Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Князья Порюс-Визапурские - потомки индусов

1 post in this topic

Мурашов А. А. "Русские индусы"

Чуть меньше века длилась в России история русских князей Порюс-Визапурских - потомков индийских раджей.

Появление отпрыска раджей Биджапура в России на рубеже 70-80-х гг. XVIII в. едва ли было случайно, если учитывать значимость восточного вектора во внешней политике российской императрицы. В войнах с Турцией Екатерина II стремилась ликвидировать османские владения в Европе и восстановить Восточную римскую империю. Не расставалась "северная Семирамида" и с еще одной ориентальной мечтой - об "основании торговли с Индией". В частности, в 1781-1782 гг. к южным берегам Каспия была послана экспедиция графа М. И. Войновича с целью основания торговой фактории в Астрабадском заливе.

В формулярном списке князя Александра Ивановича Порюс-Визапурского, основателя русской династии, сведений о родословной весьма немного: "Показан сначала из Монгольских и Визапурских, а потом из Индейских князей"1. Князь А. Лобанов-Ростовский, авторитетный специалист по отечественной генеалогии, дал справку сколь точную, столь и скупую: "Порюс-Визапурские князья. Происхождения инд[и]йского. Визапур, или, вернее, Биджапур (санскр. Vijayapurra, "город победы". - А. М.) находится в Индии под 16о 48' сев. широты и 75o 46' восточной долготы от Грин[в]ича"2.

Известные ныне сведения о времени и обстоятельствах появления в России "потомка раджей Биджапура" довольно туманны и, скорее всего, лишь намекают на причины его исхода из Индии. Француз А. Домерг сообщает: "Князь Визапур происходил из рода, который царствовал в Азии. После одного из политических переворотов, столь обыкновенных в этой части света (Индии. - А. М.), предки князя нашли себе убежище в России"3.

Индийский мальчик, попавший сначала во Францию и обращенный в христианство, получил имя Александр, при фамилии - Porus 4 . 1 января 1783 г. крещеный индус был записан сержантом в Киевской гренадерский полк. В соответствии с российским обычаем, не обошлось без отчества (Иванович) и фамильного прозвища - "Визапурский". Впрочем, под фамилией Порюс-Визапурский новый подданный Российской империи значился главным образом в официальных бумагах. Соотечественники, далекие от мучительных гаданий (на тему - "что в имени твоем?"), предпочитали называть варяга-индуса упруго-лаконичным именем Визапур.

Отроческие впечатления А. И. Порюс-Визапурского связаны с Петербургом. В эпистоле, посвященной им "городу многочисленному и величественному", есть строчки-воспоминания: "Все мне дорого в этих местах гостеприимного края, // Благосклонно принявшего меня в детстве; // Искренний, как и я - // Ты принял меня, еще не оперившегося иностранца. // И дал мне все. Здесь прошло мое детство"5.

В 1791 г. Порюс-Визапурский, выпущенный из корпуса, начал действительную военную службу прапорщиком Эстляндского егерского корпуса. Последующие записи в формулярном списке: артиллерии штык-юнкер, Переяславский конно-егерский полк (1795).

Признание княжеского достоинства, однако, затянулось. Отчасти это объяснялось склонностью уроженца Востока к эксцентрическим поступкам. Об одном из них, случившемся в начале правления Павла I, рассказал близко знавший Порюс-Визапурского А. Домерг: "В числе многих других нововведений, которыми ознаменовалось царствование этого государя, военная русская форма была заменена прусскою. Один Визапур не хотел подчиниться перемене. Потребовались самые строгие внушения и именной указ императора, чтобы принудить упрямца. Но что же сделал наш проказник?

Он надел громадный напудренный парик, покрыл его трехугольною шляпою, напомадил свои длинные, черные усы и на прусский манер закрутил их вверх. Узкий мундир сжимал его корпус; живот был подтянут широким поясом, на котором висела длинная шпага. Перчатки a la Crispin по локоть, ботфорты, в которых исчезали его тощие ноги, и тамбур-мажерская палка довершали эту странную карикатуру. В таком виде явился он на парад, умышленно утрируя быструю и мерную походку солдат Фридриха. - Хотели, чтоб я был пруссаком, - громко сказал он, - ну вот! Шутка не понравилась Павлу. Сильно оскорбленный такою насмешкою, государь отправил виновника сначала в крепость, а затем предал военному суду. Шутливый характер Визапура не изменился и в этих опасных обстоятельствах. Князь сам себя защищал. Его защитительная речь была в стихах, и на все свои вопросы судьи слышали в ответ только тирады из французских и немецких трагедий, которыми изобиловала его память. Не чувствуя силы обвинить князя, как преступника, военный суд освободил его, как сумасшедшего. Того только и надо было Визапуру". Так или иначе, но в 1797 г. Порюс-Визапурский стал ротмистром гусарского гр. Витгенштейна полка, а в октябре 1799 г. "тем же чином" был переведен в лейб-гусарский полк.

С осени до весны лейб-гусарский полк квартировал в Санкт-Петербурге. Помимо ежедневных полковых разводов, вахт- парадов, караулов, сообщает полковой историк К. Манзей, "в дни Высочайших выходов, офицеры лейб-гусарского полка собирались во дворец для принесения поздравлений и имели счастье быть иногда приглашаемы на придворные балы и спектакли". В павловское время придворные спектакли играли на сценах Гатчинского и Эрмитажного театров. Гусарского ротмистра можно было видеть среди публики и на Большом (Каменном) театре. Театральные зарисовки гражданина кулис пестрят именами артистов разных трупп, выступавших в Петербурге: г-жи Монготье, Ле Пик, Е. Колосовой, мадам Шевалье (рожд. Poireau), гг. Сен-Клера, Буржуа, Шатофоря... Но, похоже, в совершенный восторг приводила гусара "дивная Настинька" (Н. Берилова), "близкая совершенством Терпсихоре... одно из прекрасных украшений нашего балета, обольщает линиями тела, грациозностью и фигурой".

Весной лейб-гусары выступали из столицы и располагались в окрестностях Царского Села, Павловска или Гатчины, в зависимости от того, где пожелает остановиться монарх. Осенью в столичных пригородах, кроме неизменных вахтпарадов, караулов, пикетов проводились маневры. Во время гатчинских учений (1800г.), свидетельствует Манзей, "полк в числе всей гвардейской кавалерии имел несчастие навлечь на себя неудовольствие Государя Императора за то, что проходил по четыре мимо неприятельского фронта, и при атаке слишком близко съехались с неприятелем, вследствие чего командующий полком генерал-майор [А. Р.] Томич был даже арестован".

"Неудовольствие" Павла Петровича не помешало, однако, получению Порюс-Визапурским чина полковника. Это производство случилось незадолго до подписания императорского рескрипта (12 января 1801 г.) атаману войска Донского генералу-от-кавалерии В. П. Орлову: "Нужно их самих (англичан. - А. М. ) атаковать и там, где удар может быть чувствительнее и где меньше ожидают. Заведении их в Индии самое лучшее для сего".

Не исключено, что экспансивный полковник был прописан в индийских грезах Павла I, который, должно быть, укрепился в заветной мысли при чтении рапорта атамана В. Орлова (от 15 февраля 1801 г.): "Осмеливаюсь Ваше Императорское Величество всеподданнейше просить не благоугодно ли будет всемилостивейше повелеть прикомандировать ко мне знающих национальные тех мест переводы, буде таковые найдутся"6. Впрочем, спустя месяц секретная экспедиция в Индию была прекращена рескриптом императора Александра I.

Гусарский полковник восторженно встретил начало царствования внука Екатерины II. "Известно, сколь потрясающее зрелище являет собой ледоход - так было ив 1801 году - вспоминал Порюс-Визапурский, - Император отправился на берег реки, где уже собралась многочисленная публика, вмиг забывшая все, лишь бы лицезреть императора. Даже тот, кто, изнемогая под бременем старости, колеблющийся от нерешительности, с нетвердой поступью - вдруг обретает свою весну - он рвется вперед, пробиваясь сквозь толпу, чтобы хоть на мгновение увидеть своего обожаемого монарха. Показывает его сыну - смотри, вот наш Отец, он прекрасен и благодетелен, как ясный день. Дитя мое, он вездесущ. Какое счастье, что я его увидел - теперь я умру счастливым... Императора окружают, давятся, и его чувствительная душа наполняется радостью, видя как его любит простой народ. "Вот как, - говорит он, - считается, что их сердца непостижимы, но мне любо видеть их стремление припасть к моим ногам".

Между тем произошли изменения и в личной судьбе Порюс-Визапурского. Его прошение, поданное в конце 1801 г. на Высочайшее имя, было удовлетворено. Сообщение об этом было обнародовано в "Санкт-Петербургских ведомостях" от 14 февраля 1802 г.: "Его Императорское Величество в присутствии своем в Санкт-Петербурге соизволил отдать следующие приказы: от 8-го февраля: "...По поданным прошениям прежде 1 генваря сего года оставляются от службы: лейб гусарского полку полковник князь (курсив наш. - A. M.) Порюс-Визапурский статским советником для определения в Иностранную Коллегию".

Новоиспеченный князь, причисленный к иностранному ведомству сверх штата, был стеснен в средствах. О чем, похоже, он не преминул дипломатично намекнуть своему благодетелю.

"Об этом не беспокойтесь, - ответил [император] и через несколько дней Его Величество имело удовольствие лично сообщить молодому человеку, что дело сделано. Великодушный император был столь заботлив, что назначил жалованье с момента перевода. Господа демократы! - это - Монархия, оцените и сравните, если вы способны". Так, не без удовольствия, вспоминал Порюс-Визапурский предысторию именного высочайшего указа (28 марта 1802 г.), которым статскому советнику, кстати, вновь именованному князем, устанавливалось "жалованье из почтовых доходов".

Вскоре в Петербурге объявился "некий итальянский профессор" Черни, взявшийся продемонстрировать в российской столице полеты на воздушном шаре. Столь модные в Европе, портреты воздухоплавателей продавались нарасхват, появился руанский и лилльский форфор с изображением воздушных шаров и, наконец, дамские шляпы и прически "au ballon" - полеты воздушных шаров были запрещены в России указом Екатерины II в 1784 году. Александр I не только отменил этот запрет, но и выказал желание наблюдать за полетом воздухоплавателя.

"В корпусном саду, т. е. на плац-параде, где бывает ученье, - вспоминал Фаддей Булгарин, учившийся в ту пору в 1-м Кадетском корпусе, - стали строить огромный амфитеатр, привлекавший множество любопытных. Предприятие Черни взволновало Петербург, и еще до окончания постройки цирка, все первые места были разобраны"7.

Статский советник Порюс-Визапурский, не довольствуясь ролью статиста, свел знакомство профессором, который обещал напористому князю место в экипаже. Подготовка к запуску, однако, затянулась. Наконец, 10 октября 1802 г. в "Известиях к С.-Петербургским ведомостям" появилось объявление: "Профессор Черни имеет почтенную публику уведомить, что он воздушное свое путешествие назначил на 16 число сего месяца; вот почему просит он покорнейше г. помещиков, в том поместье, где он с воздушным своим шаром опустился, приказать доставить ему нужную к сохранению оного помощь; за что обещает их людям дать 100 рублей в награждение, а по обстоятельствам и более".

Военный губернатор столицы граф М. Ф. Каменский, издерганный предыдущими переносами, нервничал, так как ожидалось присутствие императорской фамилии. Накануне объявленного полета граф отдал приказ квартальному надзирателю Быкову: "Скажи профессору Черни, что на завтрашний день шар его может наедаться на месте, но послезавтра в 11 часов поутру хоть тресни, хоть он сам профессор роди, а шар его лети"8.

В назначенный день "сливки" петербургского бомонда стекались на Васильевский остров. В корпусном саду звучала музыка. На кассе - очаровательная дочь профессора. Сред зрителей - Ф. Булгарин: "Бывший полковником в лейб-гусарском полку, индейский князь Визапур, с своим темно- оливковым лицом (почти черным) и кудрявыми волосами, расхаживал посреди цирка, между множеством гвардейских офицеров и первых щеголей столицы, привлекая на себя общее внимание. На него смотрели с удивлением и каким-то тайным страхом... Между тем, пока съезжалась публика, в первой аллее сада, примыкающей к плац-параду, наполняли шар гасом, между четырьмя высокими холстинными щитами, чтоб скрыть от публики шар и приготовительные работы. Вокруг этого места выстроена была цепь кадетов с ружьями... Вдруг раздался треск!.. - Это что? - Шар лопнул! - закричали в аллее... Раздраженные зрители хотели приколотить Черни за то, что вместо воздушного шара он надул публику, а другие хотели только получить свои деньги... Кадеты показали себя молодцами: сомкнули ряды и прикладами отогнали дерзких. Помню, что более всех отличился кадет Хомутов, высокий, красивый парень... в защите миловидной дочери Черни, которую охранял также и князь Визапур".

Не снискав лавров пионера российского воздухоплавания, русский князь вернулся к индийскому проекту, представив Александру I собственный план установления торговых связей с Индией через выходцев из этой страны, проживавших в Астрахани. "Жизнь для меня - невыносимое бремя, если она не потребна государству", - патетически заключал свой проект подданный Е. И. В. В июне 1803 г. в Департаменте коммерции было заведено дело "О предпринимаемом статским советником князем Визапуром вояже в Индию".

Получив необходимые средства, Порюс-Визапурский выехал в Астрахань, где нанял из жителей индийской колонии трех человек для своего предприятия... Дальнейшее - чем (и где?) закончился "вояж статского советника" - до сих пор неизвестно. Любопытно, что в XV ст. близ Астрахани случился инцидент (нападение на купеческий караван), явившийся, кажется, первым звеном в цепи обстоятельств, приведших купца Аф. Никитина на историческую родину русского князя Порюс-Визапурского. В России о "тетратях Офонаса Тверетина" уже/еще никто не вспоминал. Н. М. Карамзин, назначенный в 1803 г. историографом, их заново открыл через несколько лет, сообщив о "хожении" в VI томе "Истории государства российского" (1817 г.).

Впрочем, князь, не отличавшийся излишней скромностью, все же поведал о своих "хожениях". В 1804г. "бывший гвардейский полковник", тактично укрывшись за псевдонимом "Р... de V...", издал в типографии 1-го Кадетского корпуса "с дозволения Санктпетербургскогй ценсуры" книжку "Croquis de Petersbourg" Забавен эпиграф, коим аноним снабдил свои "петербургские зарисовки": "Привитый к древу черенок дает иной отлив. // Им в детстве стал я, дав что мог, // Я от корней российских принял сок, // Листвой обильной отблагодарив". А как известно с давних пор (согласно "Кама-сутре"), "мужчина, изощренный в искусствах, разговорчивый и сладкоречивый, даже не будучи близко знакомым, быстро овладевает сердцами женщин".

В 1804 г. князь-паломник объявился в первопрестольной. Домерг оставил портрет князя Порюс-Визапурского "допожарного", так сказать, времени: "низкий рост, толщина, маленькие блестящие глазки на широком смуглом лице, черные, кудрявые до плеч волосы, наконец, голос представлявший странное сочетание самых тонких и низких звуков, - все это делало князя Визапура настоящим посмешищем. Всякий сказал бы, что это одни из волшебных карлов Ариосто. Ум вознаграждал, однако, до некоторой степени странность его наружности. Ответы князя были быстры, остроумны, а память изумительна. Отлично владея французским языком, он возбуждал удивление своим разговором, который был, смотря по обстоятельствам, то важный, то шутливый, то легкий или поучительный и всегда оригинальный. Если вы были ему другом, то он не иначе обращался к вам, как декламируя целые тирады стихами, которые он знал на память или импровизировал в вашу честь".

Едва ли, впрочем, стихотворными экспромтами экс-полковник пленил московскую девицу Надежду Сахарову. По свидетельству Домерга, "один богатый московский купец, сахаровар, желавший из честолюбия иметь в родне князя, выдал свою дочь за Визапура". Так или иначе, но сватовство индуса (свадьба состоялась 7 октября 1804 г.) однозначно было расценено на Москве как неравный брак. Кто-то из бойких столичных стихотворцев отозвался следующим экспромтом: "Нашлась такая дура, // Что не спросясь Амура, // Пошла за Визапура".

"Игра в стихи" - не единственная стихия москвича-индуса. Почитая искусства, упомянутые в "Кама-сутре", князь исправно посещал церковь св. Димитрия Солунского, где пел бекетовский хор, считавшийся в ту пору одним из лучших. Однажды, при исполнении "Достойно есть", Александр Иванович не смог сдержать порыва восхищенья... В дневнике студента Степана Жихарева появилась запись от 12 февраля 1805 г.: "Черномазый Визапур - не знаю, граф или князь, намедни пришел в такой восторг, что осмелился зааплодировать. Полицеймейстер Алексеев приказал ему выйти"10.

Спустя пять месяцев 13 июля 1805 г. Надежда Александровна родила первенца - Александра. От счастья отец Александра не находил себе места, продолжая шокировать столичный бомонд. 15 ноября 1805г. наблюдательный С. Жихарев не только занес в свой дневник рецепт модных в обществе "александровских букетов", но и сделал приписку: "Мило и остроумно! Непременно закажу такой букет и поднесу его востроглазой Арине Петровне, на коленях "a la Visapour" и при мадригале "a la Schalikoff". Экс-гусар мелькал среди зрителей на Шабловском, иль Москворецком, беге, где отличались своей резвостью лошади хреновского завода графа А. Г. Орлова-Чесменского "Потешный" и "Каток". По вечерам, ценитель муз античных, разумеется, - на театре. Тем более, что в 1806 г. столичный репертуар пополнили спектакли французской труппы.

Порюс-Визапурский близко сошелся с французским режиссером Домергом, вспоминавшим, что "в первый визит, который я получил от этого комического сиятельства, я познакомил его со своею сестрою. - Ваше сиятельство, - сказал я, имею честь представить вам Аврору Бюрсе, которая занимается литературою...- Аврора! Аврора! - вскричал он, перебивая меня, и тотчас же стал импровизировать четверостишие... Как ни хороши были стихи, но произнесенные с страшным закатыванием глаз и голосом то грубым, то пискливым они вызвали в нас громкий смех. Князь не рассердился за это". Домерг бывал и в доме "светского льва", назвавшего, кстати, Львом своего второго сына. В 1808 г. семейство статского советника вновь увеличилось - на свет появился сын Иван. Однако, замечал Домерг, "метромания и чудачества царственного потомка не гармонировавшие с простотою нравов жениной семьи, делали этот брак очень несчастливым. Даже дети, два мальчика - один белый, а другой смуглый, находились под влиянием несогласия супругов.

В своих детских ссорах белый называл брата Визапурским, а смуглый отвечал ему презрительно "Сахаровский".

Статский советник, "находящийся при Коллегии до определения к должности", по-прежнему грешил стихами. "Тебе я думаю, - сообщает А. Перовский в письме (от 26 февраля 1810 г., из Владимира) князю П. А. Вяземскому - известны стихи Visapour к Лизавете Семеновне [Обресковой]: Etre bonne, indulgente et belle. Л. С. показала ихкнязю И. М. (Долгорукову - А. М. ), он тотчас же, то есть в четверть часа, переложивши их на русское, написал мелом на ломберном столе".

Тогда же, судя по всему, гастро-поэтического экспромта удостоился и владимирский губернатор князь И. М. Долгоруков. О чем не без удовольствия он вспоминал позже, "на покое", поместив рассказ о сем происшествии в свой достопамятный календарь "Капище" под 28 февраля 1810г.: "Однажды, проезжая из любопытства через Володимер в Казань, он не застал меня в городе: я тогда набирал рекрут в Суздале; это было зимою. Вдруг получил от него с эстафетой большой пакет и куличок. Я не знал, что подумать о такой странности. В пакете нашел коротенькое письмо на свое имя, в 4-х французских стихах, коими просит меня принять от него 12 самых лучших устерс, изъявляя, между прочим, сожаленье, что не застал меня в губернском городе и не мог со мною ознакомиться. Устерсы были очень хороши: я их съел за завтраком с большим вкусом, и поблагодарил учтивым письмом Его Сиятельство (ибо он назывался графом) за такую приятную ласковость с его стороны. Из Казани он еще прислал мне эпистолу к реке Клязьме, французскими стихами, очень хорошо написанную. Тем началось и кончилось наше знакомство".

Между тем, летом 1812 г. французская армия перешла российскую границу. Приближение Наполеона к Москве вызывало разнообразные толки о его намерениях... 16 августа на аванпостах армий, "где-то между Дорогобужем и Вязьмою", во время встречи русского и французского офицеров завязалась беседа: "...Ф[ранцуз] - Итак, Император наш заключит с вашим Государем мир в Москве... и с вашей помощью мы пойдем в Индию... Вы будете однакоже продовольствовать нашу армию, снабдите нашу конницу лошадьми и дадите часть ваших казаков, которые способны для действий против азиатских народов...

Р[усский]... - Слова ваши и намерения приводят меня в изумление... Не забудьте однако же, что Ксеркс, желая покормить Скифов, погубил в стране их бесчисленную свою армию"11.

Так или иначе, но в конце августа Александр Иванович простился с Домергом. Премьер французской труппы в числе прочих иностранцев "особо замеченных по дурному поведению и вредному образу мыслей", был отправлен "водою" в Нижегородскую губернию. Вскоре покинул Москву со своим семейством и статский советник. Но, судя по всему, ненадолго. Есть свидетельство (до сих пор, кажется, единственное), что князь вернулся в город, занятый французами: "Выехав вместе с другими из Москвы при приближении французской армии, князь Визапур тайно возвратился в столицу и потребовал аудиенции у Наполеона... Интересуясь всем, что касалось мира, и введенный в заблуждение громким именем князя, император вообразил, что имеет дело с посланным от Александра... Приказано было тотчас жеввести его. Представьте себе удивление и досаду Наполеона, когда вместо посланца от Александра, он увидел какое-то смешное существо и вместо серьезных переговоров услыхал следующее: - О великий человек! Истинно великий человек! Самый нижайший и самый восторженный из твоих почитателей имеет, наконец, счастие видеть тебя!.. Постояв минуту неподвижно на пороге двери, подняв руки к небу, Визапур мерными шагами приблизился и пал к ногам императора".

Так, несколько картинно Домерг изобразил начало "последней авантюры" Визапура в мемуарах, изданных в 1835 г. в Париже. Артист, "плененный Россией" (ссылка в Нижегородской губ. тянулась 26 месяцев) рассказал об этой аудиенции, скорее всего, со слов жены или сестры, оставшихся в 1812 г. в Москве. Хотя едва ли экстравагантный князь, некогда столь поразивший Домерга, мог обойтись без импровизаций в мемуарах французского режиссера.

Однако, нет дыма без огня. Тем более в Москве 1812 года. И толки о "небезупречном" поведении статского советника ситуативно вспыхивали. Известно, в частности, письмо Марии Волковой (из Тамбова, от 11 ноября 1812 г.) к ее петербургской знакомой Варваре Ланской: "Мы знаем, что были бессовестные негодяи, услуживавшие Наполеону в Москве. Не знаю, с чего ты взяла, что Визапур русский дворянин: он ничто иное как мулат, явившийся Бог знает откуда и годный только стоять на запятках у кареты вместо негра... довольно верно и то, что большая часть изменников купцы, иностранцы всех наций, вообще люди ничего не значущие, дворян же весьма немного"12. О факте встречи "русского дворянина" с Бонапартом, как и о ее мотивах можно лишь догадываться.

Между тем, с нашествием Наполеона на Россию возобновились разговоры об индийском плане корсиканца. По крайней мере аноним "П. Ч.", комментируя вышеприведенный диалог, замечал: "Соображая слова французского офицера с описаниями, помещенными перед войною 1812 года во всех французских газетах, о великом множестве мастеровых и всякого рода людей, которых французская армия ведет с собою, представляется вероятие, что Наполеон имел намерение идти чрез Россию в Индию".

Не исключено, что множившиеся слухи о "покушений Наполеона на Индию" вызвали вполне естественное намерение сведать о замыслах французского императора. И числившийся в коллегии иностранных дел "до определения к должности" статский советник Порюс-Визапурский был призван сыграть на Москве роль в спектакле под условным названием "Мнимая измена". В присутствии гения мировой сцены.

И, кажется, убедительно. По крайней мере, по системе Домерга: "Совершенно разочаровавшись на счет характера и значения ожидаемого им лица, Наполеон, однако, улыбнулся, глядя на энтузиаста. Нахмуренное чело императора прояснилось. Такое обожание очень ему понравилось. Он ласково поднял Визапура и спросил о причине его визита. - Истинно великий человек! - отвечал последний, - я хочу служить и умереть под твоими победоносными знаменами, но с одним только условием: чтобы не быть мне против России, хотя я и должен на нее сильно жаловаться. - Но ваша жена? Дети?.. заметил император. - Вы прежде всего имеете обязанности относительно вашего семейства...

- Моя жена, - отвечал Визапур, - имеет достаточно средств, чтобы обойтись без меня, а я со своими способностями сумею обойтись без нее. Ничто не привязывает меня к этой неблагодарной стране. При том же сегодняшний мой поступок относительно Вашего Величества не допускает возвращения назад: его сочтут изменою, и я пропал. В беспорядочном полете фантазии этого человека Наполеон сумел подметить проблески ума и сообразил пользу, которую он мог ему доставить своим знанием страны (Индии? - А. М.). Думая, что Визапур может со временем ему пригодиться, Наполеон на другой день отправил его в карете с курьером в Париж. Но неприятельские отряды уже отрезали пути сообщения: курьер был остановлен и несчастного Визапура узнали. Теперь уже, несмотря на мольбы и просьбы в александрийских стихах, его осудили на смерть и, как сам он себе напророчил, без пощады расстреляли за измену Отечеству"13.

И все-таки, с трагической развязкой Домерг явно перестарался. Ибо статскому советнику удалось-таки избежать "дубины народной войны". Однако, "падший князь" практически исчез из "послепожарных" воспоминаний соотечественников. Полного затмения, впрочем, не было, Мистического "графа Визапура" не забывал князь И. Долгоруков. Всякий раз чувствительно вспоминал брата- рифмача. При виде "устерс, // Которых где при мне за стол не подадут, // А в памяти моей граф Визапур как тут".

Интимно-аппетитные ассоциации князя-гурмана все же - исключение. В столичном обществе титулованный русский индус, подобно пушкинскому Ибрагиму, представлялся, похоже, в образе "какого-то редкого зверя, творения особенного, чужого, перенесенного в мир, не имеющий с ним ничего общего". А потому не удивительно, что имя "Визапур" (сколь благородное, столь и благозвучное, впрочем) всплыло в Хреновом - в элитном заводе графа А. Орлова-Чесменского, что в Орловской губернии. В 1822 г. рожденного вороного жеребенка назвали "Визапуром 1-м"14.

Стоит заметить, что в официальных "Месяцесловах" статский советник князь А. И. Порюс-Визапурский числился по ведомству иностранных дел до своей смерти, последовавшей в 1823 г., когда в его формулярном списке 18 декабря 1823 г. была сделана запись: "Исключен из службы по предложению управляющего министерством иностранных дел".

В ту пору коллежский советник того же ведомства А. Грибоедов заканчивал комедию "Горе от ума". Когда-то юный Грибоедов слышал в первопрестольной толки о причудах титулованного космополита и, возможно, встречался с ним в домах общих знакомых. Во всяком случае, некоторые черты загадочного выходца с Востока угадываются в эпизодическом образе, помянутом А. Чацким в одном из монологов: "...А этот, как его, он турок или грек, // Тот черномазенький, на ножках журавлиных, // Не знаю как его зовут, // Куда ни сунься: тут как тут, // В столовых и гостиных".

В 1824 г. вдова потомка индийских раджей Надежда Александровна и ее старший сын Александр стали хлопотать об утверждении рода Порюс-Визапурских в княжеском достоинстве. Рассмотрение дела, возбужденного в Сенате, затянулось. Тем не менее, А. Порюс-Визапурский был зачислен в Школу гвардейских подпрапорщиков, по окончании которой 6 января 1826 г., получил направление в лейб- гвардии Преображенский полк. В составе лейб-гвардии Сводного полка прапорщик А. Порюс-Визапурский участвовал в русско-иранской войне, став 25 января 1828 г. кавалером ордена Св. Анны 4-й степени.

Между тем, 19 мая 1828 г. "Санкт-Петербурские Сенатские ведомости" обнародовали "Высочайшее повеление": "Его Императорское Величество, рассмотрев мнение Государственного Совета относительно недоросля Александра Порюс-Визапурского, Высочайше повелеть соизволил: 1-е) Предоставить просителю право именоваться Князем, по уважении того, что блаженныя памяти Император Александр 1-й удостоил титула сего родителя его в Высочайшем приказе, при определении из военной службы в Иностранную Коллегию и в Высочайшем указе о назначении ему жалованья из Почтовых доходов".

В Петербурге князя А. Порюс-Визапурского, вернувшегося с войны, встречали братья Лев и Иван, закончившие Школу гвардейских подпрапорщиков и ставшие "преображенцами". В январе 1831 г. прапорщики Лев и Иван Визапуры в составе Гвардейского корпуса ушли в "польский поход", из которого не вернулись. 23 июня 1831 г. братья были исключены из корпусных списков как умершие от холеры.

Князь А. Порюс-Визапурский, уволенный в чине ротмистра из Преображенского полка "по болезни" в декабре 1830 г., продолжил службу в Министерстве внутренних дел. В начале 1840-х годов он значился среди сотрудников "Журнала Министерства внутренних дел", в 1847 г. состоял чиновником по особым поручениям при петербургском военном губернаторе. Прекрасно владея французским, он "весьма удачно", по мнению театрального летописца А. Вольфа, перевел две пьесы О.-Э. Скриба "La lectrice" ("Отцовское проклятие") и "Une faute" ("Поступок"), не один сезон игравшихся на сцене Александрийского театра. Время показало, сколь пророческим для переводчика стало название первой пьесы.

В конце 1830-х годов Н. Порюс-Визапурская владела в Ямбургском уезде Петербургской губ. мызой Шадырицы, деревнями Неревицы, Рагулово, Курске, Волпи, Морозове с числом жителей: "мужеска пола" - 280, "женска пола" - 308. Кругом - гнезда дворянские: барон де-Боде, вдова адмирала Молера, наследники барона Фредерикса, наследники фон дер Флита, наконец, еще один фон-Роткирх, Владимир Иванович, уездный судья. На его усадьбе в с. Ново-Пятницы было фамильное кладбище, где покоились: Софья Абрамовна (рожд. Ганнибал), ее дети и внуки.

В 1840-е годы статский советник князь А. Порюс-Визапурский, облеченный доверием ямбургского дворянства, представлял уезд в губернском собрании. В ту пору в уезде появилось семейство барона Е. Е. Врангеля, ставшего владельцем мызы Терпилицы и ряда деревень. Судьба свела князя с еще одним ганнибаловским потомком- бароном Николаем Врангелем: "Один из наших соседей был граф Визапур... Это был уже немолодой человек, уродливый, но очень любезный и прекрасно воспитанный, всегда одетый в синий фрак с золотыми пуговицами и белоснежные панталоны". Таким запомнил полурусского соседа праправнук "арапа Петра Великого".

После смерти в 1857 г. княгини-матери князь Александр остался единственным представителем рода Порюс-Визапурских. "Этого нашего соседа, - вспоминал Н. Врангель, - я часто встречал у других помещиков, у нас он не бывал, так как пользовался дурною славою и отец его знать не хотел...".

Барон Е. Е. Врангель, уездный предводитель дворянства, все же побывал в имении Порюс-Визапурских, когда оно, после смерти владельца было "назначение в продажу". Его сопровождал младший сын Николай: "Большого барского дома в нем не было, а только несколько очень красивых маленьких домов, все в разных стилях. Помню турецкую мечеть и какую-то не то индийскую, не то китайскую пагоду. В этих домах, как я узнал потом, жили жены и дочери его крепостных, взятые им насильно в любовницы, одетые в подходящие к стилю дома костюмы, где китайками, где турчанками. Он тоже, то в костюме мандарина, то - паши, обитал то в одном доме, то в другом... Кругом дивный сад с канавами, прудами, переполненный цветниками и статуями. Только, когда мы там были, статуй уже не было, остались одни их подставки, Бывший управляющий ...объяснил нам и причину отсутствия самих статуй. Они работали в полях. Статуями служили голые живые люди, мужчины и женщины, покрашенные в белую краску. Они, когда [князь] гулял в саду, часами должны были стоять в своих позах, и горе той или тому, кто пошевелился".

Прогулки по саду прекратились летом 1865 г.: "Смерть [князя] была столь же фантастична, как и он сам был фантаст. Однажды он проходил мимо Венеры и Геркулеса. Обе статуи соскочили со своих пьедесталов. Венера бросила ему соль в глаза, а Геркулес своею дубиною раскроил ему череп"15.

Так завершилась история княжеского рода Порюс-Визапурских.

