокопюку, что в будущем устно и печатно опровергнет эту провокацию. До 1957 года Цыбульский так и не выполнил своего обещания. Похоже, что он вообще не собирался его выполнять.

      Предвзятое отношение к советским партизанам польских формирований было очевидно. В Армии Крайовой распространялась установка о двух врагах Польши, отражавшая курс польского правительства в эмиграции. Газета «народовцев» «Мысль паньствова» пророчила: «К концу войны не немцы, покидаюшие Польшу, будут являться главной политической военной проблемой, но наступающие русские. И не против немцев мы должны мобилизовать наши главные силы, а против России…Немцы, уходящие из Польши перед лицом наступающих русских не должны встречать препятствий со стороны поляков…В условиях создания оккупации немцев не может быть речи ни о каком антинемецком восстании, речь может идти только о восстании антирусском…».

      Отряд Прокопюка все время перемещался, и это осложняло ситуацию с ранеными. Но вскоре у Прокопюка сложились дружеские отношения с партизанским командиром А.Ф. Федоровым [1], и появилась возможность передавать раненых в госпиталь его соединения, а иногда даже пользоваться его аэродромом для отправки на Большую землю тяжелораненых и пленных.

      Широкие связи с местным населением позволили отряду создать разведывательные позиции в крупных населенных пунктах, в том числе в Ровно. Боевую деятельность на Волыни партизанским отрядам приходилось вести в сложной обстановке. У немцев была здесь многочисленная агентура. Украинские националисты сковывали передвижение партизанских формирований, часто охраняли железные дороги, нападали на мелкие группы партизан и на базы отрядов. Местное население, распропагандированное националистами, в подавляющем большинстве отнюдь не сочувствовало партизанам, которых нынешние исследователи партизанской борьбы в отличие от местных украинских и польских называют советскими партизанами. Все это требовало выработки определенной линии поведения.

      Ни постоянные перемещения, ни стремительный, «короткий» характер ударов по военным объектам противника не оберегали отряд Прокопюка от боевого соприкосновения с карательными экспедициями фашистов. Как уже говорилось, с мая по ноябрь 1943 года таких боев было двадцать, и всякий раз враг проигрывал.

      1. Алексей Фёдорович Фёдоров (30 марта 1901 года — 9 сентября 1989 года) — один из руководителей партизанского движения в Великой Отечественной войне, дважды Герой Советского Союза (1942, 1944), Генерал-майор (1943). /400/

      В ноябре Николай Архипович получил приказ из Центра временно покинуть Цуманские леса. Втягиваться в затяжные бои для отряда значило сковывать себя ситуацией, навязанной немцами, и идти на нежелательные потери. К 25 декабря немцы сняли блокаду, и отряд Прокопюка вновь возвратился в Цуманьские леса. Это было время, когда фронт значительно приблизился к партизанам.

      Регулярные советские войска приступили к освобождению правобережной Украины. В конце декабря – январе начались Житомирско-Бердичевская, Кировоградская, Луцко-Ровненская, Корсунь-Шевченковская и Никопольско-Криворожская операции. Цуманьские леса оказались в полосе наступления войск правого крыла 1-го Украинского фронта. Партизаны были уверены, что закончился их полуторагодичный партизанский путь. Но это были только иллюзии.

      5 января 1944 года Прокопюк получил радиограмму из Центра, которая гласила: «С приближением фронта, не дожидаясь дальнейших распоряжений, двигаться на запад в направлении города Брест».

      Командование, штаб, личный состав, который к тому времени насчитывал около 500 бойцов (отряд Прокопюка вырос в бригаду), начали подготовку к рейду. Нужно было пять суток, чтобы собрать все находившиеся на заданиях подразделения.

      10 января 1944 г. выступили на запад. К вечеру 12 января вышли к реке Стырь в районе села Четвертни. Как раз в это время, как сообщила Прокопюку разведка, в городе Камень-Каширский состоялось совещание представителей ОУН с гитлеровцами, на котором фашистское командование сообщило бандеровцам о своем решении передать им перед оставлением города все склады немецкого гарнизона с боеприпасами, медикаментами и продовольствием. Это делалось для того, чтобы обеспечить активные подрывные действия националистических банд в тылу советских войск. Бандеровцы быстро вывезли содержимое складов из города и спрятали в схронах (потайных ямах-амбарах) в селе Пески на реке Припять. Однако, как доложили разведчики, нашлись люди, готовые показать схроны. Прокопюк принял решение задержаться.

      25 января Николай Архипович во главе двух рот сам провел операцию по изъятию содержимого схронов, блокировав на рассвете село Пески. Подогнали 35 пароконных саней и загрузили их военным имуществом, медикаментами, боеприпасами. Продовольствие отдавали крестьянам, с собой решили взять только 300 пудов сахара. Когда к селу подошли банды УПА (Украинской Повстанческой Армии), их встретили партизанские заслоны, завязался бой. В этом бою было уничтожено 70 бандитов, в том числе руководитель северного «провода» Сушко. Партизаны потеряли трех бойцов, еще трое были ранены.

      …Напомним, что Советский Союз на протяжении всей войны оказывал разнообразную помощь движению Сопротивления многих стран. В СССР готовились кадры для национальных партизанских формирований. Советская сторона заботилась об обеспечении их оружием, боеприпасами, медикаментами, о лечении раненых. В апреле 1944 года по просьбе польской эмиграции в СССР только что созданному Польскому штабу партизанского движения были переданы партизанские бригады и отряды, состоявшие из поляков. Большая часть этих отрядов, сформированных в западных районах Украины и Белоруссии, вскоре перешла на территорию Польши. Одновременно в Польшу стали переходить и наиболее опытные советские партизанские формирования.

      В конце марта 1944 г., как писал Николай Архипович, перед началом рейда по территории Польши Прокопюк встретился с направлявшимися в Москву представителями Краевой Рады Народовой Марианом Спыхальским, Эдвардом /401/ Осубка-Моравским, Яном Хонеманом и Казимиром Сидора. Встречи с ними дали возможность правильно понять и оценить обстановку в Польше. А ситуация там складывалась следующим образом. В стране действовали внутренние силы в лице многочисленных партий и союзов. Силы эти в условиях войны и оккупации делились на два лагеря. С одной стороны, партии и союзы, стоявшие на позициях непримиримой борьбы с фашистами и солидаризировавшиеся в этой борьбе с Советским Союзом. Этот лагерь возглавлялся Польской рабочей партией. С другой стороны – партии и организации, занимавшие выжидательную позицию в войне и враждебную по отношению к первому лагерю и Советскому Союзу. Руководящим органом второго лагеря было эмигрантское правительство Польши в Лондоне.

      С учетом политического положения в стране и расстановки польских сил Сопротивления командование бригады во главе с Прокопюком определило политическую линию поведения в ходе рейда как бригады в целом, так и каждого бойца в отдельности.

      Бригада выходила на территорию Польши четырьмя эшелонами. 12 мая эшелоны соединились.

      Рейд подразделений бригады по территории Польши продолжался до 19 июля. За это время было проведено 11 встречных боев, осуществлено 23 диверсии, в которых был подорван и пущен под откос 21 вражеский эшелон и разрушено 3 железнодорожных моста. Было выведено из строя 38 фашистских танков, захвачено много оружия разного калибра и автомашин. Кроме того, по разведывательным данным бригады авиация Дальнего Действия Красной армии (АДД) осуществила ряд воздушных налетов на военные объекты врага. В частности, в ночь на 17 мая 1944 года по целенаводке партизан АДД нанесла бомбовый удар по скоплению эшелонов противника на станции Хелм, в результате чего были разбиты два эшелона с живой силой и подвижный состав с горючим; уничтожены местная база горючего и крупный склад зерна; повреждено несколько паровозов, стоявших в депо.

      Все это данные из архива, и цифры говорят сами за себя. Если посчитать, то получается, что «Охотники» совершали приблизительно одну диверсию в неделю, уничтожали в неделю один эшелон, в день – 13 солдат противника...

      В конце мая в связи с предстоящим крупным летним наступлением Красной армии Центр отдал приказ передислоцироваться в Липско-Яновские леса. Прокопюк, оценив обстановку, решил провести бригадой стремительный марш в назначенный район по степной местности в обход города Люблина с востока. Чтобы дезинформировать противника, днем 27 мая бригада начала рейд в северо-западном направлении, а ночью резко повернула на юг и, обходя населенные пункты, броском двинулась к цели.

      1 июня 1944 года бригада в полном составе сосредоточилась в Липско-Яновском лесу. К тому времени в ней было 600 бойцов.

      В начале июня 1944 года в этих лесах находились также советские партизанские соединения В. Карасева и В. Чепиги, отдельные отряды В. Пелиха, М. Наделина, С. Санкова, И. Яковлева, польско-советский отряд Н. Куницкого, польские партизанские бригады имени Земли Любельской и имени Ванды Василевской Гвардии Людовой, отряд Армии Крайовой под командованием Конара (Болеслава Усова). В общей сложности группировка насчитывала 3 тысячи человек.

      Совокупность обстоятельств оказалась такой, что немцы неминуемо должны были принять меры к очищению этих мест от партизан. Во-первых, слишком уж /402/ быстро росло партизанское движение в восточных областях Польши, а во-вторых, территория эта постепенно превращалась в непосредственный оперативный тыл немецких войск на Восточном фронте.

      6 июня Николай Архипович, связавшись с Центром по радио, попросил ускорить высылку людей для укомплектования группы майора Коваленко, которая предназначалась к выходу на территорию Чехословакии, и параллельно сообщил: «Обстановка здесь такова, что задерживаться не придется; противник кровно заинтересован в занимаемом нами плацдарме на реке Сан и Висле и, как свидетельствуют приготовления, намерен заняться нами всерьез».

      Решение Прокопюка покинуть Липско-Яновский лес было, безусловно, правильным: лучше несколько неподорванных эшелонов, чем открытые бои с регулярными частями противника. Но было уже поздно. Немцы разработали операции «Штурмвинд-1» (на первом этапе) и «Штурмвинд-П» (на втором этапе) и начали окружение партизанской зоны.

      Отряд Прокопюка стал центром, на базе которого проводились встречи командного состава партизанских отрядов и соединений. Вот и 7 июня в штабе собрались на совещание командиры, комиссары и начальники штабов всех отрядов, находившихся в Липском лесу. Присутствовавшие были в большей или меньшей мере осведомлены о карательной экспедиции и решили: действовать сообща, взаимно информировать друг друга об обстановке, не покидать лес в порядке односторонних решений, в затяжные бои в одиночку не ввязываться, чтобы не распылять сил, а под напором превосходящих сил противника отходить к деревне Лонжек – пункту общей концентрации партизанских отрядов в Липском лесу. Было также решено дать карателям бой, если это потребуется. Николай Архипович подчеркивает в своей рукописи, что «такая договоренность была достигнута на паритетных началах, а не в порядке чьего бы ни было старшинства».

      Столкновения с карателями начались 9 июня. Вплоть до 13 июня они носили характер боевого прощупывания партизанских сил, 11 июня определился замысел противника, пытавшегося замкнуть партизан в Липском лесу. Разгадав это намерение, партизанская группировка переместилась восточнее, в район Порытовой высоты на реке Бранев, где к рассвету 13 июня были заняты более выгодные в тактическом и оперативном отношении позиции.

      В тот же день взяли в плен гауптмана (капитан немецкой армии) и доставили в штаб. Прокопюк допросил его и получил ценные сведения о составе немецкой карательной экспедиции и ее планах на ближайшее время. Наступление немцев было назначено на 14 июня.

      Вечером 13-го было создано объединенное командование польско-советской партизанской группировкой во главе с подполковником Прокопюком. В своей рукописи Прокопюк вновь подчеркивает, что ни о каком приоритете его отряда и его старшинстве по отношению к другим командирам не было и речи. Все принимаемые решения были плодом коллективной мысли. Забегая вперед следует отметить, что в последующем на совещании командиров отрядов, комиссаров и начальников штабов получила признание точка зрения о принятии боя на месте и по существу был решен вопрос о составе объединенного командования: командующий Прокопюк, заместитель Карасев, начальник штаба Горович. Все польские командиры единодушно поддержали решение о принятии боя на месте и изъявили готовность стать под руководство объединенного командования.

      В партизанскую группировку входили: /403/
      – Отряд связи ЦК ППР под командованием «Яновского» (Л. Касман) – 60 человек;
      – Первая бригада имени Земли Любельской под командованием капитана «Вацека» (И. Боровский) — 380 человек;
      – Бригада имени Ванды Василевской под командованием Шелеста (зам. А. Кремецкий) — 300 человек;
      – Смешанный полько-советский отряд имени Сталина под командованием Куницкого – 160 человек;
      – Отряд Прокопюка — 540 человек;
      – Отряд Карасева — 380 человек;
      – Отряд имени Буденного под командованием капитана Яковлева — 180 человек;
      – Отряд имени Кирова под командованием Наделина — 60 человек;
      – Отряд имени Суворова под командованием С. Санкова — 60 человек;
      – Отряд имени Хрущева под командованием В. Чепиги — 280 человек;
      – Сводный отряд (в составе отдельных групп В. Галицкого, А. Филюка и Василенко) под общим командованием подполковника В. Гицкого — 90 человек;
      – Отряд группы военнопленных во главе с А.Зайченко — 15 человек;
      – Отряд Армии Крайовой под командованием поручика «Конор» (Б.Усова) – 93 человека.

      В этот список не включены радисты, медицинский персонал, ездовые, ординарцы, раненые и больные — еще 540 человек.

      Со стороны немцев в карательной операции участвовали: 154-я резервная дивизия под командованием генерал-лейтенанта Ф. Альтрихтера, 174-я резервная дивизия под командованием генерал-лейтенанта Ф.Эбергардта, часть 213-й охранной дивизии под командованием генерал-лейтенанта А. Хоешена, Калмыцкий кавалерийский корпус, 4-й учебный полк группы армии «Северная Украина», 115-й полк стрельцов Крайовых, 318-й полк охраны, 4-й полк полиции совместно с подразделениями жандармерии и обеспечения, один моторизованный батальон СС и несколько других частей вермахта и полиции. Общее руководством осуществлял командующий Генеральным Военным Округом Губернаторства генерал З. Хенике.

      Общая численность немецких войск составляла 25 — 30 тысяч против 3 тысяч партизан. Кроме того, группировку поддерживала артиллерия, бронепоезд и авиация 4-й немецкой воздушной армии.

      Судя по содержанию приказа по осуществлению карательной экспедиции, захваченному у немецкого офицера, немцы точно определили количество замкнутых в кольцо окружения партизан — «разрозненных советских и польских банд» и их численность. Штурмовым группам предписывалось расчленить партизанскую группировку и подавить сопротивление изолированных очагов. В случае необходимости авиация вызывалась тремя красными ракетами в зенит. При этом передний край карателей следовало выложить белыми полотнищами клиньями в сторону партизан. Если немецкие части попадали под свой артиллерийский или минометный огонь, сигналом служила белая ракета в зенит, означавшая – «свой».

      При изучении приказа был сделан вывод, что нужно сорвать регламентированную часть операции и подвести ее к 13 — 14 часам, когда вступит в действие «если». Было и другое: приказ игнорировал возможность такого развития событий, когда операция могла затянуться до ночи. Это и был непоправимый просчет немецкого командования. Ведь приказ предписывал в 7.00 /404/ войти в соприкосновение с противником, в 9.00 навязать противнику свою инициативу, в 11.00 доложить о ликвидации партизанской группировки, при этом предписывалось «предпочесть пленение главарей и радистов».

      Партизаны заняли круговую оборону, которая представляла собою эллипс и была разделена на 11 секторов — по количеству входивших в группировку формирований. К утру 14 июня были полностью завершены работы по оборудованию всех позиций, определены стыки и порядок связи как между соседними отрядами, так и всех отрядов и бригад со штабом объединенного командования.