Примечания

1. Цит. по: ГУРОВ Н. В. "Тот черномазенький..." ("Индейский князь" Вязапур в комедии "Горе от ума"). Грибоедов А. С. Материалы к биографии. Л. 1989, с. 138.
2. ЛОБАНОВ-РОСТОВСКИЙ А. Б. Русская родословная книга. Ч. 2. СПб. 1895, с. 123.
стр. 155
3. Воспоминания о России Армана Домерга. Исторический вестник. 1881, N 8. с. 885. Фрагменты из воспоминаний А. Домерга в дальнейшем воспроизводятся без ссылок.
"Отец его или дед, - вспоминал барон Н. Врангель, - точно не знаю... прибыл во главе какого-то посольства во время Екатерины pi] в Петербург, где и умер..." (ВРАНГЕЛЬ Н. Е., бар. Воспоминания (от крепостного права до большевиков). Брл. 1924. с. 29-30). По другому свидетельству - "Порюс- Винзапурские - княжеский род... в Ост-Индии, переселившийся в Россию в конце XVIII в., при Екатерине II" (Энциклопедический словарь. Ф. Брокгауз и И. Ефрон. Т. XXIV- a. СПб. 1898, с. 563). Мало что прибавляет и С. Васильевич: "Род князей Порюс-Визапурских происходит от раджей г. Биджапура в Индии, изгнанных оттуда в XVIII столетии" (ВАСИЛЬЕВИЧ С. Титулованные роды Российской Империи. СПб. 1910, с. 37).
4. Он родился в 1773 или в 1774 г., так как по формулярному списку на начало 1802г. ему было 27 лет. Есть упоминание о его "римско-католическом вероисповедании" (Дворянские роды Российской Империи. Т. 3. М. 1996, с. 235).
5. ПОРЮС-ВИЗАПУРСКИЙ А. И. кн. Croqis de Petersbourg. СПб [1804?], с. 5. Фрагменты из этой книги в дальнейшем воспроизводятся без ссылок.
6. Русско-индийские отношения в XIX в. М. 1997, с. 34.
7. БУЛГАРИН Ф. В. Отрывки из виденного, слышанного и испытанного. Ч. 2. СПб. 1846, с. 63-64.
8. Цит. по: ФРАНК М. Л. История воздухоплавания и его современное состояние. Т. 1. СПб. 1910, с. 35.
9. Цит. по: Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Д. Благово. СПб. 1885, с. 458-459.
10. ЖИХАРЕВ С. П. Записки современника. М.-Л. 1955, с. 204.
11. П. Ч. Покушение Наполеона на Индию 1812 года, или разговор двух офицеров российского и французского на аванпостах армий, с замечаниями и некоторыми приказами, отданными в французской армии. СПб. 1813, с. 25-27.
12. Русский архив, 1872, с. 2417.
13. Версия А. Домерга о мученической смерти князя А. Порюс- Визапурского весьма распространена: ПЫЛЯЕВ М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. СПб. 1898, с. 139; ЖИХАРЕВ С. П. Записки современника. М.-Л. 1955, с. 695 (коммент. - Б.М.Эйхенбаум); Рассказы бабушки. Л. 1989, с. 438; ДОЛГОРУКОВ И. М., кн. Капище... М. 1997, с. 359 (коммент. - В. И. Коровин).
14. Подробные сведения о конских заводах в России. СПб. 1900, с. 193.
15. ВРАНГЕЛЬ Н. Е., бар. Ук. соч., с. 30, 15 июля 1865г. в "Иллюстрированной газете" появился некролог о смерти "потомка древних индийских раджей". "Обеих статуй, - заключает барон Н. Врангель, - судили и приговорили к кнуту. Венера от казни умерла, Геркулес ее выдержал и был сослан в каторгу". Есть, однако, свидетельство, что убийство помещика Порюс-Визапурского крестьянами "за обременение барщиной и разорение их хозяйств" произошло в 1857 году (Крестьянское движение в России. 1857- май 1861 гг. М. 1963, с. 586).

Вопросы истории. - 2001. - № 9. - С. 148-156.

Share this post


Link to post
Share on other sites


Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Башнин Н. В., Корзинин А. Л. Новые данные к биографии опричника Малюты Скуратова
      By Saygo
      Башнин Н. В., Корзинин А. Л. Новые данные к биографии опричника Малюты Скуратова // Российская история. - 2017. - № 2. - С. 172-188.
      Григорий Малюта Лукьянович Бельский — одна из самых загадочных личностей XVI в. Большинство современников и потомков считали его кровавым палачом, безупречным исполнителем воли покровителя — царя Ивана Грозного. Малюта Скуратов стал символом опричнины — политики разделения государства и общества на две противоборствующие половины, насильственных земельных конфискаций и переселений служилых людей, убийств и грабежей представителей правящей элиты, духовенства, посадских людей, крестьян.
      Историки разных эпох пытались воссоздать психологический портрет Скуратова, и в целом их характеристики схожи. В оценках учёных его внутренний мир расписан преимущественно чёрными тонами. Современный исследователь Д.М. Володихин отмечает, что только «смерть Малюты — самое светлое пятно в его биографии»1. Трудно понять, был ли Малюта Скуратов необычайно жесток, по своей природе склонен к злодейским поступкам, получал ли наслаждение от расправ над людьми, объявленных вне закона, или же стремился безукоризненно исполнять царскую волю, быть максимально полезным государю. Однозначно ответить на этот вопрос затруднительно, поскольку не известны документы личного происхождения Григория Лукьяновича Бельского. Тем не менее благодаря сведениям о нём в разрядах, летописях, монастырской документации и других источниках можно раскрыть ряд ключевых моментов его жизни, карьерного роста.
      Историки в целом относились к Малюте Скуратову отрицательно и даже враждебно. М.М. Щербатов, взявшись за описание «жесточайшего поступка, учиненного царем Иоанном Васильевичем с Новым городом», в своей «Истории Российской от древнейших времен» написал, что вначале царь «послал пред собою любимца своего Малюту Скуратова с повелением умертвить находящагося в изгнании в Твери в Отрочатем монастыре святаго мужа Филипа, бывшего митрополита Московского; и сие сим верным исполнителем всех жестоких велений царских было исполнено»2. Н.М. Карамзин в капитальном труде по истории Российского государства отметил факт личного участия Малюты в убийстве двоюродного брата царя князя Владимира Андреевича Старицкого и его семьи. Скуратов в произведении официального историографа, как и в сочинениях М.М. Щербатова, назван «царским любимцем», «наперсником Иоанновым до гроба: он жил вместе с царём и другом своим, для суда за пределами мира сего»3. С.М. Соловьёв писал о Григории Скуратове-Бельском как об одном из самых близких к царю опричников, «царском любимце»4. Первая попытка краткого биографического очерка Малюты Скуратова принадлежит перу Е. Лихача в «Русском биографическом словаре» А.А. Половцова. Восстановив основные факты биографии Бельского, отметив дружеские отношения, связывавшие царя и опричника, автор подчеркнул его неродовитость и пожалование ему вследствие этого чина не боярина, а думного дворянина5.
      В советское время одним из первых обратил внимание на личность Григория Лукьяновича Бельского С.Б. Веселовский. По материалам из личного фонда учёного видно, как он по крупицам попытался воссоздать семейное древо Бельских6. В «Исследованиях по истории опричнины», увидевших свет лишь после смерти историка, Веселовский впервые в историографии дал чёткое обоснование происхождения Бельских, отделяя их от Плещеевых и от князей Гедиминовичей7. В отличие от С.Ф. Платонова и П.А. Садикова, он не выводил Бельских от Плещеевых8.
      Биографию Малюты Скуратова реконструировал В.Б. Кобрин, для чего он использовал «послужной список опричников» Веселовского9. Кобрин опирался также на выводы своей кандидатской диссертации о социальном составе Опричного двора Ивана Грозного (1961 г.)10. Историк привлёк данные из разнообразных источников: разрядных и посольских книг, вкладных и приходо-расходных книг Иосифо-Волоколамского и Кирилло-Белозерского монастырей, записок иностранцев, летописей. В очерке, посвящённом Григорию Бельскому, помимо фактов биографии, исследователь затронул такие темы, как образ Малюты Скуратова в народной памяти, происхождение рода Бельских, его семейные связи. Обобщённая краткая характеристика Григория Скуратова-Бельского (без указания автора статьи) вошла в «Советскую историческую энциклопедию»11.
      Некоторые важные моменты жизни и деятельности Григория Лукьяновича получили освещение в работах М.Н. Тихомирова, А.А. Зимина и Р.Г. Скрынникова12. Главному опричнику Ивана Грозного уделён раздел в недавно вышедшей работе И.В. Курукина и А.А. Булычёва13. Новейший биограф Малюты Скуратова Д.М. Володихин посвятил ему научную публикацию, а также научно-популярное исследование, увидевшее свет в серии «Жизнь замечательных людей»14.
      Однако многое в биографии Малюты Скуратова остаётся неясным. К настоящему времени в источниках выявлены новые сведения, раскрывающие некоторые тёмные моменты его жизненного пути. До сих пор в полном объёме не реконструирована родословная Бельских, и у историков существуют разногласия относительно происхождения этой дворянской фамилии. Вызывают споры также переломные моменты в жизни Григория Лукьяновича. В научной литературе мало сведений о его земельных владениях и материальном положении.
      Родоначальником Бельских С.Б. Веселовский считал Евстафия15. Известно, что в конце XV — начале XVI в. они имели владения под Звенигородом. Сын Евстафия Афанасий упоминается в 1473 г. как послух в духовной грамоте Степана Лазарева, землевладельца Звенигородского уезда16. Сын Афанасия Лукьян по прозвищу Скурат в 1504 г. владел деревней Горка в Звенигородском уезде на границе с Сурожским станом Московского уезда17. Григорий Лукьянович Скуратов Бельский, носивший прозвище Малюта, в Дворовой тетради 1550-х гг. записан по городу Белой, где, очевидно, владел землями и нёс службу вместе с братьями Третьяком и Нежданом18. Из вкладной книги Иосифо-Волоколамского монастыря узнаём, что у Малюты Скуратова было два деда — Афанасий и Игнатий19.
      Очевидно, Лукьян Афанасьевич, отец Григория Малюты, имел больше детей, чем известно по Дворовой тетради. С.Б. Веселовский полагал, что старшим сыном Лукьяна был Яков. Его сын Богдан-Андрей Яковлевич Бельский, знаменитый деятель времён правления Ивана IV, приходился Малюте Скуратову племянником20. В источниках второй половины XVI в. встречается Пётр Верига Григорьев сын Бельский, которого исследователи часто отождествляют с Веригой Третьяковым сыном Бельским, двоюродным братом Б.Я. Бельского, но Петра Веригу Григорьева и Веригу Третьякова не следует смешивать. На службе Пётр Верига был замечен только один раз в июне 1579 г. Он известен нам главным образом благодаря вкладам в Иосифо-Волоколамский монастырь. 15 июля 1573 г. Пётр Верига дал монастырю на корм по князю Ивану Келмамаеву и его сестре княгине Елене 6 руб., а в 1585/86 г. Б.С. Бельский дал уже по Петре Вериге 100 руб., после чего П.А. Бельский внёс на помин отца (Вериги Григория) и матери (Татьяны) дополнительно 100 руб.21 Учитывая родственные отношения, связывавшие Богдана Сидоровича и Петра Григорьевича, можно предположить, что Пётр Верига был сыном Григория, старшего брата Малюты Скуратова, сведения о котором, как, впрочем, и о Якове Лукьяновиче Бельском, не сохранились. Тогда становится понятным, почему Григорий получил прозвище Малюта: он был младшим сыном Григорием Меньшим (или Малютой) в семье (см. Родословную Бельских).
      Ещё один сложный момент касается Богдана Сидоровича Бельского, которого иногда путают с Богданом Яковлевичем. Оба носили двойное имя — Богдан-Андрей. Из духовной первого (в иночестве Антония, старца Саввина-Сторожевского монастыря) 1599 г. нам известны имена его родных — отца, инока Серапиона, матери Евфимии, жены Прасковьи, сыновей Ивана и Посника, дочери Марины22. Богдан Сидорович уже в 1573 г., вероятно, вошёл в Особый двор Ивана Грозного, а его сыновья в 1575 г. получили назначения: Иван — стольником, Посник — стряпчим23. Посник Богданов сын Бельский приходился племянником Б.Я. Бельскому24. Можно предположить, что отец Богдана-Андрея Сидор был младшим сыном Лукьяна Скурата Бельского, а сам Богдан-Андрей Сидорович и Богдан-Андрей Яковлевич являлись двоюродными братьями (см. Родословную Бельских). У Малюты Скуратова помимо Сидора был ещё один брат, в иноках Илья, принявший постриг в Иосифо-Волоколамском монастыре. Нам известен и сын Ильи, Григорий, в иноках Геронтий25. Во вкладной книге этой обители названы братья Богдана Яковлевича Бельского Матвей, Иван, Невежа, сестра Мария, а также казначей Иосифо-Волоколамского монастыря старец Вассиан (в миру Василий) и его сын Афанасий26. Трудно определить место Василия в родословной Бельских, возможно, он тоже был сыном Лукьяна Скурата.
      Многих племянников Малюты Скуратова мы застаём в 1573 г. на дворовой службе, в 1574/75 г. — на свадьбе царя и Анны Васильчиковой27. Вероятно, их карьера тесно связана с возвышением дяди, проложившего им дорогу ко двору. Однако некоторые Бельские предпочли укрыться за стенами Иосифо-Волоколамского монастыря и принять монашеский постриг.
      В.Б. Кобрин предположил, что фамилия Бельских образована от названия города Белая по аналогии с местными землевладельцами — Гедиминовичами князьями Бельскими28. По мнению М.Н. Тихомирова, этот город в северной части Смоленской земли построен «от Литвы» только в 1508 г. и получил своё название от реки Белая29. Однако первое упоминание о нём в русских летописях относится к середине XIV в.30 В 1508 г. в Белой, очевидно, возвели деревянную крепость на случай прихода литовских войск. В «Списке городов дальних и ближних», дошедшем до нас в числе прочих источников в составе Кормчей книги Соловецкого монастыря конца XV в. (1492/93 г.), Белая уже упомянута, причём среди литовских городов. По мнению Тихомирова «Список городов дальних и ближних» составлен к концу XIV в.31 Следовательно, город возник в конце XIII — начале XIV в., а к концу XIV в. попал под власть Великого княжества Литовского32.

      В апреле 1500 г. на службу к великому князю Ивану III отъехал со своей вотчиной Белой кн. Семён Иванович Бельский33. По наблюдениям А.А. Зимина, город отошёл к России по условиям русско-литовского мирного договора 1503 г.34 М.М. Кром установил, что титул Бельских князей закрепился за местными Гедиминовичами, чьи владения включали Белую, сравнительно поздно, только с их переходом на московскую службу в конце XV в.35 Белая находилась в составе Русского государства до начала Смутного времени, когда её завоевали литовцы, и только по условиям Андрусовского перемирия 1667 г. окончательно вошла в состав России. Поэтому предположение В.Б. Кобрина о получении Бельскими родовой фамилии от Белой поддержать нельзя — представители этой фамилии известны задолго до присоединения города к Москве и жили не на Смоленщине, а на границе Московского и Звенигородского уездов. Очевидно, Бельские — коренные землевладельцы Центра России. В Московском, Звенигородском и Рузском уездах во второй половине XVI в. известны владения Б.С. Бельского. В.Г. Бельский приобретал вотчины в Сурожском стане Московского уезда. Зять Малюты кн. И.К. Канбаров владел поместьем в Сурожском и вотчиной в Горетове станах Московского уезда36. Получение Бельскими поместий в районе Белой в Бельском уезде произошло после 1503 г. К сожалению, писцовых книг XVI в. по Бельскому уезду не сохранилось, и можно только строить предположения о размерах и расположении владений Бельских в этом регионе.
      О том, что Бельские тяготели к Звенигороду, косвенно свидетельствуют захоронения отца Малюты Лукьяна Афанасьевича и его детей на территории Иосифо-Волоколамского монастыря, а также вклады Бельских в эту обитель, расположенную по соседству с Звенигородским уездом. Правда, потомки Бельских Скуратовы, подавая свою родословную роспись в Палату родословных дел в 1686 г.37, выводили своё происхождение из Польши: «К великому князю Василию Дмитриевичу всеа России приехал служить из Польши шляхтич Станислав Бельской, а герб его месяц да две сабли переломлены, на верху корона с перьем павлиньим, таков, так свидетельствует о том книга Рыцарства польскаго герба. А у Станислава сын Федор Бельской. А у Федора дети Андрей да Зиновий. У Зиновья дети Прокофий да Лукьян, прозвище Скураты, и Прокофий Зиновьевич Скурат был в боярех и в Литве был в послех у великаго князя Александра Литовскаго 7003-го года с великою княжною Еленою Ивановною, дщерью великаго князя Иоанна Васильевича всея России самодержца. А у Лукьяна дети Иван да Григорий Малюта Скуратовы и при великом государе царе и великом князе Иоанне Васильевиче всея России самодержце Григорий Малюта Скуратов был в боярех и в 7080 году в немецком походе был в дворовых воеводах. У Ивана сын Семен Скуратов. У Семена сын Федор. У Федора сын Дмитрий Федорович»38.
      В легенде есть хронологические неувязки и ошибки. Недостаёт многих лиц: братьев Малюты, его сына Горяина, племянников. Если Станислав выехал на Русь при Василии I Дмитриевиче (1389—1425 гг.), то время жизни Лукьяна Скурата придётся на первую треть XVI в., а он жил в конце XV в., причём имел отчество Афанасьевич, а не Зиновьевич. Следовательно, Зиновий и его отец Фёдор Бельский — выдуманные персонажи, ведь отцом Афанасия был Евстафий. Кроме того, Прокофий Зиновьевич Скурат не был в боярах Ивана III. Речь, очевидно, идёт о Прокофии Скурате Зиновьеве, отправленном в январе 1495 г. с женой в составе свиты великой княгини Елены Ивановны в Литву. Он же в 1490 г. ездил послом в Волохи39. Прокофий Скурат не принадлежал к роду Бельских, а происходил из рода дворян Станищевых. В XVI в. известны Скуратовы (однофамильцы Скуратовых-Бельских), служившие по Великому Новгороду и Рязани, в частности дворовый тысячник 2-й статьи из Которского погоста Шелонской пятины Новгородской земли Скурат (Скурас, Скурта) Григорьев сын Скуратов40. Сувор Григорьев сын Скуратов в 1612 г. владел поместьем отца в Ряжском уезде; в 1594—1597 гг. помещиком в Рязанском уезде был Пётр Григорьев сын Скуратов41. В родословной легенде ошибочно указано, что Григорий Малюта имел чин боярина.
      П.А. Садиков высказал оригинальную гипотезу о том, что Бельские взяли фамильное прозвище по г. Белёву для того, чтобы отделить себя от однофамильцев новгородцев Скуратовых42. Однако, кроме игры слов, учёный не привёл надёжных доказательств в пользу своей точки зрения.
      Род Бельских нельзя назвать «честным», родословным. Мы ничего не знаем о службе его представителей в составе Государева двора в конце XV — первой половине XVI в. Бельские принадлежали к средним слоям провинциального дворянства, и их выход на историческую сцену связан с младшим представителем фамилии. Исходя из того, что первое упоминание Малюты Скуратова обнаруживается в Дворовой тетради (составленной предположительно в 1553/54 г.43), он родился во второй половине 1530-х гг., поскольку служба дворянина обычно начиналась с 15 лет. Вкладная книга Иосифо-Волоколамского монастыря начала XVII в.44 помогает выяснить вероятную дату его рождения. По Григорию Малюте установили несколько кормов в Иосифо-Волоколамском монастыре: первый «на память Григория Армейского» 30 сентября, другой «на преставление его» 1 января45. Для православных христиан дата поминания святого, в честь которого они получали имена, была гораздо важнее даты рождения, поэтому корма обычно устанавливали в память святого и на день «годины» (смерти). Чаще всего младенцев крестили на 8-й день после рождения и называли в честь святого, чья память приходилась на этот день. Григорий Арменский известен как святой великомученик, епископ Великой Армении, его поминание приурочено к 30 сентября46. Возможно, Малюту Скуратова назвали не в честь Григория Армейского, а в память русского святого чудотворца из Вологды Григория Пельшемского, умершего в 1442 г. и канонизированного русской православной церковью в 1549 г.47 Память его также приходится на 30 сентября. Следовательно, Малюта Скуратов мог родиться 22 сентября. Правда, бывали случаи, когда крещение откладывалось по нездоровью ребёнка и совершалось не на 8-й, а на 9-й, 10-й день. По Григорию Малюте царь Иван IV установил ещё один корм 25 мая, на память преподобного Григория, чудотворца Печерского48. Корм обычно назначался на именины или день смерти поминаемого человека49, поэтому не ясно, почему выбор пал на 25 мая. Возможно, этого святого особо чтил Малюта Скуратов.
      Первый раз в непосредственной близости от царя Григорий Лукьянович упоминается в конце сентября 1567 г. Он находился на последних местах в разряде полка. Когда царь Иван Васильевич с царевичем Иваном отправились в Новгород Великий в поход против Литвы, то среди третьих голов, сопровождавших государя, третьим по счёту назван Малюта Скуратов50. Известно, что Григорий Бельский выдвинулся из числа рядовых детей боярских благодаря службе в опричнине. Он играл роль пономаря в Александровой слободе, где царь Иван Васильевич был «игуменом»51. Именно кровавые казни, проводившиеся по приказу Ивана Грозного, выдвинули Скуратова в число его ближайших соратников. В 1568 г. Малюта впервые «отличился» при разгроме имений главы Боярской думы И.П. Фёдорова. Под Калугой «во Губине Углу Малюта Скуратов с товарищи отделал 30 и 9 человек». Желание выслужиться и обратить на себя внимание государя толкнуло его на путь массовых казней и убийств знатных вельмож и близких к ним людей. В 1569 г. он участвовал в убийстве боярина В.Д. Данилова, в октябре 1570 г. — двоюродного брата царя кн. В.А. Старицкого с семьёй52.
      23 декабря 1569 г. Скуратов убил низложенного митрополита Филиппа (Колычева) в Тверском Отроче монастыре. Опальный иерарх не захотел благословить царя на разгром Великого Новгорода, за что поплатился жизнью. В.А. Колобков, ссылаясь на известие наиболее ранней Тулуповской редакции «Жития святого Филиппа» допускал, что убийца действовал по собственной инициативе; эту версию поддержал Д.М. Володихин53. Большинство же исследователей полагают, что Скуратов действовал по поручению Ивана Грозного54. Б.Н. Флоря воздержался от каких-либо предположений о мотивах действий убийцы55. Между тем кажется невероятным, чтобы такое громкое политическое убийство худородный представитель опричного двора совершил по собственному усмотрению.
      Во время разгрома опричниками Новгорода Великого в январе 1570 г. по «Малютинские ноугородские посылки отделано скончавшихся православных крестьян 1 490 человек, да 15 человек убито из пищалей». Историки сходятся во мнении, что во время Новгородского похода Григорий Бельский фактически возглавлял опричное Сыскное ведомство, Розыскной приказ или высшей карательный орган власти, командовал массовыми казнями новгородцев (около 1 500 человек)56. Очевидно, расследование Малютой Скуратовым «новгородского изменного дела» и казни «православных крестьян» с конфискацией их имущества чрезвычайно его обогатили. Вероятно, львиная доля драгоценностей, церковной утвари, особенно драгоценных икон, данная им впоследствии вкладом в Иосифо-Волоколамский монастырь, была награблена в Новгородской земле.
      25 июля 1570 г. Малюта Скуратов проявил себя во время массовых казней «на Поганой луже» в Москве: он собственноручно рубил головы либо наносил жертвам глубокие раны топором, от чего наступала медленная и мучительная смерть57. Карьера преданного опричника неуклонно поднималась вверх соразмерно масштабам казней, непосредственным исполнителем которых он был. В мае 1570 г. на заседании царя с Боярской думой о границе с Польско-Литовским государством под Полоцком Малюта Скуратов назван среди «дворян, которые живут у государя з бояры», т.е. он получил чин думного дворянина58. А.А. Зимин полагал, что «в отличие от бояр и окольничих думные дворяне происходили из состава неродовитого дворянства и были обязаны возвышением своей выслугой»59. Действительно, первые думные дворяне представлены младшими представителями знатных фамилий, и их служебный ранг был невысок. Р.Г. Скрынников считал, что чин думных дворян впервые появился в составе Боярской думы только в период опричнины и давался только тем, кто служил в опричнине60. Однако источники фиксируют думных дворян уже в 1553 г. и в феврале 1564 г.61, т.е. до опричнины. Можно согласиться с учёным в том, что именно в период опричнины чин думных дворян приобрёл особую значимость и закрепился в составе опричной Боярской думы (в земщине думных дворян не было)62.
      Григорий Лукьянович сблизился с царём и его семьёй уже к 1571 г. 28 октября 1571 г. во время свадьбы Ивана Грозного и Марфы Васильевны Собакиной он вместе со своим зятем Б.Ф. Годуновым числились дружками у царицы, а свахами пригласили Марию Григорьевну, жену Б.Ф. Годунова (дочь М. Скуратова), и Марию, жену Малюты63. Однако стремительный карьерный взлёт прервала неожиданная смерть опричника. 1 января 1573 г. М. Скуратов погиб в бою под г. Пайдой (Вейссенштейном) при проломе стены, ворвавшись одним из первых в осаждённую ливонскую крепость. Царь Иван Васильевич жестоко наказал защитников города за смерть своего любимца. По словам ливонского хрониста Бальтазара Рюссова, поплатились жизнью «и женщины и девушки, и дворяне и недворяне, исключая нескольких бедных крестьян». Начальника гарнизона Пайды Ганса Боя «со многими другими шведами, немцами и не немцами привели к великому князю, который живьём велел привязать их к кольям и зажарить до смерти». Бесчеловечные надругательства над пленными ливонцами продолжались несколько дней64.
      Исследователи по-разному определяют причины гибели Григория Скуратова. По мнению С.Б. Веселовского, после отмены опричнины он утратил расположение царя и добровольно принял смерть под Пайдой, так как предчувствовал неизбежную опалу: «Известно, что царь Иван, разочаровавшийся в своих опричниках, в конце опричнины и непосредственно после её отмены без пощады стал их уничтожать»65. В.Б. Кобрин не согласился с мнением Веселовского, подчеркнув, что царь и после гибели соратника благоволил к Бельским и не скупился на почести и милости66. В.А. Колобков обратил внимание на слабость обороны Пайды в связи с уходом части защитников встречать шведский обоз с боеприпасами накануне его штурма московитами. Григорий Бельский об этом знал и решил воспользоваться подходящим моментом: «Воинский подвиг, совершённый с небольшим риском на глазах царя, мог поднять полновластного главу Розыскного приказа на более высокую ступень иерархической лестницы государева двора». И только случай пресёк карьеру «самого преданного царского холопа в момент её наивысшего подъёма»67. Источники свидетельствуют о том, что царь Иван Васильевич до конца жизни остался благодарен своему слуге за преданную службу. По воспоминаниям Г. Штадена, монарх указал совершать в церквях поминальные молебны в память о Малюте Скуратове68. Тело Г.Л. Бельского опричник Е.М. Пушкин отвёз в Иосифо-Волоколамский монастырь.
      Из Обиходника Евфимия Туркова конца XVI в. известно о погребенииях Бельских в стенах обители Иосифа Волоцкого: «по иноке Леониде по Скурате Бельском по Малютине отце дача Малютина и по всех род их и гробы есть и цки камены (могильные плиты. — Н.Б., А.К.) среди монастыря подле дорожку на гроб ход»69. Вот что сообщает о захоронении Григория Бельского вкладная книга Иосифо-Волоколамского монастыря начала XVII в.: «Лета 7081 преставися Григорий Малюта Лукьянович. Привез его Остафей Пушкин, а дал по нем образ Николая Чудотворца Великорецкого», да «на погребение же по Малюте дали сорок рублев денег да мерин гнед, да дватцать рублев, да после того дала Малютина жена Марья в Новегороде по Малюте сорок рублей денег, итого сто рублев последние дачи»70. Вместе с телом Григория Лукьяновича Пушкин доставил в монастырь необычную реликвию: знаменитую икону святителя Николая Чудотворца Великорецкого. Этот образ почитаемого на Руси святого угодника Николая Мирликийского по легенде был обретён в Вятском крае на реке Великой крестьянином Агалаковым в 1383 г. Икона явилась ему на ветвях сосны. Из села Великорецкого её торжественно перенесли в г. Хлынов. В 1555—1556 гг. святыня совершила путешествие в Москву, где её поместили в Успенском соборе Кремля, возле Владимирской иконы Божией Матери, и поновили. Южный придел собора Василия Блаженного в Москве в 1555 г. освятили в честь вятской иконы. Здесь же поставили копию иконы, выполненную по приказу государя. В Вологде с неё также сделали копию, а затем соорудили храм в честь явления Великорецкой иконы. Одна из копий в 1581 г. дана Иваном Грозным Костромскому Ипатьеву монастырю в память по убитом царём старшем сыне царевиче Иване71. Очевидно, ещё одну копию иконы Николая Чудотворца царь дал вкладом в Иосифо-Волоколамский монастырь, и именно её привёз в монастырь опричник Пушкин вместе с телом Малюты. Это свидетельствует об особом уважении Ивана Васильевича к своему верному слуге.
      Известно, что царь в 1575/76 г. пожертвовал Иосифо-Волоколамскому монастырю по Григорию Лукьяновичу 150 руб., и «за ту государскую дачу поминати Григория Малюту в повседневном списке и в сенанике доколе и монастырь Пречистые стоит». В.Б. Кобрин подчёркивал, что царь дал по М. Скуратову больше, чем по своим дочерям и жёнам72. Обращает на себя внимание то, что царский вклад по Малюте Скуратове записан среди вкладов государя по членам его семьи, он как бы «вклинивается» в список вкладов монарха по жёнам и дяде. Видимо, это отражало истинное отношение государя к своему любимцу, как к члену семьи. Иван Васильевич и позже жаловал деньги монастырю на помин души опричника: 21 сентября 1575 г., во время посещения обители Иосифа Волоцкого, царь дал «пол-2 рублев на поминок ево души, поминати ево доколя и манастырь Пречистые стоит»; 3 июня 1576 г., приехав на богомолье с сыном Иваном, он оставил «по своем холопе» 50 руб.; 20 декабря 1579 г. повелел выдать на корм братии 10 руб. Характерно, что Борис Годунов, зять Григория Лукьяновича, тоже не забывал о нём. Будучи уже царём, он 12 января 1599 г. прислал в память по Малюте 100 руб., да «на корм братие да на понахиду 10 рублей». Жена Бориса Мария, дочь Малюты Скуратова, в сентябре 1575 г. дала по отце «5 рублев на корм, на молебен да на понахиду рубль»73.
      О богатстве Малюты Скуратова свидетельствуют вклады в русские монастыри его самого и членов его семьи. В первую очередь пожертвования Скуратовых шли в Иосифо-Волоколамский монастырь, родовую усыпальницу Бельских. В монастырском «ларчике» (очевидно, церковной казне) хранилось «Малютиных церковных денег 200 рублей», отложенных им, вероятно, про запас в целях сохранности. В «наугородской коробье» находились «Малютиных денег 186 рублев»74. Первое пожертвование обители (100 руб. по отце иноке Леониде и по матери инокине Варсонофии) Малюта Скуратов сделал 5 апреля 1568 г. В 1571/72 г. он пожаловал Иосифо-Волоколамскому монастырю «в наследие вечных благ по отце своем иноке Леониде, да по матери своей иноке Варсонофие на вечной поминок 200 рублев денег, да ризы бархат бел, оплечье и кружево бархат золотой, да другие ризы постные, камка синя, оплечье и кружево дороги золотные, да стихарь бархат бел, оплечье кушак золотной, да потир серебрен, да два колокола середних, а весу в них семдесят пуд». Малюта обещал «возвигнути храм камен Стретение иконы Пречистые Богородицы Владимирские, а дал на церковное сооружение двести рублев денег, да сто золотых угорских, да и грамоту взял у митрополита Кирилла благословенную по цареву и вели­кого князя слову, да образ местной большой Пречистыя Борогородицы Владимерские прислал». Этот храм возвели «иждевением вельможи Григория» уже в 1575 г. На его деньги в 1589 г. возвели также церковь святых апостолов Петра и Павла над воротами ограды75. Помимо копии знаменитой иконы, опричник прислал в родовую обитель образы Спаса Преображения, Пречистой Богородицы, апостолов Петра и Павла, Александра Свирского, соловецких чудотворцев Зосимы и Савватия, Варлаама Хутынского, Вседержителя «Недреманное око», Андрея Критского, Николая Чудотворца и др., богато украшенные драгоценными камнями и жемчугом. Всего «по душе» опричника в Иосифо-Волоколамский монастырь он сам и его близкие пожаловали около 1 500 руб. За щедрые дары Григория Лукьяновича записали с родителями, женой и детьми в вечный синодик. Жена Марья после гибели мужа продолжала давать обители деньги (в 1573 и 1574 гг. по 5 руб.)76.
      Вклады Скуратовых-Бельских встречаются также во вкладных книгах Кирилло-Белозерского монастыря, хотя и отличаются небольшими размерами в сравнении с пожертвованиями в обитель Иосифа Волоцкого. В одном из списков вкладной книги Кирилло-Белозерского монастыря зафиксировано пожертвование от 23 января 1572 г. Григорием Скуратовым 50 руб. Кроме этой записи, есть приписка, выполненная другим почерком: «Лета 7083-го прислала Малютинскоя жена Марья да сын ее Максим 50 рублев денег по муже по своем по Молюте. И припалити со князем Осифам Тростенскым да с Ываном с Тургеневым вместе корм кормить». Редактор книги объединил («припалил») имена Скуратова, кн. О.Т. Тростенского и И.В. Тургенева в связи с тем, что корм «с поставца» по ним установили в один день — 14 января77. Во второй и третьей редакциях XVII в. вкладной книги Кирилло-Белозерского монастыря отмечено, что 23 января 1572 г. «Григорей Лукиянович, порекло Малюта Скуратов» дал Кирилло-Белозерскому монастырю вкладом 100 руб. В 1575/76 г. «по сожительнице его инокине Маремьяне дано пятьдесят рублев». Жена Дмитрия Скуратова Евдокия с сыном Петром дали обители 10 руб.78
      Благодаря преданной службе царю Малюты Скуратова его родственники тоже сделали успешную карьеру. Григорий Скуратов «утягнул» их в опричное войско. Среди опричников известны его племянники Верига Третьяков сын, Григорий Нежданов сын, Богдан-Андрей Яковлев сын Бельские79. Многие Бельские после 1572 г. попали в Особый двор Ивана Грозного: Богдан Яковлевич, Верига Третьяков сын, Григорий и Давыд Неждановы дети, Богдан-Андрей Сидоров сын, Иван и Посник Андреевы дети Сидоровы и др.80 Разбогатев на службе, Бельские дали Иосифо-Волоколамскому монастырю около 2 тыс. руб. (не считая вкладов по Малюте Скуратове и его жене). Примерно 1 тыс. руб. Бельские дали в Московский Новодевичий монастырь, 350 руб. в Троице-Сергиев81.
      После гибели Григория Лукьяновича в могилу быстро сошли самые близкие к нему люди. Жена Мария Степановна, приняв постриг под именем Маремьяны, умерла 13 апреля 1574 г. и была погребена в московском Новодевичьем монастыре. Единственный сын Максим по прозвищу Горяин умер 28 ноября 1574 г. и похоронен возле отца в Волоколамском монастыре. По инокине Маремьяне известны вклады в Новодевичий монастырь: 500 руб. дали на её «преставление», позже по ней внесли ещё 100 руб. На помин души Максима Горяина тот же монастырь получил «вкладу 50 руб.»82.
      У Малюты Скуратова Бельского кроме сына, умершего в молодости, были дочери Екатерина, Мария, Христина и ещё одна дочь. С большой выгодой и расчётом отец выдал их замуж. Екатерина стала женой кн. Ивана Михайловича Глинского. Мария вышла замуж за Бориса Фёдоровича Годунова. Христину выдали за кн. Дмитрия Ивановича Шуйского83. Четвёртая дочь вышла замуж за кн. Ивана Келмамаева Канбарова84. В литературе закрепилось мнение, что её звали Елена, а у мужа была фамилия Келмамаев Иван Келмамаевич85. Благодаря сохранившейся вкладной книге Московского Новодевичьего монастыря 1674—1675 гг. можно проверить эту информацию. На 25 мая приходилась «память» по князю Ивану Келмамаевичу Канбарову и «по князь Иванове сестре по княжне Елене». В синодике в роду князя Иоанна Келмамаева записаны «благоверный князь Иоанн и княжна Елена»86. Следовательно, дочь Малюты Скуратова была замужем за крещёным татарским князем Канбаровым (а не Келмамаевым), а княгиня Елена была родной сестрой, а не супругой Ивана Канбарова. В синодике она записана с княжеским титулом, значит, она была княгиней, сестрой князя Канбарова, а не дочерью Малюты Скуратова. Имеется также упоминание о младшей дочери Григория Бельского Зиновии, будто бы вышедшей замуж за стольника Никиту Ивановича Головина. Последний, однако, умер 6 сентября 1669 г.87, и, вероятно, родился в начале XVII в., когда самой младшей дочери Малюты Скуратова Зиновии, если она существовала в действительности, исполнилось бы 30 лет. Большая разница в возрасте Никиты Ивановича и Зиновии не позволяет строить предположение об их браке.
      О земельных владениях Григория Лукьяновича сохранились лишь отрывочные сведения. Малюта дал в качестве приданого за дочерью Христиной кн. Д.И. Шуйскому вотчину сельцо Семёновское с деревнями и пустошами (660 четвертей земли) в Марининской волости Борисоглебского стана Переславского уезда88. У Малюты Скуратова, возможно, были владения в Желоховском стане Перемышльского уезда, полученные к сентябрю 1566 г. Шаровкиным монастырём. Здесь упомянута «деревня Долгуша Гриши Малютина на речке на Долгуше, а Гришинская то же»89. У Григория Лукьяновича имелось крупное поместье погост Сольца с 13 деревнями и 2 починками (352 четверти земли) в Солецком погосте на р. Волхове в земской Водской пятине Новгородской земли. Возможно именно в это владение, «Малютину волость», в 1572 г. вывозили крестьян из соседнего Ильинского Тигодского погоста той же пятины90. Погост Сольца ранее был поместьем дворянина Луки Васильева сына Корсакова, а затем, скорее всего после похода опричников на Великий Новгород, к 1571 г. достался Скуратову. В 1573 г. погост перешёл к его вдове и к сыну Горяину. В 1582/83 г. поместье в Солецком погосте принадлежало уже князю Ивану Егупову сыну Черкасскому91.
      Мария Скуратова, получившая новгородское поместье мужа на прожиток, очевидно, находилась в нём до кончины. После погребения тела Малюты Скуратова в Иосифо-Волоколамском монастыре в январе 1573 г. во вкладной книге отмечено, что его жена дала по супругу в Новгороде 40 руб.92 20 марта 1573 г. Марью пожаловали «государевой пожизненной пенсией» — ежегодным окладом в 400 руб. Д.Н. Альшиц полагал, что этот оклад получил в опричнине её погибший муж93. Мария Степановна Скуратова-Бельская не случайно включена в список раздачи денежного жалованья в марте 1573 г., поскольку жила под Новгородом. Список «бояр, окольничих, дьяков, дворян и приказных людей», которым было предусмотрено выдать жалованье, вероятно, появился на свет именно в Великом Новгороде. Р.Г. Скрынников связывает раздачу денежного жалованья дворовым, находившимся при царе, с возвращением Ивана Грозного после взятия Пайды в Новгород и приближением праздника Благовещения (25 марта), когда обычно раздавали жалованье служилым людям94. Действительно, в реестр попало немало новгородцев и псковичей: И.П. Татищев (псковский помещик), М.Т. Лошаков-Колычев (тысячник из Шелонской пятины), Е.Ш. Воронов (сын тысячника из Обонежской пятины Ш.А. Воронова), Н.Д. Мокеев (тысячник из Обонежской пятины), Н.Н. Скобельцын (брат тысячника из Обонежской пятины И.Н. Скобельцына), И.Ш. Благово (помещик Шелонской пятины) и др. Наконец, в расходной книге Иосифо-Волоколамского монастыря от 10 октября 1573 г. есть такая запись: «дано Василью, ерапольскому старосте, 4 алтына, что взяли у него 2 ярки Малютине жене Марье, как ехала из Новагорода за государем»95.
      Малюта Скуратов имел поместье в опричном Вяземском уезде, вероятно, в Волоцком стане, где целым гнездом раскинулись земли Бельских (Богдана-Андрея Сидорова сына с детьми, Невежи Яковлевича)96.
      Ещё одно значительное владение у Григория Бельского располагалось в Вологодском уезде. Иван Грозный начал строительные работы по укреплению Вологды в 1565 г., когда она вошла в состав опричной территории. В дальнейшем царь неоднократно бывал в этом городе. По мнению Р.Г. Скрынникова, «проект перенесения главной опричной резиденции на север побудил власти к испомещению опричных дворян в Вологодском уезде»97. До настоящего момента было известно, что в Обнорской волости Вологодского уезда небольшими поместьями владели опричники Н.В. и Г.В. Хитрого (289 четвертей), С.Ф. Мишурин (49 четвертей), И.Ф. Мишурин (69 четвертей), П.И. Таптыков (70 четвертей), Ю.А. и М.А. Темировы (56 четвертей), В.Г. Грязной (48 четвертей). Ф.А. Басманов также владел поместьем в Вологодском уезде — селом Никольское с деревнями. Массовое испомещение опричников В.Д. Назаров связывает с пребыванием царя в Вологде весной-летом 1567 г. и считает, что размеры владений опричников не исчерпывались вышеназванными четвертями98. Благодаря архивной находке стало известно, что Григорий Скуратов тоже был землевладельцем на севере Русского государства в опричный период.

      В окладной книге церквей Вологды и Вологодского уезда, составленной в Вологодском архиерейском доме св. Софии в 1628/29 г., на верхних полях имеются надписи, фиксирующие административную приуроченность перечисленных ниже храмов. М.С. Черкасова обратила внимание, что среди названий волостей и третей упоминается «Малютинское поместье Скуратова», на соседних разворотах присутствует более лаконичная запись «Малюты Скуратова»99. Всего на территории бывшего поместья опричника располагалось 12 приходов (церкви Дмитрия Прилуцкого на Черном Шингоре, Николая Чудотворца на Святой Горе, Ильи Пророка на Нозме, Николая Чудотворца в Старом селе, Живоначальной Троицы на Нозме, Григория Победоносца, Николая Чудотворца, Рождества Богородицы на Паршенге, Успения Богородицы на Монзе, Рождества Богородицы на Шуе, Покрова Богородицы, Дмитрия Прилуцкого в Наремской слободе). Это земельное владение локализуется в Авнежской и Шилегодской волостях в 40-70 км на восток от Вологды (см. карта)100. В окладной книге конца 1620-х гг. нет сведений о размерах приходов, они появляются позже. По данным окладной книги 1647/48 г. на территории бывшего поместья Малюты Скуратова была 1 слободка, 16 селец, 114 деревень (одна пустая), 5 починков, 10 помещичьих дворов, 766 крестьянских дворов (4 пустых)101. Зная, что пик земледельческого освоения Вологодского уезда приходится на середину XVI в.102, можно утверждать, что к моменту получения поместья Малютой Скуратовым этот комплекс был не менее значительным.
      Сведений о пребывании Григория Бельского в Вологде в конце 1560-х — начале 1570-х гг. нет. Однако правомерно предположить, что он сопровождал Ивана IV в его поездках на Север в 1565, 1566, 1567, 1568, 1569 гг. и мае 1571 г.103 Вероятно, вклад в Кирилло-Белозерский монастырь 23 января 1572 г. Малюта мог сделать лично104. Кому принадлежали земли, вошедшие в состав вологодского поместья Г.Л. Бельского, сейчас сказать затруднительно. Наверняка известно, что в этой местности и округе были владения Спасо-Прилуцкого, Троицкого Авнежкого монастырей, Вологодского архиерейского дома и Ростовского архиерейского дома105.
      После смерти Малюты Скуратова начинается раздел поместья. В 1588 г. в деловой братьев П.Ф. и И.Ф. Басмановых упоминается в Вологодском уезде село Никольское, бывшее ранее в составе «Малютинского поместья». М.С. Черкасова выявила сведения о нём в отдельной выписи В.А. Хлопова от 26 июля 1610 г.: «Да в Авнежской волости Малютинского поместья Скуратова д. Ворониной пашни паханые 25 четей... на отхожей пашне на речке на Шингоре сена 12 копен». Следующей в этом документе фигурирует деревня Быково Авнежской волости из «Ивановского поместья Бутурлина», бывшего, как известно, тоже видным опричником. В 1616/17 г. часть владений Малюты Скуратова была в составе земель княгини Марии, вдовы кн. Андрея Васильевича Голицына. В 1646 г. этими землями владел уже боярин И.В. Морозов106. Ещё раз поместье Малюты Скуратова упоминается в приходо-расходной книге 1627/28 г. Вологодского архиерейского дома св. Софии. В ней отмечено, что «в архиепископлю казну Малютинсково поместья Скуратова Святыя Горы николской поп Тит платил церковную дань»107. Однако затем в окладных и приходо-расходных книгах Вологодского архиерейского дома 1630—1690-х гг. сведений об этом имени и поместье больше нет108.
      Рассмотрение биографии Григория Лукьяновича Бельского на основе анализа документов, не привлекавших ранее внимания исследователей, проливает свет на генеалогию и происхождение рода Бельских, судьбу ближайших родственников Григория Лукьяновича, позволяет восстановить общую картину его землевладения и материального положения, а также семейных связей. На примере Григория Скуратова-Бельского видно, каким способом худородные дворяне могли попасть в придворную элиту: быть абсолютно преданным государю и не гнушаться любой, даже самой грязной, работы. Малюта Скуратов предстаёт перед нами как опричник с железными нервами, тонким политическим нюхом, трезвым расчётом и безграничным желанием закрепиться на вершине социальной лестницы.
      Примечания
      Статья подготовлена при поддержке РГНФ, проект № 16-01-12013.
      1. Володихин Д.М. Малюта Скуратов. М., 2012. С. 218.
      2. Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 5. Ч. 2. Кн. 12. СПб., 1789. С. 226, 231, 241.
      3. Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. IX. СПб., 1821. С. 142, 147—148, 160, 162, 191, 208, 217-218.
      4. Соловьёв С.М. История России с древнейших времён. Кн. 2. Т. VI. СПб., 1896. С. 171, 258.
      5. Лихач Е. Скуратов-Бельский, Малюта, Григорий Лукьянович // Русский биографический словарь А.А. Половцова. Т. 18. СПб., 1904. С. 627.
      6. Архив РАН, ф. 620, оп. 1, д. 40, л. 373-377.
      7. Веселовский С.Б. Исследования по истории опричнины. М., 1969. С. 201-204.
      8. Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI—XVП вв. СПб., 1910. С. 221; Садиков П.А. Очерки по истории опричнины. М.; Л., 1950. С. 48, 111.
      9. Кобрин В.Б. Малюта Скуратов // Вопросы истории. 1966. № 11. С. 210-212.
      10. Кобрин В.Б. Состав Опричного двора Ивана Грозного // Археографический ежегодник за 1959 г. М., 1960. С. 23-25.
      11. Скуратов-Бельский, Малюта (Григорий Лукьянович) // Советская историческая энциклопедия. Т. 12. М., 1969. С. 967.
      12. Тихомиров М.Н. Российское государство XV—XVII вв. М., 1973. С. 123; Зимин А.А. Крупная феодальная вотчина и социально-политическая борьба в России (конец XV—XVI в.). М., 1977. С. 130-131; Скрынников Р.Г. Царство террора. СПб., 1992. С. 383, 435, 438, 460.
      13. Курукин И.В., Булычёв А.А. Повседневная жизнь опричников Ивана Грозного. М., 2010. С. 121-124.
      14. Володихин Д.М. Заметки о семействе Г.Л. Скуратова-Бельского // Археографический ежегодник за 2007-2008 годы. М., 2012. С. 113-125; Володихин Д.М. Малюта...
      15. Архив РАН, ф. 620, оп. 1, д. 40, л. 373.
      16. Акты юридические или собрание форм старинного делопроизводства. СПб., 1838. № 411. С. 438.
      17. Собрание государственных грамот и договоров. Т. 1. М., 1813. С. 366.
      18. Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь 1550-х гг. М.; Л., 1950. С. 194.
      19. РГАДА, ф. 181, оп. 2, д. 141/196, л. 76.
      20. Архив РАН, ф. 620, оп. 1, д. 40, л. 373-373 об.
      21. Вотчинные хозяйственные книги XVI в. Приходные и расходные книги Иосифо-Волоколамского монастыря 70-80-х гг. Ч. 1. М.; Л., 1980. С. 6; РГАДА, ф. 181, оп. 2, д. 141/196, л. 79 об.; Разрядная книга 1475-1605 гг. Т. 3. Ч. 1. М., 1984. С. 57.
      22. Акты служилых землевладельцев XV - начала XVII века (далее - АСЗ). Т. 2. М., 1998. № 29. С. 46.
      23. Список опричников Ивана Грозного // Рукописные памятники. Вып. 7. СПб., 2003. С. 57; Разрядная книга 1475-1598 гг. М., 1966. С. 261.
      24. Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. М., 1987. С. 128.
      25. Вотчинные хозяйственные книги... С. 10; Титов А.А. Вкладные и записные книги Иосифо-Волоколамского монастыря XVI в. // Рукописи славянские и русские, принадлежащие И.А. Вахрамееву. Вып. 5. М., 1906. С. 100-102.
      26. РГАДА, ф. 181, оп. 2, д. 141/196, л. 76 об.-77, 78-78 об., 80-80 об.
      27. Васильчиков А.А. Чин бракосочетания царя Ивана Васильевича с царицею Анною Васильчиковою // Известия Русского генеалогического общества. Вып. 1. Отд. III. СПб., 1900. С. 9, 11, 12.
      28. Кобрин В.Б. Опричнина. Генеалогия. Антропонимика. Избранные труды. М., 2008. С. 157.
      29. Устюжский летописный свод. М.; Л., 1950. С. 103; Тихомиров М.Н. Россия в XVI столетии. М., 1962. С. 364.
      30. ПСРЛ. Т. 10. СПб., 1885. С. 231; Города Тверской области. Историко-архитектурные очерки (XI - начало XX века). Вып. 1. СПб., 2000. С. 105-105.
      31. ОР РНБ, ф. 717 (Соловецкое собрание), № 858/968, л. 607 об.; Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С. 86—88, 95, 113.
      32. Орловский И. Краткая география Смоленской губернии. Смоленск, 1907. С. 145.
      33. ПСРЛ. Т. 12. М., 2000. С. 251.
      34. Сборник Императорского русского исторического общества (далее — Сборник ИРИО). Т. 35. СПб., 1882. С. 400; Зимин А.А. Состав русских городов XVI в. // Исторические записки. Т. 52. М.; Л., 1955. С. 342.
      35. Кром М.М. Меж Русью и Литвой. Пограничные земли в системе русско-литовских отношений конца XV — первой трети XVI в. М., 2010. С. 67.
      36. АСЗ. Т. 2. № 29; Русский дипломатарий (далее — РД). Вып. 8. М., 2002. С. 41—42; Писцовые книги Московского государства. Ч. 1. Отд. 1. СПб., 1872. С. 96, 125.
      37. Антонов А.В. Родословные росписи конца XVII в. М., 1996. С. 298.
      38. Архив СПбИИ РАН, ф. 131, оп. 1, д. 105, л. 15—17, 255 (роспись была скопирована В.В. Руммелем и Н.В. Мятлевым из архива Департамента Герольдии. Дело о дворянстве рода Скуратовых, Тульской губернии).
      39. Сборник ИРИО. Т. 35. С. 163; Государственный архив России XVI столетия. Опыт реконструкции. М., 1978. С. 140.
      40. Тысячная книга... С. 91.
      41. РД. Вып. 8. № 2958; Писцовые книги Рязанского края. XVI век. Т. 1. Вып. 1. Рязань, 1996. С. 146.
      42. Садиков П.А. Очерки. С. 149.
      43. Корзинин А.Л. Государев двор Русского государства в доопричный период (1550—1565 гг.). СПб., 2016. С. 121-155.
      44. РГАДА, ф. 1192, оп. 2, ч. 5, д. 395. Копию XVIII в. см.: РГАДА, ф. 181, оп. 2, д. 141/196; Зимин А.А. Вкладные и записные книги Волоколамского монастыря XVI в. // Из истории феодальной России. Статьи и очерки. К 70-летию со дня рождения проф. В.В. Мавродина. Л., 1978. С. 77-84.
      45. РГАДА, ф. 181, оп. 2, д. 141/196, л. 76.
      46. Сергий (Спасский), архимандрит. Полный месяцеслов Востока. Т. 1. М., 1875. С. 11, 133.
      47. Это предположение высказывает Ю.Д. Рыков, которому авторы статьи благодарны за ценные наблюдения об имянаречении в средневековой Руси.
      48. Сергий (Спасский), архимандрит. Указ. соч. Т. 2. Ч. 1. М., 1876. С. 138, 261; РГАДА, ф. 181, оп. 2, д. 141/196, л. 6.
      49. Подробнее см.: Штайндорф Л. Поминание усопших как религиозная и общественная должность монастырей Московской Руси (на основе материалов из Троице-Сергиева и Иосифо-Волоколамского монастырей) // Троице-Сергиева лавра в истории, культуре и духовной жизни России. М., 2000. С. 103—116; Шаблова Т.И. Кормовое поминовение в Успенском Кирилло-Белозерском монастыре в XVI—XVIII веках. СПб., 2012. С. 9, 28, 44, 60.
      50. Разрядная книга 1475—1605 гг. Т. 2. Ч. 2. М., 1982. С. 226.
      51. Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе // Русский исторический журнал. Кн. 8. Пг., 1922. С. 39.
      52. Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 329; Гваньини А. Описание Московии. М., 1997. С. 125, 127; Послание Иоганна Таубе... С. 46-47.
      53. Колобков В.А. Митрополит Филипп и становление московского самодержавия: Опричнина Ивана Грозного. СПб., 2004. С. 373-374; Володихин Д.М. Малюта. С. 131.
      54. Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 203; Зимин А.А. Опричнина. М., 2000. С. 257, 298; Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 362; Кобрин В.Б. Опричнина. С. 158.
      55. Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 2009. С. 255.
      56. Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 383; Кобрин В.Б. Опричнина... С. 24.
      57. Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. Записки немца-опричника. Л., 1934. С. 47; Гваньини А. Указ. соч. С. 145, 147.
      58. Сборник ИРИО. Т. 71. СПб., 1892. С. 666.
      59. Зимин А.А. Состав Боярской думы в ХV—ХVI вв. // Археографический ежегодник за 1957 г. М., 1958. С. 80.
      60. Скрынников Р.Г. Опричный террор. Л., 1969. С. 238—239; Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 513.
      61. ПСРЛ. Т. 13. Ч. 2. М., 2000. С. 523; РГАДА, ф. 123, оп. 1, кн. 10, л. 370.
      62. Мордовина С.П., Станиславский А.Л. Состав Особого двора Ивана IV в период «великого княжения» Симеона Бекбулатовича // Археографический ежегодник за 1976 год. М., 1977. С. 157.
      63. Разрядная книга 1475—1605 гг. Т. 2. Ч. 2. С. 286.
      64. Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. III. Рига, 1880. С. 218.
      65. Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 203.
      66. Кобрин В.Б. Опричнина... С. 160.
      67. Колобков В.А. Указ. соч. С. 462—463.
      68. Штаден Г. Записки о Московии. Т. 1. М., 2008. С. 143.
      69. РГАДА, ф. 1192, оп. 2, ч. 5, д. 556, л. 55; Леонид (Краснопевков), епископ. Выписка из «Обихода» Волоколамского Иосифова монастыря, конца XVI века, о дачах в него для поминовения по умершим // Чтения в Обществе истории и древностей Российских при Московском университете. Кн. 4. Смесь. М., 1863. С. 2.
      70. РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 75 об.-76.
      71. Шутова Н.И. К истории почитания св. Николая чудотворца в Камско-Вятском регионе // Вестник Удмуртского университета. Сер. История и филология. 2013. Вып. 1. С. 62—63; Романова А.А., Биланчук Р.П. «Сказание о явлении великорецкого образа св. Николая», преподобный Агапит и Николаевский Маркушевский монастырь // Вестник церковной истории. 2009. № 3—4 (15—16). С. 111; Соколов М.И. Переписные книги Костромского Ипатьева монастыря 1595 г. М., 1890. С. 4; Нечаева Т.Н. Иконография Великорецкого образа святителя Николая Чудотворца в русской иконописи XVI в. // Правило веры и образ кротости... Образ свт. Николая, архиепископа Мирликийского, в византийской и славянской агиографии, гимнографии и иконографии. М., 2004. С. 447, 455.
      72. РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 2—6; Кобрин В.Б. Опричнина. С. 162.
      73. Вотчинные хозяйственные книги. С. 88, 89, 104, 148; РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 12, 13-13 об.
      74. Вотчинные хозяйственные книги. С. 1, 85.
      75. РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 73 об.-74; Титов А.А. Указ. соч. С. 67, 96; Зимин А.А. Крупная феодальная вотчина... С. 55.
      76. РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 74 об.—76 об.; ф. 1192, оп. 2, ч. 5, д. 556, л. 53; Архив СПбИИ РАН, колл. 115, д. 1074, л. 130 об.; Вотчинные хозяйственные книги. С. 19, 89.
      77. Архив СПбИИ РАН, колл. 115, д. 1074, л. 130—130 об.; Сахаров И.П. Кормовая книга Кирилло-Белозерского монастыря // Записки Отделения русской и славянской филологии Императорского археологического общества. Т. 1. Отд. 3. СПб., 1851. С. 67; Шаблова Т.И. Указ. соч. С. 313.
      78. Архив СПбИИ РАН, ф. 131, оп. 1, д. 7, л. 61 об.; ОР РНБ, ф. 351 (Кирилло-Белозерское собрание), д. 87/1325, л. 138.
      79. Кобрин В.Б. Опричнина. С. 25—26.
      80. Мордовина С.П., Станиславский А.Л. Указ. соч. С. 163—164.
      81. РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 76 об., 77 об.—80 об.; Источники по социально-экономической истории России XVI—XVШ вв. Из архива Московского Новодевичьего монастыря. М., 1985. С. 181, 172—173, 198, 208; Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. С. 128.
      82. РГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 76 об., 77; Вотчинные хозяйственные книги... С. 100, 102; Леонид (Краснопевков), епископ. Выписка. С. 2; Источники по социально-экономической истории. С. 173, 181, 208.
      83. Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. С. 50; Архив РАН, ф. 620, оп. 1, д. 40, л. 373 об.—374; Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 203; Кобрин В.Б. Опричнина. С. 160; Володихин Д.М. Малюта. С. 205-207.<
      84. Вотчинные хозяйственные книги. С. 6, 9; Кобрин В.Б. Опричнина. С. 44-45, 160; Володихин Д.М. Малюта. С. 206, 254; Источники по социально-экономической истории. С. 198, 230.
      85. Кобрин В.Б. Опричнина. С. 44-45, 160.
      86. Источники по социально-экономической истории России. С. 198, 230.
      87. Казанский П. Родословная Головиных, владельцев села Новоспаскаго. М., 1847. С. 33, 166.
      88. Шумаков С.А. Обзор грамот коллегии экономии. Вып. 4. М., 1917. С. 513.
      89. Садиков П.А. Очерки... С. 149; Садиков П.А. Из истории опричнины // Исторический архив. Т. III. М.; Л., 1940. С. 194.
      90. Самоквасов Д.Я. Архивный материал. Т. 2. Ч. 2. М., 1909. С. 320.
      91. РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 958, л. 335-430.
      92. Там же, ф. 181, оп. 1, д. 141/196, л. 76.
      93. Список опричников Ивана Грозного. С. 7, 55.
      94. Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 470, 480.
      95. Вотчинные хозяйственные книги. С. 44.
      96. Описание Грамот Коллегии экономии. Т. 1: А-И. М., 2016. С. 307; РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 619, л. 937, 938, 939, 941, 1076, 1090 об., 1101.
      97. Садиков П.А. Очерки... С. 45; Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 217, 305-306, 352-353.
      98. Назаров В.Д. Из истории аграрной политики царизма в XVI веке // Советские архивы. 1968. № 3. С. 107, 113, 114; Зимин А.А. Опричнина. С. 417.
      99. Черкасова М.С. Архиерейские окладные книги как источник по землевладению и народонаселению в XVII в. // Актуальные проблемы аграрной истории Восточной Европы Х-ХХI вв.: источники и методы исследования. Материалы XXXII сессии симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Рязань, 2012. С. 133-147; ОР РНБ, ф. 550, д. II, д. 105, л. 41-43.
      100. Из 12 церквей, которые были в поместье Малюты Скуратова, удалось локализовать 11 храмов. На карте они пронумерованы в порядке их упоминания в окладной книге (ОР РНБ, ф. 550, а. II, 5, л. 41-43). Карта составлена А.Л. Грязновым, которого мы искренне благодарим.
      101. ОР РНБ, ф. 550, ц II, д. 106, л. 54 об.-60.
      102. Колесников П.А. Северная деревня в XV — первой половине XIX века. Вологда, 1976. С. 84; Башнин Н.В. Монастырская колонизация и хозяйственное освоение Русского Севера в первой половине XVI в. // Российская история. 2015. № 6. С. 41—53.
      103. ПСРЛ. Т. 13. Ч. 2. СПб., 1906. С. 400, 407; Т. 37. Л., 1982. С. 196-197.
      104. Архив СПбИИ РАН, колл. 115, д. 1074, л. 130-130 об.; ОР РНБ, ф. 351, д. 87/1325, л. 138.
      105. Ивина Л.И. Внутреннее освоение земель России в XVI в. Историко-географическое исследование по материалам монастырей. Л., 1985. С. 175, 207, 208; Черкасова М.С. Землевладение Ростовской митрополичьей кафедры в Вологодском уезде в ХVI—ХVП вв. // История и культура Ростовской земли. 2005. Ростов, 2006. С. 249-263.
      106. Зимин А.А. Опричнина. Приложение. № 14. С. 431; Черкасова М.С. Архиерейские окладные книги. С. 140—141; Сторожев В.Н. Материалы для истории делопроизводства Поместного приказа по Вологодскому уезду в XVII в. Вып. 1. СПб., 1906. С. 363.
      107. Государственный архив Вологодской области, ф. 948, оп. 1, д. 6, л. 37 об.
      108. Башнин Н.В., Грязнов А.Л. Карта храмов Вологодского уезда 1628/29 г. // Приходо-расходные денежные книги Вологодского архиерейского дома святой Софии и окладные книги церквей Вологодской епархии. XVII — начало XVIII в. М.; СПб., 2016. С. 17.
    • Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи
      By Dark_Ambient
      Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи // Исторический формат. - 2016. - № 4. - С. 159-168.
      Обстоятельства правления хана Крымского улуса Золотой Орды Бек-Суфи, а также его происхождение вызывают в исследовательской среде многочисленные вопросы, некоторые ответы на которые мы постараемся озвучить в данной статье.
      Изучение личности тукай-тимурида было положено М. Б. Северовой, рассмот­ревшей его монетную эмиссию 822-825 г.х. (1419-1422 гг.) и попытавшейся уточнить генеалогическое древо (Северова 1994: 90). Её гипотезу о том, что Бек-Суфи является сыном Бектута - Данишменда - Байана - Тука-Тимура - Джучи развил и дополнил в своих работах Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180-182; Сабитов 2014: 63-74). Позиция исследователей была критически переосмыслена А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: с. 169-176).
      Поскольку четкая фиксация происхождения, по нашему мнению, является определяющей для понимания политического статуса хана, то обратимся к рассмотрению предложенной версии Северовой-Сабитова: Бек-Суфи - Бектут - Данишменд - Байан - Тука-Тимур. Представленная генеалогия фигурирует в «Джами ат-таварих» Рашид ад-Дина (начало XIV в.); персоязычном сочинении «Муизз ал-ансаб», составленном при дворе Шахруха к 1427-м году, а также в тюркоязычной хронике XVI в. «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме».
      У Рашид ад-Дина линия выглядит следующим образом: Тука-Тимур - Баян - Данишменд. Про последнего уточнено, что он не имел детей (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77). Отсутствие Бектута, вероятно, можно увязать с молодостью последнего дина ста.
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - Байан - Данишманд - Бик-тут - Бик-Суфи - Мухаммад-Суфи, Барат-Суфи (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Байан - Даштиманд (назван также Дашмендом - прим.) - Бек-Тут - Бек-Суфи - Барат-Суфи, Мухаммад-Суфи (Материалы по истории казахских ханств 1969: 42-43).
      Наличие небольшого количества звеньев в генеалогии заключает в себе определенные сомнения в возможности видеть указанного династа в первой четверти XV века. Б таком же духе высказался и Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180; Сабитов 2014: 63-64). Однако исследователь счел возможным поддерживать позицию М. Б. Северовой, приведя в качестве примера династийную историю казахских ханов XVI-XVIII вв., а также сообщив о том, что отец Бек-Суфи Бектут являлся полководцем при Токтамыш-хане (Сабитов 2009:180; Сабитов 2014: 64).
      Приводимый Ж. М. Сабитовым аргумент о долговременном правлении казахских ханства в конце XVI-XVIII вв. вряд ли можно распространить на более раннюю историю Золотой Орды, посольку в XIII-XV вв. такие случаи в генеалогиях не фиксируются.
      Обратимся к личности полководца Токтамыш-хана Бектута. Сведения о нем отражены в отечественном летописании. Никоновская летопись под 1391 годом сообщает: «Того же лета царь Тахтамыш посла царевичя своего Бектута на Вятку ратью; он же, шед, Вятку взя и люди изсече, а иных, пленив, во Орду отведе к Тахтамышу царю» (ПСРЛ. Т. 11 1897: 125). Чуть ниже летопись сообщила о сражении Тимура и Токтамыша и о бегстве последнего (ПСРЛ. Т. 11 1897: 127). Персидские источники, описывая битву на Кундурче, не упоминают Бектута среди подчиненных хану огланов (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 321; Мирта леев 2007: 31, 50). Его дальнейшая судьба остается открытой.
      Помимо упомянутого царевича в письменных источниках зафиксирован еще один династ с таким именем. В «Истории Вассафа» при описании событий 718 г.х. (05.03.1318 - 21.02.1319 гг.) во время вторжения Узбек-хана на Кавказ, отмечены два царевича Иасавур и Бектут, «которые в этом году без (ханского) йарлыка расположились на зимовке в Мазандеране» (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: с. 175). Примечательно, что составители списка имен для сборника назвали упомянутого царевича сыном Даштиманда (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 492). Вероятно, упомянутых сведений недостаточно для отождествления царевича с вышеупомянутым отцом Бек-Суфи, но появление Бектута на исторической арене в 1318-1319 гг. полностью укладывается в количество приводимых источниками поколений. Можно предположить, что на момент составления Рашид ад-Дином списков царевичей, искомый персонаж либо не родился, либо был слишком мал. В данном случае нет необходимости искусственно старить эту ветвь тука-тимуридов. Мысль о том, что упомянутый исследователями Бек-Суфи мог жить в середине XIV века, является вполне обоснованной1.
      Новый вариант генеалогии Бек-Суфи был представлен А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: 169-176). В источниках она выглядит следующим образом.
      Рашид ад-Дин: Тука-Тимур - Урунк - Сарича - Куичек (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77).
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - ... Тулак-Тимур - Джаниса - Баш-Тимур - Даулат-бирди. В «Муиззе» имеется цепочка Урунгбаш - Сарича - Куйунчак, однако, они являются предками Тохтамыш-хана (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44-45).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Уз-Тимур - Сарыджа - Кончак - Тулек-Тимур - Джине - Баш-Тимур (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39-40). В тексте отмечен сын Таш-Тимура Девлет-берди.
      Подобный вариант был предложен А. Л. Пономаревым на основании изучения бухгалтерских книг генуэзской колонии Каффы. В бухгалтерской книге от 16 декабря 1422 года сказано о преподнесении эксения (подношения - прим.) в виде новены господину Таулатбирди (Девлет-берди - прим.) брату Императора (Пономарев 2013: 174, прим. 26). Исследователем было сделано предположение, что искомый «Император» - это недавно умерший Бек-Суфи, а обозначение «брат» в данном случае предполагает родственные связи. Соответственно, Бек-Суфи сын Таш-Тимура и брат Девлет-берди. В данном случае позицию А. Л. Пономарева поддержал В. П. Гулевич, резонно заметивший, что в источниках отсутствует информация о Девлет-берди как креатуре Витовта (помимо текста тенденциозной «Похвалы Витовту» и её более подробных вариантов, отраженных в западнорусском летописании - прим.), упомянув при этом, что предки Таш-Тимура несколько раз были наместниками Солхата (Гулевич 2014:176).
      Проблема выдвижения подобной генеалогии действительно представляется сложной. На первый взгляд, неосновательно рассуждать о близким родственных связях двух династов, особенного с учетом того факта, что о братстве в массарии упомянуто спустя почти 1,5 года после смерти Бек-Суфи.
      Данное обстоятельство побуждает к поиску иных доказательств в поддержку новой версии генеалогии.
      Впервые Бек-Суфи упоминается в начале января 1411 года, когда он в составе войска сына Токтамыша Джалал ад-Дина изгнал войска Идегея из Крыма. Массария зафиксировала подношение даров ему и Джалал ад-Дину. В латинском тексте Бек-Суфи зафиксирован как Becsuff ogolano (Пономарев 2013: 165, прим. 12). В дальнейшем, как предполагает А.Л. Пономарев, Бек-Суфи остался в Крыму, однако В.П. Гулевич подверг сей тезис сомнению (Гулевич 204: 170), указав при этом, что крымские беки были настроены в поддержке нового хана. В июле 1411 г. в Крым пришло известие об успешном занятии Сарая Джалал ад-Дином. Гипотетически можно предположить, что Бек-Суфи мог остаться в Крыму в качестве наместника.
      Чуть позже имя Бек-Суфи всплывает в связи со смутами в Золотой Орде. Несмотря на очередные успехи, положение Идегея становится шатким: в марте 1419 года между Дервиш-ханом, ставленником Идегея и князем литовским Витовтом заключен мирный договор (Codex epistolaris Vitoldi 1882: 442-443). Конкретные результаты, помимо общих положений переговорного процесса, озвучены не были, однако вряд ли стоит исключать естественное желание Витовта распространить свое политическое влияние на восток, включая и Крым. Идеологическое обоснование подобной политики было предпринято в сообщениях корпуса западнорусских летописей: «И по мнозе времени гонзне за живот, иныим же старейшинам ординьским послаша послы свои с великим дарьми к славному господарю и просиша у него иного царя, он же дал им иного царя, именем Малого Салдана. Сему же малому Салдану седшу на царство никако же не сме ослушатися славнаго господаря: где коли ему повелит, и он туда кочюет. По мале времени велиции же князи ордыньскии никако не смеша розгневати славнаго господаря великаго князя Витовта, дабы не от его рукы поставити им царя, и послаша великою честию и просиша у него царя. Он же дал им иного царя, именем Давлад-Бердия» (ПСРЛ. Т.35 1980: 76).
      Серия летописных сообщений, в основе которых т.н. «Похвала Витовту», составленная в 1428-м году, где сказано прямо, что литовскому князю служили «восточные великии цри Татарский» (ПСРЛ. Т.17 1907: 417-420), несмотря на гиперболизацию роли Витовта, служит отличным примером его заинтересованности в крымских делах. О «императоре Солкатском, друге Витовта» сообщает путешественник Гильбер де Ланноа: фламандец прибыл в Крым в качестве посла от литовского князя с целью вручить императору «богатые подарки» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 43). Поскольку «император только что умер», то, по утверждению путешественника, «между татарами этой Татарии и Татарией великого хана, императора Орды, возник вопрос важнейший в мире для татар, касательно того, кого сделать императором» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 42-43). Бек-Суфи предположительно умер в августе-сентябре 1421 г. (Гулевич 2014: 173). Показательно, что посол Витовта не путал статус двух императоров: в подобном виде титулование фигурирует и на страницах бухгалтерских книг.
      Вышеприведенные источники позволяют предположить, что умерший «император Солхатский» и «Малый Салдан» - одно и то же лицо. К. К. Хромов предлагает видеть в нем Бек-Суфи (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 402). После сравнительного анализа нумизматических и письменных источников, предпринятого исследователем, такая атрибуция может считаться достоверной.
      К. К. Хромовым было обращено внимание и на особенности титулования Бек-Суфи на монетах (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 387) как «султан, сын султана». В. П. Гулевич объясняет такую особенность наследственными правами (Гулевич 2014: 172). В рамках предложенной А. Л. Пономаревым гипотезы под искомым «Султаном» угадывается личность Таш-Тимура, крупного военачальника при хане Токтамыше (Миргалеев 2003: 125), чеканившего монеты в Крыму в 1395-1396 гг. (Лебедев 2000:18). Ю. В. Зайончковский утверждает, что все известные монеты Таш-Тимура отчеканены в Крыму в 796 г.х. (06.11.1393 - 26.10.1394 гг.), а его правление может быть отмечено 1395-м годом (Зайончковский 2016:104,109). Также исследователь поддержал мнение М. Г. Сафаргалиева и В. П. Лебедева об изгнании Токтамышем Таш-Тимура из Крыма в 1396-м году (Лебедев 2000: 18: Сафаргалиев 1960: 174-175). Ибн ал-Фурат сообщает, что в марте 1397 года в Египет пришло известие об осаде Токтамышем Каффы (История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005: 267).
      Способствовать решению проблемы братства Бек-Суфи и Девлет-берди может монетная эмиссия последнего. К. К. Хромов приводит монеты с именами династов, датируемые 825 г.х. (1421-1422 гг.) (Хромов 2006: 372, рис. 5; Хромов 2013: 387). По предположению В. П. Гулевича, новый хан использовал для чеканки монет штемпели своего предшественника (Гулевич 2014: 174-175). Хождение подобных монет в Каффе, по нашему мнению, создало прецедент, по которому Девлет-берди титуловался «братом Императора». Несомненно, генуэзские чиновники знали о личностях тука-тимуридов намного больше, нежели фиксировали в документации, поэтому не раскрывали смысл содержания титула.
      Рассуждения о родственных связях двух крымских правителей вызвало критику со стороны исследователей (Рева 2015: 92, прим. 16; Сабитов 2014: 66-69). Критикуя А. Л. Пономарева по вопросу братства, Ж. М. Сабитов ссылается при этом на сюжет «Умдат ат-таварих» Кырыми, добавляя, «что зачастую даже двоюродных братьев в тюркских народах называли братьями в разных источниках» (Сабитов 2014: 68-69). Исследователю осталось только уточнить, какое отношение бухгалтерская книга, составленная генуэзским чиновником, имеет к тюркским народам.
      Имя Бек-Суфи всплывает в начале 30-х гг. XV в. в имени одного из татарских союзников литовского князя Свидригайло - Саид-Ахмада, которого в письме от 3 сентября 1432 года к великому магистру Тевтонского ордена именуют как Sydachmacht Bexubowitz / Саидахмат Бексуфович (Пономарев 2013: 169). Нетрудно увидеть в тексте письма Бек-Суфи.
      В имеющихся генеалогиях для первой четверти XV века зарегистрированы два Саид-Ахмада: сын (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45), либо внук (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39) Токтамыша. В «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме» отмечен еще один династ с таким именем2. Р. Ю. Рева и Н. М. Шарафеев предположили, что за последним скрывался неизвестный ранее эмитент, чеканивший монету в 819 г.х. (Рева, Шарафеев 2005: 57-59; Трепавлов 2015: 278). Вероятно, о нем упоминает Иоасафат Барбаро (Барбаро и Контарини 1971: 140).
      Упоминание о Бексуфовиче обычно связывают с Бетсубом / Бетсубуланом, фигурировавшем на страницах польских хроник. Последнего в исторической литературе связывают либо с Кепеком (Почекаев 2012: 245; Сабитов 2014: 70), либо с Бек-Суфи (Беспалов 2013: 35; Пономарев 2013: 169-170; Хромов 2013: 367-368). К отождествлению Бетсабула с Кепеком склонился и автор данной статьи (Парунин 2015: 292-293). При этом в настоящей работе автор допускает мысль о том, что упомянутый царевич может быть никак не связан с Бек-Суфи, ни с Кепеком. Искомого династа следует искать среди детей Токтамыш-хана: в частности, была предложена кандидатура Абу Са'ида (Бу Са'ида) (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45-46; Материалы по истории казахских ханств 1969: 39).
      Сообщает о двух Саид-Ахматах османский историк Хурреми. Правление старшего династа отмечено между Джаббар-берди и Дервишем; второй упомянут под именем «Сейид-Ахмед-Кючук» как правитель Крыма (Негри 1844: 381). Несмотря на лаконичность текста, предположительно его можно связать с сыном Бек-Суфи.
      В оценке политического статуса Бек-Суфи автор солидарен с Б.П. Гулевичем. Бек-Суфи не был полностью независимым правителем, но обладал широкими полномочиями. Его политическое могущество было оценено наличием его имени вместе с Дервишем и Идегеем на монетах. При этом Бек-Суфи, очевидно, признавал статус Улуг Мухаммада как золотоордынского хана, но характер их отношений неизвестен. Крайне редкое упоминание в нумизматическом материале титула «султан сын султана» породило споры вокруг его генеалогии. Приведенные размышления позволяют не согласиться с мнением М.Б. Северовой и Ж.М. Сабитова, и принять трактовку Бек-Суфи как сына Таш-Тимура.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Схожее мнение было озвучено В. В. Трепавловым (Трепавлов 2015: 279).
      2. Тука-Тимур - Уз-Тимур - Абай - Менгасир - Мамки - Саид-Ахмад (Материалы по истории казахских ханств 1969: 41).
      ЛИТЕРАТУРА
      Барбаро и Контарини 1971 - Барбаро и Контарини о России. К истории итало-русских связей в XV в / ред. сост. Е.Ч. Скржинская. Л.: Наука, 1971.276 с.
      Беспалов 2013 - Беспалов Р. А. Литовско-ордынские отношения 1419-1429 годов и первая попытка образования Крымского ханства // Материалы по археологии истории античного и средневекового Крыма / ред. сост. М. М. Чореф. Вып. V. Севастополь; Тюмень, 2013. С. 30-52.
      Гулевич 2014 - Гулевич В. П. Крым и «императоры Солхата» в 1400-1430 гг.: хронология правления и статус правителей // Золотоордынское обозрение. 2014. NM (6). С. 166-197.
      Зайончковский 2016 - Зайончковский Ю. В. Джучидский хан Таш-Тимур и его монеты // Золотоордынская цивилизация. 2016. № 9. С. 102-112.
      История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005 - История Казахстана в арабских источниках. Том I. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Том I. Извлечения из арабских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном / ред. Б. Е. Кумеков, А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2005. 711 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том III. Му'изз ал-ансаб (Прославляющие генеалогии) / отв. ред. А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 672 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том IV. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из персидских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным / отв. ред. М. Х. Абусеитова. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 620 с.
      Лебедев 2000 - Лебедев В. П. Корпус монет Крыма в составе Золотой Орды (сер. XIII - нач. XV в.) // Вестник Одесского музея нумизматики. 2000. № 2. С. 12-34.
      Материалы по истории казахских ханств 1969 - Материалы по истории казахских ханств XV- XVIII веков (Извлечения из персидских и тюркских сочинений) / сост. С.К. Ибрагимов и др. Алма-та: Наука, 1969. 655 с.
      Миргалеев 2003 - Миргалеев И. М. Политическая история Золотой Орды периода правления Токтамыш-хана. Казань: Алма-Лит, 2003.164 с.
      Миргалеев 2007 - Миргалеев И. М. Материалы по истории войн Золотой Орды с империей Тимура. Казань: Институт истории АН РТ, 2007.108 с.
      Негри 1844 - Негри А. Извлечения из одной турецкой рукописи общества, содержащей историю крымских ханов // Записки Одесского Общества Истории и Древностей. 1844. Т. 1. С. 379-392.
      Парунин 2015 - Парунин А. В. Сыновья Тохтамыш-хана на страницах польско-литовских хроник // Исторический формат. 2015. № 4. С. 288-296.
      Пономарев 2013 - Пономарев А. Л. Первые ханы Крыма: хронология смуты 1420-х годов в счетах Генуэзского казначейства Каффы // Золотоордынское обозрение. 2013. № 2. С. 158-190.
      Почекаев 2012 - Почекаев Р. Ю. Цари Ордынские. Биографии ханов и правителей Золотой Орды. СПб.: Евразия, 2012. 464 с.
      ПСРЛ. Т. 11 1897 - ПСРЛ. Т. 11. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. СПб., 1897. 254 с.
      ПСРЛ. Т. 17 1907 - ПСРЛ. Т. 17. Западнорусские летописи. СПб.: Типография М. А. Александрова, 1907. 650 с.
      ПСРЛ. Т. 35 1980 - ПСРЛ. Т. 35. Летописи белорусско-литовские. М.: Наука, 1980. 306 с.
      Путешествия Гильбера де Ланноа 1873 - Путешествия Гильбера де Ланноа в восточные земли Европы в 1413-14 и 1421 годах // Университетские известия. Киев. 1873. № 8. С. 1-46.
      Рашид-ад-Дин. Том II1960 - Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Том II. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1960. 253 с.
      Рева 2015 - Рева Р. Ю. Мухаммад-Барак и его время. Обзор нумизматических и письменных источников // Нумизматика Золотой Орды. 2015. № 5. С. 80-104.
      Рева, Шарафеев 2005 - Рева Р. Ю., Шарафеев Н. М. Неизвестный Сайид Ахмад // Тринадцатая Всероссийская нумизматическая конференция. Москва, 11-15 апреля 2005 г. Тезисы докладов и сообщений. М.: Альфа-Принт, 2005. С. 57-59.
      Сабитов 2009 - Сабитов Ж. М. Золотоордынский клан Бек-Суфи: история и вопросы генеалогии // Золотоордынское наследие. Материалы международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (XIII-XV вв.)». Сборник статей. Вып. 1 / отв. ред. и сост. И. М. Миргалеев. Казань: Фэн, 2009. С. 180-182.
      Сабитов 2014 - Сабитов Ж. М. К вопросу о генеалогии золотоордынского хана Бек-Суфи // Крим від античності до сьогодення: Історичні студії. Київ: Інститут історії України, 2014. С. 63-74.
      Сафаргалиев 1960 - Сасфаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск: Мордовское книжное издательство, 1960.279 с.
      Северова 1994 - Северова М. Б. Об имени золотоордынского хана на монетах Крыма 822-823 г.х. / 1419-1420 гг. // Тезисы докладов II Всероссийской нумизматической конференции. СПб., 1994. С. 98- 100.
      Трепавлов 2015 - Трепавлов В. В. Степные империи Евразии: монголы и татары. М.: Квадрига, 2015. 368 с.
      Хромов 2006 - Хромов К. К. Правления ханов в Крымском улусе Золотой Орды в 1419-1422 гг. по нумизматическим данным // Історико-географічні дослідження в Україні. 36. наук, праць. Число 9. К.: Інститут історії України НАН України, 2006. С. 366-372.
      Хромов 2013 - Хромов К. К. О хронологии правления Давлат Берди хана в Крымском улусе по нумизматическим данным (последние джучидские серебряные монеты Крыма) // От Онона к Темзе. Чингисиды и их западные соседи: К 70-летию Марка Григорьевича Крамаровского / ред. сост. В. П. Степаненко, А. Г. Юрченко. М.: Издательский дом Марджани, 2013. С. 378-416.
      Codex epistolaris Vitoldi 1882 - Codex epistolaris Vitoldi Magni Ducis Lithuaniae 1376-1430. Cracoviae: Acad. Literarum, 1882.1113 p. + CXVI s.
    • Косарев В. Д. «Изначальные»: складывание древнеяпонского государства как полиэтнический процесс
      By Saygo
      По общему согласию современных исследователей, царство Ямато, начиная с мифологического первоправителя Дзимму и, как минимум, до десятого, реального «первого государя» Судзина (Мимаки), представляло собой архаический родоплеменной союз. Он эволюционировал в раннефеодальное государство весьма медленно - государственность этого уровня стала оформляться лишь в VII - VIII вв., после «реформ Тайка», начатых вслед за одноименным переворотом.
       