      …Утром начался бой. Немцам сразу же удалось вклиниться в позиции партизан на стыке участков обороны отряда связи ЦК ППР и бригады имени Ванды Василевской. Создалось угрожающее положение, поскольку этот частный успех противника в начале боя не только нарушал общую систему обороны, но и мог оказаться решающим по своему психологическому воздействию.

      Майор Карасев и его сосед слева командир польского формирования Леон Касман прибыли на командный пункт и доложили Прокопюку о неспособности локализовать прорыв собственными силами. Прокопюк бросил на ликвидацию прорыва 80 человек из оперативного резерва.

      Немцы не выдержали контратаки и отошли на исходные позиции. В 12 часов дня образовался еще один прорыв в связи с потерями, понесенными 1-й ротой бригады Прокопюка. В прорыв было введено 120 человек резерва, и немцы были опять отброшены.

      Третий прорыв обороны случился около 23 часов на участке отрядов С. Санкова и М. Наделина. На ликвидацию прорыва Прокопюк бросил взвод, одно отделение комендантского взвода, а также польский отряд Армии Крайовой — всего около 150 человек, опять же из оперативного резерва. Прорыв был быстро ликвидирован, и положение восстановлено.

      В ходе многочисленных и безуспешных атак в течение 15 часов немцы потеряли три с половиной тысячи человек убитыми и ранеными, а партизаны — около 210 человек. Этот успех был прежде всего обеспечен умелой организацией, блестящим командованием партизанской группировкой. Сыграла свою роль оперативная информация, полученная от плененного накануне этих боев немецкого офицера. Пользуясь ею, партизаны неоднократно дезориентировали фашистскую авиацию, выкладывая белые полотнища клиньями в сторону карателей, вследствие чего фашистские летчики сбрасывали бомбы на свои войска. А когда гитлеровцы белыми ракетами подавали сигнал воспрещения огня, партизаны присоединялись к этому фейерверку.

      После войны боевые действия партизан в Липском лесу 14 июня 1944 года войдут в историю как крупнейшее сражение партизан на польской земле. Весьма значительной по своим последствиям явилась завершающая контратака на позициях бригады Прокопюка.

      Противник начал атаку на фронте бригады одновременно с ударом в других секторах. Немцы уже чувствовали, что «захлебываются», и предприняли последнюю в тот день попытку достигнуть перевеса. Под руководством начальника объединенного штаба старшего лейтенанта А. Горовича атака была отбита.

      Преследуя фашистов, партизаны вклинились более чем на 300 метров в глубину и по фронту во вражеское расположение и, пользуясь наступившей темнотой, закрепились в прорыве. Николай Архипович с нетерпением ждал этого момента, и когда ему доложили, что в кольце окружения образован достаточный /405/ коридор, он тотчас отдал приказ выводить из леса все блокированные партизанские отряды и эвакуировать госпиталь. Выход закончился в 01.00 час 15 июня. Из окружения вышли без единого выстрела.

      Боевой день 14 июня закончился полной победой партизан. План противника покончить с партизанами одним ударом за каких-нибудь 3 — 4 часа, как это предполагал командующий германской группировки генерал Кенслер, потерпел провал. Партизаны заставили Кенслера подтянуть второй и третий эшелоны.

      Гитлеровцы понесли громадные потери. Но даже при этом армия оставалась армией. Они не сомневались в своем абсолютном превосходстве, над замкнутыми в кольцо партизанами. Расчет на то, что каратели отстанут, как это было не раз, здесь себя не оправдывал. Боеприпасы у партизан кончались. Нужно было уходить и уходить немедленно этой же ночью, что и было сделано, сделано блестяще благодаря опыту и таланту Прокопюка.

      Выходили в южном направлении, где в коридоре шириной чуть более 300 метров по докладу разведки Горовича немцев не было. Идти на запад означало обрекать себя на постоянную настороженность карателей и угрозу собственных завалов и минных ловушек, которые партизаны щедро наставили при отходе. Не все сразу же согласились с таким решением Прокопюка. Никто тогда не знал, что вопреки общему решению остались с небольшими группами Чепига и Василенко. Они попытались прорваться на запад, попали под губительный огонь карателей и почти все погибли.

      Ранее была достигнута договоренность, что под объединенным командованием партизаны действуют до выхода на линию реки Букова, а в дальнейшем — по своему усмотрению. Не доходя до села Шелига, отряды разобрали раненых и разделились. Здесь формально прекратило свое существование объединенное командование. Оно могло бы позитивно проявить себя и дальше. Но так не случилось.

      Забегая вперед, отметим, что по-иному было во второй половине июня в Билгорайских лесах (Сольская пуща), когда каратели вновь окружили партизан Прудникова, Карасева и две польских бригады Армии Людовой. Здесь же по соседству оказалась однотысячная группировка Армии Крайовой под общим командованием майора «Калины» (Эдвард Маркевич) – инспектора Армии Крайовой Люблинского округа. Однако «Калина» уклонился от «союза с советскими» перед лицом равноценной опасности и сделал это не из-за недоверия к военным способностям советских командиров, а потому, что ему «не по пути» было с советами («даже на одну ночь») политически. Не удалось с ним объединиться и командованию обеих польских бригад Армии Людовой. Посыльному был дан ответ, что «пан спит». Прокопюк специально послал к «Калине» своего заместителя Галигузова. «Калина» отклонил предложение об оперативном подчинении, сославшись на то, что «у него нет полномочий на взаимодействие с советами».

      Прокопюк в своей рукописи приводит слова свидетеля переговоров Анны Дануты Бор Пжичинкувны, дочери квартийместера Армии Крайовой Бора:

      «…В пятницу 23 июня пополудни еще раз приехали в лагерь командиры советской «партизанки». Состоялись переговоры, к которым мы с Ксантурой прислушивались. Советы предлагали, чтобы еще ночью вместе ними пробиться и хотели возглавить командование полком. Их было две тысячи, а нас около тысячи. Инспектор «Калина» на это не согласился, обольщаясь надеждой, что немцы будут преследовать советские отряды и минут нас. Согласие не состоялось. «Советы отбыли»…» /406/

      Калиновцы пренебрегли предложением Прокопюка, остались в лесу и не воспользовались брешью, которую ночью пробили в кольце окружения советские партизаны. Отряды Прокопюка и Карасева, польские бригады Армии Людовой вырвались из «котла». Потери партизан составили 22 бойца и командира и 30 раненых.

      Войдя в лес, каратели нашли деморализованных калиновцев и уничтожили их поголовно. Вырвались с десяток бойцов поручика «Вира», вышел ротмистр «Меч», погиб «Калина», только и успевший предупредить своих подчиненных, чтобы его называли не «пан майор», а «пан капрал». Очевидно, что просчет «Калины» стоил жизни десяти сотен польских солдат, павших жертвой безрассудного руководства Армии Крайовой, в игре которого и сам «Калина», и все его павшие бойцы были всего лишь пешками.

      «А ведь, в сущности, — пишет Прокопюк, — майор «Калина» был, безусловно, антигитлеровцем. Эдвард Маркевич — это его настоящее имя — имел за плечами много лет деятельности в подполье. Его родной брат — поручик «Скала» был зверски замучен при допросе в гестапо… В этом роде многое можно сказать о других офицерах-аковцах. И уж, конечно, ничего дурного не было за душой сотен поляков — рядовых и сержантов Армии Крайовой. Но для таких офицеров как «Калина» и многих других, им подобных, были характерными гонор и слепое повиновение, унаследованные от бездумного офицерского корпуса «санационной» Польши; кастовая замкнутость глухой стеной отгораживающаяся от интересов своего народа. И даже сегодня таким свидетелям билгорайской трагедии как «Меч», «Вир» и другим, которым удалось спастись 24 июня, даже сегодня им недостает непосредственности Анны Бор Пшычникувны, ни гражданского мужества и мужества вообще, сказать правду о тайне Осуховского кладбища (жертвы Билгорайского побоища захоронены в селе Осухи). Наоборот, предпочли и предпочитают хранить молчание, а порой даже пытаются выдать судьбу этих жертв за результат совместных боевых действий с советскими партизанами (такое имело место на десятитысячном траурном митинге в селе Осухи 23-го июня 1957 года, посвященном тринадцатилетию событий в Билгорайских лесах. Плохая, скажем так, услуга истории… Билгорайская трагедия — волнующая тема периода второй мировой войны. Она навсегда останется позорной страницей деяний реакции, не останавливавшейся ни перед чем, когда речь заходила о принижении роли народного движения сопротивления Польши гитлеровской оккупации. Об этой странице истории еще не все сказано…»

      Переход бригады в Сольскую пущу сопровождался целым рядом встречных боев. Особо острое столкновение произошло 15 июня у деревни Шелига, где партизаны разгромили вражескую группу преследования и полностью истребили два дивизиона его конницы.

      21 июня немцы вновь окружили партизан. Николай Архипович и руководители других отрядов решили не доводить дело до нового сражения и покинуть блокированную пущу, поскольку, ввязываясь в подобные бои, партизаны безусловно проигрывали, не имея резервов. Польско-советская группировка разделилась.

      В ночь на 24 июня в исключительно трудной ситуации партизаны пробили брешь в окружении, преодолели три линии вражеского заслона и с боем форсировали труднопроходимую, заболоченную речку Танев. К вечеру 25 июня группировка достигла Янов-Львовского леса. Последующие тринадцать дней партизаны умело маневрировали между Япов-Львовским и Синявскими лесами, /407/ уклоняясь от главных сил противника и громя отдельные группы карателей во встречных боях.

      8 июля в Янов-Львовском лесу удалось принять большой транспортный самолет «Дуглас». На этом самолете и нескольких По-2, прилетавших из-за линии фронта в период с 25 июня по 7 июля, были наконец эвакуированы все раненые. Вслед за эвакуацией наступило новое разделение. Большинство отрядов вышло в обратный рейд на Люблинщину, где они вскоре соединились со вступившими на территорию Польши частями Красной Армии.

      Бригада Прокопюка, соединение Карасева и польско-советский отряд под командованием Н. Куницкого направились в Карпаты. 19 июля бригада Прокопюка форсировала реку Сан в ее верхнем течении и обосновалась на горе Столы (высота 967). Здесь бригада была доукомплектована специальными десантами, предназначавшимися для действий в Чехословакии, и с 1 августа 1944 года начала свою деятельность на территории восточных районов Словакии. Так закончилась для Николая Архиповича Прокопюка боевая работа в Польше.

      В мае 1944 года в Советском Союзе начали подготавливать специальные кадры из чехословацких патриотов. После кратковременного обучения в июле — августе несколько групп было переброшено на территорию Чехословакии. В их состав входили и советские партизаны. Всего было десантировано 24 организаторские партизанские группы, руководимые в основном чехами и словаками. Вслед за десантом на территорию Словакии перебазировалось несколько советских партизанских формирований.

      Рейд бригады Прокопюка в Чехословакии продолжался два месяца. Маневрируя в районе Снина, Гуменне, Медзилаборце на сравнительно небольшой территории, партизаны нарушали связь и снабжение врага, неожиданно появлялись в самых уязвимых для противника местах. Последний бой в Чехословакии в конце сентября бригада вела в тактическом взаимодействии с нашими наступавшими войсками.

      В ночь на 26 сентября силами своей бригады Прокопюк занял хребет на участке между высотами 811 и 909 общей протяженностью 2,9 километра и выслал разведчика, чтобы доложить советскому командованию о своем решении. Разведчик должен был служить проводником для наших частей. Он был уроженцем закарпатского села и хорошо ориентировался в горах.

      Утром противник двинул свой батальон на хребет. К 11 часам немцы – около 200 человек — достигли линии обороны бригады Прокопюка. Но, не успев развернуться, они были смяты партизанами и обращены в бегство. Операция закончилась к 14.00, и в этот день попыток к овладению хребтом Бескид противник больше не предпринимал. Утром бригада, занимавшая оборону на хребте, подверглась атакам немцев с запада, со стороны высот 698 и 909. Бой продолжался в течение всего дня, и в ходе него атаки пехоты врага чередовались с крупными артиллерийскими налетами.

      Партизаны отбили все атаки и продолжали удерживать занятую позицию. В 6 утра 28 сентября на хребет прибыли первый и второй батальоны 869-го полка 271-й дивизии под командованием старшего лейтенанта Пыхтина и капитана Полинюка. Батальонам была придана минометная батарея старшего лейтенанта Шушина из 496-го горновьючного Остропольского дважды Краснознаменного полка Резерва Главного Командования.

      Первый батальон Прокопюк расположил на западе, а второй на востоке хребта вместе со своими подразделениями. В течение двух последующих суток партизаны при поддержке прибывшего подкрепления удерживали свои позиции, /408/ несмотря на ожесточенные попытки противника занять хребет. Так, например, 28 сентября немцы предприняли 16 атак, причем две атаки были ночные. Наступлению пехоты всякий раз предшествовал артиллерийско-минометный налет.

      Имея связь с 271-й дивизией, Николай Архипович получил от командира этой дивизии заверения, что к ним идет поддержка. Помощь необходима была потому, что прибывшие батальоны из-за своей малочисленности и слабости огневых средств не представляли собой существенной силы. Но вечером 29 сентября командир 271-й дивизии сообщил Николаю Архиповичу, что направленные ему части пробиться к хребту не могут, партизанам предлагалось самим изыскать пути к соединению с частями Красной армии. Позиции на Бескидах было приказано оставить.

      Прокопюк составил из своих подразделений группу прорыва, а во втором эшелоне поставил кавалерийский эскадрон, который эвакуировал раненых. Замыкали колонну батарея Шушина и оба батальона 271-й дивизии. Оторвавшись от противника незамеченными в 02.00 30 сентября, партизаны и красноармейцы после шестикилометрового марша перешли линию фронта в районе села Воля Михова. При этом группа прорыва стремительным ударом с тыла уничтожила пять дзотов, несколько пулеметных гнезд и минометную батарею противника. Эта операция заняла 15 минут, и в образовавшийся коридор вышли подразделения Прокопюка и части 271-й дивизии, эскадрон эвакуировал 50 раненых.

      Всего в боях за хребет Бескид потери партизан составили 6 человек убитыми и 34 человека ранеными. Без вести при прорыве пропало 8 человек. Обо всем происшедшем на хребте Бескид Николай Архипович доложил рапортом командующему 4-м Украинским фронтом генерал-полковнику И.Е. Петрову. 1 октября 1944 года бригада Николая Архиповича соединилась с нашими войсками. Схватка на хребте Бескид была последним боем Прокопюка в Великой Отечественной войне.

      290 бойцов и командиров бригады, созданной на базе спецгруппы «Охотники», были награждены орденами и медалями. Кроме того, 75 человек удостоились наград Польской Народной Республики и 125 человек – Чехословацкой Социалистической Республики. Николаю Архиповичу Прокопюку было присвоено звание Героя Советского Союза. Кроме того, он награжден двумя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны 1-й степени и медалями, а также восемью иностранными орденами — польскими и чехословацкими. В энциклопедиях Николаю Архиповичу Прокопюку посвящено несколько скупых строк.

      Источники и литература
      Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).
      Ф.17. Оп.1. Д.401. Лл.8-11.
      Ф.71. Оп.25. Д.11914. Лл.2-45.
      Российский государственный военный архив (РГВА). Ф.38963. Оп.1. Д.59.
      Медведев Д. Сильные духом. М.: Молодая гвардия, 1979. /409/
      Старинов И.Г. Мины замедленного действия. Альманах Вымпел. Москва, 1999.
      Судоплатов П. Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941 год. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005.
      Федоров А.Ф. Подпольный обком действует. М.: Воениздат, 1956.
      Чекисты. М.: Молодая гвардия, 1987.
      Попов А. Лубянка. Диверсанты Сталина. Яуза. ЭКСМО. Москва. 2004.

      Военно-исторические исследования в Поволжье: сборник научных трудов. Вып. 12-13. Саратов, «Техно-Декор», 2019. С. 394-409.
    • Стельмак М. М. Восприятие Японии в общественно-политической прессе Западной Сибири (ноябрь 1918 — декабрь 1919 гг.) // Новейшая история России. 2019. Т. 9, № 2. С. 357–374.
      By Военкомуезд
      М. М. Стельмак
      Восприятие Японии в общественно-политической прессе Западной Сибири (ноябрь 1918 — декабрь 1919 г.)

      С возникновением Российского правительства А. В. Колчака после военного переворота в Омске в ночь с 17 на 18 ноября 1918 г. вопросы, связанные с действиями Японии как союзника антибольшевистского движения, стали одной из главных тем на страницах западносибирской прессы. На политику Японии обращали внимание не только официальные правительственные периодические издания, но и партийная, общественно-политическая печать. В отечественной историографии неоднократно поднимался вопрос о взаимодействии Японии с антибольшевистским движением в годы Гражданской войны в России. Одним из первых исследований по истории интервенции, в котором была затронута деятельность Японии, можно считать работу В. Д. Виленского-Сибирякова [1]. В ней использованы материалы антибольшевистской прессы Сибири и Дальнего Востока, посвященные иностранным союзникам, рассмотрены официальные заявления японских военных во время начала интервенции, декларации, объясняющие их участие в конфликте. М. Ю. Левидов уделил внимание японской политике на начальном этапе интервенции, подробно охарактеризовав анализ действий Японии в западной прессе, ее значение в участии в Гражданской войне в России [2]. Проблема интервенции в Сибири затронута в исследовании С. С. Григорцевича /357/ о политике США и Японии на Дальнем Востоке в годы Гражданской войны; особое внимание автор уделяет противоречиям между участниками интервенции [3]. М. И. Светачев широко осветил действия иностранных союзников (в том числе Японии) в период Гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке, показав их взаимодействие со всеми антибольшевистскими правительствами и политическими течениями [4]. Подробному анализу внешней политики Российского правительства А. В. Колчака посвящена монография А. В. Шмелева, в которой рассмотрены вопросы, связанные с военной помощью со стороны Японии [5].

      Отдельный колоритный аспект темы — финансовые мероприятия Японии на русском Дальнем Востоке. В частности, последовательно изучена история эмиссии японских военных денег для русских дальневосточных территорий, осуществленная в 1918–1919 гг. Финансовые действия японцев, как правило, рассматриваются в тесной связи с общим положением финансовой сферы на Дальнем Востоке (труды А. И. Погребецкого, Н. Д. Наволочкина, Б. Сенилова, Ю. Уфимцева, О. В. Парамонова, В. М. Рынкова, А. В. Алямкина, А. Г. Баранова, И. С. Шикановой, М. В. Ходякова, Д. И. Петина [6]).

      С 2000-х гг. исследователи уделяют большее внимание освещению истории интервенции в антибольшевистских периодических изданиях. В диссертационном исследовании П. Л. Нестеренко рассмотрены материалы сибирской антибольшевистской периодической печати, касающиеся вопросов взаимодействия с иностранными союзниками, в том числе с Японией [7]. В работе М. М. Стельмака проанализирован образ ключевых союзников антибольшевистского движения на страницах периодической печати Западной Сибири всех политических направлений [8]. Интересно подробное диссертационное исследование томского историка К. А. Конева: на примере периодической печати Западной и Восточной Сибири и Дальнего Востока автор рассматривает особенности восприятия антибольшевистскими изданиями американских, британских, французских и японских союзников [9]. В диссертации разобраны отдельные аспекты эволюции восприятия интервентов обществом, для этого использованы газеты различной политической ориентации. На наш взгляд, наиболее важно то, что автор уделил внимание особенностям формирования образа союзников в различных регионах востока России.

      Тем не менее вопрос освещения Западной Сибири в общественно-политической прессе (с одной стороны, заинтересованной в наличии сильных союзников у антибольшевистского движения, с другой — до конца не разделявшей консервативный курс Российского правительства А. В. Колчака) еще не был специально рассмотрен.

      Цель настоящей статьи — анализ интерпретации внешней политики Японии в газетах антибольшевистского движения в Сибири в период с ноября 1918 по декабрь 1919 г. Хронологические рамки работы (существование Российского правительства А. В. Колчака) отражают расцвет и последующий закат антибольшевистской государственности в регионе. Ключевым источником для изучения обозначенного вопроса мы избрали негосударственную общественно-политическую и партийную печать Западной Сибири. Такой выбор /358/ обусловлен уникальной противоречивой ситуацией, когда западносибирская пресса (издававшаяся в столичном Омске и в непосредственной близости от него и находившаяся под контролем государственной цензуры) публиковала значительный и содержательный массив материалов, далеко не всегда совпадавших с официальной позицией колчаковской власти. Это объясняется тем, что газетные публикации, обозначавшие острые вопросы, связанные с Японией, расставляли выгодные акценты, позволявшие рассматривать важные вопросы международных отношений под иным углом. Так, в своей критике общественная пресса не затрагивала напрямую омскую власть, периодически перекладывая ответственность за самые разнообразные военно-политические неудачи, происходившие в России, на Японию. В связи с этим, на наш взгляд, необходимо проанализировать восприятие в данных периодических изданиях «японского курса» омской политики в условиях, когда колчаковское правительство шло на сближение с Японией, но одновременно росло недовольство западносибирской общественности политическим режимом А. В. Колчака. Поэтому через японский вопрос в негосударственной печати более полно проявлялось отношение активных политических масс к действовавшему политическому режиму. Данный подход позволит понять значительные противоречия во взаимоотношениях колчаковских властей и Страны восходящего солнца, которые стремились тогда к более тесному союзу.

      Освещение японской политики западносибирской общественной периодической печатью на протяжении 1918 г., в период «демократической контрреволюции», претерпевало изменения: Япония могла представляться то как соратник, то как возможный противник. Ее поддержка была важна и для Временного Сибирского правительства, внешнеполитическое ведомство которого имело более сложную структуру по сравнению с другими антибольшевистскими правительствами. В октябре 1918 г. в нем существовал восточный отдел, отвечавший за связь с государствами Азии.

      В период правления А. В. Колчака публикации, посвященные действиям Японии, стали появляться уже в первые дни после окончания периода «демократической контрреволюции». В бийском леволиберальном органе печати «Алтай» читатель мог ознакомиться с осторожно поданными высказываниями бывшего премьер-министра Японии С. Окума, согласно которым будущее таких держав, как Германия и Россия, утративших после войны свой прежний статус, надлежит решать лишь с помощью конференции, основываясь на всеобщем желании прочного мира [10]. Вдобавок С. Окума предлагал союзникам избегать соблазна взять под контроль предприятия Сибири и Дальнего Востока: «Все союзники воздержатся от требований и действий, направленных к приобретению концессий в Сибири. Отношения между Китаем и другими державами будут основаны на принципе открытых дверей и равного благоприятствования» [11].

      Беспартийное общественно-политическое издание «Слово» в заметке «Труд и капитал в Японии», комментируя бедственное положение японских рабочих, закрытие фабрик, вызванные указанными событиями беспорядки, отмечало, что данный вопрос активно решается властями в союзе с местной интеллигенцией: «Видные члены биржевого комитета в Осаке намерены /359/ сконструировать из видных граждан специальный комитет, который, совместно с промышленным обществом в Осаке, займется исследованием этого вопроса» [12]. Впрочем, вскоре вышел пострадавший от цензуры материал о действиях японцев рядом с р. Амур, от которого в газету попал лишь самый конец: «Кроме того, по той же дороге перевозка японских войск и грузов, как частных, так и эшелонов, в настоящее время по настойчивому требованию японцев совершается в значительной мере» [13]. Омская «Заря», позиционировавшая себя как орган социалистической мысли, освещая политику Японии в отношении соседей, подчеркивала интерес токийского правительства в прекращении Гражданской войны в Китае, но в то же время выражала опасения, что Китайско-Восточная железная дорога (далее — КВЖД) в итоге может стать зависимой от Японии [14].

      В газете «Сибирская речь» восточного отдела ЦК кадетской партии со ссылкой на высказывания японских политиков говорилось о том, что, к сожалению, многие политические деятели западных стран склонны видеть в Японии вторую Германию, что не соответствовало действительности [15].

      Однако не все издания разделяли эту точку зрения. Томская «Народная газета» перепечатала опасения, которые выражало новониколаевская «Русская речь»: «Отмечая громадную роль экономики как “главного жизненного нерва государства”, отмечая катастрофическое состояние экономической жизни России, на грозную опасность со стороны воинствующего японского капитала указывает и газета “Русская речь”. Молодой японский капитал, требующий рынков и применения, уже достаточно выявил себя, и его будущая политика по отношению к Сибири не оставляет никаких сомнений… Это, несомненно, будет политика обычно капиталистическая, политика силы и “захватов” в экономическом, разумеется, смысле» [16].

      Беспокойство по поводу захватнической политики выражало и барнаульское общественно-литературное, социал-демократическое издание «Новый алтайский луч»: «Сибирь становится лакомым кусочком, привлекающим жадные взоры японских дельцов. Сибирь сулит неисчислимые выгоды и безграничные барыши, Сибирь, страна будущего, обещающая ее обладателям золотые горы. Более соблазнительной приманки, более желанной компенсации японские капиталисты не могут себе представить» [17].

      Вскоре в томской газете «Голос народа», являвшейся печатным органом Всесибирского краевого комитета партии социалистов-революционеров, выходит анонимная статья в двух частях с громким названием «Интервенция или оккупация», написанная от имени «социалиста-патриота». В начале публикации автор утверждает, что если на стороне большевиков стоят «германо-мадьярские» силы, то невозможно будет одержать победу без международной помощи. Но в данном вопросе следует проявлять большую осторожность: «Ни в одной другой области мы не видим столько красивых жестов, не слышим столько благородных, возвышенных слов, как в области международной политики. И в то же время ни в одной другой области мы не видим такого грубого, откровенно циничного эгоизма, как именно здесь. Международная политика — это не борьба принципов, а борьба интересов, причем интересы каждой страны /360/ являются постольку “справедливыми” и постольку подлежащими удовлетворению, поскольку они поддерживаются соответствующей реальной силой» [18]. По мнению автора, только коллективное, многосторонне участие в интервенции демократических государств, не имеющих с Россией общей границы, способно не задеть суверенные права. Япония к союзникам такого рода не относится: «Больше всего демократия опасалась односторонней интервенции, т. е. помощи со стороны одной лишь державы и притом державы, находящейся с нами в непосредственном соседстве. Этой державой была Япония» [19].

      Автор подчеркивал, что Япония — милитаристское государство, опьяненное военными и политическими успехами, желающее и дальше удовлетворять за счет других свою аннексионную политику. Между двумя странами существовали и серьезные различия: «Кроме того, из всех союзников наших Япония была наиболее далека нам по своим национальным особенностям и по характеру своей культуры. Все это подсказывало демократии необходимость настаивать, чтобы помощь союзников была только коллективной и чтобы Япония не имела в этом деле превалирующей роли. Эти же соображения заставили демократию настаивать, чтобы союзники особыми декларациями гарантировали перед всем цивилизованным миром неприкосновенность нашей территории, суверенность наших прав и неприкосновенность наших границ. Таковы были постановления VIII совета партии социалистов-революционеров, той партии, за которую высказалось большинство страны при выборах в Учредительное собрание; таковы были резолюции демократических совещаний в Харбине и Владивостоке» [20].

      Вторая часть статьи начинается с признания автором заслуг западных союзников в интервенции, поскольку Япония не заняла в ней первое место, а стала лишь одной из стран-участниц, что, однако, не помешало ей сразу же вести себя агрессивно: «С первого же момента японцы проявили полную бесцеремонность как в отношении нашего государственного суверенитета и нашего государственного достояния, так и в отношении гражданских и политических прав населения. Японцы без всяких разговоров забрали наши интендантские склады, наши флотилии, наши телеграфные провода, занимали наши станции и железные дороги, ставили своих часовых в наших государственных учреждениях без всякого повода для этого, опечатывали своими печатями наши золотые запасы, изымали из общего пользования и распоряжались, как собственными, нашими вагонами и паровозами, которых у нас и без того так мало, нередко отнимали паровозы даже у наших высших военачальников. Все это зафиксировано документами» [21].

      В конце статьи автор, подводя итог деятельности Японии, оставляет открытым вопрос о том, чем же все-таки является проводимая политика: «При таком положении невольно поднимается вопрос: интервенция это или оккупация? Где границы между дружественной помощью ослабевшему союзнику и использованием его тяжелого положения в своих интересах?» [22]. В статье Япония представала в образе противника, ведущего грабительскую политику на Дальнем Востоке и готового пойти и на прямой захват территорий, если бы ей не мешал авторитет западных держав. /361/

      В довольно интересной форме показывает отношение к японским военным томская общественно-политическая демократическая газета «Голос Сибири». В опубликованном стихотворении в юмористической форме перечисляются все беды России за несколько предыдущих лет, в частности упоминается атаман Г. М. Семенов. Заканчивается стихотворение следующими словами: «Мороз по коже. / Спаси нас Боже, / От авантюры / И… Накамуры» [23]. Вероятно, здесь автор имел в виду К. Накамуру, на тот момент полковника японской армии. В том же номере помещена перепечатка интервью из харбинской газеты «Маньчжурия» с японским генералом Такеучи. В ней генерал обещал всеми силами защищать Г. М. Семенова и ни в коем случае не выдавать его [24]. Подобные публикации играли против положительного восприятия Японии. Как отмечал голландский военный корреспондент Л. Грондейс, ненависть к Г. М. Семенову объединяла людей с самыми разными взглядами [25]. В итоге читатель данного издания, уже знавший о стиле политики Г. М. Семенова, воспринимал Японию как силу, несущую ответственность за его действия.

      Беспартийное общественно-политическое издание «Ишимская жизнь», напротив, приводя на страницах газеты полемику в японской печати о необходимости вступления в Лигу Наций, показывает, что Япония, судя по дискуссии, была готова проводить сбалансированную политику: «Пацифистская нация разрушается от пацифизма, а милитаристская нация от милитаризма. Япония должна быть готова и к войне, и к миру, усвоив себе и милитаризм, и пацифизм одновременно» [26]. Ознакомившись с заявлением представителя японской торговой коммерческой миссии, читатели получали представление о деловых, коммерческих интересах Японии в России: «Япония рассматривает Сибирь и Маньчжурию как удобный рынок для продуктов своей промышленности и огромного количества сырья. Япония не имеет никаких империалистических планов в Сибири, только, согласно вековым международным правам, ищет поле приложения своих капиталов для расширения своей торговли» [27]. Подчеркивалось, что со стороны Японии не было желания воспользоваться смутой в России для достижения эгоистических целей ни в территориальном,
      ни в экономическом плане [28].

      Политическое, литературное и экономическое издание «Сибирская жизнь» в начале 1919 г. довольно сдержанно освещало японскую внешнюю политику. Говоря об отсутствии японских войск на Урале, газета приводила мнение токийской прессы: отказ от транспортировки японских солдат на запад связан с нежеланием вызвать враждебные чувства у местного населения, которое и без того регулярно снабжают «небылицами» о Японии [29]. Таким образом, Япония воспринималась здесь как жертва недопонимания, не имевшая возможности полноценно оказывать помощь антибольшевистскому движению из-за ложных и несправедливых слухов.