      По мере трансформации в раннефеодальную государственную систему соответствующие процессы происходили в социальной структуре Ямато. При этом особо сложную специфику имели на протяжении I тысячелетия н. э. изменения в этноплеменном составе. Каким образом и при каких обстоятельствах происходила трансформация «изначальных» в древнеяпонскую народность ямато - весьма спорные вопросы в этнологическом и расогенетическом плане.
       
      При разработке этих проблем важно представить реальную суть царства Ямато, его размеры и роль на островах, возможности власти и управления, межэтнические отношения, включая взаимоотношения центра («столиц», постоянно менявшихся, и «внутренних провинций» - Утицукуни) с удельной, преимущественно «варварской» периферией, в том числе состав центральной и провинциальной знати, а также положение простого населения, хозяйственные занятия и особенности эксплуатации которого могут пролить свет на его этнический состав и изменения в нем.
       
      Ямато: центр и периферия
       
      Собственно царство Ямато долгие века, всю первую половину I тысячелетия н. э. и большую часть второй половины, помимо того, что не являлось царством (государством) в строгом смысле, представляя собой межплеменной союз, еще и занимало весьма малую территорию - несоизмеримо малую по сравнению с размерами Японских островов. Причем реальные пределы этой «империи» расширялись крайне медленно, так что, за редкими исключениями, лишь земля, захваченная (если верить данным «Кодзики» и «Нихонги») дружиной «Небесного воина» Ипарэбико-Дзимму, оставалась твердо контролируемой основой Ямато вплоть до VIII в., когда страна уже именовалась Нихон.
       
      Границы царства Ямато, существовавшие при первом достоверном правителе Судзине (IV в.), точно определить трудно; принято считать, что они охватывали пять «внутренних земель» (Утицукуни), зафиксированных во время реформ Тайка в VIII в., - Ямато, Ямасиро, Цу (Сэтцу), Капути (совр. Кавати) и Идзуми к северу и северо-западу и частично в центральной части п-ова Кии (покоренного далеко не полностью даже в VII-VIII вв.), а на западе включали историческую область Киби. Территория Киби, - видимо, единственное завоевание Судзина, существенный прорыв Ямато на запад о-ва Хонсю (вопрос о подчинении им Страны Идзумо весьма неясен и требует отдельного рассмотрения). Все названные владения, кроме Киби (не вошедшей, однако, в Утицукуни), ныне примерно соответствуют треугольнику Нара - Киото - Осака, т. е. землям, лежавшим к югу и юго-востоку от оз. Бива (Н., Св. V, примеч. 24)1.
       
      Итак, подконтрольная высшей власти царства территория (Утицукуни) даже в VII в., на момент осуществления «реформ Тайка», замыкалась в рамках будущих провинций, а тогда еще уделов или земель (куни), завоеванных, по «Кодзики» и «Нихонги», во время Восточного похода Дзимму; пределы владений изменялись несущественно, в них входили все те же пять владений - Ямасиро, Ямато, Цу (Сэтцу), Кавати и Идзуми. Но последний удел, лежавший южнее современного г. Осака, был выделен в провинцию лишь при проведении реформы, а вскоре был поделен между Кавати и вновь созданной «внешней провинцией» Кии и поэтому не отражен на картах. Многочисленные сообщения хроник о других завоеваниях и покорениях следует воспринимать критически, так как одни и те же земли «окончательно» подчинялись и присоединялись несколько раз в течение ряда веков, но так и не становились «внутренними землями», т. е. подлинными владениями Ямато. К примеру, так было с провинцией Харима (Парима-но куни), располагавшейся между Утицукуни и Киби; по хроникам, эта земля была покорена еще до Судзина, в царствование Корэя (шестого из «восьми правителей» - седьмого, начиная с «первоправителя» Дзимму), который правил «во дворце Иподо в Курода» в Парима-но куни. Более того, двое его сыновей «заклятие сотворили над землей Киби и ее усмирили» (К., Св. II. С. 49)2. Но Судзину тоже пришлось воевать в Парима-но куни и покорять Киби. И очень похоже, что он покорял здесь предшествующих покорителей, о чем далее пойдет речь. Как отмечал Н. В. Кюнер, «к 478 г. относится сообщение японского правителя китайскому императору о том, что “его отец покорил на востоке 55 государств (племен) мао-жэнь, т. е. “мохнатых людей” (айно) и на западе 66 государств (племен) и-жэнь - “варваров”...». Так что, иронически добавил Кюнер, «покорять больше было уже некого»3. Дата здесь указана по оф. хрон., и видимо, событие имело место еще позже. Вообще считается, что достоверность описываемых в хрониках событий может быть установлена только с середины VI в. Но бесспорно, что ни в V, ни в VI в. сообщение о покорении всех варваров архипелага ни в коей мере не может отвечать истине. В данном случае речь идет о правлении Юряку. Через год, незадолго до смерти, этот царь в указе объявил: «Ныне воистину мир стал единым домом... Сто родов в спокойствии слушаются правителя, четыре окраинных варвара покорены» и т. д. Под ста родами подразумевалось Ямато, под четырьмя варварами - аборигены, усмиренные со всех сторон. Подобной похвальбой о победах над «дикарями» переполнена официальная история Японии. Но едва пленные эмиси, приведенные в страну после очередного «покорения» восточных земель, узнали о смерти Юряку, как тотчас подняли бунт, теперь уже в Киби, куда их пригнали, и бунтарей снова покоряли, теперь уже в опасной близости от «внутренних земель» (Н., Св. XIV).
       
      Есть недвусмысленное определение Утицукуни - «область главного японского острова... которая в VII в. находилась под непосредственным управлением царей Ямато и служила их политической и экономической базой»4. Рубежи этой территории, не совпадающие с приведенным перечнем «провинций» Утицукуни, точно указаны во II статье «Манифеста Тайка» (646 г.) и повторены в «Нихонги»: «Внутренние провинции имеют границами: к востоку от реки Ёкокапа в Набари, к югу от горы Сэнояма в Кии, к западу от Кусипути в Акаси, к северу от горы Апусакаяма в Сасанами, что в Апуми» (Н., Св. XXV). Таким образом, контролируемая зона несколько продвинулась в пределы «внешних провинций» Кии и Оми (Апуми), однако и в это время еще не охватила все земли даже в самой центральной провинции - Ямато-но куни; кроме того, верховная власть не была способна полностью занять п-ов Кии, лежащий под боком столицы.
       
      В общем, даже в VIII в. понятие «внутренних провинций» сохранялось; их пределы располагались с запада от узкой прибрежной полосы пролива Акаси и Осакского залива и затем на п-ове Кии в пяти указанных провинциях (Карта 1), но полностью их не охватывали. Комментируя своеобразие этих рубежей, К. А. Попов отмечал, что они соответствуют долинам главных рек полуострова, где были пригодные для возделывания и рисосеяния земли, тогда как на горные районы власть двора не распространялась, и там все еще хозяйничали «варвары» (главным образом кудзу и цутикумо).




      Карта 1. Размеры Утицукуни в сравнении с пространствами «внешних земель»
       
      Надо сказать, что на протяжении периодов Кофун, Асука и Нара (300-794 гг.) и позже, в эпоху Хэйан (794-1185 гг.), правители Ямато-Нихона весьма своеобразно делили окружающий мир, который считали безусловно подвластным себе или обязанным быть таковым согласно воле небесных богов. По данной модели, в центре находилась «столица» (постоянно блуждающая)5. Район вокруг нее назывался Кинаи (со временем это пространство стало называться Го-Кинаи и расширилось за пределы Утицукуни). Далее простирались отдаленные, но населенные «японцами» земли - Кигаи. Еще дальше лежали земли «ближних варваров» - Сёбан. Наконец, различались земли «прочих варваров» - Итэки. Эта градация пространства соответствовала степени контроля земель царским двором. Мы видим в данной модели две «японские» зоны и две зоны «варваров», или, с точки зрения подконтрольности, три пояса подчиненных территорий и пояс «диких». Причем четвертый пояс по площади значительно превышал первые три; надо еще учесть, что как в Кинаи, так и в Кигаи, не говоря о Сёбан, далеко не все территории и отнюдь не всегда были подчинены и подконтрольны столице, особенно в местностях труднодоступных, не охваченных земледелием.
       
      В столице и Кинаи жили преимущественно аристократия и правящий класс, считавшие себя потомками «небесных богов» и государей-предтеч, а также влиятельные кланы, происходившие от «богов земли». В Кигаи располагались кланы удельных правителей, которым подчинялся простой народ - «сёмин». Среди населения Сёбан было много иммигрантов с континента и их потомков, живших замкнутыми общинами и объединенных в профессиональные корпорации бэ, а также «натурализовавшихся», ассимилированных «варваров», живших уже по законам и обычаям Ямато. Наконец, эмиси, хаято и прочие «варвары», не признававшие ни власти, ни традиций «японского племени», населяли Итэки6.
       
      Поскольку эта геополитическая схема выглядит явно заимствованной из Китая, то думается, что она была смоделирована довольно поздно, тогда как указанные в ней «зоны» сформировались независимо от логики и воли древнеяпонских правителей. Приведенное четырехчленное деление было вынужденным; на вопрос, почему и по завершении реформ Тайка, с введением административного деления страны на провинции и уезды, понятие Утицукуни не исчезло, почему сохранялось деление на внутренние и внешние провинции, - следует ответить: потому и только потому, что полностью нивелировать статус всех территорий никогда не было под силу правителям Ямато-Нихона - вплоть до эпохи Мэйдзи.
       
      Итак, и в VII-VIII вв. все уделы, не относившиеся к пяти провинциям Утицукуни, оставались «внешними землями», часть которых была освоена или осваивалась и контролировалась центром, но размеры и дела многих других в столице представляли смутно, а границы обозначались, так сказать, «теоретически» и периодически перекраивались «издалека», у царского трона - иногда после очередного «покорения» (набега), иногда по произволу двора или в результате интриг удельной знати. Что касается «покорений», то долгое время это были обычные походы с целью грабежа или сбора дани, обычно выдававшегося за «взимание налогов». «Внешние земли», номинально входя в царство Ямато, рассматривались как объекты захватов, которые удавались далеко не всегда и часто ненадолго. То были окраины перманентно мятежные и опасные, особенно «восточные провинции», Адзума-но куни, которые начинались с равнины Канто, включая расположение современного Токио и японской святыни - горы Фудзияма.
       
      Уже то, что царский двор постоянно сосредоточивал главное внимание на Утицукуни и сохранял их рамки почти неизменными, несмотря на покорения новых «куни», расширявшие пределы государства, выглядит странно и в то же время красноречиво. Не будет большой ошибкой заключить, что до осуществления реформ Тайка древняя Япония представляла собой не царство, пусть и страдающее от междоусобиц и кланового сепаратизма, но целостное, а группу конфликтующих мини-государств (точнее, квазигосударств, общинно-родовых княжеств) на базе множества этноплеменных и межплеменных территориальных группировок, неустойчивых и подверженных вечным процессам брожения. Все вместе они, безусловно, не были царством: не только не были объединены ни в какой союз, а и не были консолидированы даже на основе конфедерации, поскольку мнение царского двора о единстве страны мало кто из удельных князей разделял, и никакого договора на сей счет не существовало. Ямато в реальной форме Утицукуни было лишь одним из княжеств. Только эта наименьшая часть представляла собой «общеплеменной союз» и пресловутое царство, будучи территорией, на которой сосредоточилась вся экономическая, политическая и духовная жизнь завоевателей и завоеванных ими местных общин.
       
      Это квазигосударство, бесспорно, было сильнейшим или одним из сильнейших, но запечатленные в хрониках акты управления страной из царского дворца и проведения им общегосударственных мер представляются результатами либо прямого военного насилия, либо временных договоренностей между отдельными «центральными» и «удельными» правителями на родственной либо той или иной взаимовыгодной основе, либо, наконец, беспочвенным фантазированием царедворцев и хронистов. 
       
      Существующая в истории картина могущественной и процветающей на островах «Поднебесной» в сути своей остается на совести составителей «Кодзики», «Нихонги» и других древнеяпонских трудов.
       
      Замечу, что подобные или сходные точки зрения ныне все чаще высказывают японские историки, археологи и антропологи. Вот характерное высказывание. «Японский остров Хонсю не был объединен в какую-либо конкретную политическую сущность, а состоял из смеси отдельных государств, над которыми в западном и центральном регионах доминировали Ямато и линия его царей», - пишет Х. Кендзиро, показывая, как в течение периода Кофун и позже (в III-VII вв.) Ямато постепенно распространяло свое влияние на северо-восток, в регионы Канто и Тохоку. Он приводит данные о формировании упомянутой «смеси государств» на базе местного населения, отчасти с культурой яёи, отчасти - дзёмонского (то есть айноидного), но независимо от воли и роли Ямато7.




      Карта 2. Условно контролируемые царским двором территории накануне реформ Тайка (темный цвет)
       
      В эпоху зрелого Ямато (поздний Кофун - Асука, рубеж VI-VII вв.), когда по западному побережью Хонсю земли эбису были захвачены до параллели о-ва Садо, а по восточному берегу - по мыс Инубо (параллель современного Токио), - в это же время вся центральная и южная части о-ва Кюсю принадлежали кумасо и хаято (карта 2).
       
      По другим данным, ближе к концу означенной эпохи, примерно в середине VII в., владения двора по берегу Японского моря еще не достигали о-ва Садо, по побережью Тихого океана включали лишь п-ов Идзу, не доходя до Токийского залива; центр Кюсю был уже захвачен, но равнина Канто оставалась спорной территорией (карта 3).
       
      В любом случае знаменательно то, что именно в год начала реформ Тайка (645 г.), и только тогда, ВПЕРВЫЕ была сделана попытка подчинить центральной власти восточные земли (Адзума-но куни) и наладить в них управление. В анналах об этом сказано вполне ясно: «8-я луна, 5-й день. Были назначены управители восточных провинций. Государь рек перед ними так: “В соответствии с волей Небесных божеств впервые приступаем к собиранию десяти тысяч провинций. Когда прибудете на место назначения, внесите весь государственный народ, больших и малых начальников в подворные списки. Также проведите учет обрабатываемой земли...”. И совсем не лишним было данное при этом повеление: “На пустырях следует построить склады оружия, где будут помещены мечи, доспехи, луки и стрелы, принадлежащие провинциям и уездам. В пограничных [провинциях], близких к эмиси, следует собрать оружие, пересчитать его и раздать прежним владельцам”» (Н., Св. XXV).




      Карта 3. Ситуация в VII в. (Черный цвет - Ямато, белый - независимые земли, косая штриховка - спорная территория Канто)
       
      Помня, что реформами Тайка провинции (куни) и уезды (агата) были тоже введены ВПЕРВЫЕ, учтем, что осуществление административной реформы заняло всю вторую половину VII столетия; подворная перепись уездов и характеристики провинций в жанре фудоки («описания земель и обычаев») выполнялись уже в VIII в. - указ об их составлении датирован 713 г., а завершилось их составление в 733-м. Поэтому любые упоминания «провинций» и «уездов» до середины VII в. недостоверны.
       
      Точно определить статус «внешних провинций» - задача непростая. Трудности их покорения только сопротивлением живших там «варваров» не исчерпывались. Более того, возможно, это и не было главной трудностью. Не менее важными, если не решающими факторами, на столетия затормозившими расширение царства Ямато и консолидацию государства, были состав правящих кланов, особенности отношений их с царским двором и тенденции к родоплеменному дроблению, постепенно переходившему в типичный феодальный сепаратизм. Эту органически присущую раннеяпонской и средневековой истории рознь многократно усиливали особенности брачных отношений, особенно полигамия государей, «принцев крови» и всей высшей знати, и отсутствие сложившегося наследственного права.
       
      В данном отношении весьма красноречив пример царя Опотарасипико (Кэйко), правившего, по оф. хрон., в 71-130 гг. н. э., а реально - в конце III - начале IV в. О нем сказано, что «если посчитать всех вместе, то сыновей и дочерей у этого государя будет восемьдесят. Вот, за исключением Ямато-такэру-но микото, Вака-тараси-пико-но сумэра-микото и Ипоки-ири-бико-но мико, остальные семьдесят с лишним получили [в удел] разные страны-провинции и уезды, и государь распорядился, чтобы они туда отправились». Из записи следует также, что они последовали царскому распоряжению; поэтому те, которые затем в хрониках фигурируют «в разных уездах и провинциях» под титулом вакэ, - «это потомки тех отделившихся [вакэ] принцев и принцесс» (Н., Св. VII). В «Кодзики» сообщается по-другому: большинство из этих 80 отпрысков - 77 принцев, отправив в назначенные им уделы, разделили на куни-но миятуко, вакэ и агатануси (К., Св. II) - категории знати, которые будут охарактеризованы далее.
       
      Итак, во-первых, государи и высшая элита плодили многочисленное потомство, среди коего всегда находилось много соперников и претендентов на престол при еще не установившемся наследственном праве. Во-вторых, амбициозные принцы крови и прочие потомки высшей знати, не пробившись к престолу, стремились к удовлетворению своих запросов за счет удельных земель. А потому, в-третьих, двору приходилось, вслед за разветвленным и запутанным потомством, плодить посты, титулы, должности, учреждать, делить и перераспределять уделы - и рассылать по ним «чистопородную» поросль, которую опасно было держать в таком числе возле правителя и аппарата высшей власти.
       
      Часто эти пожалования и закрепления представляли собой дележ шкуры неубитого медведя, поскольку назначенные уделы новоявленным «правителям» предстояло - в очередной раз, а то и впервые - покорять. А ведь во многих из них правили совершенно самостоятельные, имеющие собственные, порой уходящие в эпоху Дзёмон линии правителей, со своими воинскими формированиями, отнюдь не склонные признавать власть Ямато. Поэтому занятие «пожалованной» земли было, как правило, делом тяжелым и кровавым. И если даже «назначенцы» справлялись с такой задачей, то дальнейшая судьба удела, власть в котором центр, скорее всего, поддержать не мог, целиком зависела от того, как новый правитель уживется с местной родоплеменной верхушкой и подвластным ей населением. Это неизбежно вело не только к консолидации, но и к дальнейшей метисации знати из правящих кланов «японского племени», которое и само было «варварским» изначально, с «варварами» внешних земель.
       
      Таким образом, наряду с нараставшей (по мере пополнения островов группами эмигрантов из Кореи и Китая) монголоидизацией протояпонцев, на просторах Канто и Тохоку происходили и обратные явления - айноидизация, «эмисизация», в общем, «варваризация» удельной аристократии. Со временем, поскольку члены царского рода и высшей знати укоренялись на местах, создавались и разрастались смешанные «японско-варварские» роды удельных правителей, так что сепаратизм возникал здесь вполне естественно и неизбежно, а периодические попытки центра вмешиваться в жизнь уделов и диктовать им волю лишь усиливали его.
       
      Словом, при более чем скромных размерах Утицукуни и таких же возможностях двора возникали (а также уже существовали) удельные княжества, далеко не каждое из которых выражало верность центру; это было просто неизбежно в случаях, когда такие княжества формировались на основе сложившихся ранее мини-государств «варваров». В свою очередь центр не мог привести их к верности и даже проконтролировать. В итоге островная «Поднебесная» являла собой мозаику территорий, многие из которых, и чем дальше от «центра», тем вернее, были де-факто независимыми, и о делах в них при царском дворе десятилетиями и даже веками не имели понятия.
       
      Но и во «внутренних провинциях», как следует из хроник, редкое правление очередного государя обходилось без заговоров, мятежей, переворотов или их попыток; обильно лилась кровь, «скрещивались лезвия», часто летели головы принцев, высших сановников и военачальников, а порой заговорщики убивали и царей. В такой обстановке бывало не до расширения пределов и усмирения «внешних земель». Думается, современные японцы должны быть благодарны судьбе - той исторической случайности, по которой за все время с момента возникновения Ямато и до начала следующего тысячелетия не было крупных нападений на Японские острова, поскольку в описанных условиях архипелаг непременно стал бы легкой добычей завоевателя, и ни о какой Стране восходящего солнца уже никто бы не узнал.
       