      Кроме того, читатель мог увидеть, что японские газеты уделяли немалое внимание вопросам сотрудничества с американским правительством, которое, как и правительство Японии, не посягало на российские территории: «Экономические интересы обоих народов совпадают, но возможные столкновения интересов, определенные японо-американскими соглашениями, касаются лишь /362/ Китая и Тихоокеанских островов, совершенно не затрагивая Сибири» [30]. Однако,
      несмотря на сотрудничество, Япония трепетно заботилась о неприкосновенности российского суверенитета. Чуть ранее «Сибирская жизнь сообщала, что политические круги Японии выразили протест против продвижения американской армии из Европы через Сибирь [31].

      Параллельно в Японии продолжалась работа по выработке дальнейших решений для помощи России: «С броненосца “Микаса” сообщают: в квартире японского министра иностранных дел Утида состоялось совещание министров иностранных дел и финансов и многочисленных представителей японского делового мира по вопросам экономической помощи Сибири и организации дальневосточной промышленности» [32]. Газета указывала, что в японском парламенте активно обсуждались вопросы о расширении избирательного права. Бóльшая часть членов парламента считала, что избирательное право должно быть предоставлено всем пользующимся публичными правами и интеллигенции [33]. В сфере внешней политики Япония была готова и желала обеспечить мир и порядок в Китае [34]. По мнению японских политических деятелей, иностранные державы не должны распоряжаться русской собственностью, особенно КВЖД. Согласно заявлению министра иностранных дел К. Утида, «Китайско-Восточная железная дорога находится под совместным русско-китайским управлением. Никакая третья держава не может претендовать на контроль этой дорогой. На запрос по поводу слухов о передаче американцам концессии на постройку дороги Харбин — Благовещенск виконт Учида заявил, что это концессия принадлежит России, и Америка не имеет никакого касательства» [35].

      Несколько позже пресса стала выражать беспокойство по поводу политики Японии, отправившей гораздо большее количество войск, чем остальные союзники, что, несомненно, должно было сыграть ей на пользу [36]. Со ссылкой на харбинские газеты японцев обвиняли в тайной поддержке Г. М. Семенова, что существенно усложняло ситуацию: «Сообщения востока с западом весьма нерегулярны, отчего страдают интересы как иностранцев, так и китайцев, и нет возможности посылать снаряжение и припасы для армии, победоносно сражающейся против большевиков» [37].

      После появления такого рода сообщений освещение прессой японо-китайских отношений не обходилось без замечаний в адрес Токио. Например, «Сибирская жизнь» приводила выдержки из официального заявления китайского агентства в Вашингтоне, в котором было сказано, что условия Японии «недопустимы по отношению к стране, находящейся в союзе с американскими и союзными правительствами против центральных империй, помимо этого, они несовместимы со свободным развитием Китая в качестве независимой страны» [38].

      Периодически пресса упоминала и японскую политику ущемления прав корейцев. Читатели могли ознакомиться с инструкцией главного японского полицейского управления, строго запрещавшей газетам и журналам писать о движении народов за независимость с целью недопущения подобного рода акций на корейском полуострове [39]. На Дальнем Востоке, по мнению ряда британских журналистов, Япония скоро должна была начать контролировать все /363/ порты во вред интересам России [40]. В одной из газетных публикаций указывалось на готовность Японии защищать территории, ранее принадлежавшие Германии. В середине февраля 1919 г. «Сибирская жизнь» сообщала, что передача Маршалловых и Каролинских островов под контроль Австралии или Великобритании вызвала резкие негативные комментарии в японской прессе всех направлений. В статье говорилось, что даже грубая сила мировых держав в отношении Япония не заставит отказаться от данных территорий [41]. Но вскоре на страницах «Ишимской жизни» появился материал о восприятии японской прессой ситуации в России. В издании был проанализирован материал неназванного сотрудника японской газеты «Майнитисимбун», работавшего в Сибири. Во введении сообщалось, что данный автор уже не раз публиковал непроверенную одиозную информацию. Было указано, что, по мнению сотрудника газеты, вся Сибирь якобы полна слухов о неминуемом вооруженном столкновении между Японией и США [42]. Параллельно указывалось, что, согласно статье японского журналиста, все русское население Сибири крайне недружелюбно относилось к Японии, считая, что она имеет агрессивные намерения [43]. Также в качестве примера журналист сообщал о приезде в Омск представителя японского генерального штаба генерала А. Муто, выразившего желание встретиться с корреспондентами местной прессы для освещения своей миссии. В итоге данная информация о миссии в печать не попала. Далее приводилась точка зрения журналиста, согласно которой сокрытие информации было на совести определенных партий, стремившихся нанести вред Японии [44]. С одной стороны, подобная публикация не рисовала отрицательный образ Японии. Скорее читатель мог увидеть, что недопонимание, недоброжелательные отношения являются следствием недобросовестности корреспондентов. С другой стороны, нельзя не признать, что доля правды в рассуждениях на страницах японской газеты была, и это касалось противоречий между США и Японией. Примерно тогда же товарищ министра внутренних дел омского правительства В. Н. Пепеляев предполагал сыграть на противоречиях между иностранными союзниками антибольшевистского движения [45].

      В это же время читатели общественно-политического издания «Родная Сибирь» могли воспринимать Японию как страну, имевшую самую демократичную прессу. Периодическая печать Японии, согласно газете, была гораздо ближе и роднее массам, чем европейская пресса [46]. Недостаток же Японии заключался в том, что ее население не интересовалось событиями в Сибири [47]. Но уже в следующем номере газета опубликовала анонимное письмо, в котором была негативно описана ситуация во Владивостоке, сложившаяся из-за присутствия иностранцев. Особенно достается в письме японцам: «По улицам города, вооруженные до зубов, дефилируют мелкие отряды японских солдат-марионеток. Эти кукольные солдатики — всегда сосредоточенные, сурово нелюдимые, встречаются всегда и везде и до боли мозолят глаза» [48]. Однако вскоре газета, также без каких-либо комментариев, поместила письмо генерал-майора П. П. Иванова-Ринова японскому генералу К Отани: «Успешные действия императорских японских войск в районе Иннокентьевской против врагов государственного порядка вызвали во мне чувство восхищения их доб-/364/-лестью. В действиях войск я вижу залог дружбы двух наций. Примите, ваше превосходительство, мою сердечную благодарность и выражаю также мое глубокое соболезнование потерям» [49].

      В дальнейшем периодические издания регулярно оповещали о помощи Японии антибольшевистскому движению, и эти публикации отличались от сообщений официальной прессы лишь незначительно. Видимо, такое смягчение произошло во многом благодаря тому, что правительство Японии сразу высказалось против конференции на Принцевых островах. Параллельно японские дипломаты положительно отзывались о Российском правительстве А. В. Колчака. Так, японский представитель в Архангельске в феврале 1919 г. заявил, что правительство в Токио приветствует укрепление омской власти и готово оказывать любую помощь, не ищет для себя никаких выгод желает лишь возрождения России на основах права, справедливости и свободы [50]. Орган общественно-политической и кооперативной мысли «Алтайский край» сообщал об успешной борьбе японских войск с большевистскими отрядами на Дальнем Востоке [51]. Войска Японии планировалось оставить в крае до полного успокоения противника [52]. Российское правительство А. В. Колчака пользовалось все большей поддержкой [53]. Япония была готова и дальше иметь только равные отношения со всеми соседями: «Японский народ миролюбив: единственный народ, который в течение четырех лет жил в мире. Если же пришлось воевать в последнее время, то это было вызвано необходимостью. Внешняя политика Японии по отношению к Китаю, России и другим государствам основывается на поддержке мирных отношений» [54]. Значительные усилия прилагал и японский комитет экономической помощи, через Красный Крест бесплатно снабжавший Сибирь и Дальний Восток перевязочными средствами [55].

      После подобных заявлений посол антибольшевистской России в Токио В. Н. Крупенский от имени Верховного правителя А. В. Колчака выражал японскому правительству глубокую признательность и сочувствие по поводу тяжелых потерь, понесенных японской армией в Сибири в борьбе с большевиками [56]. По материалу заметки В. Н. Крупенского складывалось впечатление, что он всегда питал симпатию к Японии и доверял ей. Впрочем, посол в Токио не делился с прессой своими подозрениями и критикой японской политики. Еще в телеграмме от 29 сентября 1918 г. он писал: «Вообще в разных слоях японских правительственных кругов, несомненно, существует тенденция использовать в той или другой форме к выгоде Японии настоящее положение в Сибири. Стремления эти доходят, несомненно, до планов захвата КВЖД и нашего положения в Северной Маньчжурии и в Монголии, а также весьма вероятно даже и до мысли о полном отделении от России — Сибири, с привлечением последней в сферу влияния Японии, конечно, соблюдая всякие формы, исключающие возможность упреков в аннексионных целях» [57].

      Из газетных публикаций видно, что нажим японцев на китайские войска на Дальнем Востоке был вызван лишь бездействием последних и был необходим для их перехода под контроль японского командования с целью усиления борьбы с большевиками [58]. Беспартийная политическая, экономическая и литературная газета «Русская речь» сообщала о решении Японии безвозмездно /365/ вернуть России ее амурский флот [59]. Образ Японии все больше ассоциировался с державой, отправляющей подкрепления в Сибирь и на Дальний Восток [60]. Отбывавших в Японию солдат сразу же заменяли вновь прибывшими [61]. Омская «Заря» подчеркивала, что члены японской делегации на мирной конференции были твердо намерены включить пункт о равенстве рас в устав Лиги Наций: «Японское правительство намерено на каждой из будущих конференций Лиги Народов возбуждать вопрос о расовом неравенстве до тех пор, пока не добьется исполнения своих стремлений» [62]. Правда, с некоторой обеспокоенностью сообщалось: японская пресса наблюдает, что «некоторые части японских войск, возвращающихся из Сибири, заражены в большей или меньшей степени большевизмом» [63]. В это же время газета «Новое слово» ссылалась на слова министра иностранных дел К. Утида, дававшего обещание, что Япония в скором времени признает правительство А. В. Колчака и отправит в Омск полномочного посла [64].

      Однако летом 1919 г. внимание прессы привлекло обсуждение признания Российского правительства А. В. Колчака демократическими западными государствами. Большинство изданий встретили эту новость с энтузиазмом. Вновь стали появляться критические замечания в адрес Японии. Так, «Сибирская жизнь» отмечала рост антияпонских настроений среди китайской молодежи и делала акцент на угрозах со стороны Японии принять ответные меры для «защиты японских интересов на китайской территории» [65]. Положение прессы в Японии не оставалось без внимания сибирских газет. Беспартийное, общественно-политическое и кооперативное издание «Единство» с сочувствием освещало трудности работы японских журналистов, опираясь на материалы американского профессора Ф. Мартина: «Профессор Мартин говорит, что нигде во всем мире пресса не подвергается такой суровой цензуре в мирное время, как в Японии. Не только газеты, но и книги, журналы подлежат этой суровой оценке. Ни одной газете не разрешается обсуждать текущие политические события дня без обязательства перед правительством» [66].

      Общественно-политические газеты неоднозначно воспринимали образ Японии, так как не было единого подхода к изображению в прессе этого союзника. Печатный орган демократической государственной мысли «Наша Заря» указывал, что Япония уделяет большое внимание переговорам по вопросу признания омского правительства и «употребит все усилия к тому, чтобы признание Колчака совершилось» [67]. «Сибирская жизнь» в статье «Один из слухов» анализировала представления обывателя об интервенции и признавала: «Япония в особенности заинтересована в том, чтобы положить предел русскому большевизму» [68]. Несколько ранее «Сибирская жизнь» перепечатывала материалы харбинского журнала «Вестник Азии», соглашаясь с его мнением по поводу «примирения» А. В. Колчака и Г. М. Семенова. Подчеркивалось, что японское правительство испытывало радость по поводу конца конфликта между Омском и Забайкальем. Более того, конфликт урегулировали в значительной степени благодаря стараниям Японии, которая теперь должна была требовать от правительств Великобритании, США, Франции и Италии немедленного официального признания омской власти [69]. /366/

      С осени 1919 г. печать вновь формировала образ Японии как страны, готовой оказывать военную помощь. По словам бывшего премьер-министра Японии С. Окума, лишь его страна была способна решать проблемы не только в России, но и в остальном мире: «Вопрос об искоренении большевизма — вопрос мировой. Однако позиция Англии, Америки и Франции довольно неопределенная. Наши войска посланы в Сибирь без всяких агрессивных намерений, исключительно с целью спасения России для предотвращения от потрясения всего мира» [70]. Японские генералы заявляли, что их цель в России — «помощь в деле установления твердого Всероссийского правительства и уверенность, что объединенная русско-японская армия скоро покончит с преступниками-большевиками» [71].

      Общественно-литературное и политическое издание «Алтайская мысль» подчеркивало, что Япония проводит взвешенную и продуманную политику в Корее, намечая ряд важных реформ, несмотря на то что «правительство считает Корею и Японию равноправными частями империи и относится к Корее во всем так же, как к коренной Японии» [72]. Были опровергнуты и помыслы о захватах земель: «Япония заявляет, что ее не интересуют территориальные приобретения в Сибири, которые с современной государственной точки зрения вообще приносят больше вреда, чем пользы. Япония также не добивается концессий» [73]. Общественно-литературная и демократическая газета «Алтайский день» без комментариев опубликовала обращение японского командования к населению, в котором указывалось: «Все истинно русские люди хорошо знают, что японская армия любит справедливость и уважает человечество» [74]. «Япония не позволит себе действия, несовместимые с достоинством России. Мы относимся достаточно чутко к вопросам этого рода» [75]. Япония, в отличие от других союзников, была меньше всего заинтересована в выводе своих войск, поскольку захват большевиками Дальнего Востока привел бы к серьезным осложнениям [76].

      В статье «Мировая травля Японии» без комментариев со стороны редакции пересказывались материалы японской прессы по поводу несправедливого отношения западных держав к Японии: «Лига Наций составлена в угоду воинственным эгоистическим державам, которые на основании принципов гуманности нарушают благосостояние народов востока. Корейцы и китайцы, которые должны бы быть нашими друзьями, пошли под влияние европейцев и американцев и идут по пути саморазрушения» [77]. По мнению анонимного высокопоставленного японского военного, причины военных неудач белой армии крылись исключительно в стратегических ошибках военного, а не политического планирования [78].

      Читатели и в декабре 1919 г. могли узнать о решимости Японии до конца бороться с Советской Россией: «Япония, сообразуясь с обстоятельствами, в состоянии послать быстро и достаточное количество войск, хотя бы сто дивизий. Политическая мысль Японии утвердилась в том, что борьба с большевизмом должна быть беспощадной до полного уничтожения всех приверженцев этого течения» [79]. /367/

      Согласно информации, присланной из Токио японским осведомительным бюро, «Япония должна поддерживать адмирала Колчака, помочь организации сильного правительства, снабдить его войсками, деньгами и военными материалами. Наиболее желательн[ой] является продовольственная и экономическая помощь Сибири» [80]. Одновременно в японском правительстве было принято решение отправить в Россию еще 1000 солдат [81]. Из статьи «Интервенция» читатель мог узнать, что благодаря решительным заявлениям японских генералов русскому населению необходимо уяснить одну важную вещь: Япония не допустит советскую власть в Сибирь [82]. Ее мощные вооруженные силы, по мнению автора статьи, представляет собой крупную силу, перед которой довольно быстро растает и Красная армия [83]. В то же время, со ссылкой на британский еженедельник The Spectator, давались объяснения причин, по которым помощь союзников не приносит удачи: президент США В. Вильсон усомнился в истинной демократичности А. В. Колчака, и западные союзники не сумели прийти к соглашению об условиях активного выступления Японии [84].

      В течение года политика Японии так не получила сколько-нибудь четких очертаний в общественно-политических изданиях. Один из ключевых союзников антибольшевистского движения представал то в образе хищной империалистической державы, имеющей только личные цели в России, то верного соратника, готового бескорыстно до конца воевать с советской властью. Многим демократическим газетам было трудно воспринимать в качестве союзника страну с монархической формой правления (ведь за подобное критике подвергалась Германия и ее союзники).