      Все сказанное, однако, не означает, что к моменту юридического оформления феодальной государственности Ямато-Нихона, т. е. в VII-VIII вв., центр вообще не контролировал ни одну из внешних земель. Многое зависело от того, кто был правителем, на какие «местные кадры» опирался, и от конкретного расклада центробежных и центростремительных сил. С одной стороны, в VII в. в Утицукуни не входила даже южная часть «столичной» провинции Ямато на п-ове Кии, но с другой - тот факт, что по приказу царского двора были составлены фудоки таких внешних провинций, как Харима к западу от Утицукуни, Хидзэн и Бунго на севере Кюсю и даже Хитати, глубоко вклиненной в восточные земли «варваров» (Адзума-но куни), а также Идзумо, неизменно сепаратистского края, - все эти земли на тот момент подчинялись двору.
       
      Иной вопрос, давно ли они были подчинены и как долго это продолжалось далее, ведь в исторических хрониках древней Японии существуют обширные лакуны и, кроме того, налицо фантастические переносы весьма поздних ситуаций на более ранние периоды. Из записей следует, что такие окружавшие Утицукуни земли, как Харима, Оми, Ига и Исэ, были вполне управляемыми, в Исэ даже располагалось знаменитое святилище великой солнечной богини Аматэрасу, куда правители Ямато периодически ездили на поклонение. Сведения об основании святилища относятся ко времени Суйнина (вторая половина IV в.), но церемониально-культовые вояжи сюда правителей Ямато начались позже. Сложнее были отношения с Идзумо-но куни, и статус этой страны совершенно не ясен; данный вопрос следует изучать отдельно.
       
      Судя по хроникам, Ямато считало своими исконными землями о-ва Сикоку и Кюсю; но даже север Кюсю, а тем более юг прочно подвластными центру не были или, во всяком случае, были далеко не всегда. Некоторые намеки на реальные пределы Ямато в VIII в. дает помещенный в «Сёку-нихонги» указ от 724 г., который устанавливал три вида «изгнания» (ссылки): 1) дальнее - в Идзу, Ава, Хитати, Садо, Оки, Тоса; 2) среднее - в Суо и Иё; 3) ближнее - в Этидзэн и Аки8. Таким образом, дальним изгнанием были Идзу и Ава - земли, южнее современных Токио и Иокогамы, провинция Хитати, расположенная еще восточнее, о-в Садо на севере Японского моря (ныне - в преф. Ниигата), о-ва Оки в Японском море севернее Идзумо и Тоса - южная провинция о-ва Сикоку. Скорее всего, все эти территории подвластными двору Ямато не были. К слову, термин «изгнание» подразумевает, скорее, удаление за рубеж, нежели в пределы государства, пусть и «в места, не столь отдаленные». Точно так же и тогда, и позже неугодных изгоняли в край Осю (ныне регион Тохоку), не подконтрольный Ямато даже в IX-X вв. Суо и Иё, определенные как места среднего изгнания, располагались по обе стороны Внутреннего моря, первая соседствовала с Идзумо, а вторая занимала северо-запад о-ва Сикоку. Наконец, к местам ближнего изгнания относилась земля Этидзэн - южная часть края Коси, где постоянно бунтовали эмиси, и Аки - территория южнее Идзумо и восточнее Суо, на северном берегу Внутреннего моря.
       
      Вопрос о Сикоку также требует выяснения: о нем подозрительно мало сведений в хрониках, хотя упоминается, что сюда отправляли в «ссылку» («изгнание») впавших в немилость подданных. Весьма спорен и вопрос о владениях на Кюсю. Известно весьма загадочное обстоятельство: ни в одном описании местных земель, включая «Бунго фудоки» и «Хидзэн фудоки», т. е. областей на севере о-ва Кюсю, нет ни единого упоминания о «первоправителе» Дзимму; первый царь, там упоминаемый, - Судзин-Мимаки. Существует мнение, что именно при Судзине о-в Кюсю и был покорен, но, как уже показано, это не так. Есть одно историческое недоразумение, которое, возможно, запутывает историографию вопроса: древнее название острова, Тукуси (Цукуси), ранее означало его северную часть, которая, собственно, и была знакома знати Ямато. Что касается южной части вплоть до центра острова, то по меньшей мере до рубежа VI-VII вв. там безраздельно хозяйничали аборигены - хаято, кумасо, ама и цутикумо.
       
      Скорее всего, за сценарием Восточного похода Дзимму скрывается исход, если не изгнание или бегство, какой-то части то ли аборигенов, то ли чужаков-завоевателей, то ли смешанного отряда тех и других с территории местных общин на Кюсю. По «Кодзики» и «Нихонги», Восточный поход начинался с юго-востока острова, из страны Пимука, располагавшейся в стране Со, т. е. в ареале одного из двух племенных общностей кумасо. Соответственно, в дружине Дзимму был контингент «великих воинов Кумэ». Кроме того, уже приходилось отмечать айноидные и австронезийские корни предков Дзимму.
       
      По описаниям в «Кодзики» и «Нихонги», экспедиция «Небесного воина» покорила какую-то землю на севере Кюсю (эпизод с миятуко Усату-пико и Усату-пимэ, закончившийся тем, что Дзимму отдал в жены своему военачальнику женщину-соправительницу). Но это не значит, что Кюсю тогда же и был присоединен к Ямато. Впоследствии, кроме Судзина, Цукуси покорял царь Кэйко (280-316 гг.), вернее, его сын Ямато-такэру, сведения о подвигах которого в Кумасо-но куни имеют характер сказочный и не внушают никакого доверия, а затем, в середине IV в., царственная чета Тюай и Дзингу, причем последним это не удалось.
       
      Соответствующее «историческое» описание похода Тюая и Дзингу на Тукуси (т. е. именно на север Кюсю) подозрительно напоминает рядом деталей перипетии Восточного похода Дзимму, только, так сказать, в зеркальном отражении. Из Ямато-но куни, где близ современного г. Нара был погребен его отец, Тюай с супругой зачем-то отправляются в Тунугу. Это нынешний г. Цуруга в преф. Фукуи, севернее Идзумо-но куни, лежавший, по сути, в южных пределах дикого края эбису - Коси. Что само по себе сомнительно: такое пространство надо было еще с боями пройти и покорить, но о битвах ничего не сообщается. Затем царю приходит в голову «отправиться в южные провинции для осмотра». Дзингу остается в Тунуге (явно со всем войском), а царь-супруг отбывает в дальний путь пешком и без войска (?!) - «пошел дальше налегке, взяв с собой двоих-троих сановников и несколько сотен чиновников». То есть - с самого запада Хонсю на п-ов Кии! Здесь, в стране Ки-но куни, южнее обычной царской ставки в Ямато, царь узнает о бунте кумасо в Тукуси и из «дворца Токороту-но мия», в котором пребывал, пускается в обратном направлении, теперь уже морем.
       
      Маршрут ладьи Тюая выявляет либо плохое знание географии территорий и акваторий, которые якобы принадлежат «провинциям» Ямато, либо боязнь открытого моря. То есть опять «римейк» Восточного похода. Ведь с п-ова Кии было бы удобно и в военном отношении правильно пройти прямым путем, южнее о-ва Сикоку, и зайти к кумасо в тыл, высадившись на юго-восточном берегу Кюсю, в той же Пимуке, откуда начинался когда-то Восточный поход Ипарэбико. А Тюай плывет по Внутреннему морю до юго-западной оконечности Хонсю (маршрутом Дзимму, но в обратную сторону) и лишь отсюда поворачивает на Кюсю - здесь два острова разделяет узкий пролив. На траверзе острова Тюай долго кружит, поджидая супругу с войском. Наконец произошла высадка на берег, и «государь достиг угодий На-но агата. Там он остановился во дворце Касипи-но мия».
       
      Никаких подробностей боев с кумасо в хрониках не приводится. В «Кодзики» повествование краткое: «...государь, пребывая в обители Касипи-но мия в Тукуси, задумал напасть на страну Кумасо», а супруга-государыня Дзингу, в которую «божество вселилось», была решительно против этого (К., Св. II. С. 80). Но вполне ясно, что кампания против кумасо оказалась царствующей чете не по силам. Оккупировав север Кюсю, Тюай и Дзингу там и завязли. Укрываясь в крепости, они тяжко размышляли о перспективах войны и, видимо, рассорились - Дзингу отговаривала царя от дальнейшего наступления в глубь острова, взамен предлагая нападение на Корею, по ее мнению, более легкое предприятие (?!). Мало того, ее устами божество вещало заведомую неправду о стране, которую Тюай желал покорить: «Зачем, государь, ты пе¬чалишься о неповиновении кумасо? Земля их бесплодна. Стоит ли ради нее собирать войско и нападать? По ту сторону [моря] есть страна, сокровища которой далеко превосходят.». О-в Кюсю - исключительно благодатный край даже по сравнению с регионом Кинаи и п-овом Кии. Может быть, поэтому Тюай не очень-то поверил божественному гласу и, взобравшись на гору, стал вглядываться в западную даль, пытаясь различить там землю, но, естественно, ничего не узрел. Этот эпизод говорит о том, что войско Ямато пребывало на северо-западной оконечности Кюсю, хотя рассказ недостоверен: Тюай должен был знать о существовании Кореи и о том большом расстоянии, которое отделяет ее от Тукуси, поскольку и у его супруги, и у него самого были корейские предки.
       
      В конце концов за свое неверие Тюай получил от божества смерть, хотя, по одному из вариантов, он погиб от стрелы в бою (Н., Св. VIII). Но не исключено, что за легендарным описанием стоят заговор и свержение Тюая - быть может, из-за проблем с Кюсю и возникших разногласий. Как бы то ни было, но и при Дзингу, которая после смерти Тюая правила, покуда не подрос Одзин, и после нее остров еще не раз «покоряли», вступая в схватки как с кумасо, так и с айноидными аборигенами - цутикумо, что отражено в «фудоки» северных провинций Кюсю.
       
      Известные данные заставляют предполагать, что земли Утицукуни к VII-VIII вв. обзавелись своего рода «буферной зоной», отчасти проникавшей в земли «варваров» - в край Коси на северо-западе и Адзума-но куни на востоке и северо-востоке. Видимо, были пункты контроля и освоенные территории на Кюсю, Сикоку, на востоке п-ова Кии (район святилища в Исэ) и даже много восточнее, что демонстрирует управляемый статус страны Хитати, глубоко «врезанной» в «дикую» страну Хитаками - часть Адзума-но куни.
       
      Как сказано, в середине VII в., при правлении Котоку, когда осуществлялись «реформы Тайка», встал многотрудный вопрос объединения территорий, из которых номинально состояло государство Ямато. Отдельные эпизоды позволяют выделить некоторые опорные земли центральной власти, составлявшие пресловутую буферную зону. К примеру, в момент уже описанного решения ВПЕРВЫЕ приступить «к собиранию десяти тысяч провинций» великий оми Сога-но Исикапа-но Маро внушал государю: «Прежде следует почтить богов Неба и Земли и умиротворить их, потом - обсуждать дела управления». И тогда в уделы Вопари и Мино были отправлены высшие сановники «для совершения приношений божествам». В комментариях по этому случаю отмечается, что Вопари (соврем. Овари) и Мино граничили с восточными землями, в которые планировалась экспансия Ямато (Н., Св. XXV; Комм., примеч. 21-22).
       
      Если взглянуть на карту провинций Ямато, каковы они были к началу VIII в., то, зная канву предшествующих событий по хроникам, можно предположить, что «буферными» могли быть, наряду с Вопари и Мино, следующие уделы (куни, преобразованные реформами Тайка в провинции), соседствовавшие с Утицукуни:
       
      к востоку - Суруга, Сагами, Мусаси;
       
      к северу - Оми, Тамба, Вакаса (далее располагалась самая южная часть расчлененного края Коси - Этидзэн);
       
      к западу - Харима, Бидзэн, Биттю и Бинго (три части расчлененной общины Киби, которая была серьезным соперником союза Ямато во времена Дзимму-Судзина), а также Аки и, возможно, Суо (далее на запад и север лежали земли Идзумо, где представителям центра бывает неуютно даже в наше время);
       
      к югу, точнее, к юго-западу, т. е. на о-вах Сикоку и Кюсю - Иё и Сануки, Хидзэн, Тикудзэн, Будзэн и Бунго.
       
      Это лишь предположения, и вовсе не обязательно должно быть так, что каждая из перечисленных земель целиком представляла надежную опору центра или хотя бы заслон от «варварской» периферии; такие опоры и заслоны обычно располагались в отдельных пунктах, где стояли гарнизоны наместников, было собрано достаточно оружия и имелись надежные дружинники, в основном набранные из местного населения. Часто это были приморские укрепления, контролировавшие гавани.
       
      Вообще, проникновение во внешние земли войска Ямато предпочитали совершать морем, поскольку со времен Судзина был создан флот, который обновили при Одзине. Благодаря этому удавалось успешно продвигаться на западе и северо-западе Хонсю, все дальше оттесняя к северу «диких эбису» из крупной племенной группировки Коси. В восточном и северо-восточном направлении, начиная с Токая и Канто, завоеватели продвигались по суше, а сухопутные кампании чаще вели к поражениям, чем к победам, как показывает борьба за овладение землями к северу от озера Бива, вплоть до VII в.9, или то, что захват восточного побережья Хонсю отставал от экспансии западного.
       
      Таким образом, реальные события, насколько их можно воспроизвести по научным данным, разительно отличались от тех победных эскапад, которые являют собой, к примеру, описания подвигов Ямато-такэру на Кюсю, в землях эбису и в Идзумо или триумфальный морской поход Дзингу в Корею. Можно однозначно сказать, что и к концу I тысячелетия царскому двору не удалось покорить весь остров Хонсю, особенно его север, где лежали «провинции» Дэва и Муцу, на самом деле обширные, малоизвестные и непокорные земли; столетия после того, как, по официальным данным, «восточные земли» были полностью разгромлены, покорены и поделены на провинции, де-факто там существовали даже в начале II тысячелетия княжества «варваров», загадочных «северных эмиси», этническая идентичность которых активно дискутируется по сей день. Это тоже не случайно: этническая история и культурно-историческое развитие северных земель главного японского острова протекали все I тысячелетие почти в полном отрыве от центра - от Ямато-Нихона (Утицукуни).
       
      В 1982 году к симпозиуму, который был посвящен исследованию айнов в ранне-исторической Японии, профессор Томио Такахаси - известный исследователь, посвятивший жизнь истории региона Тохоку, - представил статью «Хитаками» - о местности, как полагают, относящейся к современной преф. Иватэ. Здесь существовала грозная Исава - «конфедерация» эмиси, занимавшая также земли современной преф. Аомори и северную часть преф. Акита. В этом обширном регионе, утверждает Т. Такахаси, после того, как японский полководец Саканоуэ-но Тамуромаро в начале IX в. покорил эмиси, не было (или не обнаружено свидетельств) постоянной администрации, и эта зона оставалась пограничной для региональных властей Японии. По замечанию автора, обычные исторические описания племен эдзо после IX в., безусловно, признают, что весь регион находился под полным контролем центрального японского правительства, но это, конечно же, оспаривается современными археологическими свидетельствами10.
       
      Необходимо добавить: помимо свежих данных археологии, относящихся к IX - X вв., издавна известны достоверные документы куда более поздней эпохи, в частности, записи европейцев, впервые проникших в средневековую Японию. Они свидетельствуют, что даже в XVI - XVII вв. аборигены северного Хонсю не только сохраняли свои обычаи и образ жизни, но и представляли серьезную угрозу колонизаторам, предпочитавшим укрываться от них за стенами городов-крепостей. Так, в 1565 г. иезуит Людовик Фроэс доносил руководству ордена: «На севере от Японии... находится обширная страна, населенная дикими людьми. Народ этот пристрастен к вину, храбр на войне, и японцы его очень боятся.»; далее он упоминает расположенный на севере Хонсю «японский город Акита, куда сходятся туземцы для торговли; со своей стороны, жители города также ездят к ним, но реже, так как отправляющиеся туда часто убиваются туземцами»11.
       
      Истоки яёи и процессы смешанной монголоидизации
       
      В таких условиях протекали на Японских островах этносинтетические процессы, приведшие через длительное время к сложению японского этноса, в расово-антропологическом отношении исключительно сложного и, судя по всему, разительно отличавшегося от первоосновы времен Дзимму. Ранее считалось бесспорным, наряду с наличием в праистории Японии «японских» и «неяпонских племен», решающее влияние расового компонента, принесшего на острова культуру яёи, и в связи с этим относительно простое и быстрое появление японского этнорасового типа с участием древнекитайского, древнекорейского и отчасти древнетунгусского элементов. Не изжито еще и старое представление, на мой взгляд, давно не имеющее права на существование: о вторжении с наступлением эпохи яёи неких племен древних японцев (неизвестно, откуда взявшихся и что из себя представлявших) со стороны Кореи на архипелаг.
       
      Между тем в последние десятилетия появляется все больше данных о том, что племена, впервые освоившие культуру яёи, были носителями главным образом дзёмонского (т. е. айноидного) антропологического типа, причем этот тип был ощутим повсеместно, вплоть до юга Кюсю, а в центральных и северных регионах Хонсю превалировал даже в эпоху кофун; массовая же монголоидизация островитян произошла позже и даже в начале II тысячелетия не завершилась.
       
      В связи с автохтонными истоками культуры яёи следует сказать, что и земледелие как таковое (которое на Японских островах образует один из самых ранних в мире очагов), в том числе рисосеяние, появилось на архипелаге задолго до эпохи яёи, причем не только на юге, но и в более северных регионах. Освоение рисоводства происходило в древней Японии еще в эпоху дзёмон, в течение последнего тысячелетия до н. э.12, тогда как эпоха яёи началась 300 л. до н. э. или, максимум, на столетие ранее. Но предполагается и куда более древнее освоение этой культуры на Японских островах - около 4 тыс. лет назад13.
       
      Археологические исследования показывают, что уже в позднем дзёмоне на архипелаге произошли драматические изменения, связанные с тем, что древняя примитивная культивация растений привела к освоению рисосеяния. Переход к земледелию более высокой урожайности всегда и вполне естественно вызывает демографический рост. Но дзёмонское хозяйство процветало не только и не столько за счет земледелия, сколько благодаря комплексности, удачному сочетанию присваивающей (промысловой) и раннепроизводящих отраслей, длительной и успешной адаптации к экологическим условиям региона. По некоторым данным, все это потребовало усложнения социальной организации и усиления власти над обществом. И хотя столь радикальные изменения чаще всего связываются с влияниями извне, однако имеющиеся факты указывают на то, что в основе лежало стабильное локальное развитие, на которое оказывали влияние, во-первых, не массовые вторжения, а постепенные инфильтрации, во-вторых же, это были смешанные миграции - как с северо-востока Азии, в том числе со стороны тунгусо-маньчжур, так и с юга, со стороны Пасифики14.
       
      Таким образом, связь эпохи яёи с Кореей, особенно в ее истоках, сильно преувеличена. Так, выясняется, что некоторые ранние глиняные сосуды яёи имеют такой же «веревочный узор», что и дзёмонская керамика, хотя существенно отличаются по форме15. Это серьезно подрывает постулат о том, что керамику яёи занесли на острова мигранты с Корейского п-ова, особенно если учесть уже сказанное о принадлежности племен, впервые освоивших культуру яёи, к дзёмонскому антропологическому типу. В наибольшей мере это касается более северных территорий архипелага. Выясняется, например, что «начальная культура яёи в Тохоку и на Хоккайдо была освоена айноидными предками»16.
       
      Думается, однако, что полностью игнорировать континентальное влияние на культуру яёи, учитывая инновации в производстве керамики, металлургию и заливное рисосеяние, невозможно. Но скорее всего, носители новых технологий, проникая из Кореи на Японские острова, попадали в местную дзёмонскую среду, ввиду чего происходили взаимовлияния и постепенные изменения в материальной культуре и способах жизнеобеспечения; так могла появиться керамика переходного от дзёмона к яёи типа. Наличие на керамике яёи дзёмонского орнамента и другие черты, демонстрирующие переход от одной культуры к другой на местной основе, отмечалось и раньше. Так, М. В. Воробьев писал, что «яёи является прямым продолжением древней неолитической культуры дзёмон»17.
       
      Сходные процессы должны были происходить в аграрной сфере. Бесспорно, задолго до оформления культуры яёи на Японских о-вах появились ареалы мелкомасштабного суходольного возделывания риса; позже началось освоение заливного рисосеяния. На этом этапе влияние материка не оспорить, но есть надежные данные о том, что впервые рис проник на архипелаг независимо от культуры Кореи, напрямую из Китая (причем отмечается, что китайско-японские связи могли существовать еще 5 тыс. л. н.), минуя Корейский п-ов; это обосновывается тем, что генетически родственный сорт риса, обнаруживаемый и в долине Янцзы, и в Японии, в Корее не найден18. Недавние генетические тесты найденных на юге Японии обугленных рисовых зерен показали их происхождение из дельты Янцзы в Китае (тогда как рис, выращиваемый в Японии ныне, происходит главным образом из Кореи), причем возраст образцов - 2200 лет19.
       
      Что касается культуры металла, то ее революционизирующая роль очевидна, как и роль носителей этой культуры, популяций яёи, прибывавших с Азиатского материка небольшими волнами в диапазоне 300 л. до н. э. - 250-300 л. н. э. Принципиально важно выяснить при этом, какое расово-генетическое влияние на аборигенное население архипелага могли оказать пришельцы той эпохи. В последние годы по этой проблеме накоплены новые данные на базе генетических и популяционных исследований, что привело к появлению ряда гипотез. Согласно одной из них, культура яёи действительно вытеснила культуру дзёмона, однако ее носители прибыли на Японские о-ва далеко не в том числе, чтобы оказать существенное воздействие на генетический фонд дзёмонцев. Именно поэтому, считает, например, Масатоси Неи, популяционный генетик из университета в Пенсильвании (США), «в генетическом смысле между людьми дзёмона и современными японцами нет больших различий»20.
       
      Революционизирующая роль привносимой с материка культуры ускорила выход из каменного века (а дзёмон Японии охватывает этапы и черты позднего палеолита, мезолита и неолитического перехода от чисто присваивающей экономики к смешанной, присваивающе-производящей) и вступление в эпоху металла, причем с освоением практически одновременно меди, бронзы и железа. Но столь кардинальное воздействие на культуру оказывалось в очень узкой зоне, охватывающей юг о-ва Хонсю, о-в Сикоку и север о-ва Кюсю. Ареал яёи был неизмеримо меньше территории, которую занимала на архипелаге культура дзёмон, и расширялся весьма медленно, что также говорит о немногочисленности мигрантов - носителей яёи. Отсюда понятно, почему расовые черты дзёмона отчетливее всего различаются поныне на севере и юге Японии. По этой же причине, как сказано, инфильтрации со стороны Кореи не могли заметно и быстро изменить этнорасовый облик преимущественно дзёмонского (айноидного) населения Японского архипелага, которое вне этого ареала продолжало жить в прежних традициях еще несколько столетий.
       
      Поэтому и масштабы аграрной культуры на Японских о-вах в середине и даже во второй половине I тысячелетия н. э. не следует преувеличивать - хроники дают искаженную картину, может быть, не столько даже реальную для эпохи их составителей, сколько желательную и «списанную» с китайских образцов. Хотя при формировании Ямато в регионе Кинаи уже было распространено земледелие, включая рисоводство, однако еще немалое время ведущим занятием оставалась, как ни странно, охота. На это недвусмысленно указывает продукт, который был избран в качестве натурального налога при первом обложении им населения в правление Судзина: как значится в хронике, «...впервые переписали народ и определили подати и трудовую повинность. Подати эти называют: от мужчин - дань с кончика лука, а от женщин - дань с кончиков пальцев». То есть мужчин обязывали поставлять двору охотничью добычу, а женщин - домотканые изделия. И эта традиция оказалась настолько прочной, что и намного позже, в «Когосюи»21, было записано: «Это с тех пор пошло обыкновение, принятое ныне при отправлении обрядов Богам Неба, Богам Земли - им подносится медвежья и оленья шкуры, рога, полотно» (Н., Св. V; Комм., примеч. 25). Если бы Ямато в момент его формирования уже представляло собой типично аграрное общество рисоводческой культуры, то в качестве главной подати были бы избраны рис и другие злаковые.
       
      Кроме того, отмечаемая в хрониках роль риса как ритуально-праздничной, священной пищи, которая была, скорее, роскошью и лакомством на церемониальных торжествах, чем «хлебом насущным», дает основание предположить, что масштабное рисосеяние на Японских о-вах - явление достаточно позднее. По-настоящему земледельческое развитие страны началось с середины VII в., когда в ходе реформ Тайка государство выкупало земли и уравнительно делило их между крестьянами, при этом вводя китайскую систему налогов. Но лишь спустя почти столетие, с 722 г., правительство начинает массовое создание крестьянских хозяйств с освоением целинных земель (планировалось поднять 1,2 млн. кв. км целины, но, конечно, такую площадь освоить не удалось).
       
      С изрядной долей условности можно определить, что в дореформенный период этнокультурные особенности разных регионов Японского архипелага, с учетом воздействия культуры яёи, выражались в том, что на юге Кюсю и на о-вах Рюкю преобладали культуры и их носители, связанные с морскими промыслами тропического типа, на юге (Кинаи), юго-западе (Идзумо) Хонсю, на Сикоку и на северном Кюсю развивалась культура земледелия, включая заливное рисосеяние, а в центральных и более северных регионах Хонсю, как и во многих горно-лесных районах юга (т. е. на большинстве территорий архипелага), превалировал охотничье-собирательский комплекс, сопряженный с северным морским, лагунным и речным рыболовством и местами дополняемый ранним земледелием северного типа (включая выращивание суходольного риса, но главным образом проса и гречихи). Такой хозяйственно-экономический расклад дает представление и об этнической структуре региона.
       
      Мы вкратце рассмотрели влияние культуры яёи на историческое развитие Японских о-вов. Что же было далее? Решительный перелом - и в культурном отношении, и в этнорасовом - наступил значительно позже. Как заключил Н. И. Конрад, приток переселенцев, прибывавших мелкими группами и прежде, усилился в V-VI вв.22 и далее непрерывно нарастал. Этому способствовала череда бурных событий на континенте: в 478 г. пало небольшое корейское государство Фуюй (яп. Пуё), поглощенное крупной северной державой Когурё (яп. Кома), в 592 г. Япония потеряла свою колонию Кая (яп. Мимана) на юге п-ова, в 663 г. Китай захватил страну Пэкче (яп. Кудара) на юго-западе и, наконец, в 668 г. китайская династия Тан разрушила Когурё, после чего весь п-ов был поделен между Поднебесной и юго-восточной страной Силла (яп. Сирага). За это же время можно констатировать причины лишь одной крупной иммиграции непосредственно из Китая - после 612 г., когда Когурё отразило китайскую агрессию, что привело к беспорядкам в Поднебесной и падению династии Суй. Каждая из этих битв и захватов вызывала массу беженцев, устремлявшихся прочь от Китая, а значит, по большей части на Японские о-ва.
       
      Другим фактором было быстрое распространение в Восточной Азии буддизма. В 384 г. новое религиозное учение утвердилось в Пэкче, в 514-539 гг. - в Силле, а уже в 538 г. (по другим данным, в 539-м) из Пэкче и Силлы буддизм проникает в Ямато. Эта активная экспансия шла преимущественно из Китая, сопровождалась китаизацией обращаемых в буддизм стран и народов и активизировала приток иммигрантов в Ямато - для импортных нововведений были нужны соответствующие кадры: учителя, священники, знатоки буддийской культуры, насыщенной догматами даосизма и конфуцианства.
       
      Однако не Китаю, а Корее - вернее, корейцам, а не китайцам - суждено было сыграть решающую роль как в коренных изменениях культурных основ Ямато, так и в ее радикальной монголоидизации. Китайцы также внесли свою лепту, но она была заметно скромнее: хотя на островах внедрялась именно китайская культура, распространялась она стараниями ученых кадров преимущественно корейской национальности. Но повторим: весь этот массовый и нарастающий процесс происходил значительно позже эпохи яёи.
       
      Третьим элементом, способствовавшим монголоидизации японского населения, был тунгусо-маньчжурский и отчасти палеоазиатский. Можно сказать, что в изрядной мере это был элемент, общий с корейским, поскольку древнекорейское население в значительной части состояло из племен тунгусо-маньчжурского и палеоазиатского происхождения. По данным М. В. Воробьева, чосон (древние корейцы), фуюй (пуё) и население Когурё были палеоазиатами23. Однако этот элемент проникал на архипелаг не только через Корейский п-ов, но и севернее, из Маньчжурии, Приморья и Приамурья - через о-ва Сахалин и Хоккайдо или напрямую по Японскому морю - на север Хонсю. Представителями этой ветви были, в числе прочих, неизученные мисихасэ.
       
      О происхождении, дислокации и влиянии на Японию мисихасэ нет устоявшегося мнения; возможно, это были совершавшие из Приморья набеги на Японские острова группы илоу-сушень-мохэ (позднейшие бохайцы); по другой версии, то был народ охотской культуры, живший на Хоккайдо. Но решение этого спорного вопроса может оказаться примиряющим конкурирующие точки зрения, так как носители охотской культуры обнаруживают много сходства с сушеньско-бохайским культурным типом и выглядят выходцами из Приморья и Маньчжурии. Вполне возможно также, что мисихасэ древнеяпонских хроник - это то же, что тончи и коропокгуру айнских легенд. Еще одна гипотеза состоит в том, что среди племен охотской культуры были палеонивхи, а возможно, и другие палеоазиаты.
       
      Таким образом, мы видим, что и монголоидизация населения Японских островов была весьма сложным процессом, который детально не изучен. Можно представить, однако, как это многослойное и многокомпонентное наложение генов путает карты антропологам и популяционным генетикам, не позволяя прояснить и выстроить достоверную картину японского этнорасогенеза. Мне вообще представляется, что такая задача едва ли выполнима, во всяком случае, на современном научном уровне, а возможно, и в принципе.
       
      Но при всем при том вполне ясно, что распространенное в литературе определение японской нации как «исключительно гомогенной»24 абсолютно не отвечает истине. В 1986 г. премьер-министр Японии Накасонэ Ясухиро публично заявил: «В Японии нет нацменьшинств, дамы и господа. Япония - гомогенная страна»25. Подобные определения резко противоречат научным данным и объясняются совсем не научными мотивами, точно так же, как и глубоко утвердившееся в Стране восходящего солнца представление, будто японцы никогда в прошлом не были варварами26.
       
      Происхождение родов и знати Ямато
       
      Вполне доступная информация позволяет утверждать, что первые же «потомки богов» и «посланцы неба», т. е. иммигранты-завоеватели Японских островов, герои Восточного похода Дзимму, где бы они первоначально ни располагались и откуда бы ни пришли, очень быстро роднились и смешивались с родоплеменной знатью аборигенов, с вождями так называемых «варваров» или «неяпонских племен». А поскольку первоначально, да и значительно позже пришельцев было несоизмеримо меньше, чем аборигенов, очевидно, что они неизбежно растворялись в местной основе.
       
      Этот отчетливо прослеживаемый процесс можно показать как на персонажах мифологии - некоторых из бесчисленных богов «Кодзики» и «Нихонги», так и на примерах исторически достоверных кланов (родов, фамилий), причем самых знатных - таких, как Накатоми, Мононобэ, Сога, Абэ, Фудзивара и других. В целом представляется, что рафинированные и особо приближенные к небесному трону семейные линии все как один имеют в родословных - причем первопредками (нередко женского пола) или их супругами - людей из племен ама, кумасо, хаято, цутикумо, кудзу, саэки, эмиси и т. д.
       
      Предварительно будет небесполезно разобраться в категориях древнеяпонской знати. В III-VI вв., до реформ Тайка, установился и стабильно существовал иерархический порядок, в соответствии с которым знатные роды Ямато распределялись по ряду рангов - кабанэ. Высшими кабанэ были оми и мурадзи. За ними следовали более низкие - их насчитывалось до тридцати. Все они условно делились на два типа - знать по происхождению и знать по положению в государстве. Второй тип мог означать простолюдина, чужестранца или «варвара», дослужившегося до высокого поста с присвоением соответствующего титула (заметим, что понятие «варвар» в данном случае исходит от поздних государственных строителей и правоведов). Со време¬нем картина усложнилась - появились смешанные ранги.
       
      ПЕРВЫЙ ТИП. К нему относились оми, мурадзи, кими и др. Оми - высшая аристократия, имевшая прямое отношение к созданию союза Ямато и, что важно, родственная правителям через жен. К таким родам относились, например, Сога, Кадураки, Вани, Касуга, Абэ и т. д. Предками оми считался царский род, но неясно, все ли принадлежащие к оми персоны могли претендовать на занятие престола. К категории мурадзи причислялись роды, возводящие свою генеалогию к небесным богам. Это были знатнейшие и могущественнейшие роды, но у них были разные предки с кланом правителей и по этой причине они не могли претендовать на трон. Браков с семьями царей оми не заключали, но зато часто становились главами селений, земель (позже - провинций) - куни.
       
      В категорию кими входили владетели областей. Эти роды вели происхождение от «богов земли» и в любом из них правомерно подозревать наследственность от вождей аборигенных племен; подтверждается это и тем, что они были ревностными хранителями старинных религиозных традиций (протосинто) и активно сопротивлялись распространению буддизма, конфуцианства и даосизма. Вероятными выходцами из аборигенной знати были и вакэ - категория самых могущественных родов вождей, правивших землями до объединения племен.
       
      Если судить по характеристикам, которые даны в приложении к «Кодзики» (К., Словарь титулатуры родов и корпораций), значительная, может быть, наибольшая часть категорий местной знати, «больших людей» была аборигенной по происхождению или по крайней мере состоявшей в родстве с аборигенами. Это агатануси, вакэ, инаки, кими и множество лидеров бэ - родо-профессиональных корпораций, гильдий или цехов, объединявших крестьян, рыбаков, ремесленников и т. п. (Правда, часть таких профессиональных групп составляли пришельцы из Кореи и Китая). То же можно сказать и о втором типе кабанэ.
       