      В то же время редакции газет опасались действий со стороны цензуры. Они балансировали между желанием убедить читателя в наличии серьезной поддержки антибольшевистского движения за рубежом и идейным стремлением к критике консервативных порядков. На наш взгляд, это не удалось в полной мере, ведь в то же время антибольшевистская демократическая общественность осознавала необходимость поддержки со стороны всех иностранных государств, особенно с ослаблением Российского правительства А. В. Колчака осенью 1919 г. Именно в данный период в сибирских политических кругах стали высказываться серьезные опасения и сомнения в способности омских властей одолеть большевиков или оказать успешное сопротивление их продвижению в Сибирь [85]. Численность партизан, воевавших в Сибири против омского правительства, выросла с 20 тыс. чел. летом 1919 г. до 140 тыс. к зиме этого года [86]. Многие общественные деятели, придерживавшиеся антибольшевистских взглядов, понимали, что в то время не стоило подвергать критике иностранных союзников, тем более Японию, военный контингент которой намного превосходил силы западных держав, высадившихся на Дальнем Востоке [87].

      При этом демократической прессе нельзя было закрывать глаза и на откровенные милитаристские тенденции японской политики в других странах. Игнорирование подобных явлений могло подорвать доверие общественности. Изменение образа Японии в демократической печати во многом зависело и от общей динамики отношений с остальными союзниками антибольшевистского движения. /368/

      Резкой оценке в статьях подверглись тогда агрессивные действия Японии в Китае, Корее и на Русском Дальнем Востоке. Но одновременно было понимание того, что Япония представляет собой силу, способную на предоставление гораздо большей помощи, нежели остальные союзники (особенно когда их действия вызывали неодобрение). Это и обусловило поворот в ее восприятии в последние месяцы 1919 г. с целью демонстрации читателю, что нет причин думать о поражении. Именно в конце 1919 г. чаще стали выходить публикации, свидетельствовавшие о разочаровании антибольшевистского лагеря в поддерживающем его Западе. Можно сказать, что еще осенью 1919 г. выражалось недовольство политикой западных союзников деятелями антибольшевистской Сибири, в частности Н. В. Устряловым88. Впрочем, и на юге России существовало подобное мнение о союзниках. Еще А. И. Деникин указывал, что мероприятия союзников отличались своекорыстием [89]. Подобное мнение было характерно и для простых солдат даже во время Первой мировой войны. Так, в солдатском письме от 6 апреля 1916 г. критике подвергались все союзники Российской империи, думавшие лишь о своих интересах. По мнению автора письма, Сибирь уже была отдана Японии [90].

      Материалы приведенных периодических изданий показывают, что общественно-политические деятели Западной Сибири были крайне заинтересованы в наличии такого союзника, как Япония. В связи с этим было необходимо публиковать в прессе материалы, направленные на положительное освещение японской политики. Однако опубликованная информация зачастую имела противоречивый характер, поэтому могла скорее ввести обывателя в заблуждение, не дав четкого представления об японских союзниках. В то же время в конце 1919 г. требовалось предоставить читателю сведения о наличии серьезной поддержки за рубежом, особенно когда стало ясно, что у антибольшевистского движения не получилось организовать «всенародное ополчение» [91]. Общественно-политическая негосударственная печать Западной Сибири так и не смогла создать грамотных аналитических материалов, объективно, поэтапно оценивавших японскую политику без оглядки на фронт.

      1. Виленский-Сибиряков В. Д. Черная година сибирской реакции (интервенция в Сибири). М., 1919.
      2. Левидов М. Ю. К истории союзной интервенции. Т. 1: Дипломатическая подготовка. Л., 1925.
      3. Григорцевич С. С. Американская и японская интервенция на советском Дальнем Востоке и ее разгром. М., 1957.
      4. Светачев М. И. Империалистическая интервенция в Сибири и на Дальнем Востоке (1918–1922). Новосибирск, 1983.
      5. Шмелев А. В. Внешняя политика правительства адмирала А. В. Колчака (1918–1919). СПб., 2017.
      6. Погребецкий А. И. Денежное обращение и денежные знаки Дальнего Востока за период Войны и Революции (1914–1924). Харбин, 1924. С. 33–34; Наволочкин Н. Д. Дело о полутора миллионах. Хабаровск, 1982. С. 82–83; Сенилов Б. Военные деньги в Гражданской войне в России 1918–1922 гг. // Коллекционер. 2001. Вып. 36–37. С. 271–309; Уфимцев Ю. Японские деньги России // Япония сегодня. 1996. № 4. С. 26–27; Парамонов О. В. Американские полтинники // Родина. 1998. № 9. С. 74–79; Рынков В. М. Финансовая политика антибольшевистских /369/ правительств востока России (вторая половина 1918 — начало 1920 г.). Новосибирск, 2006; Алямкин А. В., Баранов А Г. История денежного обращения в 1914–1924 гг. (по материалам Зауралья). Екатеринбург, 2005; Шиканова И. С. Страницы отечественной истории в бумажных денежных знаках. М., 2005; Ходяков М. В. Деньги революции и Гражданской войны: денежное обращение в России. 1917–1920 гг. СПб., 2009; Петин Д. И.: 1) Иностранные союзники сибирского антибольшевистского движения и пути решения национального валютного вопроса летом 1918 г.: взгляд сквозь призму аналитической записки // Вестник Омского университета. Серия «Исторические науки». 2018. № 1 (17). С. 264–271; 2) К вопросу о производстве денежных знаков Дальневосточной республики в Иркутске (июль 1920 — март 1921 г.) // Вестник Томского государственного университета. 2018. № 432. С. 130–137.
      7. Нестеренко П. Л. Сибирская периодическая печать о взаимоотношениях правительства адмирала Колчака с союзниками: источниковедческий аспект: дис. … канд. ист. наук. Томск, 2000.
      8. Стельмак М. М. Образ иностранных союзников антибольшевистского движения в периодической печати Западной Сибири (май 1918 — декабрь 1919 г.): дис. … канд. ист. наук. Омск, 2016.
      9. Конев К. А. «Союзники» в политических нарративах и символических практиках антибольшевистского движения на Востоке России (май 1918 — январь 1920 г.): дис. … канд. ист. наук. Томск, 2018.
      10. Японские условия мира // Алтай (Бийск). 1918. 22 нояб.
      11. Там же.
      12. Труд и капитал в Японии // Слово (Омск). 1918. 27 нояб.
      13. Японцы на Амуре // Слово (Омск). 1918. 29 нояб.
      14. Разное // Заря (Омск). 1918. 27 нояб. С. 2.
      15. Иностранные известия // Сибирская речь (Омск). 1918. 30 нояб.
      16. Отклики печати // Народная газета (Томск). 1918. 3 дек.
      17. Там же.
      18. Интервенция или оккупация // Голос народа (Томск). 1918. 11 дек.
      19. Там же.
      20. Там же.
      21. Интервенция или оккупация // Голос народа (Томск). 1918. 12 дек.
      22. Там же.
      23. Зигзаги // Голос Сибири (Томск). 1918. 24 дек.
      24. Японский генерал Такеучи о поддержке Японией Семенова // Голос Сибири (Томск). 1918. 24 дек.
      25. Грондейс Л. Война в России и Сибири. М., 2018. С. 335.
      26. Япония и Америка // Ишимская жизнь (Ишим). 1919. 7 янв.
      27. Япония о своих намерениях // Ишимская жизнь (Ишим). 1919. 17 янв.
      28. Речь Утида в японском парламенте // Ишимская жизнь (Ишим). 1919. 26 янв.
      29. Обзор японской печати // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 16 янв.
      30. Обзор японской печати // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 21 янв.
      31. Протест Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 18 янв.
      32. В Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 26 янв.
      33. В Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 29 янв.
      34. Обзор японской печати // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 28 янв.
      35. В Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 30 янв.
      36. Союзники и Россия // Голос Сибири (Томск). 1919. 2 февр.
      37. Японцы и Семенов // Голос Сибири (Томск). 1919. 5 февр.
      38. Япония и Китай // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 7 февр.
      39. В Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 9 февр.
      40. Япония и Сибирь // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 12 февр.
      41. Притязания Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 12 февр.
      42. Тревога японской газеты «Майнити» // Ишимская жизнь (Ишим). 1919. 13 февр.
      43. Там же. /370/
      44. Там же.
      45. Звягин С. П. В. Н. Пепеляев: судьба либерала из Сибири в начале XX века: монография. Томск, 2012. С. 165.
      46. Письма о Японии // Родная Сибирь (Новониколаевск). 1919. 20 февр.
      47. Там же.
      48. С Дальнего Востока // Родная Сибирь (Новониколаевск). 1919. 21 февр.
      49. Письмо генерала Иванова-Ринова // Родная Сибирь (Новониколаевск). 1919. 27 февр.
      50. Внешняя политика контрреволюционных «правительств» в начале 1919 г. (из документов Парижского посольства) // Красный архив. 1929. Т. 6 (37). С. 91.
      51. Правительственные сообщения // Алтайский край (Бийск). 1919. 25 февр.
      52. К выводу японских войск // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 26 февр.
      53. В Японии // Новое слово (Семипалатинск). 1919. 13 марта.
      54. Декларация маркиза Сайондзи // Сибирская речь (Омск). 1919. 15 марта.
      55. Телеграммы // Алтайский край (Бийск). 1919. 5 апр.
      56. Телеграммы // Бюллетень газеты «Голос степи» (Павлодар). 1919. 12 апр.
      57. Государственный архив РФ. Р-200. Оп. 1. Д. 121. Л. 4–5.
      58. Требования Японии // Курганская свободная мысль (Курган). 1919. 9 апр.
      59. Возвращение России Амурского флота // Русская речь (Новониколаевск). 1919. 26 апр.
      60. Отправка японских войск в Сибирь // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 27 апр.
      61. Прибытие японских войск // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 29 апр.
      62. Настаивание Японии о равенстве рас // Заря (Омск). 1919. 10 мая.
      63. Большевизм среди японских войск // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 28 мая.
      64. Вопрос о признании омского правительства в Японии // Новое слово (Семипалатинск). 1919. 28 мая.
      65. Антияпонское движение в Китае // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 12 июня.
      66. Положение печати в Японии // Единство (Петропавловск). 1919. 15 июня.
      67. Информация министерства иностранных дел // Наша Заря (Омск). 1919. 19 июня.
      68. Один из слухов // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 2 авг.
      69. Ликвидация недоразумений с атаманом Семеновым // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 22 июня.
      70. Заявление маркиза Окума // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 17 сент.
      71. Заявление Японии // Надежда России (Новониколаевск). 1919. 25 сент.
      72. Корейский вопрос // Алтайская мысль (Барнаул). 1919. 18 сент.
      73. Японская политика в России // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 1 окт.
      74. К населению // Алтайский день (Барнаул). 1919. 17 окт.
      75. Япония и Россия // Сибирская речь (Омск). 1919. 16 окт.
      76. Япония и Сибирь // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 7 нояб.
      77. Мировая травля Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 29 нояб.
      78. Так сказал один из японских генералов // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 4 дек.
      79. Обращение японского командования к амурским крестьянам // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 6 дек.
      80. Японская политика в Сибири // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 7 дек.
      81. Япония и Сибирь // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 9 дек.
      82. Интервенция // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 9 дек.
      83. Там же.
      84. Неудачи союзнической помощи России // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 12 дек.
      85. См. об этом: Моравский Н. В. Валериан Моравский — журналист и политический деятель эпохи Гражданской войны. М., 2015. С. 49.
      86. Данные приводятся по: Смолин А. В. Взлет и падение адмирала Колчака. СПб., 2018. С. 200.
      87. См. об этом: Сенявская Е. С. Противники России в войнах XX века: эволюция «образа врага» в сознании армии и общества. М., 2006. С. 38.
      88. См. об этом: Пученков А. С. Антибольшевистское движение на Юге и Юго-Западе России (ноябрь 1917 — январь 1919 гг.): идеология, политика, основы режима власти: дис. … д-ра ист. наук. СПб., 2014. С. 110. /371/
      89. Приводится по: Пученков А. С. «Большой город дает возможность развернуться»: из истории французской интервенции в Одессе // Труды исторического факультета Санкт-Петербургского университета. 2013. № 14. С. 147.
      90. Приводится по: Голубев А. В., Поршнева О. С. Образ союзника в сознании российского общества в контексте мировых войн. М., 2011. С. 158.
      91. См. об этом: Пученков А. С. «Колчаковский режим основывался на главной идеологической составляющий — антибольшевизме, что само по себе в тех условиях не нуждалось в дополнительной расшифровке политической программы…» // Омский научный вестник. Сер. Общество. История. Современность. 2018. № 4. С. 6.

      Статья поступила в редакцию 16 августа 2018 г.
      Рекомендована в печать 18 февраля 2019 г.

      ДЛЯ ЦИТИРОВАНИЯ
      Стельмак М. М. Восприятие Японии в общественно-политической прессе Западной Сибири (ноябрь 1918 — декабрь 1919 гг.) // Новейшая история России. 2019. Т. 9, № 2. С. 357–374. https://doi.org/10.21638/11701/spbu24.2019.204
    • Рогозный П.Г. Духовенство против Церкви в 1917–1918 гг. («Церковный большевизм» и церковные большевики) // Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 375
      By Военкомуезд
      Павел Геннадьевич Рогозный
      Духовенство против Церкви в 1917–1918 гг. («Церковный большевизм» и церковные большевики)

      6 мая 1917 г. в газете «Утро России» была опубликована статья, в которой рассказывалось о бунте монахов московского Данилова монастыря против церковных властей [1].

      В начале марта, после получения известий об отречении императора, к настоятелю монастыря архимандриту Иоакиму пришли «уполномоченные всей братией» иеромонах казначей Иоанн и делопроизводитель Смирнов и потребовали от него, «по примеру других монастырей», официально огласить текст манифеста об отречении. Однако Иоаким, по словам газетной статьи, отказался это делать, заявив, что «эти манифесты выдумка», и распорядился уволить Смирнова, а сам спешно покинул монастырь.

      Монастырская братия устроила митинг, где обсуждался только один вопрос — о настоятеле архимандрите Иоакиме, которого записали в ставленники Саблера и Распутина, в силу чего «он и не может быть предан новому строю». Почти ежедневно монахи стали устраивать подобные митинги. По приглашению братии участие в них стали принимать рабочие соседних фабрик и солдаты расположенного поблизости полка. Теперь обсуждались уже и общеполитические проблемы. С первых дней революции, писалось в статье, монахи стали вести распутный образ жизни. «Играют в карты, приводят в монастырский корпус женщин, пьют ханжу, ругаются и дерутся». Иеромонах Софроний, «руководитель всех бунтующих монахов», достал приспособления для перегонки денатурированного спирта и целыми днями пьяный валялся у ворот монастыря. Иеромонах Сергий, регент хора, приводил в келью певчих и также распивал с ними спиртные напитки. Монах Антоний, по сообщению газеты, «человек явно германского происхождения, целыми днями расхаживает с фотографическим аппаратом и снимает какие-то виды». Иеродьякон Серафим открыл у себя фабрику ханжи и спаивает ею всех монахов. Иеромонахи Феодосий и Иасон вымазали нечистотами дверь благочинного иеромонаха Амвросия, который встал на защиту настоятеля монастыря. Певчий Токарев в присутствии Виленского архимандрита Тихона с ножом в руках грозил убить настоятеля. Чтобы обуздать певчего, потребовалась помощь милиции, которая его арестовала.

      Сотрудник «Утра России» побывал в монастыре и поделился своим впечатлениями от увиденного. По его словам, «повсюду в кельях валяются окурки, на столах /375/

      1. Бунт монахов // Утро России. 1917. 6 мая.

      бутылки с вином и ханжою». Взять интервью у «руководителя восстания» корреспондент не смог: иеродиакон Софроний оказался пьяным, и его, как утверждал монастырский сторож, «до сих пор еще не могут вытрезвить». Сами монахи сидят в кельях, курят папиросы и ругаются. В монастырской церкви происходит богослужение, но монахов на нем нет. Управляющий московской епархией епископ Иоасав заявил корреспонденту газеты, что ему известно о положении в Даниловом монастыре. «Нет слов выразить возмущение по этому поводу… Я назначил ревизию… архимандрит Иоаким не на своем месте. Хорошо, что его уволили. Придется разогнать и монахов» [1].

      Весть о событиях в Даниловом монастыре дошла до Синода раньше газетной статьи. Еще 1 мая Святейший Синод Российской Православной Церкви принял постановление о ревизии Московского Данилова монастыря в связи с возникшими в нем «нестроениями» [2]. Настоятелем монастыря был назначен только что уволенный за «деспотизм» ректор Московской духовной академии епископ Феодор (Поздневский). Высший церковный орган также постановил послать в монастырь для выяснения обстановки члена Синода московского протопресвитера Николая Любимова. Направило в монастырь своих представителей и местное епархиальное начальство.

      Любимов прочитал газетную статью, находясь в поезде, везшем его из Петрограда в Москву, и, прибыв в монастырь, признал газетное сообщение за «вполне соответствующие действительности». Протопресвитер сообщал обер-прокурору, что назначение и приезд в монастырь епископа Феодора «не внесет мира в среду бунтующих монахов, но вызовет по отношению к нему такие эксцессы, какие… имели место и по отношению к архимандриту Иоакиму, вплоть до поножовщины». Любимов сообщал также, что, по его мнению (к которому присоединился и управляющий епархией епископ Иоасав), «сам Феодор будет рад, если Синод… отменит свое постановление о его назначении в Данилов монастырь, ибо этот последний доведен до такой степени разрухи, что быть настоятелем этого монастыря равносильно каторге» [3].

      Бунт монахов Данилова монастыря благодаря публикациям ряда газет стал широко известен, он знаменовал открытое и вызывающее неповиновение церковным властям, приобретавшее после революции массовый характер.

      Участие в революционной борьбе священно- и церковнослужителей имело место ранее: немало крестьянских отрядов, в годы Первой революции уничтожавших и грабивших помещичьи усадьбы, возглавляли священники. Священника лишали сана, если он вступал в партию эсеров, а за участие в волнениях отправляли на пожизненную каторгу.

      После Февральской революции этих священнослужителей провозглашали мучениками за веру и правду, священнику могли вернуть по желанию сан, а если он заканчивал свое существование в местах не столь отдаленных, то в его честь могли учредить особую стипендию для отличившихся семинаристов. И такие случаи не были исключением, хотя, конечно, не являлись и правилом.

      Вместе с тем говорить о революционности духовенства в годы Первой русской революции нельзя: большинство священно- и церковнослужителей оставались /376/

      1. О нестроениях в Московском Даниловом монастыре и о назначении его ревизии // РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 85. Л. 5.
      2. Там же. Л. 1.
      3. Там же. Л. 4 об.

      по своим взглядам правыми, многие разделяли идеи «Союза Русского народа», однако в числе среднего духовенства и даже среди епископата Российской Церкви были люди, у которых черносотенная идеология вызывала резкое отторжение [1]. Ненависть к церковному начальству, светским властям и помещикам сыграли большую роль в радикализации сознания части священно- и церковнослужителей. Два из шести священников, прошедших в 1906 г. в Первую Государственную Думу, подписали Выборгское воззвание, по сути призывавшее к неповиновению властям. Во Вторую Думу прошло уже 13 представителей духовенства, но их поведение быстро шокировало не только государственные, но и церковные власти, которые уж должны были знать о настроении духовенства. Бόльшая часть из числа священнослужителей примкнула к кадетам и трудовикам, а священник Бриллиантов открыто заявил, что принадлежит к партии эсеров, запрещенной и считавшейся (не без оснований) террористической организацией [2].

      Священник Федор Тихвинский, отказавшийся перейти из стана трудовиков в более правую фракцию «не левее октябристов», писал митрополиту Антонию (Вадковскому), что он с детства жил среди бедного крестьянского населения и это оказало на него влияние: «…чудная душа простого русского крестьянина для меня была открытой книгой. В этой книге я видел и читал всю безысходную печаль народную, всё горе его, нужду и бесправие… Всё, что я мог сделать для народа, я делал: молился с ним, плакал и утешал его надеждою, что его Бог видит его скорби. Настало чудное 17 октября 1905 года… Братство, равенство, свобода, уважение человеческой личности, его совести, его прав переливалось и сияло радужными красками надежды… Я стал горячим проводником в народ идей царского манифеста. Я, бывший реакционер и узкий консерватор, под впечатлением народного горя и горькой его нужды… стал на сторону народных интересов и правового строя в государстве… Переменить своих убеждений я не могу, и как я встану в ряды той партии, которая борется с идеями высочайшего манифеста? Правовой строй государства с высоко стоящим в нем конституционным монархом во главе я буду стремиться посильно осуществлять, интересы народа буду отстаивать, борьбу признаю нужной (иначе будет у нас не жизнь, а болото), но путь борьбы мирной, идейной. Не могу переменить своих убеждений, не могу и сана священнического сложить с себя…» [3]. Налицо типичный революционный монархизм, характерный и для крестьян. Собственно все бунты от движения Пугачева до восстания в деревне Бездна после отмены крепостного права проходили под монархическими лозунгами, что часто замалчивалось в советской историографии.

      Некоторые советские историки упоминали о священнике Тихвинском, о котором писал Ленин: «…он достоин всякого уважения за его искреннюю преданность интересам крестьянства, интересам народа, которые он безбоязненно и решительно защищает» [4]. Правда, историки не упоминали о конституционной монархии /377/

      1. О реакции духовенства на черносотенную агитацию см.: Хижий М.Л. Православие и идеология правого радикализма в начале 20 века в России: Автореф. дис. … канд. филол. наук. СПб., 2005.
      2. Подробнее см.: Зырянов П.Н. Православная церковь в борьбе с революцией 1905–1907 гг. М., 1984. С. 168–174.
      3. Цит. по: Титлинов Б.В. Церковь во время революции. Пг., 1924. С. 23.
      4. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 15. М., 1968. С. 157.

      правовом государстве, за которые ратовал сам Тихвинский, они писали о бывшем реакционере, принявшем сторону народа [1].

      В 1917 г. бывший священник Тихвинский, ставший офицером, снова появился на политическом небосклоне и активно выступал против церковного начальства в Твери. Он стал председателем Тверского епархиального съезда. Бывший священник возглавил и делегацию, направленную съездом в Синод, которая своим радикализмом шокировала высший орган церковной власти: делегаты желали радикальной реформы и немедленного устранения правящего архиерея. Протопресвитер Николай Любимов в своем дневнике передал реплику товарища обер-прокурора Синода А.В. Карташова, заявившего, что радикализм требований тверских депутатов от духовенства «является чем-то вроде мародерства в тылу или действиями рабов, спущенных с цепи» [2]. Впоследствии Федор Тихвинский участвовал и в работе Государственного совещания в августе 1917 г., после чего его
      следы теряются [3].

      По странной иронии истории именно тверской архиерей Серафим, возможно, первым использовал термин «церковный большевизм» в связи с действиями местного съезда духовенства, который возглавлял как раз бывший священник Тихвиский, который ранее так понравился Ленину. Появление этого термина можно точно датировать — апрель 1917 г. Именно после приезда Ленина в Россию и обнародования знаменитых «апрельских тезисов» термин «церковный большевизм» или близкий ему по значению — «церковное ленинство», получил большое распространение внутри Церкви. Это подтверждается письмами церковных деятелей в Синод и обер-прокурору.

      «Наша губерния во власти большевиков, — писал 23 апреля 1917 г. тверской архиепископ Серафим (Чичагов) обер-прокурору Синода В.Н. Львову, — для меня теперь неоспоримо, что большевики создают церковную революцию с намереньем ослабить духовенство и сделать его беззащитным» [4]. В другом письме Серафим жаловался на своего викарного епископа Арсения (Смоленца), который, по его мнению, сумел найти общий язык с бунтующим духовенством; он сравнивал действия своих противников с действиями большевиков, захватившими особняк Кшесинской: «…занявши мой дом и действовали оттуда наподобие ленинцев» [5].

      Екатеринославский архиерей Агапит (Вишневский) «со слезами коленопреклоненно» просил Синод «изъять» из епархии «большевиков» протоиерея Кречетовича и священника Мурина, которые, по его словам, «сеют в епархии смуту и раздоры» [6]. Показательно, что в следующем письме Агапита в Синод Кречетович уже /378/

      1. См., напр.: Емелях Л.И. Антиклерикальное движение крестьян в годы Первой русской революции. М.; Л., 1965.
      2. Любимов Н., протопресвитер. Дневник о заседаниях вновь сформированного Синода // Российская церковь в годы революции (1917–1918 гг.) М., 1995. С. 24. Любимов также пишет о том, что Тихвинский, бывший член Государственной Думы, примыкал к партии социал-большевиков и будто принимал участие в кампании лиц, покушавшихся на ниспровержение правительства и даже на жизнь государя» (Там же. С. 25). Запись от 28 апреля 1917 г.
      3. Государственная Дума России. 1906–1917. Т. 1. М., 2006. С. 635–636.
      4. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 1. Д. 154. Л. 2.
      5. Там же. Л. 51.
      6. Там же. Д. 283. Л. 101 об.

      именуется «охранником», т. е. агентом охранного отделения [1]. Тут важно отметить, что в 1917 г. термины «большевик», «охранник», «черносотенец» часто использовались как синонимы для оценки оппонентов. Сам термин «большевизм» принял особенно негативное значение после появления слухов об их государственной измене и получении немецких денег.

      Красноярский архиерей Никон (Безсонов) писал обер-прокурору о ситуации в епархии, пессимистично заверяя: «…верьте, всё ленинцы испортят» [2]. Епископ Орловский Макарий (Гневушев) сообщал в Синод о своих противниках из Исполнительного комитета духовенства как о «бывших ярых членах Союза русского народа, ставших террористами-социалистами» [3]. Впоследствии же он писал о членах Комитета, «творящих то же дело погибели, что и известный Ленин с сотоварищами». По словам Макария, «воинство явных и тайных ленинцев разрушает основы русской жизни» [4].

      Томский епископ Анатолий (Каменский) писал, что часть делегатов местного съезда духовенства под руководством преподавателя епархиального училища Смирнова, «типичного ленинца», «представляли сплошную банду насильников» [5]. Рассуждения о «церковном большевизме» и «церковном ленинстве» появились и на страницах самой влиятельной церковной газеты «Всероссийского церковно-общественного вестника», издаваемой либеральной профессурой Петроградской духовной академии. Однако смысл, вкладывавшийся в этот термин, был иным, чем у архиереев, писавших в Синод: «…церковные элементы, воспользовавшись примером пресловутого Ленина, до которого им, впрочем, далеко. Они выкинули знамя “свободы над свободой” и начали кричать о засилье обер-прокурора, о неправомочности нового Синода. Словом, полный сколок с лозунга “Долой Временное буржуазное правительство”» [6].

      В интерпретации газеты «церковные большевики» — это лица, недовольные действиями обер-прокурора Синода: «Церковные большевики, как и политические, не унимаются», — констатировал «Вестник». Штаб-квартирой церковных большевиков редакция «Вестника» считала редакцию «Московских ведомостей», издание консервативное [7]. По иронии судьбы редакцию и «Церковно-общественного вестника» впоследствии стали обвинять в «большевизме» и в антицерковности. В свою очередь «Московские ведомости», обличая «Вестник», писали о «большевизме», «который ясно и определенно заявил о себе в области нашей церковной жизни: здесь тоже был свой “Ленин”, хотя и не такой же умный, как настоящий» [8].

      Называла газета и имена «церковных большевиков». Это были епископы Андрей (Ухтомский), «вступивший в сношения с главарями старообрядческой лжеиерархии», и Сергий (Страгородский), «стяжавший себе репутацию человека с очень гибкой совестью». Оба архиерея обвинялись в связях с Распутиным. Сергию в вину /379/

      1. Там же. Л. 114.
      2. РГИА. Ф. 797. Оп. 96. Д. 296. Л. 13 об.
      3. Там же. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 113. Л. 3.
      4. Орловские епархиальные ведомости. 1917. 30 апреля.
      5. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 135. Л. 13 об.
      6. Церковный большевизм // Всероссийский церковно-общественный вестник. 1917. 29 апреля.
      7. Церковный большевизм // Там же. 1917. 22 июня.
      8. Под церковным «Лениным» подразумевается обер-прокурор Синода В.И. Львов.

      ставилось и то, что он «сел на кафедру епископа, в увольнении которого без суда и следствия он сам участвовал» [1]. Последнее обвинение, надо сказать, действительно имело под собой основания: Сергий голосовал в Синоде за увольнение из Владимира епископа Алексея.

      Вскоре появилось обращение «жертвы церковного большевизма», предшественника Сергия, бывшего владимирского архиерея Алексия (Дородницина), который жаловался на увольнение «без прошения» [2]. (Впоследствии Поместный Собор расследовал деятельность Алексия на Украине в 1917–1918 гг., правда, уже не как жертвы «большевизма», а как «церковного большевика», вставшего на путь украинофильства.)

      Статьи «Московских ведомостей», посвященные церковной жизни, носили чрезвычайно резкий характер [3]. Появилась постоянная рубрика «Львовцы», в разряд которых зачислялись К.М. Агеев, Н.В. Цветков, Н.Д. Кузнецов, А.А. Папков, П.В. Верховский, Б.В. Титлинов и др. Даже Собор именовался «синодально-протестантским» [4].

      События в Даниловом монастыре не были исключением, тогда же, весной 1917 г. забастовали певчие двух хоров Александро-Невской лавры. Они избрали исполнительный комитет и даже своего депутата в Петроградский Совет. Правда, таких погромов, как в Даниловом монастыре, тут не было [5].

      В Новгороде в женском Сыркове монастыре по сообщению местного викария епископа Алексея (Симанского) часть монахинь под руководством рясофорной послушницы Марии Глебовой «восстала против игуменьи, привлекла на помощь себе местный крестьянский комитет, избрав самочинно какой-то хозяйственный комитет, и теперь она распоряжается всем в монастыре». Это уже был, так сказать, чистый церковный большевизм с точки зрения того времени [6].

      Новую жизнь термину «церковный большевизм» дал Октябрьский переворот. 2 апреля 1918 г. на заседании Поместного собора было зачитано заявление 87 членов Собора о необходимости борьбы с «церковным большевизмом» [7]. Один из инициаторов заявления архимандрит Матфей (Померанцев) говорил о молчании Церкви после падения монархии, когда были «созданы те структуры, которые мешают современной церковной жизни». По его мнению, Собор должен «лишить права избрания епископов те епархии, которые изгоняли своих епископов» [8]. /380/

      1. Церковный большевизм // Московские ведомости. 1917. 19 августа.
      2. Московские ведомости. 1917. 23 августа.
      3. Статьи в газете подписывались инициалами или псевдонимами типа «Ревнитель церковного благочестия». Активно писал в «Ведомостях» протоиерей И. Восторгов, правда, на религиозные темы. В августе Восторгов возобновил издание журнала «Церковность», прерванного после Февральской революции. В нем перепечатывались все церковно-политические статьи из «Московских ведомостей». Возможно, Восторгов и был автором этих публикаций.
      4. См.: Московские ведомости. 1917. 13 сентября.
      5. Шкаровский М.В. Александро-Невская Лавра в годы революционных потрясений (1917–1918) // Город на все времена. СПб., 2011. С. 130–133.
      6. Алексей (Симанский) — Арсению (Стадницкому), 3 февраля 1918 г. // Письма патриарха Алексия своему духовнику… С. 118.
      7. Текст записки см.: Священный Собор Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. Обзор деяний, вторая сессия. М., 2001. С. 481–483.
      8. Там же. С. 302.