      ВТОРОЙ ТИП составляла служилая знать, сформировавшаяся при дворе, в основном после V в., и относящаяся к более низким категориям. Именно ко второму типу относилась упомянутая категория миятуко (мияцуко) - старейшин принадлежащих двору уделов и деревень, а также родов-корпораций, в обилии возникших к концу V в. Ранее это были главы локальных общин, в том числе среди племен ама, кумасо, кудзу, цутигумо, саэки и т. д. Мало чем отличалась в этом смысле другая категория второго типа, но более высокого ранга, атапи (атаи) - местная знать, своевременно подчинившаяся центральному двору и благодаря этому сохранившая и наследственно занимавшая в V-VI вв. посты управителей «провинций» (куни-но миятуко, куни-но атапи), т. е. земель или областей, ранее принадлежавших покорившемуся племени или общине.
       
      Ко второму типу кабанэ относились и те роды, чье название пошло от их профессионального назначения, затем став титулом рода. Таковы роды пуми-пито (фуми-хито, фубито) - официальных летописцев, воса (оса) - переводчиков и т. п., в том числе паяпито (соврем. хаято) - изначально это было названием племени, жившего на юге Кюсю, впоследствии они служили дворцовой стражей. Точно таким же образом часть народа кумасо, так называемые опокумэ (великие кумэ), которые, по «Кодзики» и «Нихонги», составляли ударную силу дружины Дзимму, позже стали корпорацией, из которой рекрутировались правительственные войска или подбирались военачальники, а затем были слиты с родом Опотомо.
       
      СМЕШАННЫЙ ТИП. До реформ Тайка, в V-VI вв., возникали смешанные типы, например, оми-мурадзи, а также великие оми (опо-оми) и великие мурадзи (опо-мурази). Сам факт смешения двух принципиально разных кабанэ говорит о том, что к этой цели соискатели шли через утверждение в статусе самой авторитетной при дворе силы, на что была способна только старая аристократия. К опо-оми относились роды Кадураки, Пэгури, Косэ и, что показательно, Сога; а к опо-мурази - по большей части аристократы областей Кавати (Капути) и Сэтцу - например, роды Мононобэ и Опотомо, формировавшие дворцовую гвардию.
       
      После реформ Тайка система родов была реорганизована - и окончательно запутана. Много позже, в 815 г., вышло «Синсэн сёдзироку» - «Новое уложение семей и родов». Оно сохранило и узаконило деление родов по происхождению на «божественные» и «человеческие», установив при этом социальную иерархию, структуру которой теперь стало определять государство - высшая власть царства. Так была создана ситуация, благоприятная для проникновения в высшую власть неаристократов, а значит, для фальсификации генеалогий, т. к. для продвижения на верхние ступени иерархической лестницы по-прежнему было формально необходимым высокородное происхождение.
       
      Например, кабанэ сукунэ в VIII в. был одним из рангов, который жаловался родам уровня мурадзи, и в системе, установленной правителем Тэмму во второй половине VII в., он считался третьим среди наивысших. А с периода Хэйан (нач. IX в.) его получают влиятельные люди независимо от происхождения.
       
      Теперь рассмотрим, как, начиная с мифологической эпохи, сами «небесные божества», а затем и их посланники на землю (пресловутые тэнсон) роднились и смешивались с «земными богами» - с вождями племен «изначальных», тех, что населяли Японские острова до нашествия цивилизаторов. При внимательном прочтении свитков такие эпизоды часто обнаруживаются еще с «эпохи богов». Так, уже первый «тэнсон» Ниниги-но микото, «пробившись сквозь восемь гряд облаков» и спустившись на пик горы Такатихо на Кюсю, берет в жены дочь «земного бога» О-ямацуми-но ками - Конохана-сакуя-химэ - и производит с ней на свет троих сыновей. А ведь «земные божества» - это вожди туземных кланов.
       
      Истоки рода Накатоми. Замечание по ходу: поскольку в исторических событиях, описанных хрониками, менее всего отмечаются враждебные по отношению ко двору Ямато действия таких этнических общностей, как хаято и ама, есть основания подозревать, что именно из них, наряду с кумасо (опокумэ), в основном состояла дружина «пионеров» Хонсю, завоевателей, возглавляемых Ипарэбико-Дзимму.
       
      По «Нихонги», Дзимму после высадки на северо-востоке Кюсю, в местности Уса, встретил пару миятуко Уса - Усату-пико и Усату-пимэ. Чета правителей типа хико-химэ (др.-яп. пико-пимэ), то ли супруги, то ли брат и сестра, а может быть, и то, и другое, «построили в верховьях реки Уса-капа дворец на одной опоре и устроили пир в честь прибывших». И главное в эпизоде: «Тогда по высочайшему повелению Усату-пимэ отдали в жены Ама-но танэко-но микото, высокому вельможе. Ама-но танэко-но микото - самый дальний предок рода Накатоми» (Н., Св. III). Таким образом, Дзимму, разрушив местную власть, отдал химэ (соправительницу) в жены своему соратнику, а согласившиеся на это уса-но миятуко получили наследную власть в своих общинно-племенных владениях, ставших в итоге пожалованным им уделом, и к тому же оказались породнены с божественными предками влиятельного рода будущей японской аристократии. Накатоми - один из древнейших родов знати, клан жрецов синтоистских божеств. Жрецы этого рода возглашали молитвы норито, тексты экзорцизмов и занимали ключевое положение в государстве. Характерно при этом, что они были в числе самых упорных противников утверждения буддизма в Ямато.
       
      О роде Накатоми есть и более ранняя информация, несколько отличающаяся от приведенной. Один из пяти богов, по велению богини Аматэрасу сопровождавших Нининги-но микото при его сошествии на землю, аттестуется так: «...бог Амэ-но-коянэ-но микото. Есть предок мурадзи [из рода] Накатоми» (К., Св. I, гл. 30). Если так, то сподвижник Дзимму Ама-но танэко-но микото, взявший в жены Усату-пимэ, приходится потомком бога Амэ-но коянэ, сопровождавшего Ниниги, и значит, не он, а этот бог - «самый дальний предок» упомянутого рода. Но это не меняет сути: названный род после эпизода во «дворце на одной опоре» породнился с аборигенами Кюсю.
       
      Следует особо подчеркнуть, что, разумеется, за достоверность множества из подобных сообщений поручиться нельзя, важно же совсем другое - а именно то, что даже в VIII в. составители священных текстов, отбирая и записывая мифы и предания, упорядочивая пантеон, приводя в систему родословные «потомков богов», всячески «редактируя» прошлое и «совершенствуя» историю, в ряде случаев не считали нужным утаивать связи предков с «варварами»; очевидно при этом и то, что они не заблуждались относительно этнического состава и истоков своего народа.
       
      Анализ текстов «Кодзики», «Нихонги» и других источников убеждает, что местные родовые группировки, кланы - из Ата, Вопари, Сики, Кадураки, Капути, Унэбэ, Киби и т. д., равно как и роды, названия которых происходят от божеств неба или земли, например, Сарумэ, - все отмечены межэтническими браками «богов неба» и «земных богов», т. е. завоевателей и аборигенов. На «варварское» происхождение указывают и входящие в имена знати такие части, как Эмиси, Опокумэ, Кунису и т. п. К примеру, в «Сёку Нихонги» под 700 г. упоминается некто Саэки-но Сукунэ Маро из рода с типом родства симбэцу - «потомки божеств»27, тогда как его имя прямо указывает на аборигенов п-ова Кии, которые считались потомками «богов земли», а не неба.
       
      Связь рода Мононобэ с цутикумо. Вспомним еще один эпизод Восточного похода: при высадке воинов Дзимму на Хонсю в бухте Нанипа (у современного г. Осака) произошло столкновение с цутикумо, которых возглавлял вождь Нагасунэ-бико. Война с аборигенами оказалась нелегкой, она затянулась, в конце концов Дзимму, поплутав морем вокруг п-ова Кии и посуху в его горах, пошел на переговоры. В ходе их вождь цутикумо заявил государю: «Когда-то давным-давно потомок Небесных богов сел на Небесный Каменный Корабль и спустился с Неба. Звали его Куси-тама-ниги-паяпи-но микото. Он взял в жены мою младшую сестру, Ми-касикия-пимэ. Еще одно ее имя - Нагасунэ-бимэ, еще одно ее имя - Томия-бимэ. Родился у них ребенок. Имя его - Умаси-мадэ-но микото. Поэтому я почитал Ниги-паяпи-но микото как своего господина. Разве может быть двое потомков Небесных богов?». Итак, вождь презренных «пауков», заявив о своем родстве с небесными потомками, усомнился в небесном происхождении самого Дзимму. И это написано в священных анналах, включая и то, что небесный бог, опередивший «первоправителя» Иварэ-бико на земле Ямато, взял в жены принцессу «варваров». Выложив доказательства высокого родства, «варвар» потребовал, чтобы и Дзимму, в свою очередь, доказал свою божественную миссию. Общего языка найти не удалось. Тогда появился сам Ниги-паяпи: «увидел он, что характер Нагасунэ-бико устроен наоборот, и. убил его, а войска его увел и подчинил своей власти». Этот сюжет о породнении «тэнсон» с «варварами» завершается разъяснением насчет Ниги-паяпи-но микото: «Он - дальний предок рода Моно-но бэ» (Н., Св. III). Версия, изложенная в «Кодзики», где Нагасунэ-бико назван Томибико, намного короче, но сводится к тому же: Нигипаяпи-но микото является на помощь Дзимму, они побеждают, «и вот Нигипаяпи-но микото взял в жены младшую сестру Томибико, [по имени] Томибимэ, и Дитя, у них родившееся, - Умасимади-но микото. Это предок рода Мононобэ...» (К., Св. II. С. 41).
       
      Такими же изначально смешанными, «тэнсон-эмиси» или «японо-варварскими», можно считать кланы, подобные Сога и Абэ, относившиеся к оми - высшей аристократии, причастной к созданию Ямато и родственной царям через жен.
       
      Клан Сога: связи с чужестранцами и аборигенами. Клан Сога представлял могущественную группировку при царском дворе, это был первый из усилившихся родов в пору сложения японской государственности. С конца VI и до середины VII в. клан фактически правил страной. Как утверждал профессор Н. И. Конрад, «своим возвышением Сога обязаны тому, что при Юряку они стали заведовать «тремя царскими сокровищницами»»; проще говоря, они обогатились при трех крупнейших складах ценностей и продовольствия, устроенных к тому времени при дворе и постоянно пополнявшихся за счет дани, трофеев и всевозможных поборов. Другая причина могущества объяснялась «тесным слиянием» дома Сога с родами Ати-но оми, Вани, Хата и Сиба Датто - «главнейшими группами переселенцев китайского происхождения», представители которых и заведовали означенными «сокровищницами»28.
       
      Самый знаменитый член клана, Сога-но Эмиси, создал прецедент отстранения от власти верховного правителя; в 592 г. узурпатор организовал убийство царя Сосюна и возвел на трон свою племянницу, принцессу Тоёмикэ Касикияпимэ (царица Суйко), фактически же правили Эмиси и его сын Ирука. Так продолжалось и при царе Дзёмэе, и после его смерти, когда престол заняла его вдова (посмертное имя Когёку). Как видно, этот эксперимент столь пришелся по вкусу знати, что даже после свержения ненавистного клана посаженный на трон младший брат названной царицы (его посмертное имя - Котоку) власти не получил и был такой же марионеткой, как Суйко, Дзёмэй и Когёку. Как отмечал историк-японист Дж. Б. Сэнсом, с тех пор и до реставрации Мэйдзи императоры Японии у власти не были29.
       
      Весьма важна подоплека узурпации кланом Сога верховной власти и ожесточенной борьбы против клана представителей старой аристократии. Род Сога добился в царстве высокого положения очень рано, и уже в IV-V вв. упрочил его. Но во второй половине VI в., после смерти царя Киммэи, Сога столкнулись с сильным противодействием главной военной силы Ямато - рода Мононобэ. Борьба приняла ожесточенный характер из-за того, что Сога были ревностными поборниками буддизма, а Мононобэ столь же ревностно защищали позиции протсинто. В чем были причины таких разногласий?
       
      Сога-но Эмиси, захватив верховную власть, опирался на многочисленных корейских и китайских купцов, ремесленников, грамотеев, давно разбогатевших и вхожих в высшие коридоры власти, но и наладил надежную связь совсем с другой стороны - с лидерами аборигенных племен. В частности, у него в союзниках был вождь провинции Этиго, под началом которого состояло несколько тысяч вооруженных и искусных в боях эбису30. Это страшило политических противников и помогало ему творить произвол.
       
      Представим специфику эпохи. О стиле правления Эмиси и историческом фоне Дж. Б. Сэнсом писал так: «Суть его внутренней политики состояла в привлечении к себе расположения проживающих в стране чужестранцев, как китайских и корейских поселенцев, известных своими знаниями и мастерством, так и полудиких воинственных эбису на северо-востоке и кумасо на юго-западе, свирепость которых делала их прекрасной личной гвардией. Япония в этот период была этнически неоднородной и не имела стабильного управления. Это были подходящие для мятежей времена; власть центрального правительства распространялась не дальше нескольких дней пути от столицы, и даже здесь ею пренебрегала и бросала вызов жадная и амбициозная знать»31.
       
      Сога-но Эмиси открыто вел себя как самодержец, узурпировав прерогативы, привилегии и даже церемониал сумэра-микото (тэнно, верховного владыки). В конце концов это вывело из терпения идеологическую верхушку. Наиболее воинствующей против Сога силой был клан Мононобэ, контролировавший военное дело и, значит, верховную власть. Ведь фактически вместе с царями от власти был отстранен именно он. Сторону Мононобэ принял род Накатоми - наследственных исполнителей культов при дворе и хранителей традиций протосинто. Оба рода происходили от «варваров».
       
      Напротив, «новые дворяне», выходцы из разбогатевшего, выслужившегося и добившегося влияния разночинства, особенно корейско-китайских корней, активно поддерживали буддизм. Они - иноземцы и иные «низкие» по происхождению - не могли возвести свои корни к древним божествам синто и утвердиться за счет «божественного происхождения», которого у них быть не могло; отсюда их ставка на буддизм и китайскую культуру; так они пытались повысить свой статус.
       
      Сога-но Эмиси стремился к быстрейшей и радикальной китаизации Ямато с тем, чтобы добиться законного закрепления царского престола за собой, что позволяли китайские традиции и законы, но не позволяли древнеяпонские. На его пути стояли наиболее знатные роды Ямато. Не только узурпация власти, но и «вживление» в тело страны чуждой религии, а с ней и комплекса иной культуры наталкивалось на принципиальное сопротивление старой знати - приверженцев протосинто, традиции которого питали их привилегированное положение. Как принято считать в науке, окончательный итог борьбы определило то, что буддизм и китаизация максимально отвечали задачам развития феодализма и централизации государства, тогда как разрозненные культы протосинто несли в себе тенденции децентрализации, сепаратизма. Но последующая история Японии показала, что ни принятие буддизма, ни китаизация строя и культуры не устранили децентрализацию и сепаратизм, а значит, столь великие жертвы были напрасными...
       
      В 587 г. по описанным причинам началась подлинная гражданская война. Этому способствовало двойственное отношение правителей Ямато к китаизации и буддизму. Так, Киммэй (правил в 540-572 гг.) не говорил ни да, ни нет как сторонникам, так и противникам буддизма, хотя уже при нем разгорелась вооруженная борьба Накатоми и Мононобэ с кланом Сога. Этот правитель умер, так и не решившись на религиозные нововведения, хотя и не препятствовал буддистам. Сменивший его Бидацу (правил в 572-585 гг.) был почитателем китайской литературы, однако в буддизм не верил. Но именно при нем в 575 г. в Ямато стал окончательно утверждаться буддизм. Через несколько лет из северокорейского государства Силла была привезена и установлена статуя Будды.
       
      И тут вновь начались трудности: очередную эпидемию традиционалисты связали с завезенными из-за моря богами и гневом по этому поводу исконных божеств. Весьма красноречива запись хроники от 584 г.: «Мононобэ-но Югэ-но Мория-но Опомурази и Накатоми-но Катуми обратились к государю: “Отчего ты не следуешь словам твоих слуг? И при твоем покойном отце, и в твое правление случается много болезней - силы народа истощаются. И все это из-за того, что Сога-но Опооми поклоняется Закону Будды!”. На что Бидацу ответил: “Вы правы! Следует прекратить.”» (Н., Св. XX).
       
      Вследствие этого был разрушен возведенный кланом Сога буддистский храм. Но сооружение вскоре восстановили. А следующий царь, Ёмэй (585-587 гг.), однажды всерьез заболев, принял «Закон Будды». В его правление и началась война. Она разгорелась после гибели Мононобэ-но Мория, который был главным министром при Бидацу и Ёмэе и самым решительным противником чуждого учения, и длилась долго - с 588-го по 593 г. В ходе ее клан Сога совершил убийства царя Сосюна и двух принцев и посадил на престол марионеточную правительницу Суйко (правила в 593-629 гг.), а регентом по его воле стал принц Умаяда (Сётоку-тайси), племянник Суйко и сородич Сога по матери. Именно Сётоку-тайси превратил Ямато в китаизированное буддийское государство.
       
      После ранней и загадочной смерти Сётоку-тайси в 622 г. произошло максимальное усиление клана Сога. Он свергает и назначает царей, а в стране нарастает хаос. Наконец, в 644 г. против узурпатора был составлен заговор, который возглавили принц Нака-но Оэ и глава династии синтоистских жрецов Накатоми-но Каматари. Заговорщики осуществили переворот - свергли Эмиси, предварительно убив его сына Ируку, и добились отречения правительницы-марионетки Когёку в пользу ее младшего брата Котоку. В ходе переворота Тайка был вырезан почти весь клан Сога, а фамильный дворец сожжен. Видимо, уничтожение в огне дворца со всеми в нем скрывавшимися людьми создало тайну смерти самого Сога-но Эмиси; по некоторым сведениям, его убили вместе с другими домочадцами, но есть версия, что он покончил самоубийством, а перед этим сжег множество собранных им по всей стране манускриптов, более древних, нежели «Кодзики», «Нихонги» и другие упоминаемые в хрониках труды.
       
      Сведения о родовых истоках Сога весьма противоречивы. С одной стороны, по записям в «Нихонги», клан относился к оми - высшей аристократии, прямо причастной к созданию союза Ямато, но не имевшей прав на престол. Почему так, неясно, ведь, по Конраду, сородичи Сога составляли «одну из ветвей рода “канцлера царицы Дзинго” - Такэноути-но сукунэ»32. А это не просто знатное положение - по хроникам, Такэноути-но сукунэ, прославившийся службой жреца, царедворца и военачальника у правителя Тюая, его супруги-регентши Дзингу и затем у ее сына, Одзина, вел гене¬алогию от царя Когэна (из тех «восьми правителей», правивших одновременно в расколовшемся союзе Ямато, речь о которых пойдет далее); стало быть, он мог иметь пра¬во на занятие трона.
       
      Но по другим данным, роду Сога положили начало корейские и китайские иммигранты, а они первоначально пребывали на положении, близком к рабскому, входя в низшие слои общества; позже это были, так сказать, «разночинцы», которые могли выслужиться до «дворян», но сравняться с оми и мурадзи, будучи по происхождению чужестранцами, были не способны; их статус маркировался категорией «бэ». Н. И. Конрад прямо отмечает низкое происхождение Сога: «На это указывает и их название - Сога-бэ»33.
       
      Поэтому не исключена фальсификация родословной - дело в ту эпоху, по-видимому, весьма обычное. На этот счет есть красноречивая запись в «Нихонги», относящаяся к середине VII в. Государь Котоку однажды изрек: «Во времена недавние... имена божеств и государей отделились и ими стали пользоваться роды оми и мурази. Отделившись, они стали использоваться и миятуко... Неразумные оми, мурази, томо-но миятуко и куни-но миятуко стали использовать имена божеств и правителей, входившие в их имена, по своему хотению, и они стали присваиваться людям и местам. И тогда имена божеств и имена государей, ввиду проведения несправедливых сделок с людьми, стали передаваться рабам, и чистые имена стали грязными» (Н., Св. XXV). Таким образом, в означенное время стерлись грани, разделяющие знатных персон, ведущих генеалогии от «небесных богов», и второстепенных, происходивших от «земных богов», и даже простолюдинов, что привело к массе раздоров и неразберихи, а высшие кабанэ начали обесцениваться.
       
      Небезынтересна и третья сторона вопроса: красноречивое имя главы клана - Эмиси, который имел связи с «варварами». Вообще говоря, фальсификацию родословной в клане Сога подозревать не обязательно. Выясняется вот какая странность - в связи с браком, в который вступил восьмой правитель Ямато, государь Когэн. По оф. хрон., Когэн правил почти через 400 лет после первоправителя Дзимму, но тем не менее, по тем же хроникам, он взял в жены младшую сестру Удупико - вождя ама и соратника Дзимму. В данном случае составителям анналов явно отказала бдительность, благодаря чему понятно, что Когэн был современником «первоправителя» и «небесного воина», коли женился на современнике Дзимму, которого тот за особые заслуги назначил управителем земли Ямато. И именно сын Когэна от этого брака, Сога-но Исикава-но сукунэ, стал «предком оми Сога» (К., Св. II. С. 50). Значит, клан происходил по женской линии от рыболовов и мореходов ама; но в связи с чем один из Сога получил имя Эмиси, непонятно.
       
      Итак, мы имеем два взаимоисключающих утверждения - о принадлежности Сога к высшей знати (оми) и указание на происхождение из низов («бэ» китайских корней). Неясны и пассажи с фамилией Исикава (тогда - Исикапа); по приведенному источнику, она не менее древняя, чем род Сога, а по другим данным, появляется лишь после свержения Эмиси и Ируки. Утверждается, что «род Исикава изначально носил фамилию Сога. В VI - первой половине VII в. это был наиболее могущественный род, представители которого неизменно занимали ведущие придворные должности. Однако после убийства в 645 г. Сога-но Ируки род утрачивает свои позиции. Фамилия Исикава была пожалована Сога в правление Тэмму (673-686 гг.)»34. Т. е. те члены рода, которым удалось избежать репрессий и сохранить доверие власти, получили новую фамилию, дабы была стерта память об одиозном клане, подвергшемся истреблению. Так или иначе, очень темной оказывается родословная Сога, сыгравшего столь значимую и мрачную роль в построении китаизированной государственности Ямато. Но при всех странностях ясно, что этот род был полиэтническим, как и большинство аристократических кланов.
       
      Куро-пая и череда враждующих правителей. Чтобы разобраться с аборигенными первопредками, потомством и неординарной ролью еще одного знатного рода, следует вернуться к некоторым отнюдь не героическим событиям Восточного похода Дзимму. По «Нихонги» (Н., Св. III), будущий первоправитель Ямато, при жизни - Каму-Ямато- ипарэбико-поподэми-но сумэра-микото - был четвертым сыном Пико-нагиса-такэ-укая-пуки-апэзу-но микото, владетеля страны Пимука на Кюсю, от Тама-ёри-пимэ - дочери бога моря. Этнические корни владетеля, как и Тамаёри-бимэ, неясны, известно лишь, что он захватил Пимуку и взял жену, так сказать, в качестве трофея. В пятнадцать лет Поподэми Второй (ибо так же звали его айноидного деда, известного как Хоори и Отрок горной удачи) был провозглашен наследным принцем, а затем взял в жены Апирату-пимэ (Ахирацу-химэ) из селения Ата в той же Пимуке, и их первым сыном стал Тагиси-мими-но микото. Впоследствии первенец Дзимму сыграл довольно злую роль в жизни высшей власти Ямато и очень плохо кончил.
       
      Эти и последующие обстоятельства важны потому, что некоторые из последователей Дзимму оказались тесно связанными с родом Пая, первопредком которого был глава локальной группировки Сики. Что же это был за род и что стоит за топонимом Сики? В хрониках не раз упоминается этот округ и его владыка (Сики-но агата-нуси) по имени Куро-Пая (тж. Паэ/Хаэ). Округ Сики, которым владел род Пая еще до того, как Кинаи был завоеван Небесным воином, сыграл не менее видную роль в истории возникновения союза Ямато, нежели север Кюсю, местность Ипарэ, страна Идзумо или земля Киби.
       
      Еще при первой высадке на сушу в бухте Нанипа дружина Дзимму столкнулась с сильным сопротивлением воинов Нагасунэ-бико (или Томо-бико) - «земляных пауков» цутикумо. Потерпев в схватке с ними поражение (в бою от «стрелы, боль приносящей», погиб Итусэ-но микото, старший брат Дзимму), завоеватели предприняли плавание, высадку на сушу с восточной стороны п-ова Кии, поход через горы - и в конце концов зашли в тыл Нагасунэ. Перед этим описаны мирные и немирные контакты Дзимму с представителями аборигенных племен; в хрониках не у всех эпизодических лиц обозначена этническая принадлежность, так что трудно судить наверняка, какие из них были, с точки зрения составителей «Кодзики» и «Нихонги», «варварами», а какие принадлежали к «японским племенам». Но во многих случаях можно догадаться.
       
      Так, в местности Ёсино Небесному воину встретится человек по имени Випико, вышедший из колодца (?) - «он весь светился, и у него был хвост». Не думаю, что следует причислить к «японскому племени» этого хвостатого героя; в «Нихонги» он аттестуется как «земное божество» и «первопредок обито Ёсино» (обито - в переводе и есть «хвостатые люди»), а в «Кодзики» - как «предок рода кими»35. Возможно, записи сохранили отголоски памяти о древних обитателях горных лесов Ки-но куни, которые задолго до составления хроник были ассимилированы.
       
      В Ёсино произошла встреча с еще одним «хвостатым человеком». Это был «отрок из числа раздвигающих скалы» - определенно «варвар», и о нем сообщается: «первопредок рода кунису в Ёсино» (в «Кодзики» - «предок кузу из Ёсино»). Значит, кунису (кузу/кудзу) тоже влились в древнеяпонский этнос.
       
      На пути дружине встретились два примечательных селения: почти в самом начале - Уда, а перед самым концом пешего перехода - пресловутое Сики. Истории с их вождями однотипны, сходны даже имена. И там, и там правят два брата, старший и младший, причем старшие упорствуют во вражде и сопротивлении, а младшие описаны как благонравные и лояльные к завоевателям. Иными словами, в лице старших братьев мы видим патриотов, защищающих свои земли и людей от чужеземного нашествия, а в лице младших - предателей не только по отношению к соплеменникам, но и к своим старшим братьям, которых они не просто предают - они доносят Небесному воину об их тайных планах, чем и обрекают тех на смерть.
       
      Отличие же состоит в том, что старшего правителя из Уда по имени Э-Укаси легко и быстро убивают, хотя с его людьми расправиться оказалось сложнее. Второй непокорный правитель, Э-Сики, ожесточенно борется, возглавляя войско: он располагает свой лагерь в селении Ипарэ (будущая временная ставка победителя, затем - «столица» нескольких государей) и перекрывает все дороги, не пропуская Дзимму. И у того, и у другого, сказано в хрониках, - по «восемь десятков молодцов» (80 - обозначение большого множества в японской мифологии), а кроме того, фигурируют еще «восемь десятков молодцов» без упоминания вождя, местности и племени. Впечатление в общем таково, что против Дзимму выступают родственные или союзнические племена либо локальные группы одного племени. Когда же завоеватели вероломно, пригласив на пир и напоив, истребляют воинов Э-Сики (весьма характерная для японцев «военная хитрость», применявшаяся на протяжении многих столетий), звучит ликующая песня со знаменитыми словами: «Хотя говорят люди, / что один [воин] эмиси / равен ста, / но они [сдались] без сопротивления!». А в «Кодзики» эти несчастные прямо названы «хвостатыми людьми тутикумо». Правомерно заключить, что и люди Э-Укаси, и воины Э-Сики были «варварами».
       
      А вот предатели неплохо устроились на службе у завоевателей. О первом в «Кодзики» сказано: «Этот младший брат Ото-Укаси. Предок рода Мопитори в Уда» (К., Св. II. С. 39). А Ото-Сики, младший брат правителя упомянутой местности, стал видным деятелем при Дзимму; по итогам Восточного похода за ним был закреплен «округ Сики», так что в дальнейшем «имя его - Куропая - стало титулом управителя угодий в Сики» (Н., Св. III). Вскоре Куропая (Куро-хаэ) сумел не только сохранить за собой удел, но и войти в тесный круг сподвижников «первоправителя», тесно с ним породнившись.
       
      Для ясности дальнейшего изложения напомним череду правителей созданного Небесным воином, согласно «Кодзики» и «Нихонги», союза Ямато, пронумеровав в нем римскими цифрами интересующих нас «восемь правителей».
       
      После Дзимму (1) правили: Суйдзэй (2-I), Аннэй (3-II), Итоку (4-III), Косё (5-IV), Коан (6-V), Корэй (7-VI), Когэн (8-VII), Кайка (9-VIII); далее воцарился Судзин (10), которому наследовал Суйнин (11).
       
      Теперь возвратимся к старшему сыну Дзимму - Тагиси-мими, ветерану Восточного похода, выходцу из Пимуки на Кюсю, с которого, собственно, началась смута «восьми правителей». После смерти Дзимму он узурпировал власть и, дабы закре¬пить ее за собой, взял в жены собственную мачеху Пимэ-татара-и-сукиёри-бимэ - вдову Дзимму, его вторую супругу из рода Идзумо. Но подросшие дети Небесного воина убили узурпатора, и к власти пришел законный наследник Каму-нунакапа-мими - правитель Суйдзэй (2-I).
       
      Обстоятельства и проблемы этого таинственного периода подробно изучал Д. А. Суровень36. Он убедительно показывает, что со смертью Дзимму развернулась борьба претендентов на престол, и это были не только узурпатор Тагиси-мими и законный наследник, будущий государь Суйдзэй. Видимо, едва созданный союз со смертью его основателя распался на враждующие группировки и даже, более чем вероятно, территории. В далеком будущем составители хроник изобразят яростно враждовавших представителей одного-двух, максимум двух-трех поколений как череду закономерно сменявших друг друга последователей, прямую линию - от отцов к сыновьям - восьми «потомков Неба», занявшую 450 лет. Эта череда потребовалась им еще и для того, чтобы сократить колоссальный «сдвиг времен», поскольку официальная дата воцарения Дзимму, т. е. начала династии «императоров», была отнесена к 660 г. до н. э., хотя это или соответствующее ему событие не могло состояться раньше наступления нашей эры.
       
      Д. А. Суровень подсчитал, что Восточный поход проходил в конце III в. н. э., Дзимму правил примерно с 300-го по 316 г., а в 319-320 гг. был убит узурпатор Тагиси-мими и воцарился второй после Дзимму правитель Суйдзэй - первый в череде враждующих претендентов. Вся эпопея «восьми правителей», растянутая в хрониках на 450 лет, заняла 316-324 гг., после чего пришел к власти десятый правитель Судзин-Мимаки. «То есть на всех восьмерых приходится всего девять лет, причем пять из них приходится на правление Тагиси-мими и борьбу за власть с ним Суйдзэя, а четыре - на остальных семерых...», - заключает Д. А. Суровень.
       
      Исследователь полагает, что после смерти Дзимму в 316 г. борьба за престол Ямато развернулась между наследниками из Кюсю (начиная со старшего сына Тагиси-мими от Апира-пимэ) и потомками по линии правителей Идзумо (Каму-яви-мими и Каму-нунакапа-мими от Химэ-татара). Мне, однако, представляется, что расклад сил и причины раздора могли быть значительно более сложными. Разбираясь в них, надо помнить, что составители хроник сознательно искажали реальные события (или сами были дезинформированы существовавшей в VIII в. мифологической версией), что показывает последовательное расположение ими на длительной хронологической дистанции героев, живших и действовавших в одно и то же весьма короткое время.
       
      Вот, думается, какие могли быть мотивы и обстоятельства. Как проследил Д. А. Суровень, по крайней мере первая половина «восьми правителей» были людьми одного поколения, женатыми на женщинах из рода Куро-Пая, а в целом женщины этого рода стали супругами шестерых из «восьми правителей» между Дзимму и Судзином. И даже Судзин, десятый правитель Ямато, не был чужд роду Хаэ, правда, по побочной линии - по хроникам, он был сыном правителя Кайки от «неглавной жены» Икаси-комэ или Икагаси-комэ из рода Куро-Пая.
       
      Таким образом, не исключено, что возбудителями смуты, вольно или невольно, как инициаторы или как объекты, стали потомки «презренного паука» цутикумо, предателя собственного брата, по неизвестным нам причинам вошедшего в особое доверие к «первоправителю» Дзимму, приобретшего при нем особое влияние и тем снискавшего ненависть со стороны «чистокровных» завоевателей - ведь завоеватели всегда проявляют расовое превосходство над покоренными. А тут к тому же был случай, когда покоренный возвысился над победителями, бесперебойно поставляя своих дочерей, племянниц и внучек двору в супруги правителям. Так что главное противостояние должно было сложиться не между выходцами с Кюсю и потомками Идзумо (хотя и оно более чем вероятно), а «чистым» потомством Дзимму и «полукровками» - отпрысками предателя и царского фаворита, «варвара» Куро-Пая. Кроме того, вражда должна была неминуемо разгореться и потому, что - в силу полигамных обычаев и завоевателей, и аборигенов - появилось слишком много лиц царской крови, связанных с родом Пая, которые просто-напросто передрались из-за престола.
       
      Учитывая ограниченные островные пространства, а тем паче зону, первоначально захваченную дружиной Дзимму, будем иметь в виду, что раскол и смута произошли на маленькой территории, в которой тем не менее можно выделить отдельные точки дробления Ямато. Это, если судить по «столицам» и местам погребения первых десяти правителей, в первую очередь местность Сики, затем окрестности горы Унэби, далее селение Кадураки и, видимо, Курода в земле Харима (Парима).
       
      Мог возникнуть и дополнительный повод к распре. С наследованием Дзимму существует явное недоразумение, которое допустили составители «Кодзики» и «Нихонги» своими противоречивыми записями. Что мы читаем в них: 1) Каму-нунакапа-мими был самим Дзимму заранее определен как наследник (Н., Св. III), и в этом случае Тагиси-мими действительно был незаконным правителем, узурпатором; 2) Но по этой же причине Каму-яви-мими не мог рассчитывать на престол, хотя в хрониках сказано нечто противоположное: при расправе братьев с узурпатором Каму-яви-мими-но микото сплоховал и, сознавая свою вину, уступил власть младшему брату, у которого рука не дрогнула (К., Св. II. С. 44; Н., Св. IV); 3) Наконец, по тем же записям, Тагиси-мими не был узурпатором. По расчетам Суровеня, накануне смерти «первоправителя» наследник был еще слишком мал - ему должно было быть 14-15 лет, а Тагиси-мими, сказано в хронике, «годами его превосходил и уже поднаторел в делах двора. Поэтому государь ему доверил управление и обходился с ним как с ближайшей родней» (Н., Св. IV).
       