      После Февральской революции публично заявили о своем монархизме лишь харьковский архиерей Антоний (Храповицкий) и пермский Андронник (Никольский). Даже архиепископ Серафим, впоследствии активно осуждавший «церковный большевизм», 3 марта 1917 г. писал в письме своему «приятелю» обер-прокурору Синода Львову: «…сердце мое горит желанием прибыть в Государственную Думу, чтобы обнять друзей русского народа и русской церкви — М.В. Родзянко, Вас и других борцов за честь и достоинство России» [1].

      21 марта Собор при «закрытых дверях» обсуждал вопрос о «большевизме в церкви». Была создана специальная комиссия, но среди архиереев не нашлось желающих добровольно в нее войти. По мнению митрополита Сергия, комиссию должны были образовать люди, «стоящие совершенно в стороне от настоящего дела и лично в нем незаинтересованные», поэтому не могут войти в ее состав члены бывшего Синода или «занимающие епархии, где произошло что-либо неблагополучное» [2]. Отказался возглавить комиссию епископ Андронник. Отказались и митрополиты Кирилл (Смирнов) и Платон (Рождественский), хотя последний в конце концов согласился.

      Комиссии поручалось «рассмотреть дела о большевиствующих клириках и немедленно подвергнуть виновных соответствующему наказанию» [3]. В материалах комиссии отмечалось: «…к великому горю и позору нашему, многое бы не могло быть совершено мирянами под влиянием революционного угара, если бы в Церкви среди пастырей и священнослужителей не произошло раскола, не проявилась бы пагубная измена… которая началась с первых дней революции, когда съездами духовенства во многих епархиях были избраны революционные епархиальные советы, направляемые и ободряемые бывшим обер-прокурором Львовым — к самочинным и беззаконным действиям… за год своей революционной деятельности некоторые из них повергли епархии в церковную анархию и являются теперь самыми усердными помощниками социалистов-большевиков, разрушителей основ Церкви» [4]. Члены комиссии считали, что «Собор со всей откровенностью должен коснуться и повинных в большевизме лиц епископского сана» [5].

      Выводя генеалогию «церковного большевизма» с начала Февральской революции, а также понимая, возможно, насколько емким и неопределенным является этот термин (под него можно было подвести всех духовных лиц, приветствовавших «новый строй» и участвовавших в таких «революционных» акциях, как чрезвычайные съезды духовенства и мирян), комиссия отметила, что «случаи прошлого церковного большевизма, изглаженные, так сказать, покаянием, следовало бы /381/

      1. РГИА. Ф. 797. Оп. 86. От. 1. Ст. 1. Д. 119. Л. 182.
      2. Священный Собор… С. 311.
      3. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33 (Протоколы и доклады комиссии о «большевизме» в Церкви). Л. 3 об.
      4. Там же. Л. 27, 28. В этой связи показательно отношение к епархиальным советам духовенства в провинции. Благочинный протоиерей В. Образцов считал, что тверской «епархией управляют большевики, по большей части засевшие в епархиальном совете» (Государственный архив Тверской области (ГАТО). Ф. 160. Оп. 1. Д. 22518. Л. 24). Епископ Алексий (Симанский) писал в июле 1917 г. архиепископу Арсению (Стадницкому) из относительно спокойной Новгородской епархии, именуя новоизбранных членов Консистории «наши дурные большевики» (Письма патриарха Алексия своему духовнику. М., 2000. С. 42).
      5. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33. Л. 4.

      покрыть снисходительной милостью», чтобы соборное определение «карало только тех церковных большевиков, которые будут оставаться таковыми и после ведомого им постановления Собора… хотя в тех случаях, когда прошлое уже большевиствования, например, некоторых епископов оставило глубокие и больные следы на теле Православной Церкви, виновные не должны оставаться совершенно амнистированными». Особые случаи «сомнительного большевизма» предполагалось подвергать «надлежащему расследованию» [1]. Приводились примеры «церковного большевизма»: свержение настоятелей монастырей, помощь красноармейцам и комиссарам в захвате запасов продовольствия, захват консисторий по поручению комиссаров и т. п. [2]

      На заседаниях комиссии был поднят вопрос о «церковных большевиках» из мирян, приводились факты «большевистского одичания, до которого дошли по местам прихожане церкви, искапывая, например, трупы мертвецов и предавая их сожжению или открыто предаваясь грабежу церковного достояния… такие факты следовало бы классифицировать по определенной системе» [3]. Затронули члены комиссии и национальный вопрос: «Не следовало бы замалчивать того обстоятельства, что в планомерном революционно-большевистском походе против Православной Церкви работают главным образом евреи» [4]. Однако эта тема на заседании развития не получила, как и тема масонства, которое, по мнению комиссии, вместе с «социализмом приобретают всё больше последователей среди русского населения» [5]. Подобные интерпретации вступали в известное противоречие с рассматриваемыми комиссией материалами, где основная причина церковной разрухи определялась «изменой» внутри самой Церкви.

      Членов комиссии трудно заподозрить в невнимании к терминологии. Так, в некоторых местах слово «большевизм» взято в кавычки, в одном месте используется фраза «так называемый большевизм». С.Н. Булгаков находил неподходящим для законодательного акта, каковым должно быть осуждение церковного «большевизма», «витиеватость» в редакции и наименование церковных большевиков «богоотметниками». Но председатель комиссии митрополит Платон и другие ее члены настаивали на целесообразности именно такой редакции ввиду «некоторых особенностей психологии верующего народа, и по справке, что “богоотметники” — слово в церковной литературе не новое» [6].

      Всё же от понятия «церковный большевизм» отказались; по мнению комиссии, «не следовало бы использовать терминов большевизм и большевик, дабы не рекламировать и не популяризировать среди народа гнусного лжеучения... а в актах, исходящих от Собора, заменяя означенные термины соответствующим описанием» [7]. Возможно, отказ от словосочетания «церковный большевизм» был /382/

      1. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33. Л. 4 об.
      2. Там же. Л. 28, 29.
      3. Там же. Л. 4. Как писали некоторые благочинные, «большинство именующих себя “большевиками” посещают храм Божий и исполняют христианский долг исповеди и причастия» (ГАТО. Ф. 160. Оп. 1. Д. 22918. Л. 10 об.). См. также: «Насколько дешево стала цениться жизнь». Дневник бежецкого священника И.Н. Постникова // Источник. 1996. № 4. С. 21.
      4. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33. Л. 4 об.
      5. Там же. Л. 33.
      6. Там же. Л. 19, 19 об.
      7. Там же. Л. 4 об.

      продиктован не только боязнью «рекламировать лжеучение», но и пониманием того, что появление термина отражало тяжелую болезнь Церкви. Основной задачей Собора было преодоление кризиса Церкви, под описание «большевизма» же при такой широкой постановке вопроса мог попасть весь Синод, определения которого о церковно-епархиальных советах и выборности епископата могли квалифицироваться таким образом. Переименовали и комиссию, которая стала называться комиссией «о мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни».

      5 (18) апреля 1918 г. на заседании Собора архимандрит Матфей огласил доклад комиссии. Он вновь напомнил собравшимся, что «первой датой измены устоям церкви был политический переворот», он критиковал В.Н. Львова: «…неизвестно, что бы было, если бы во главе Церкви стояло лицо, преданное Святой Церкви, но у нас во главе появилось лицо, в первые же дни революции объявившее “свободу” Церкви, начало преследовать лиц, стоявших во главе епархиального управления» [1]. Архимандрит указал, что печать во главе с «“Церковно-общественным вестником”… сделала, что могла, чтобы расшатать влияние Церкви на народ». По мнению докладчика, это принесло плоды на епархиальных съездах, которые «обращались даже в совет рабочих и крестьянских депутатов с просьбой удалить своего епископа». Вспомнил Матфей и арест епископа (так в тексте, на самом деле архиепископа) воронежского Тихона и отправку его в Петроград, «но даже тот обер-прокурор не нашел на нем вины» [2]. Докладчик напомнил о синодальных правилах о выборах епископов и клириков, которые, по его мнению, «разбудили аппетит низов», об изгнании священников и кощунственном поведении крестьян. Сказано было и о раздоре среди высших иерархов, прозвучали имена бывшего архиепископа владимирского Алексия и пензенского Владимира [3].

      Большинство епархиальных съездов духовенства и мирян действительно носило радикальный характер [4]. Пик революционного энтузиазма, однако, пришелся на март, когда переворот многими, в том числе и священнослужителями, воспринимался как воскресение России, как своего рода Пасха.

      Арест воронежского архиепископа Тихона (Никанорова) произошел по инициативе местного Совета, председатель которого с «толпой солдат и рабочих» явился в архиерейский дом и, увидев портреты царственных особ, приказал немедленно их снять. По словам Тихона, картины были приобретены до его вступления на кафедру и «распоряжения такого, чтобы портретов не иметь, никто мне не объявлял» [5]. /383/

      1. Священный Собор… С. 448.
      2. Деяния Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. М., 2000. Т. 9. С. 112.
      3. Там же. С. 112–113.
      4. Это нашло отражение в известном сочинении члена комиссии о «большевизме» Булгакова, вошедшем в сборник «Из глубины»: «Генерал. Кажется, церковь и сама порядочно обольшевичилась за время революции? Ведь что же происходило на церковных съездах в разных местах России? Светский богослов. То было лишь поверхностное движение, захватившее наиболее неустойчивые элементы обновленческих батюшек да церковных социал-демократов: социал-дьяконов и социал-дьячков, с некоторыми крикунами из мирян» (Булгаков С.Н. На пиру богов (Pro и contra): Современные диалоги // Христианский социализм: С.Н. Булгаков. Новосибирск, 1991. С. 278).
      5. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 223. Л. 3, 3 об.

      Тихона арестовали и отправили в распоряжение Петроградского Совета. В столице архиепископа отвезли в Таврический дворец, но вскоре отпустили без предъявления каких-либо обвинений. И В.Н. Львов, и воронежское духовенство встали на защиту Тихона. Синод в специальном постановлении выразил ему «глубокое сочувствие», а обер-прокурор послал в Воронеж телеграмму губернскому комиссару с просьбой «оградить владыку от обид и оскорблений и устроить ему достойную встречу» [1]. Этот эпизод никак нельзя трактовать как «церковный большевизм» даже при самом расширительном его понимании. И в других конфликтах архиереев с революционной властью (с Советом или местным комитетом общественной безопасности) обер-прокурор часто занимал сторону епископата.

      Упомянута в докладе комиссии и антицерковная деятельность двух архиереев — владимирского архиепископа Алексия (Дородницына) и пензенского Владимира (Путяты). Алексий был уволен Синодом за поднесение Распутину своей книги с дарственной надписью [2]. Против владыки выступил съезд духовенства и мирян, казалось бы, чем не факт «церковного большевизма»? После увольнения, однако, Алексий уехал на Украину, начал агитацию в духе украинофильства и, по словам профессора Киевской духовной академии М. Поснова, «встал на путь церковного революционера, требуя отделения Украинской церкви от Русской» [3]. Тем самым он оказался среди так называемых церковных сепаратистов, которых тоже именовали «церковными большевиками» [4].

      Докладчик не затронул такой скользкий вопрос, как преследование священников, не признавших Временное правительство, а таких, в отличие от архиереев, было немало. В гонениях на таких священников принимали участие и церковные власти. После доклада о «церковном большевизме» Собор перешел к голосованию «пунктов доклада без прений». Принятое определение называлось традиционно: «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни» [5]. Термин «церковный большевизм» в нем не использовался, определение осуждало епископов, клириков, монашествующих и мирян, «противящихся церковной власти, обращавшихся в делах церковных к враждебному Церкви гражданскому начальству». Касалось определение и изгнания архиереев из епархий: согласно ему, епископ остается на кафедре, «если канонический суд не усмотрит в его деяниях вины» [6]. В случае насилия над епископом епархия, «по надлежащем расследовании», лишалась права выбора архиерея. Таким образом, осуждались увольнения владык весной–летом 1917 г., хотя одновременно подтверждалось право выбора. /384/

      1. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 223. Л. 6.
      2. Там же. Д. 102. Л. 26 (б).
      3. Письмо М. Поснова И. Глубоковскому // Сосуд избранный. История Российских духовных школ. СПб., 1994. С. 16–17.
      4. О церковном сепаратизме в 1917 г. см.: Соколов А.В. Государство и Православная Церковь в России в феврале 1917 года — январе 1918 года. СПб., 2015.
      5. См.: Церковные ведомости. 1918. 15 (28) мая. № 17–18; Собрание Определений и постановлений Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918. М., 1994. В. 1–4. В. 3. С. 58–60.
      6. Прецедент такого рода дела был уже в конце 1917 г. Судная комиссия Поместного Собора рассмотрела дело уволенного из Орла епископа Макария (Гневушева) и признала его «изгнанным из епархии совершенно неповинно» (РГИА. Ф. 831. Оп. 1. Д. 142. Л. 9).

      Авторы ценного исследования по истории церковнославянского языка видят в движении «церковного большевизма» истоки обновленчества. Они даже пишут о «противостоянии идеологии “церковного большевизма” и разработанной Собором концепции церковной жизни» [1]. Говорить о движении «церковного большевизма» и тем более о его идеологии не приходится. В том смысле, в каком о нем говорилось на Соборе, под него вообще можно было подвести значительную часть духовенства. В узком же смысле вряд ли можно видеть идеологическое движение в единичных акциях «революционных попов», на которое и новые власти поначалу не обращали внимания [2].

      После Октябрьского переворота термин наполняется другим содержанием, знаменуя появление церковных деятелей, готовых содействовать новым властям. Так впоследствии именовали «обновленцев» [3]. На Поместном Соборе термин «церковный большевизм» понимался более широко, в равной степени его можно было приложить и к церковному деятелю, выступавшему за радикальные реформы, и к «красному попу». Именно такие «попы» и были впоследствии востребованы большевиками для разложения Церкви.

      Понимали это и многие видные церковные деятели «Представите, — писал епископ Алексей (Симанский), — я и многие другие из духовенства больше всего опасаемся своих же лжебратьев» [4].

      По мере радикализации общественного сознания некоторые «церковные большевики» стали активно выходить на политическую арену, это происходило после Октябрьского переворота. Самым активным из таких «красных попов» был столичный священник Михаил Галкин.

      В 1923 г. Михаил Галкин, ставший к тому времени членом партии и одним из руководителей Союза воинствующих безбожников, писал в своей автобиографии: «…тотчас же после октябрьской революции, прочтя в газетах призыв тов. Троцкого к участию в работе с Советской властью, я отправляюсь в Смольный к тов. Ленину и прошу его бросить меня на работу где угодно и кем угодно, в любой канцелярии, брошенной разбежавшейся интеллигенцией. Владимир Ильич после 10-минутной беседы, в которой, как показалось это мне, испытывает мои убеждения, рекомендует от канцелярской работы пока воздержаться, а лучше написать статью в “Правду” по вопросу отделения церкви от государства. Для дальнейшего он направляет меня к В.Д. Бонч-Бруевичу» [5].

      В различных автобиографиях и анкетах Галкину впоследствии приходилось немало врать — даже список высших и средних учебных заведений, которые он якобы /385/

      1. Кравецкий А. Г., Плетнева А.А. История церковнославянского языка в России: Конец 19 — 20 в. М., 2001. С. 183–187.
      2. Современный католический историк так объяснил явления церковного большевизма: «Политический кризис стал причиной появления в Церкви революционного движения и даже предательства» (Дестивель И. Поместный Собор Российской Православной Церкви 1917–1918 годов. М., 2008. С. 224).
      3. Новоселов М.А. Письма к друзьям. М., 1994. С. 6.
      4. Алексей (Симанский) — Арсению (Стадницкому). 27, 28 января 1918 гг. // Письма патриарха Алексия своему духовнику… С. 109.
      5. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 10902 (М. Горев-Галкин). Без пагинации. Благодарю В.К. Котта за предоставленные мне копии партийного дела Галкина. В «Биохронике» В.И. Ленина нет упоминания об этой встрече.

      окончил, постоянно варьировался, как варьировались и другие факты его биографии в зависимости от политической конъюнктуры [1].

      3 декабря 1917 г. в центральной большевистской газете «Правда» была опубликована статья Галкина «Первые шаги на пути отделения церкви от государства». Автор, скрытый под псевдонимом М.Г., именовавший себя «священником», предложил развернутую программу отделения Церкви от государства: «…на воинствующий клич церковных реакционеров — так было и так будет — революционный пролетариат должен дать свой ответ». «Священник» составил целую программу, обозначив приоритеты новой власти в церковной политике. «Религия объявляется частным делом каждого человека. Церковные и религиозные общины объявляются частными союзами, совершенно свободно управляющими своими делами… преподавание Закона Божьего… не обязательно… метрикация рождений, браков и смертей передается из распоряжения церквей особым органам государственной власти… Провозглашается действующим в Российской республике вневероисповедное состояние. Учреждается институт гражданских браков (декрет об этом следует в первую очередь)… 7 января 1918 года повсеместно в Российской республике вводится григорианский календарь» [2]. Всего проект содержал одиннадцать пунктов и семь подпунктов.

      В заключение автор писал, «что набросанная схема практических мероприятий… несколько сжата и настолько примитивна, насколько это требует размеры газетной статьи… Это лишь канва, по которой должно ткаться дело строительства свободной совести в свободном государстве» [3].

      Биография Михаила Галкина могла бы стать основой детективного романа, насыщенного самыми непредсказуемыми поворотами. Потомственный «попович», он получил образование, духовное и светское, став не только священником, но и известным духовным писателем. Его книга о подвижниках благочестия XIX в., выпущенная до революции, стала бестселлером и в наше время переиздавалась [4]. Благочестивые издатели не ведали, что переиздаваемая книга принадлежит одному из самых лютых атеистов в отечественной истории. До революции Галкин вместе со своим отцом, также священником, руководил одним из обществ трезвости и издавал в столице антиалкогольную газету [5]. /386/

      1. Так, из различных анкет Галкина выходило, что он окончил Санкт-Петербургскую Введенскую классическую гимназию, Военно-медицинскую академию, юридический факультет Петербургского университета, Санкт-Петербургскую духовную академию и заочно Духовную семинарию.
      2. Правда. 1917. 3 декабря.
      3. Там же.
      4. Галкин М. На службе Богу. Между миром и монастырем: Очерки и рассказы из жизни русских подвижников XIX столетия. М., 1996. Вообще Галкин был плодовитым писателем: один только перечень его книг и брошюр в РНБ составляет 58 пунктов.
      5. См.: Зарембо Н.Г. Русская Православная Церковь в общественной жизни Санкт-Петербурга (1907–1914): Дис. … канд. ист. наук. СПб., 2011. С. 118–121. Автор данной работы также не мог установить тождество священника Михаила Галкина и одного из руководителей Союза воинствующих безбожников Михаила Галкина-Горева. См. также: Петров С.Г. Петроградский священник М.В. Галкин в годы Первой мировой войны (по документам РГИА) // Религиозные и политические идеи в произведениях деятелей русской культуры 16–21 вв. Новосибирск, 2015. С. 382–396.

      Галкин утверждал, что хоть его отец и занимался антиалкогольной пропагандой, однако сам был алкоголиком, и поэтому детство его было «безрадостное, тяжелое, среди незаслуженных побоев под пьяную руку и пьяных сцен». Но оно прошло «под знаком религиозности. В вере в бога искал избавление от окружающего кошмара». В 20 лет Галкин стал священником. По его словам, вскоре после посвящения в сан он в 1905 г. он написал брошюру «Кровь», протестуя против расстрелов и казней: брошюру конфисковали, а ее автора выслали в Уфу.

      В 1917 г. священник приветствовал революцию и стал издавать в Петрограде газету «Свободная Церковь», требуя радикальных церковных реформ. Зимой 1918 г. Галкин сложил с себя сан, став впоследствии одним из лидеров «Союза воинствующих безбожников». Свои многочисленные произведения он публиковал под псевдонимом Михаил Горев.

      Галкин состоял «в распоряжении Троцкого», отвечавшего в Политбюро за церковные вопросы, был редактором газеты «Безбожник». После падения Троцкого Галкин уезжает на Украину и там, как считалось, «пропадает без вести» [1]. В действительности он занимал разные должности — от лектора-антирелигиозника до профессора института механизации сельского хозяйства. В 1935 г. он даже выбыл из партии «по утрате партийного билета» и стал скромным школьным учителем —Галкин, возможно, понимал, что во время репрессий беспартийному легче выжить. В 1938 г., после спада волны арестов, Галкин-Горев (теперь так звучала его официальная фамилия) восстановился в партии, получив строгий выговор за утрату партийного билета [2]. Ему удалось умереть своей смертью уже после войны в 1948 г. В ноябре же 1917 г. Галкин, по совету Ленина, направил свое письмо с цитированной выше статьей в Совнарком: «Эту статью прошу поместить на странницах органа, в котором Совет Народных Комисаров признает более целесообразным…» Галкин был готов к тому, чтобы статью поместили под его полным именем, но только в «том случае, если вы призовете меня к работе в Ваших рядах, так как Вам должно быть понятно, что оставаться после напечатания этой статьи среди фанатичной, почти языческой массы мне не представляется больше не одного дня. Я живу с тяжелым камнем полного неверия в политику официальной церкви. Меня тянет к живой работе. Хочется строить, бороться, страдать, торжествовать, а я в своей рясе живой мертвец! И если вы снимете с моей души безмерную тяжесть, снимите как можно скорей — я буду Вам безмерно благодарен» [3].

      Видимо, это письмо священника своим радикализмом удивило даже убежденных атеистов из Совнаркома. Услуги Галкина были отвергнуты, но 27 ноября Совет Народных Комиссаров постановил: «Письмо Галкина передать в “Правду” для /387/

      1. Автор единственной статьи, посвященной Галкину, которая вышла в эпоху «перестройки», писал, что ему не удалось узнать, как закончил жизненный путь М.А. Галкин. «По рассказу профессора М.И. Шахновича, последнее, что известно о нем: в 1930 году он уехал на Украину с очередным циклом атеистических лекций» (Брушлинская О. «Я чувствую правду вашего движения» // Наука и религия. 1987. № 11). В зарубежной историографии «красным попам», или «комиссарам в рясах», в том числе и Галкину, посвящена содержательная статья Периса. См.: Peris D. Commissars in Red Cassocks Former Priests in League of Militant Godless // Slavic Review. 1995. Vol. 54. N 2. P. 340–364.
      2. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 10902 (М. Горев-Галкин). Без пагинации.
      3. НИОГ РГБ. Ф. 369. Коробка 256 (В.Д. Бонч-Бруевич). Ед. х. 33. Благодарю В.К. Котта за предоставление мне чрезвычайно интересной переписки Галкина с Бонч-Бруевичем.

      напечатания его с иниц[иалами] [1] Галкина. Поручить тов. Стучке и Бонч-Бруевичу рассмотреть письмо и статью Галкина для переговоров и дать в Сов. Нар. Ком. свое мнение о возможности привлечения Галкина к активной деятельности и на какой пост» [2]. Галкин активно участвовал в разработке декрета, оставаясь действующим священником, а затем участвовал в деятельности 8-го «ликвидационного» отдела комиссариата юстиции, который занимался делами Церкви. Он был настоящим «церковным большевиком».

      Если работа комиссии о большевизме Собора происходила за закрытыми дверями, то доклад протоиерея Лахотского о гонениях на Православную Церковь прозвучал на пленарном заседании Собора. Среди прочего протоиерей сказал: «…но нельзя во имя правды умолчать, что есть предатели и пособники гонения на Церковь из своей же духовной среды. Здесь уже было сказано одним уважаемым и правдивым архипастырем, что есть и архиереи заодно с большевиками, и священники, и диаконы с псаломщиками, даже из выбранных в епархиальные советы и в члены консистории. Некоторые из них стоят едва ли не во главе местных советских организаций и комиссарских начальств» [3].

      Протоиерей говорил о «церковных большевиках», которых становилось всё больше. Мне неизвестны случаи, когда архиереи или священники возглавляли местные Советы, хотя я ничуть не удивлюсь, если такие документы найдут в каком-нибудь провинциальном архиве, многие пытались заигрывать с новой властью [4]. Причиной бедствий, обрушившихся на Церковь, считал Лахотский, являются священно- и церковнослужители, изменившие Церкви, «церковные большевики». Лахотский служил в Петрограде, лично знал священника Галкина и был осведомлен о его инициативе по изданию Декрета.

      Примечательно, что в создании мифотворчества вокруг Октябрьской революции последний вывод Лахотского никак не используется. Между тем и в определении Собора «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни», принятом 6 (19) апреля, было четко прописано, что «священнослужители, состоящие в противоцерковных учреждениях, а равно содействующие проведению /388/

      1. В тексте публикации неверная расшифровка сокращения: вместо «иниц[иалов]» — «иниц[иативой]».
      2. Из протокола № 12 заседания Совета Народных Комиссаров от 27 ноября 1917 г. // Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917–1941: Документы и фотоматериалы. М., 1996. С. 13. Эта чрезвычайно содержательная публикация документов с точки зрения археографии безобразно выполнена. Профессионально выполненная публикация протоколов Совнаркома: Протоколы заседаний Совета народных комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 — март 1918 г. М., 2006. Галкин там упоминается дважды — на с. 59 и 102.
      3. Там же. С. 9–10.
      4. Викарный епископ Новгородской епархии в письме главе епархии сообщал, что после ассигнования Советам рабочих депутатов дополнительных прибавок чиновникам консистории ему показали письмо протоиерея Белина, обращавшегося к председателю Совета, употребляя несколько раз слово «товарищ». Протоиерей выражал сожаление, что членам консистории не прибавлено в жаловании. Он утверждал, что «сочувствует работе Совета, готов сотрудничать с ними, упоминая о том, что он по проискам черной сотни был Вами уволен за прогрессивные взгляды». См.: Алексей (Симанский) — Арсению (Стадницкому). 21 февраля 1918 г. // Письма патриарха Алексия своему духовнику… С. 126.

      в жизнь враждебных Церкви положений декрета о свободе совести и подобных сему актов, подлежат запрещению и в случае нераскаяния извергаются из сана» [1].

      Данное определение могло бы коснуться Михаила Галкина, одного из главных авторов Декрета, но он, уезжая на время в Москву, спокойно продолжал служить в «Колтовской» церкви в Петрограде. Более того, церковные деятели поддерживали связь с Галкиным и тогда, когда он целиком перешел на работу в советские органы [2].

      Начиная с XVII в. духовенство участвовало в бунтах и восстаниях, выступая не столько против государственной власти, сколько против своего церковного начальства. И первая, и вторая революции в России показали, что духовенство — плохая опора государственной власти и «церковный большевизм» был в первую очередь показателем глубокой болезни Синодальной Церкви [3].

      В 1917 г. «церковный большевизм» был политическим ярлыком, который наподобие слов «черносотенец», «монархист», «буржуй», «распутинец» использовался различными политическими силами, вкладывавшими в него разный смысл. Официально под ним понимали «выступление некоторой части духовенства против архиереев и низших клириков против своих священников» [4]. На протяжении года этот термин трансформировался: вначале он часто подразумевал под собой неподчинение церковным властям, а впоследствии, уже после большевистского переворота, и реальное сотрудничество священнослужителей с новой властью.

      «Красные попы», да и «красные архиереи» были активно востребованы новой властью, особенно после победы в Гражданской войне, когда лидеры большевиков, считавшие религию пережитком прошлого, «опиумом для народа» и даже «труположеством» (Ленин), задумали план разложения Церкви изнутри, натравливая одну часть духовенства на другую. И красные попы, или церковные большевики, сильно помогли им в этом. «Нет более бешеного ругателя, как оппозиционный поп», писал Троцкий [5].

      Это понимал и Н.А. Бердяев, писавший, что революция непосредственно и тяжело ударит по Церкви… «И тогда встанет уродливый признак красной церкви» [6]. Предвидел Бердяев и участь церковных большевиков: «Они закончат церковную /389/

      1. Собрание определений и постановлений Священного собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. М., 1994. Вып. 1–4. С. 59.
      2. Это видно из отрывков из дневника протоиерея Николая Чукова. По просьбе митрополита Вениамина он встречался с Галкиным и вел с ним переписку. Митрополит и Чуков надеялись, что Галкин будет своеобразным ходатаем перед властями (Дневник протоиерея Николая Чукова // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2004. Вып. 32. С. 67). Интересно отметить, что Галкина Чуков именует священником («Отец Галкин») и в декабре 1918 г., когда последний уже сложил с себя сан.
      3. Я попытался разобрать эту проблему подробнее. См.: Рогозный П.Г. Синодальная Церковь, общественное и революционное движение, или Почему духовенство приветствовало революцию? // Историческая экспертиза. 2015. № 4 (5). С. 142–153.
      4. Именно так описал данный термин член Собора Голубцов: См.: Голубцов Г., протоиерей. Поездка на Всероссийский церковный Собор. Дневник 1918 г. // Российская церковь в годы революции (1917–1918). М., 1995. С. 249. См. также: Большевизм в церкви // Прибавление к «Церковным ведомостям». 1917. 31 января. С. 153–155.
      5. Записка Л.Д. Троцкого в Политбюро ЦК РКП(б) о политике по отношению к церкви // Политбюро и Церковь. Архивы Кремля. М., 1997. С. 162.
      6. Бердяев Н.А. «Живая церковь» и религиозное возрождение России (1923) // Падение Священного русского царства. Публицистика (1914–1922). М., 2007. С. 840.

      революцию, когда окончательно отрекутся от всех откровений и таинств христианства, когда превратят Церковь в общину, целиком преданную материализму и социализму… Когда священники отрекутся от веры в Христа Спасителя и снимут рясу. Это предел церковной революции» [1]. Бердяев угадал — путь известных церковных большевиков, таких как Галкин, Брихничев, Калиновский, Платонов, и был таким.

      Представляется, что и самая удачная антицерковная акция новой власти — вскрытие мощей, родилась в головах церковных большевиков.

      Наверное, без церковных большевиков, без монахов Московского Данилова монастыря, без Михаила Галкина невозможно было глумление над самой религией и верой, которое развернулось в 30-е гг., замолкло в годы войны и вновь возродилось в годы правления Хрущева, обещавшего показать в 1980 г. последнего попа. Церковные деятели стали это понимать уже в 1917 г. Недаром будущий патриарх Алексий писал, что больше всего опасается не большевиков, а своих же «лжебратьев».

      Однако церковный дискурс того времени был таков, что даже термин «церковный большевизм» Поместный Собор побоялся использовать, хотя и констатировал «пагубную измену». Ну а «церковным большевикам» предстояла долгая жизнь, вплоть до нашего времени. И апологетика Сталина со стороны части церковных деятелей тому хорошее подтверждение [2].

      1. Бердяев Н.А. «Живая церковь» и религиозное возрождение России. С. 846.
      2. См., напр.: Сталин и Церковь глазами современников. М., 2016.

      Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 375-390.