      Возможно, все эти противоречия и разночтения не случайны, и смута началась из-за того, что три брата не поделили наследство отца, прежде всего трон, причем отец сам тому невольно способствовал, сначала определив наследником одного сына, а затем поручив управлять страной другому. Далее же в ссору были вовлечены и другие потомки, и, как снежный ком, стали разрастаться междоусобицы, охватившие всю территорию едва возникшего союза. Весьма вероятно при этом, что округ Сики стал главным гнездом мятежа, которое Судзин в конце концов разгромил. Видимо, он захватил это владение, на что указывает то, что именно там Судзин был похоронен. Примечательно также, что со времени Судзина род Куро-пая не фигурирует в хрониках.
       
      Но выясняется самое важное обстоятельство: и сам Мимаки-Судзин, возвративший порядок в стране, т. е. расправившийся с участниками смуты, сын Кайки и внук Когэна, по матери был потомком Мононобэ - рода, у истоков которого, как уже выяснялось, стояла дочь вождя цутикумо! Не будем забывать, что все происходило спустя какие-то двадцать лет после Восточного похода; действующие лица были его участниками, жертвами или свидетелями либо потомками оных в первом поколении. Так что будущий десятый правитель рос, надо полагать, под впечатлением судьбы своего предшественника Нагасунэ, погибшего в борьбе против завоевателя Ипарэбико. И он знал, кто такой Куро-Пая, какое тот совершил предательство и как цинично им пользуется. Распря могла стать удобным поводом для сведения счетов с предателем, актом долгожданной мести. К тому же трофеем стала столь важная для Ямато местность Сики, можно сказать, самый центр «государства», которую Судзин после своей полной победы сделал «столицей» Ямато.
       
      Расправа с Куро-Пая и захват Сики автоматически означали смертельную схватку с большинством из «восьми правителей», поскольку они были тесно связаны с родом предателя. Так, супругой Суйдзэя (2-I) была то ли дочь (по «Нихонги»), то ли младшая сестра (по «Кодзики») Куро-Пая; Аннэй (3-II), Косё (5-IV) и Коан (6-V) были женаты на дочерях правителя Сики; Итоку (4-III) - на племяннице или внучке Хаэ; Корэй (7-VI), который, по «Нихонги», родился от дочери Хаэ и правителя Коана, взял в жены сразу двух сестер из рода Хаэ; и т. д. И уже имя третьего правителя, Аннэя (3-II) - Сики-ту-пико-таматэми-но сумэра-микото, - включает топоним Сики («Юноша из Сики...»), маркирующий родство по женской линии, причем его жена Капату-пимэ, провозглашенная государыней, была дочерью Хаэ.
       
      Можно представить, какие внутренние противоречия раздирали созданный силой оружия родоплеменной союз, буквально сбитый из разношерстных этнических кусков, какие в нем действовали центробежные силы, какая взаимная ненависть бушевала. И какие противоречивые чувства обуревали исторических персонажей, в которых смешалась кровь завоевателей и побежденных, туземцев и чужаков. Думается, род профессиональных воителей Мононобэ на протяжении столетий мог тайно гордиться своим предком - неистовым и непокорным вождем цутикумо. Уместно учесть и такие любопытные факты: две младшие жены Судзина-Мимаки происходили от потомков племени ама - одна из Ки-но куни, другая из Вопари; а к Кайке, отцу Судзина, восходит информация о сложении рода Окинага-тараси-химэ (регентши Дзингу), корейское происхождение которого давно никем не оспаривается.
       
      Краткое обобщение изложенного материала
       
      По возможности кратко обобщим изложенные данные и предположения.
       
      Я исхожу из того, что события Восточного похода, с которых начинается возникновение союза Ямато - будущего древнеяпонского государства Нихон, - события, крайне искаженные по причинам, которые здесь не место обсуждать, все-таки реально происходили. На это указывает целый ряд тщательно выписанных эпизодов, ситуаций, подробностей. В других случаях, когда вероятна поддельная вставка и измышления хронистов, такой детализации мы в хрониках не видим.
       
      Состав дружины Дзимму вполне отражал предшествующую ситуацию контакта: видимо, на юге о-ва Кюсю - айноидных и австронезийских (южномонголоидных элементов в смеси с австралоидными) племен. Разумеется, это - мифологическая память о временах более древних. Скорее всего, этот контакт к моменту, предшествующему описанным событиям, не был всецело мирным, и здесь могла скрываться причина исхода группы, возглавляемой будущим Дзимму, с о-ва Кюсю на о-в Хонсю. Ведь страна Пимука, откуда отбыл в Восточный поход Дзимму, не так давно была захвачена дедом «Небесного воина», т. е. этот клан там был чужим; по дальнейшему изложению событий можно предположить, что для основателей союза Ямато Кюсю стало потерянной территорией (в дальнейшем ее пришлось долго завоевывать). Далее: в группу завоевателей Ямато, включая вождя, входили представители не менее трех этнорасовых «таксонов» - горных охотников (эбису, айноидов), морских рыболовов (хаято/паяпито) и точно не идентифицированных кумасо/кумабито (возможно, это восточные монголоиды, судя по тотемному имени: кума - медведь).
       
      События похода показывают, что, как обычно бывало при первобытном и общинно-родовом строе, встречи разноплеменных социумов, в том числе разных рас, легко ведут как к вражде с взаимным истреблением, так и к тесному породнению, включая межэтнические брачные союзы, препятствий к которым в традициях той эпохи или соответствующей ступени культуры не было. Мы проследили, как выдаваемые составителями хроник за представителей «японского народа», «цивилизованного племени» завоеватели последовательно адаптируют в свой состав, через браки, принятие в подданство и на службу, вождей таких племен, как ама, гипотетическое уса, кудзу (кунису), цутикумо.
       
      При возникновении союза Ямато начинается дальнейшее взаимодействие с разными территориальными группами аборигенов. С этого момента нарастают и активизируются этносинтетические процессы. В описании Восточного похода есть момент, когда Дзимму покинули некоторые его соратники. Можно предположить, что уже тогда началось разбредание отдельных дружинников по просторам неведомой страны, которые всегда так манят авантюристов. Возможно, какая-то часть из них далее заложит основы некоторых «варварских мини-государств», из которых целую эпоху, с III по VII-VIII вв., будет состоять пресловутая держава «небесных императоров».
       
      Постепенная экспансия, чаще вооруженная, чем мирная, союза Ямато из Кинаи в Токай и Канто, на запад, в Идзумо, на юг, на о-ва Сикоку и Кюсю, на северо-запад, в современный регион Хокурику и в край Коси, и, наконец, на северо-восток, в Адзума-но куни, Хитаками, Мициноку (современный регион Тохоку), запустила работу сложного этногенетического «котла», так как пришельцы с юга Кюсю, изначально неоднородные в этнорасовом отношении, интенсивно смешиваются с аборигенными племенами; это, помимо уже перечисленных, - саэки/сапэки, малоизвестные идуми/идзуми (возможно, родственные ама), «хвостатые люди» обито (но «хвостатыми» названы также кудзу и цутикумо), упомянутые в «Хитати-фудоки» нисимоно и яцукахаги и, конечно, эбису-эмиси. За этим обобщенным и вольно употребляемым в Ямато этнонимом скрывались в первую очередь предки айнов (но не только они), а позже, с VI - VII вв., - так называемые северные эмиси, в которых исследователи подозревают переходный тип от айноидных, дзёмонской культуры племен к древним японцам на Хонсю и к айнам - на Хоккайдо.
       
      Не забудем важный аспект: так как контингент завоевателей, вторгшихся с Кюсю на Хонсю, был немногочисленным, а завоеванный ими регион был густо населен, то не может быть и речи об ассимиляции пришельцами аборигенов. Всё происходило противоположным образом, и сегодня японцы, видимо, мало чем отличались бы от древних и современных айнов, если бы не нарастающие волны другой миграции - со стороны Корейского п-ова, которые начинают оказывать существенное влияние на расовый облик населения Ямато примерно с V-VI вв., а с наибольшей силой еще позже. Этот процесс я пока лишь отмечаю, поскольку он требует отдельного, тщательного и детального рассмотрения. Добавлю, что монголоидизация древней Японии растянулась на всю вторую половину I тысячелетия н. э. и далеко не завершилась в начале II тысячелетия.
       
      Следует учитывать, что поглощение формирующейся культурной и этнорасовой общностью Ямато различных «варварских» элементов архипелага не было равномерным ни во времени, ни в пространстве. Поэтому наряду с аристократическими родами, сосредоточенными преимущественно в Утицукуни, которые интенсивно роднились с корейскими и китайскими иммигрантами и довольно быстро составили своеобразную этнорасовую касту, простое население царства, особенно на периферии, жило более замкнутыми общинами и длительное время сохраняло основные черты, а позже - реликты своего племени. Поэтому знакомство антропологов с современной Японией выявляет существенные этнорасовые различия в местном населении между регионами Кинаи, Канто и особенно Тохоку: здесь жители сохраняют ощутимый сдвиг к «айноидности», который не заметен, скажем, в треугольнике Киото - Нара - Осака или на западе Хонсю.
       
      Кроме постепенно растворявшихся в массиве формирующегося народа ямато потомков аборигенных племен, долгое время существовали общины более чистой этнолокальной специфики, жившие собственным этноплеменным укладом и в основном сохранявшие расово-антропологический тип «изначальных». На момент составления хроник не только была жива память о происхождении тех или иных аристократов от кудзу, саэков, ама, кумасо, хаято и т. д., но и во множестве существовали территориально-племенные группы ама, хаято, кумасо и эмиси.
       
      «Цивилизаторская» политика царей Ямато по отношению к местному населению диктовалась стремлением не только к порабощению, покорению и истреблению, но и к аккультурации и ассимиляции. Широко практиковались переселения непокорных общин после очередного «умиротворения», т. е. распыление и размещение в местах, где контроль их поведения был бы облегчен, а их возможности к сопротивлению - затруднены. Это вело к сложному смешению различных этнорасовых групп; примерно то же происходило при бегстве аборигенов под натиском завоевателей из родных мест в чуждые пределы, где они смешивались с местными иноплеменниками. В обоих случаях должны были возникать ареалы культурного синтеза, но это явление совершенно не изучено.
       
      Наконец, отметим действие в общих этносинтетических процессах возвратных явлений, если можно так выразиться, вторичной айноидизации представителей формирующейся народности ямато при их отрыве от общего массива Утицукуни и попадании в туземную среду: уже монголоидизированные и усвоившие китайский стиль жизни аристократы, заполучив удел в Канто, Коси или Тохоку, роднились с незатронутой еще древнеяпонским влиянием туземной знатью, а воины их дружин - с простолюдинами. В дальнейшем жизнь их потомков вдали от китаизированной цивили¬зации, например, в Тохоку, могла продолжаться столетиями, и понятно, что промежуточным итогом становилось появление популяций «варваризованных» японцев, которых ныне ученые затрудняются идентифицировать и отделить от собственно эмиси. Еще позже, с наплывом в Тохоку, а ближе к позднему средневековью и на Хоккайдо возрастающей массы японцев уже выраженного монголоидного облика, активизировался процесс «вторичной монголоидизации», и тогда становилось еще сложнее разобраться, кем в этнорасовом смысле были эти метисы, как в случае с семейством Абэ или северной ветвью клана Фудзивара. Впрочем, это - материал для будущего рассмотрения.
       
      ПРИМЕЧАНИЯ
       
      1. Н. - «Нихонги» или «Нихонсёки». Здесь и далее сноски на этот документ, включающий свитки I-XXX, даются внутри текста по изданию: Нихон сёки - анналы Японии. Т. I—II. М., 1997. Пер., введ. и комм. Л. М. Ермаковой и А. Н. Мещерякова.
      2. К. - «Кодзики». Здесь и далее сноски на «Кодзики», как и на «Нихонги», даны в тексте; источник цитируется по двум изданиям: 1) Кодзики - записи о деяниях древности. Свиток I. Пер. и комм. Е. М. Пинус; 2) Кодзики. Записи о деяниях древности. Свитки II—III. Пер., введ. и комм. Л. М. Ермаковой и А. Н. Мещерякова. - СПб., 1994.
      3. Кюнер Н. В. Айны: рукопись редакции 1946 г. // АЛЧИЭ. Ф. 8. Оп. 1. Ед. хр.119. Л. 20.
      4. Манифест Тайка. - Предисловие: Ямато (Япония) VII в. / Пер. К. А. Попова, М., 1961.
      5. Каждый новый государь основывал собственную «столицу». Первоначально это был просто военный лагерь и ставка вождя. За 250 лет до переворота Тайка, в течение которых правили 23 царя, в регионе Ямато была построена 31 столица - в основном на крохотном участке земли в юго-западной части долины Асука.
      6. Дискриминируемые группы населения в Японии. 2008. - asia08.ru/readarticle.php?article_id=68&rowstart=0.
      7. Kenjiro H. The Expansion of Yamato into the Kanto. 2004-2007. - emishi-ezo.net/emishi_kofun.html. Еще в первой половине прошлого века историк Ё. Такэкоси писал: «Только после реформ, проведенных в период Тайка императором Котоку, Япония стала государством. До реформ Тайка она была просто группой племен» (Takekoshi Yosaburo. The economic aspects of the civilization of Japan. Vol. I, 1930. P. 7).
      8. Сёку-нихонги - Продолжение записей о Японии.
      9. Кюнер Н. В. Айны: Рукопись редакции 1946 г. // АЛЧИЭ. Ф. 8. Оп. 1. Ед. хр. 119. Л. 29.
      10. Takahashi T. Hitakami. - In: Egami Namio ed. Ainu to Kodai Nippon. Tokyo, 1982. P.50-51.
      11. Анучин Д. Н. Материалы для антропологии Восточной Азии. I. Племя айнов // Известия Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. Т. XX: Труды антропологического отдела. Кн. 2. Вып. I. М., 1876. С. 80-81.
      12. Archeology Wordsmith: Dictionary. - reference-wordsmith.com.
      13. Toyohiro Nishimoto. The Jomon culture. 2000. - um.u-tokyo.ac.jp/dm2k-umdb/publish_db/books/dm2000/english/02/02-09.html.
      14. Dolan R. E., Wordon R. L., eds. Japan: A country study. Washington, 1994.
      15. Suzuka Tamora. Ainu language and Japan’s ancient history. 2001. - dai-3gen.net/epage0.htm.
      16. Kenjiro H. Origins of the Jomon. 2006. - emishi-ezo.net/Jomon%20origins.htm.
      17. Воробьев М. В. Древняя Япония. М., 1958.
      18. Zhimin An. Effect of prehistoric cultures of the Lower Yangtze River on Ancient Japan. - Kaogu (Archaeology), 1984. Vol. 5. - http-server.carleton.ca/~bgordon/Rice/papers/zhimin84.htm.
      19. Xiang Ah. The Huns. - republicanchina.org/Hun.html.
      20. Travis J. Jomon Genes: Using DNA, researchers probe the genetic origins of modern Japanese. 2002. - pitt.edu/~annj/courses/notes/jomon_genes.html.
      21. «Когосюи» - древнеяпонский литературный памятник, написанный в 807 г., автор Хоринари Имубэ, представитель старинного жреческого рода. - hattori.narod.ru/books/kogosyui.html.
      22. Конрад Н. И. Древнейший родовой строй: Лекции по истории Японии. Ч. 30. - katsurini.narod.ru/New_Diz/pra_rodovoi_stroy.html.
      23. Воробьев М. В. Маньчжурия и Восточная Внутренняя Монголия: С древнейших времен до IX в. включительно. Владивосток, 1994. С. 134 и далее.
      24. К примеру, такой образец: «Население Японии отличается редкостной этнической гомогенностью...». Говоров Ю. И. История стран Азии и Африки в средние века. Кемерово, 1998.
      25. The Ainu natives of Japan. - geocities.com/ominobu/ainu.htm.
      26. Этот вопрос подробно рассмотрен в работе: Hamada Shingo. Anthropology in social context: the influence of nationalism on the discussion of the Ainu. Portland, 2006.
      27. Сёку Нихонги. Продолжение Анналов Японии. Св. I. Восток. № 1. 2006.
      28. Подр. см.: Конрад Н. И. Древнейший родовой строй. Ч. 30.
      29. Сэнсом Дж. Б. Япония: краткая история культуры. СПб., 2002. - evrasiabooks.narod.ru/Pilgrim/SansomJapan_text.htm.
      30. Воробьев М. В. Япония в III - VII вв. М., 1980. С. 117-118, 140-144.
      31. Сэнсом Дж. Б. Япония: краткая история культуры.
      32. Конрад Н. И. Древнейший родовой строй. Ч. 30.
      33. Там же.
      34. Сёку Нихонги. Св. I.
      35. Кими - почетный титул провинциальной, изначально аборигенной знати. Словарь дает значение этого слова как устаревшее «государь», видимо, в древности - «вождь».
      36. Суровень Д. А. Проблема периода «восьми правителей» и развитие государства Ямато в царствование Мимаки (государя Судзина) // Известия Уральского госуниверситета. № 13. Вып. 2. 1999.
    • Самонова М. Н. Рогволод и Рогнеда: скандинавские корни династии
      By Saygo
      Приход Рогволода несомненно стал этапным событием в формировании Полоцкого княжества, что четко отражено в ключевом письменном источнике начала восточнославянской истории - «Повести временных лет» (далее - ПВЛ). С именами Рогволода и его дочери Рогнеды также связано выделение полоцкой княжеской династии как особой ветви - «Рогволодовых внуков» - в составе рода Рюриковичей, о чем говорится в Лаврентьевской летописи под 1128 г. Раннее появление собственной правящей династии стало одним из оснований для образования Полоцкой земли и дальнейшего развития ее самостоятельности в политической системе Древней Руси. Это объясняет важность изучения истоков полоцкой княжеской династии, связанных с происхождением Рогволода и интерпретацией летописной легенды о Рогнеде и Владимире. В данном исследовании также будет затронут вопрос о Туры1, поскольку он упомянут в ПВЛ вместе с Рогволодом: «...бѣ бо Рогъволодъ прiшелъ и-заморьꙗ имѧше власть свою в Полотьскѣ а Туры Туровѣ ѿ негоже и Туровци прозвашасѧ»2.




      Сваты Владимира Святославича у Рогволода (слева); Рогволод беседует с Рогнедой (справа). Радзивилловская летопись, XV в.

      Покушение Рогнеды на Владимира, слева — Изяслав. Радзивилловская летопись, XV в.

      Владимир хочет покарать Рогнеду, но на её защиту встаёт Изяслав. Радзивилловская летопись, XV в.
       
      В дискуссии о происхождении Рогволода преобладает точка зрения о том, что он был скандинавом. Это вполне соответствует картине широкого скандинавского проникновения на восточноевропейскую территорию в VIII-X вв., основанной на данных как письменных, так и археологических источников. Что касается Туры, то вопрос о нем вызывает больше разногласий3. В 1929 г. русский историк-эмигрант Н. Т. Беляев в своем исследовании, посвященном происхождению Рюрика, выдвинул гипотезу о норвежском происхождении Рогволода4. Современный российский генеалог Ю. В. Коновалов отождествляет Рогволода с норвежским конунгом Регнвальдом Достославным5. В белорусской историографии представлены версии, относящие полоцкого князя к сыновьям норвежского конунга Эйрика Кровавой Секиры (О. Ю. Латышонок и А. В. Белый, Г. Навициян)6. Г. В. Штыховым была предложена гипотеза о варяжском происхождении Туры7. В зарубежной историографии существует мнение о том, что на Руси было две скандинавские династии - Рюриковичи и Рогволодовичи8. Датский ученый А. Стендер-Петерсен считал, что на Руси образовалось два скандинаво-славянских государства - Новгородско-Киевское и Полоцкое. Данное положение автор подкреплял свидетельством ПВЛ о княжении в Полоцке Рогволода и скандинавским происхождением его имени9. Американо-украинский историк О. Прицак отмечал, что полоцкая династия была единственной из древних скандинавских династий, которая сумела уцелеть в борьбе с Рюриковичами10.
       
      Одной из главных причин прибытия Рогволода в Полоцк было важное положение города в геополитическом пространстве Восточной Европы. Археологические данные свидетельствуют, что в Полоцке в середине X в. происходили существенные изменения, которые вполне могли быть связаны с приходом Рогволода. Он установил контроль над Западно-Двинским путем, что подтверждается кладом из деревни Козьянки, датируемым второй половиной 940-х гг.11. Вокняжение Рогволода содействовало росту экономической и политической роли Полоцка как в Подвинье, так и в Восточной Европе.
       
      Вероятность появления в Полоцке Рогволода во второй половине 940-х гг. также увеличивается с учетом политической ситуации на Руси в это время. Из ПВЛ известно, что в 945 г. киевский князь Игорь был убит древлянами. Фактическим правителем стала его жена Ольга, которой, прежде всего, было необходимо восстановить авторитет власти Рюриковичей и Киева - подчинить древлян и упорядочить сбор дани в Новгородской и Псковской землях. Внутриполитической нестабильностью в Древнерусском государстве вполне могли воспользоваться Рогволод и Туры и взять под контроль Полоцк и Туров. Выбор этих городов не был случайным, поскольку они занимали стратегически выгодное положение на важнейших путях. Полоцк контролировал выход на среднее течение Западной Двины, открывавшей путь на Балтику, минуя Новгород. Туров был основан на Припяти, связывавшей Среднее Поднепровье с Центральной и Западной Европой.
       
      Шведский археолог Р. Эдберг, совершивший в 2001 г. экспериментальное плавание по Западной Двине на модели малого корабля викингов, пришел к выводу о том, что навигационные условия Западной Двины не позволяли использовать морские суда викингов12. Рогволод на подступах к первому порогу Западной Двины должен был отдать свои корабли местным предводителям. Взамен он получил их поддержку и необходимое оснащение для дальнейшего похода вглубь Подвинья. В зависимости от сезона и других факторов был выбран наиболее подходящий способ передвижения - это могли быть, как лошади, так и плоскодонные речные лодки13.
       
      Происхождение Рогволода и Туры
       
      Предположение о скандинавской принадлежности первых князей Полоцка и Турова опирается на два основания. Первое - сообщение летописи о том, что Рогволод и Туры «пришли из заморья». Второе - скандинавская этимология имен «Рогъволодъ», «Туры», «Рогънѣдь», которые в оригинальной форме представлены как Ragnvaldr/Rögnvaldr, Þórir, Ragnheiđr/Ragnhildr14. Таким образом, имена Рогволод, Туры и Рогнеда являются славянизированными формами характерных для Скандинавии эпохи викингов имен. Известный российский специалист в области антропонимики Ф. Б. Успенский утверждает, что скандинавское происхождение Рогволода и Рогнеды подтверждается не только самими их скандинавскими именами, но и той моделью, которая используется при образовании имени дочери от имени отца. Он отмечает, что способ имянаречения, при котором одна из основ двусоставного имени отца повторялась в имени сына или дочери, был широко распространен в Скандинавии в X в.15.
       
      Рогволод и Туры были представителями новой волны скандинавов, осевших на Руси предположительно в середине X в. К этому времени потомки предыдущей скандинавской волны, во главе которой были Рюрик и Олег, были славянизированы и уже практически утратили свою связь с прародиной. По мнению Ф. Б. Успенского, тот факт, что сына киевского князя Игоря - представителя третьего поколения «варяжской руси» - называют славянским именем «Святослав» иллюстрирует то, что род пришлых скандинавских князей демонстративно переориентируется на местные (славянские) интересы, а важность скандинавских связей уменьшается16. Однако сын Святослава - Владимир, направленный отцом на княжение в Новгород, во время противостояния со своим братом - киевским князем Ярополком «.. .бѣжа за море... Приде Володимиръ съ Варѧги Нооугороду»17, то есть в трудную минуту решил прибегнуть к помощи своих скандинавских предков.
       
      В последнее время при исследовании политических и культурных аспектов истории Скандинавии и Древней Руси историки активно привлекают данные антропонимики. В частности, Ф. Б. Успенский опирался на использование имен собственных при изучении династической борьбы в Скандинавии XI—XIII вв. и скандинаво-русских контактов18. Еще один российский историк С. М. Михеев привлекал антропонимику для исследования династической борьбы на Руси в 1015-1019 гг. и шведско-русских связей XI в.19.
       
      Практика имянаречения в Скандинавии эпохи викингов показывает, что род имел характерные для него имена - родовые имена, которые повторялись из поколения в поколение и поэтому были чрезвычайно устойчивы. Ф. Б. Успенский считает, что «для того, чтобы войти в мир рода, ребенок должен был получить родовое имя. Выбор имени был событием историческим - имя почти всегда давалось в честь умершего предка, связывало ребенка с историей рода и передавало эту связь в будущее. В первую очередь, это касалось тех детей, которым предстояло стать наследниками, старшими в роду, в своем поколении. Их, как правило, называли в честь деда, прадеда, дяди или другого близкого родственника по мужской линии. Иногда, в силу тех или иных причин, ребенок мог получить имя и в честь предка по материнской линии, побратима отца, друзей рода. Особенно значимым делом был выбор имени в знатных родах и прежде всего в королевской семье»20.
       
      В этой связи мы также поставили себе цель исследовать скандинавские прототипы имен Рогволод, Туры, Рогнеда - Ragnvaldr/Rögnvaldr, Þórir, Ragnheiđr/Ragnhildr в историческом контексте Скандинавии эпохи викингов и на этой основе установить возможность выявления скандинавских корней Рогволода и Туры.
       
      В летописях содержатся два сообщения, в которых фигурируют первый полоцкий князь Рогволод и его дочь Рогнеда. Основатель Турова - Туры упоминается единожды и довольно кратко в первом летописном сообщении о Рогволоде и Рогнеде. Первое упоминание Рогволода и Рогнеды, а также единственное упоминание Туры содержится как в Ипатьевском, так и Лаврентьевском списках ПВЛ, в контексте событий, происходивших согласно летописной хронологии в 6488 г. (980 г.)21. Второй сюжет присутствует в Лаврентьевской летописи под 6636 г. (1128 г.) в так называемой «вставке о Всеславичах»22, которая объясняет киевско-полоцкое противостояние во время правления Мстислава Владимировича исконной враждой потомков Ярослава и Рогволода, начавшейся с убийства полоцкого князя.
       
      Содержание и характер летописных известий послужил основанием для формирования историографической традиции, согласно которой признается историчность Рогволода и Рогнеды. Реальность Туры подвергается сомнению в связи с единичностью его упоминании, широким распространением в индоевропейской мифологии образа тура (быка), а также характером информации, сближающим сообщение летописи о Туры с распространенными легендами о происхождении названия города от имени его основателя23. Необходимо отметить существование точки зрения о славянском происхождении первого правителя Турова. Ее сторонники воспроизводят имя князя в форме Туръ, представленной в Ипатьевской летописи, и считают, что оно соответствует славянскому названию дикого быка - тура24. В современной зарубежной историографии летописные данные о скандинавском происхождении Рогволода и Туры не вызывают вопросов25. Дж. Шепард отмечает, что Туры занял крепость на Припяти и княжил там достаточно долго для того, чтобы его имя было увековечено в названии Турова26. Российские специалисты Е. А. Мельникова и Е. А. Шинаков считают, что Туры, как и Рогволод, был скандинавом27.
       
      На наш взгляд, летописные данные свидетельствуют в пользу скандинавского происхождения первого известного нам туровского князя и его тесной связи, возможно родственной, с Рогволодом. Приведем основные аргументы нашей позиции:
       
      1. Туры - скандинавская форма имени, зафиксированная в летописи. Подобная форма полностью отвечает правилам адаптации скандинавских имен в древнерусском языке. Имя Туры происходит из древнескандинавского имени Þorir28. Лингвистическая фиксация имени в Лаврентьевской летописи указывает на его скандинавское происхождение. Исправление Туры в Туръ можно объяснить существованием схожего славянского слова, тогда как обратный переход маловероятен.
       
      2. Упоминание скандинавского имени Туры в одном хронологическом и событийном контексте с другими скандинавскими именами Ragnvaldr/Rögnvaldr и Ragnheiđr/Ragnhildr, которые представлены в летописи в их древнерусской адаптации - Рогъволодъ и Рогънѣдь.
       
      3. Занятие Рогволодом и Туры стратегически важных центров в Полоцке и Турове на путях по Западной Двине в Балтийское море и Скандинавию, по Припяти в Центральную и Западную Европу во время внутренней нестабильности на Руси после гибели Игоря.
       
      4. Поддержание связей Турова со Скандинавией, о чем говорит тот факт, что в одной из молитв Кирилла Туровского есть упоминания скандинавских святых29.
       
      Этимология имен и их употребление в древнескандинавских источниках
       
      Имя Ragnvaldr/Rögnvaldr имеет примечательную этимологию, которая свидетельствует о его принадлежности к именам, характерным для элиты древнескандинавского общества. Имя является двухсоставным, включающим две основы германского происхождения. Как элемент имени основа ragin в древнескандинавском языке имеет значение «власти», «божественные силы». Valdr означает «властитель»30. Значение имени Ragnvaldr/Rögnvaldr, которое можно интерпретировать как «божественный властитель», указывает на то, что его обладателем мог быть только представитель знатного и могущественного рода, обладающего высшей властью, которая могла носить сакральный характер. Близкое значение имела и славянская форма имени - Рогволод, связанная, вероятно, с рогом - символом плодородия и богатства. Славянское население Полоцка наделяло своего князя ритуально-религиозной функцией обеспечения плодородия и благополучия, что говорит о сакрализации княжеской власти31.
       
      Имя основателя Турова, как уже отмечалось выше, лингвисты возводят к древнескандинавскому имени Þorir. С эпохи викингов это имя ассоциировалось с Тором (Þorr), одним из главных скандинавских языческих богов. Заметим, что точная славянская транслитерация этих имен представлена в летописных формах «Туры» и «Туръ» соответственно. Имя Þorir было широко распространено в Скандинавии в эпоху викингов, о чем свидетельствуют как рунические надписи, так и саги (таблица 1). Так, если имя Ragnvaldr встречается всего лишь на шести рунических камнях, то имя Þorir фигурирует более чем в пятидесяти рунических надписях32. Немногочисленность имен Ragnvaldr в рунических надписях можно объяснить тем, что их обладатели принадлежали к высшей знати, близкой к королевскому роду. Большая распространенность имени Þorir объясняется его связью с теонимом «Þorr» и особой популярностью культа этого языческого бога среди воинов, происходивших из простых крестьян.



      Таблица 1. Упоминания имен Ragnvaldr/Rögnvaldr, Þorir, Ragnhildr в древнескандинавских источниках


       
      Имя Рогнеда возводят к таким скандинавским именам, как Ragn(h)eiđr или Ragnhildr33. Имя Ragnhildr встречается в шести надписях на рунических камнях. Четыре из них расположены в Швеции - в Уппланде и еще два - в Дании34.
       
      Таким образом, этимология имен Рагнвальд и Турир, частота и контекст их употребления в рунических надписях, а также социальный аспект культа Тора, говорит о редкой их сочетаемости внутри одного рода или семьи. Иными словами, в Скандинавии представители одной семьи, например, отец и сын или братья в редких случаях могли носить имена Рагнвальд и Турир, что подтверждается и данными о сочетаемости имен на рунических камнях. Кроме того, имена Рагнвальд и Рагнхильд были характерными именами представителей элиты центральных областей древнешведского государства - Уппланда и Сёдерманланда, в том числе и королевского рода.
       
      Выявленные особенности употребления имен Рагнвальд, Рагнхильд и Турир открывают возможность поиска того рода, в котором встречаются данные имена, и последующей проверки нашей гипотезы, построенной на предположении о родственной связи Рогволода и Туры. Обратим внимание, что О. Ю. Латышонок и А. В. Белый выявили совпадение имен Рёгнвальда, ярла Мера, его жены Рагнхильд и сына Турира в «Саге об оркнейцах», а также схожесть одного из сюжетов «Саги о Хрольве Пешеходе» с летописным рассказом о Рогволоде и Рогнеде35. В этой связи они высказали мысль, что автор ПВЛ мог перенести эти имена из саг в русскую историю. Такое предположение ставит под сомнение реальность существования Рогволода и Рогнеды. Однако в исторической науке давно утвердилась обоснованная точка зрения об историчности Рогволода и Рогнеды. Задачей нашего исследования является установление возможности происхождения Рогволода и Туры из одного рода. Для этого обратимся к сагам, которые в сравнении с руническими надписями содержат более детальную и конкретную информацию о носителях имен Рёгнвальд (в форме Rögnvaldr), Турир и Рагнхильд. Скандинавы эпохи викингов и их потомки, как правило, очень скрупулезно относились к истории своего рода, поэтому общая информация в сагах, включавшая генеалогию рода, его территориальную привязанность сохранялась на протяжении веков и в наименьшей степени была подвергнута искажению.
       
      Наиболее обширным сводом королевских саг, отображающим историю королевских и знатных родов Норвегии и связанных с ними шведских и датских правителей, является «Круг земной» Снорри Стурлусона36. Мы проанализировали данный памятник и получили следующие результаты. В сагах «Круга земного» упоминается одиннадцать персоналий, носивших имя Рёгнвальд, двадцать два лица с именем Турир, тринадцать особ с именем Рагнхильд (таблица 1).
       
      Очевидно, что имя Турир было довольно распространенным в Скандинавии на протяжении IX-XII вв. Анализ сведений «Круга Земного» позволяет заключить, что имя Турир было характерно для представителей разных социальных слоев - от рабов до ярлов и конунгов. Для нас важно, что именно в ранний период - на протяжении второй половины IX - первой половины X в. - времени, наиболее приближенного к появлению на белорусских землях Рогволода и Тура, в Норвегии среди представителей высшей племенной знати было три обладателя имени Турир. Один из них, Турир Длиннолицый, был из рода мелких норвежских конунгов и выступал против конунга Харальда Прекрасноволосого (850-930 гг.). Он пал в знаменитой битве при Хаврсфьорде около 872 г. Два других - Турир Хельсинг и Турир Рёгнвальдсон Молчаливый (862-935 гг.) происходили из родов ярлов.
       
      Небольшое количество персоналий с именем Рёгнвальд в «Круге Земном» говорит о его малой распространенности в древнескандинавском антропонимиконе. Все носители имени Рёгнвальд происходили из знатных родов, причем большинство из них было обладателями титулов конунгов или ярлов в Норвегии и Швеции в IX-XII вв. Этимология имени Ragnvaldr/Rögnvaldr, указывающая на то, что его носителем мог быть только представитель высшей элиты, подтверждается и сагами. Высокий социальный статус обладателя имени Рёгнвальд отличает его от имени Турир, которое, как отмечалось выше, могли носить люди различного социального происхождения и положения - и рабы, и бонды, и ярлы, и конунги. Однако следует отметить, что ни имя Рёгнвальд, ни имя Турир не стали родовыми в королевских династиях Норвегии, Швеции и Дании. Наиболее знатные и могущественные обладатели этих имен: конунги - Рёгнвальд Достославный, Рёгнвальд Прямоногий, Турир Длиннолицый; ярлы - Рёгнвальд Эйстейнссон, Турир Молчаливый; херсир - Турир Хроальдссон жили во времена норвежского конунга Харальда Прекрасноволосого, то есть во второй половине IX - первой половине X в., когда начался процесс объединения Норвегии. Они были представителями высшей племенной аристократии, которая постепенно теряла свое влияние или просто уничтожалась королевской властью в ходе объединения и централизации государства.
       
      Употребление имени Рагнхильд в сагах и рунических надписях показывает, что этим именем обладали, как правило, женщины знатного происхождения. Большинство из них были представительницами королевских родов. В «Круге Земном» упоминаются тринадцать особ, носивших имя Рагнхильд, семь из которых были королевских кровей. Наиболее значимыми предшественницами и современницами Рогнеды в Скандинавии были Рагнхильд - мать Харальда Прекрасноволосого, Рагнхильд Могущественная - жена Харальда Прекрасноволосого, Рагнхильд - дочь конунга Эйрика Кровавой Секиры (885-954 гг.) и Рагнхильд - дочь норвежского ярла Хакона Могучего (937-995 гг.) (таблица 2).
       
      Важной в плане изучения связи и соотношения имен Турир, Рёгнвальд и Рагнхильд является информация о роде ярлов Мёра, содержащаяся в «Саге о Харальде Прекрасноволосом» из «Круга Земного», а также в «Саге об оркнейцах»37. Мёр - это историческая область в северной части Западной Норвегии, на побережье Атлантики. В роду ярлов Мёра было два представителя с именами Рёгнвальд и Турир - отец и сын соответственно (таблица 2). Ярл Мёра Рёгнвальд Эйстейнссон был ближайшим соратником Харальда Прекрасноволосого - первого норвежского конунга, объединившего под своей властью всю страну и правившего приблизительно с 863 г. по 930 г. Рёгнвальд Эйстейнссон также стал основателем династии ярлов - правителей Оркнейских островов, которые он получил в свое управление от норвежского конунга. В «Саге об оркнейцах» также рассказывается о роде Рёгнвальда Эйстейнссона и упоминается имя его жены - Рагнхильд38.



      Таблица 2. Возможные династические связи Рогволода и Туры с норвежскими родами Рёнгвальда Эйстейнссона, Харальда прекрасноволосого и Хакона Могучего


       
      В «Круге Земном» о ярле Рёгнвальде говорится следующее: «Его называли Рёгнвальдом Могучим и Рёгнвальдом Мудрым, и говорят, что он заслужил оба прозвания»39, «Рёгнвальд ярл Мёра был самым любимым другом Харольда конунга, и конунг высоко ценил его. Рёгнвальд был женат на Хильд, дочери Хрольва Носатого. Их сыновей звали Хрольв и Торир. У Рёгнвальда были также сыновья от наложницы. Одного из них звали Халлад, другого - Эйнар, третьего - Хроллауг. Они уже были взрослыми, когда их законнорожденные братья были еще детьми. Хрольв был могучим викингом. Он был такого большого роста, что никакой конь не мог носить его, и он поэтому всегда ходил пешком, куда бы ни направлялся. Его прозвали Хрольвом Пешеходом. Он много раз ходил походом в Восточные Страны»40 (таблица 2).
       
      Обратим внимание на сообщение саги о сыне Рёгнвальда Хрольве Пешеходе. Исследователи идентифицируют Хрольва с реальным историческим деятелем, предводителем викингов Ролло, который в 911 г. захватил земли в устье Сены и основал герцогство Нормандия41. Для нас важно указание саги на то, что Хрольв совершал походы в «Восточные страны», к которым скандинавы также относили земли Восточной Европы. В «Саге о Хрольве Пешеходе» содержится подробная информация о военной деятельности Хрольва. Сага сообщает, что Хрольв совершил грабительский поход по реке Дюне (Западная Двина), а затем прибыл в Гардарики (Русь), где победил конунга Эйрека, женился на Ингигерд и стал там конунгом. Кроме того, в саге говорится, что Ингигерд была дочерью Хреггвида, конунга в Гардарики, подчинившего себе земли вдоль Дюны42. Очевидно, что историческая основа саги размыта и ее сюжет изобилует фольклорными мотивами. Тем не менее, указание саги на грабительские походы викингов по Западно-Двинскому пути вполне может быть достоверным. В саге также присутствует мотив противостояния двух конунгов, в результате которого конунг-агрессор (Эйрек) убивает местного конунга (Хреггвид) захватывает его владение (Гардарики) и дочь (Ингигерд). Очевидно, что этот мотив является близкой аналогией летописной легенде о Рогволоде, Рогнеде и Владимире. Проанализированные сведения саг являются уникальными и дают основания предположить, что у представителей рода Рёгнвальда Эйстейнссона были «восточные» связи - они бывали в Подвинье.
       
      После гибели Рёгнвальда Эйстейнссона в 892 г. Харальд Прекрасноволосый назначил ярлом Мёра его сына Турира Молчаливого и отдал ему в жены свою дочь, Алов Красу Года43 (таблица 2). О Турире Молчаливом также известно, что его дочь Бергльёт быта матерью Хакона Могучего - ярла Хладира и фактического правителя Норвегии в 975-995 гг. Исходя из хронологии событий, восстанавливаемой по летописи и сагам, Рогволод и Туры могли быть современниками внука Турира Молчаливого - ярла Хакона. И соответственно, гипотетически Рогволод и Туры могли быть племянниками, сыновьями или внуками Турира Молчаливого (таблица 2). Заслуживающим внимания сообщением саги является то, что у ярла Хакона среди его многочисленных детей была дочь по имени Рагнхильд.
       
      Таким образом, в «Саге о Харальде Прекрасноволосом» (Круг Земной) и «Саге о Хрольве Пешеходе» нами выявлены уникальные свидетельства того, что сыновья Рёгнвальда Эйстейнссона были знакомы с Подвиньем и использовали Западно-Двинский путь для осуществления грабительских походов в земли Прибалтики и Руси. Кроме того, в роду норвежского ярла встречаются все три имени, а именно Рёгнвальд, Турир, Рагнхильд, которые в их славянской интерпретации упоминаются в ПВЛ под 980 г. как Рогволод, Туры, Рогнеда (таблица 2). Имя Рогволод соответствует имени Рёгнвальда Эйстейнссона. Имя Рогнеда соответствует имени Рагнхильд, жены Рёгнвальда Эйстейнссона. Имя Туры соответствует имени Турира, сына Рёгнвальда Эйстейнссона.
       
      Итак, проанализированные данные древнескандинавских источников говорят о редкой сочетаемости имен Рёгнвальд и Турир внутри одного рода или семьи. Что же касается комбинации Рёгнвальд - Рагнхильд, то она активно использовалась в имянаречении среди знатных скандинавских родов. Этимология имен Рёгнвальд, Турир и Рагнхильд, частота и контекст их употребления в рунических надписях и сагах свидетельствуют, что обладатели имен Рёгнвальд и Рагнхильд были представителями высшей знати, приближенной к королевскому роду. Имя Турир, в отличие от имен Рёгнвальд и Рагнхильд не являлось элитным. Его могли носить люди различного социального происхождения и положения, то есть и рабы, и бонды, и ярлы, и конунги.
       
      Изложенные в данном исследовании аргументы позволяют обосновать новую гипотезу, в соответствии с которой, Рогволод и Туры были выходцами из высшей племенной норвежской знати и принадлежали к одному роду ярлов или мелких конунгов. Наиболее вероятной версией их происхождения является род норвежца Рёгнвальда Эйстейнссона, ярла Мёра. Рогволод и Туры могли являться внуками или правнуками Рёгнвальда Эйстейнссона (таблица 2).
       
      Династические основания образования Полоцкого княжества
       
      Утверждение власти Рогволода в Полоцке стало существенным основанием формирования одного из главных центров государственности на восточнославянских землях, альтернативного Киеву и Новгороду. Аналогичная ситуация с приходом скандинавского князя имела место в Турове, что содействовало образованию Туровского княжества. Радимичи, с которыми в источниках не связана деятельность скандинавов, не сумели только своими силами создать или сохранить собственную государственную структуру, и их территория в 984 г. была окончательно закреплена в составе Древнерусского государства как непосредственное владение киевского князя. Именно скандинаву Рогволоду было также суждено стать родоначальником полоцкой княжеской династии, что не было случайностью. Североевропейское происхождение первых древнерусских князей стало отражением той организующей и консолидирующей роли, которую сыграли скандинавские дружины и их предводители в генезисе восточнославянской государственности.
       
      Судя по летописным известиям о междоусобицах Святославичей - Ярополка, Олега и Владимира, Полоцкое княжество выступало как независимое государственное образование, в котором единолично правил Рогволод. О политической самостоятельности Полоцкого княжества говорит и то обстоятельство, что к заключению союза с Рогволодом стремились оба Рюриковича - и Владимир и Ярополк. Посольство Владимира к Рогволоду с целью сватовства к Рогнеде и последовавшая затем беседа Рогволода с Рогнедой, отказавшейся стать женой Владимира, представлены на миниатюре из Радзивиловской летописи44. Выбор Рогнедой киевского князя Ярополка, сделанный, наверняка, по настоянию Рогволода, привел к нападению Владимира на Полоцк. Владимир набрал большое войско, в котором также были варяги. Российский исследователь Е. А. Шинаков считает, что варягами Владимира были воины из дружины датского конунга Харальда Синезубого (958-986 гг.)45. В сагах неоднократно сообщается о соперничестве датских и норвежских конунгов. Вероятное участие датчан в захвате Полоцка является косвенным подтверждением гипотезы о норвежском происхождении Рогволода.
       
      В соответствии с нашей гипотезой о происхождении Рогволода и Туры из одного рода, Туры был союзником полоцкого князя и поэтому, после убийства Рогволода Владимиром и подчинением Полоцка власти Киева, Туры также был устранен, а Туров перешел под непосредственную власть киевского князя. Данное предположение объясняет, почему князь Туры после первого и единственного упоминания под 980 г. бесследно исчезает со страниц летописей. Таким образом, в конце X в. Полоцкое и Туровское княжества были подчинены Владимиром Святославичем (980-1015 гг.) и вошли в состав Древнерусского государства, возглавляемого династией Рюриковичей.
       
      Интересно, что в летописях поводом полоцко-новгородской войны выступил отказ Рогнеды выйти замуж за Владимира, содержащий оскорбление новгородского князя: «...не хочю розути робичича но Ярополка хочю»46. Традиционным объяснением этого отказа полоцкой княгини является указание на неблагородное происхождение Владимира, мать которого являлась ключницей киевской княгини Ольги. В последнее время появились и другие интерпретации летописного текста в отношении статуса Владимира. Д. А. Мачинский предположил, что термин «робичич» в данном контексте указывал на этническое происхождение новгородского князя - он не был скандинавом, а был представителем местного славянского населения. Для полоцкой княгини было неподобающим ее скандинавскому происхождению выходить замуж за полуславянина Владимира, поскольку она воспринимала местное население как данников собственно «росов»47. По мнению Дж. Шепарда, Владимир стремился связать себя узами со скандинавским родом Рогволода для того, чтобы упрочить свой династический и политический статус в борьбе со своим братом Ярополком48. Последняя версия нам кажется наиболее правдоподобной.
       
      Как уже отмечалось выше, Рогволод был представителем новой волны скандинавов, прибывших на Русь непосредственно со Скандинавии. Об этом прямо говорит летопись - «прішелъ и-заморьꙗ», а также свидетельствует скандинавская этимология имени его дочери Рогнеды - Ragnheiđr/Ragnhildr. В это же время в династии Рюриковичей уже далеко зашли процессы ее славянизации, внешним проявлением этого стало преобладание славянских имен в антропонимиконе киевских князей - Святослав, Ярополк, Владимир и др.
       
      Повествование о сватовстве Владимира к Рогнеде повторяется в Лаврентьевской летописи под 1128 г., однако, уже с новыми подробностями. В частности, появляется рассказ о попытке отмщения Рогнеды Владимиру за убийство отца и пренебрежение к ней. В семейный конфликт оказался втянутым и Изяслав, старший сын Рогнеды и Владимира, который заступился за мать, что отображено на миниатюре из Радзивиловской летописи49. Исход этой драмы оказался довольно неожиданным - по совету своих бояр Владимир отправил Рогнеду и Изяслава в ее отчину: «...и созва болѧры и повѣда им ѡни же рекоша оуже не оубии eѩ дѣтѧти дѣлѧ сего но въздвїгни ѡтчину eѩ и дай ей с сыном своимъ Володимеръ же оустрои городъ и да има и нареч имѧ городу тому Изѧславль и ѿтолѣ мечь взимають Роговоложи внуци противу Ѩрославлим внуком»50.
       
      Летописный рассказ о Рогволоде, Рогнеде и Владимире имеет близкие параллели в древнескандинавской литературной традиции51. В сагах очень часто именно женщина выступает инициатором мести.
       
      В этой связи следует указать на присутствие мотива мести женщины за гибель отца в «Саге об Инглингах» и «Саге об Олаве Трюггвасоне» из «Круга Земного» Снорри Стурлусона в трех повествованиях: о Скьяльв, убившую Агни; об Асе отомстившей Гудрёду; о Гудрун, пытавшейся отомстить конунгу Олаву. Напомним, что в древнерусской традиции известны два случая мести женщин: месть княгини Ольги за мужа, Игоря, убитого древлянами и попытка Рогнеды отомстить Владимиру за отца и братьев.
       
      На наш взгляд, наиболее близкой скандинавской параллелью рассказу о сватовстве Владимира к Рогнеде является повествование о Гудрёде и его жене Асе, которое содержится в «Саге об Инглингах» и в начале следующей саги «Круга Земного», «Саге о Хальвдане Черном»52. Гудрёд, один из норвежских областных конунгов, сватается к Асе, дочери другого норвежского конунга. Получив отказ, Гудрёд идет на него войной. В результате погибает отец Асы и ее брат. Гудрёд берет в жены Асу и вскоре у них рождается сын. Два года спустя Аса подсылает убийцу и Гудрёд погибает. Аса уезжает с сыном на родину и правит во владениях своего отца.
       
      В сагах также проявляется взгляд на сына как на члена рода матери, который может стать заступником за нее и мстителем за ее родичей даже против собственного отца. В данном контексте выступление Изяслава на стороне матери следует рассматривать как проявление силы кровнородственной связи по материнской линии, характерной для родового общества и сохранявшейся еще долгое время53. Мотив выступления сыновей на стороне матери против отца встречается в «Саге об Инглингах» в повествовании о Висбуре54. Он бросает жену, и она уезжает с их сыновьями к своему отцу. Сыновья требуют от отца вернуть матери по праву принадлежащее ей вено. Висбур этого не делает, и сыновья сжигают отца в его доме. Как видим, здесь тоже присутствует мотив отъезда матери с сыновьями к себе на родину.
       
      Еще одной уникальной параллелью предания о Рогволоде, Рогнеде и Владимире является один из сюжетов в «Саге об Олаве Трюггвасоне» из «Круга Земного»55. Олав убивает одного из норвежских вождей. В знак примирения с родичами убитого он женится на его дочери, Гудрун. В первую брачную ночь Гудрун пытается зарезать спящего Олава, но он вовремя просыпается и забирает у нее нож. После конунг отправляется к своим мужам и рассказывает, что случилось. В итоге Гудрун забирает все свое добро и уходит от Олава вместе со своими людьми. Таким образом, в данном повествовании есть три мотива, аналогичных летописной легенде: попытка мести жены мужу за убийство отца, совещание конунга со своими приближенными, отъезд жены.
       
      Сравнительный анализ древнескандинавских и древнерусских источников свидетельствует о том, что Рогнеда была восстановлена в правах на отцовское наследство и вместе с Изяславом вступила в права владения своей родовой собственностью - Полоцким княжеством. Такое неожиданное решение киевского князя можно интерпретировать в контексте скандинавских правовых обычаев, которые были актуальны при дворе Владимира, поскольку в его окружении находилось много варягов, и сама Рогнеда была скандинавкой. В Скандинавии женщины, ближайшие родственницы по отцовской линии - дочь или сестра, в случае отсутствия прямых наследников мужского пола получали законное право наследовать одаль (др.-исл. ođal) - родовое земельное владение56. При этом право конунга (др.-исл. konungr - «конунг, король, князь») на власть над страной рассматривалось как наследственное право одаля57.
       
      Необходимо также учитывать, что для скандинавской и восточнославянской действительности X в. были характерны сильные родовые традиции. Они проявлялись в распространении кровной мести, которая была священной обязанностью члена рода. В древненорвежских законах существовали нормы, в соответствии с которыми: жена сама начинала тяжбу об убийстве мужа при отсутствии поблизости родственников мужского пола; женщина могла в исключительной ситуации быть главной получательницей выкупа за убитого родича. Девушка получала и, соответственно, платила часть выкупа, если она являлась единственным ребенком своего отца и не была замужем, а также не имелось прямых наследников мужского пола58. Что касается древнерусских правовых норм, то следует заметить, что в так называемой Древнейшей Правде, первом письменном памятнике права периода становления Древнерусского государства, в первой статье оговаривается возможность участия в кровной мести племянника убитого по женской линии59. Изяслав приходился внуком Рогволоду по женской линии.
       
      Имеющиеся древнескандинавские и древнерусские нормы указывают на некую правовую возможность участия Рогнеды и ее сына в кровной мести за Рогволода. В соответствии с родовыми традициями, которых придерживалось скандинавское окружение Владимира, попытка мести Рогнеды за убийство отца была полностью оправдана. Справедливым возмещением за смерть Рогволода стало возвращение Рогнеде и ее сыну прав обладания одалем (в древнерусской терминологии «отчиной») - Полоцком60. Вступление Изяслава в права владения наследством Рогволода означало, что сын Рогнеды и Владимира перешел в род матери и тем самым он стал продолжателем рода Рогволода, благодаря чему в Полоцке уже в конце X в., раньше, чем в других древнерусских политических центрах, оформилась собственная княжеская династия. Еще при жизни Владимира власть в Полоцком княжестве передавалась только сыновьям Изяслава - сначала Всеславу, а затем Брячиславу.
       
      Таким образом, одним из оснований политической самостоятельности Полоцкого княжества в составе Древнерусского государства стал скандинавский фактор. Он выразился в закреплении Полоцка как родового владения («отчины») за собственной, скандинавской по происхождению ее родоначальника, княжеской династией Рогволодовичей-Изяславичей. Специфика положения полоцкой княжеской династии определялась тем, что Изяслав, вступив в права владения Полоцком - родовой собственностью своей матери Рогнеды, стал продолжателем рода Рогволода. Признание Изяслава единственным легитимным наследником скандинавского рода Рогволода и Рогнеды, произошедшее с согласия киевского князя Владимира Святославича, стало основой для выделения полоцкой княжеской династии в особую ветвь Рюри¬ковичей, статус которой определялся автономным положением Полоцкой земли в древнерусской политической системе. Имя Рогволод прочно вошло в антропонимикон полоцких князей (известны князья Рогволод-Борис Всеславич, Рогволод-Василий Борисович)61, что свидетельствует о его важном идеологическом значении в самоидентификации полоцкой княжеской династии как Рогволодовичей. В этой связи не случайно то, что имя отца Изяслава - Владимир появляется в именослове полоцких князей довольно поздно в отличие от остальных Рюриковичей62. Для генеалогическо-династической дефиниции рода полоцких князей наиболее правомерным является использование обозначения - Рогволодовичи-Изяславичи на основании следующих признаков: 1) имя Рогволод стало характерным только для полоцкой ветви Рюриковичей; 2) летописное определение полоцких князей как «Рогволодовых внуков»; 3) признание в качестве внука Рогволода только старшего сына Рогнеды и Владимира - Изяслава.
       
      Высокий авторитет власти Рогволода, признанный как полоцкой элитой, так и древнерусскими князьями первоначально был связан с его происхождением из знатного скандинавского рода. Анализ скандинавского антропонимикона эпохи викингов показал уникальность использования имен Рёгнвальд, Рагнхильд, Турир (скандинавские формы имен Рогволода, Рогнеды, Туры) представителями одной семьи. Было установлено, что данное сочетание имен в наибольшей степени было характерно для норвежских династий Рёгнвальда Эйстейнссона, Харальда Прекрасноволосого и Хакона Могучего (таблица 2). Однако единственным родом, в котором встречались эти три имени, и пред-ставители которого использовали Западно-Двинский путь для походов на Русь, был род Рёгнвальда Эйстейнссона, ярла Мера. Это позволило обосновать новую гипотезу происхождения Рогволода и Туры, в соответствии с которой они приходились Рёгнвальду внуками или правнуками.
       
      Примечания
       
      1. В Ипатьевской летописи имя передано в форме Туръ (ПСРЛ.Т. 2: Ипатьев­ская летопись / Под ред. А. А. Шахматова. СПб., 1908. Стб. 64).
      2. ПСРЛ. Т. 1: Лаврентьевская летопись / Под ред. Е. Ф. Карского. Л., 1926-1928. Стб. 76.
      3. Кибинь А. С. От Ятвязи до Литвы: политические и социокультурные транс­формации в бассейне Верхнего Немана в Х-ХIII веках. М.: 2012. С. 66-70.
      4. Беляев Н. Т. Рорик Ютландский и Рюрик начальной летописи // Seminarium Kondakovianum: recueil d'etudes archeologie, histoire de l'art, etudes byzantines. Prague, 1929. № 3. С. 264-265.
      5. Коновалов Ю. В. Русский княжеский дом в середине Х века// Историческая генеалогия. 1994. № 4. С. 86-97; Он же. Русско-скандинавские связи середины IX - середины XI вв. // Историческая генеалогия. 1995. № 5. С. 42-59.
      6. Latyszonek О., Bely А. On the Scandinavian origin of Rahvalod // Annus Albaruthenicus. 2005. № 6. Р. 49-64; Латышонак А., Белы А. «Сага» пра Рогвалада. Да нарманскага паходжаньня Рагвалода // Нацыянальнасьць - Беларус. Вiльнюс, 2009. С. 24-33; Навiцыян Г. Князь, якi «прiшелъ и-заморья»: гiпотэза паходжань­ня Рагвалода // Arche. 2006. № 9. С. 137-142.
      7. Штыхау Г. В. Рэлiгiйнае жыцце Турава у перыяд канца Х-ХII стагоддзяу: ад язычнiцкага да хрысцiянскага цэнтра // Вестник Белорусского Экзархата. 2005. № 4. с. 23-26.
      8. Stender-Petersen А. Varangica. Aarhus, 1953. Р. 130-131; Pritsak О. The Origin of Rus'. Cambridge (МА), 1981. Vol. 1. Old Scandinavian Sources other than the Sagas. Р. 137; Duczko W. Viking Rus: Studies on the Presence of Scandinavians in Eastem Europe. Leiden, 2004. Р. 126-127.
      9. Stender-Petersen А. Varangica... Р. 247-248.
      10. Pritsak О. The Origin of Rus'... Р. 137.
      11. Плавiнскi М. А. Раннесярэднявечны Полацк: тапаграфiчная структура i пытаннi храналогii // Гiсторыя i археалогiя Полацка i Полацкай зямлi: матэрыялы V Мiжнар. навук. канф., Полацк, 24-25 кастр. 2007 г. Полацк, 2009. С. 311-312.
      12. Edberg R. Vagen till Paltteskiuborg. Sigtuna, 2001. S. 31-35.
      13. Ibid. S. 24.
      14. Томсен В. Начало Русского государства: три чтения. М.: 1891. С. 67.
      15. Успенский Ф. Б. Династическое имя в средневековой Скандинавии и на Руси: дис. д-ра филол. наук. М., 2004. С. 819.
      16. Он же. Скандинавы. Варяги. Русь: историко-филологические очерки. М., 2002. С. 30-31.
      17. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 75.
      18. Успенский Ф. Б. Имя и власть: выбор имени как инструмент династической борьбы в средневековой Скандинавии. М., 2001; Он же. Скандинавы. Варяги. Русь... ; Он же. Династическое имя...
      19. Михеев С. М. «Святополкъ сѣде в Киевѣ по отци»: Усобица 1015-1019 годов в древнерусских и скандинавских источниках. М., 2009; Он же. Эймунд - убийца Бориса, Ингвар Путешественник и Анунд из Руси: к вопросу о шведах на Руси в XI веке // Ruthenica. Киiв, 2006. Т. 5. С. 19-36.
      20. Успенский Ф. Б. Имя и власть... С. 9-10.
      21. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 76; ПСРЛ. Т. 2. Стб. 64.
      22. ПСРЛ. Т. 1 Стб. 299-301; Шахматов А. А. Разыскания о древнейших рус­ских летописных сводах. СПб., 1908. С. 248.
      23. Довнар-Запольский М. Ф. Очерк истории Кривичской и Дреговичской зе­мель до конца XII столетия. Киев, 1891. С. 70; Грушевский А. С. Пинское Полесье. Ч. 1. Очерк истории Турово-Пинского княжества XI-XIII вв. Киев, 1901. С. 22-24; Лихачев Д. С. «Повесть временных лет» (Историко-литературный очерк). Комментарии // Повесть временных лет. СПб., 1999. С. 449; Прохоров А. А. Князь Тур: история легенды. Сакрализация княжеской власти у славян. Минск, 2005.
      24. Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956. С. 306; Лысенко П. Ф. Туровская земля в IX-XIII вв. Минск, 2001. С. 241; Прохоров А. А. Князь Тур: история легенды. С. 21, 228-230.
      25. Shepard J. The Viking Rus and Byzantium // The Viking world. N. Y, 2008. Р. 504; Duczko W. Viking Rus: Studies on the Presence of Scandinavians in Eastem Europe. Р. 126-127.
      26. Шепард Д., Франклин С Начало Руси, 750-1200. СПб" 2000. С. 224.
      27. Мельникова Е. А. Древняя Русь и Скандинавия: избранные труды. М., 2011. С. 71; Шинаков Е. А. Образование Древнерусского государства: сравнительно­-исторический аспект. М., 2009. С. 262-263.
      28. Томсен В. Начало Русского государства: три чтения. М., 1891. С. 67; Фас­мер М. Этимологический словарь русского языка. М.. 1987. Т. 4. С. 124.
      29. Мельнiкау А. Кiрыл, епiскап Тураускi: жыцце, спадчына, светапогляд. Мiнск, 1997. С. 17.
      30. Peterson L. Nordiskt runnamnslexikon. Uppsala, 2007. S. 178-179.
      31. Прохарау А., Санька С. Рагвалод // Беларуская мiфалогiя: Энцыкл. слоун. Мiнск, 2004. С. 415-416.
      32. Peterson L. Nordiskt runnamnslexikon. S. 180.
      33. Томсен В. Начало Русского государства: три чтения... С. 67; Stender-Petersen А. Varangica... Р. 130; Катлярчук А. Час вiкiнгау у Беларусi: канец IX - пачатак ХIII ст. // Шведы у гiсторыi й культуры беларусау. Вiльня, 2007. С. 38.
      34. Peterson L. Nordiskt runnamnslexikon/ S. 180.
      35. Латышонак А., Белы А. «Сага» пра Рогвалада. Да нарманскага паходжаньня Рагвалода... С. 27; Latyszonek О., Bely А. Оп the Scandinavian origin of Rahvalod... Р. 63-64;
      36. Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1980.
      37. Снорри Стурлусон. Круг Земной. С. 54-55.
      38. Сага об оркнейцах [Электронный ресурс) // Северная Слава. Режим до­ступа: norse.ulver.com/src/konung/orkney/ru.html. Дата доступа: 21.02.2015.
      39. Снорри Стурлусон. Круг Земной. С. 46.
      40. Там же. С. 54-55.
      41. Древняя Русь в свете зарубежных источников: хрестоматия. М., 2009. Т. 5. Древнескандинавские источники. С. 276.
      42. Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 5. С. 276-286.
      43. Снорри Стурлусон. Круг Земной. С. 58.
      44. Радзивиловская летопись. Т. 1. Факсимильное воспроизведение рукописи. СПб., 1994. Л. 4206.
      45. Шинаков Е. А. Датско-русские связи IX-XI вв. // Русь на перехрестi свiтiв: мiжнароднi впливи на формування Давньоруськоi держави, IX-XI ст.: матерiали мiжнар. польов. археол. семiнару, Чернiгiв-Шестовиця, 20-23 лип., 2006 г. Чернiгiв, 2006. С. 218-226.
      46. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 76.
      47. Мачинский Д. А. Вновь открытые источники по истории Руси в IX-XII вв. // Ладога - первая столица Руси: 1250 лет непрерывной жизни: VII чтения памяти А. Мачинской, Старая Ладога, 21-23 дек. 2002 г.: сборник статей. СПб., 2003. с. 197-200.
      48. Шепард Д., Франклин С. Начало Руси... С. 225-226.
      49. Радзивиловская летопись. Т. 1. Факсимильное воспроизведение рукописи. л. 163об.
      50. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 300-301.
      51. Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX-XIV вв. М., 1978. С. 209-210; Михеев С. М. Легенда о Владимире и Рогнеде и скандинавская тра­диция (к параллели с легендой о сыновьях Хейдрека) // Именослов: история язы­ка, история культуры: сборник статей. СПб., 2010. С. 169-179.
      52. Снорри Стурлусон. Круг Земной. С. 36-38.
      53. Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия. С. 214.
      54. Снорри Стурлусон. Круг Земной. С. 18.
      55. Там же. С. 142.
      56. Гуревич А. Я. Норвежское общество в раннее средневековье: проблемы со­циального строя и культуры. М., 1977. С. 53-54.
      57. Он же. Избранные труды. Крестьянство средневековой Норвегии. СПб., 2006. С. 71-73.
      58. Никольский С. Л. О характере участия женщин в кровной мести (Сканди­навия и Древняя Русь) // Древнейшие государства Восточной Европы. 1999 г. Восточная и Северная Европа в средневековье. М., 2001. С. 165.
      59. Никольский С. Л. О характере участия женщин в кровной мести. С. 160.
      60. Следует отметить, что особое отношение древнерусских князей к сканди­навским женам прослеживается не только на примере Владимира и Рогнеды, но и в случае с их сыном Ярославом Мудрым и его супругой Ингигерд, дочерью шведского конунга Олава Эйрикссона (995-1022 гг.). В качестве свадебного дара от Ярослава Ингигерд получила Ладогу и прилегающую к ней область.
      61. В системе именования князей полоцкой династии также воспроизводилась вторая основа имени Рогволод: Володарь Глебович, Всеволод Глебович, Волод­ша Василькович.
      62. Необходимо учитывать, что упоминание Татищевым минского князя Вла­димирко Володаревича является сомнительным (Татищев В. История Россий­ская. М., 2003. Т. 2. С. 399); Генрих Латвийский сообщает о полоцком князе Woldemaro, имя которого традиционно переводится как Владимир. Однако под­линная славянская форма имени Woldemaro нам неизвестна, поскольку в древне­русских источниках сведения о нем отсутствуют (Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. М., Л., 1938. С. 71).
    • Пронина Ю. А. Проблема генеалогических связей древнеегипетского царского дома Пепи I
      By Saygo
      Статья посвящена проблеме родственных связей семьи царя VI династии Пепи I. Особое внимание уделяется вопросу преемственности власти от V к VI дина­стии и внутри VI династии, а также выдвижению нестоличной знати при Пепи I.
       



      Коленопреклоненная статуэтка Пепи I, приносящего жертву вином. Бруклинский музей

      Бронзовая статуэтка Пепи I (по другой версии его сына Меренра)

      Алебастровая статуэтка Пепи I. Бруклинский музей. Надпись на базе статуи уточняет, что статуя была создана по случаю первого празднества "Сед" Пепи I
       
      В последнее время проблема родственных связей семьи царя Пе­пи I стала привлекать особое внимание исследователей в виду новых археологических открытий в мемфисском некрополе в Саккара. При сопоставлении с уже известными памятниками новые находки позво­ляют в несколько ином свете взглянуть на проблемы преемственности власти от V к VI династии и перехода власти внутри VI династии, а также на взаимоотношения царей и их придворных и на выдвижение нестоличной знати при Пепи I.
       
      Пепи I был третьим царем VI династии Древнего царства1. О его родителях на основании древнеегипетских памятников можно заклю­чить следующее. Пепи I был сыном царя Тети (Ṯtj) и его супруги ца­рицы Ипут I (Ipwt). Точно не известно, при каких обстоятельствах Те­ти взошел на престол Египта. В Саккарском списке Древнего царства, важнейшем источнике по истории и хронологии VI династии, наряду с именем и титулатурой царя Тети, упоминается имя его матери - Сешесешет (Zšzšt)2. Известно, что она носила титулы «мать царя, мать царя Верхнего и Нижнего Египта» (mwt nswt, mwt nswt-bjtj)), однако не обладала титулом «супруга царя» (ḥmt nswt). Блоки с именем и титу­лами Сешесешет были обнаружены в заупокойных храмах Тети3 и Пепи I4. Отсутствие в царских списках имени отца правителя было за­кономерно и свидетельствовало, что им был его царственный предше­ственник - Унас. Однако, как показали исследования, мужем Сешесешет был вельможа по имени Птах-Шепсес или Шепси-пу-Птах (Špss(-pw)-Ptḥ или (Šps(j)-p(w)-Ptḥ), носивший титулы «принц-регент, сын царя» (jrj-p‛t, zȝ nswt5). Он был похоронен в заупокойном ком­плексе царя Унаса. Исследовавший фрагменты саркофага и мумии этого вельможи (или принца) Г. Брангон высказал предположение о том, что Птах-Шепсес имел какие-то родственные связи с царем Унасом, возможно, мог быть даже его сыном6. Ю. Я. Перепелкин называет Птах-Шепсеса «царским свойственником»7. Предположение о его причастности к семье царя Унаса весьма вероятно, если учитывать, в каком необычном месте и с каким богатством он был погребен. В этом случае Тети являлся бы законным наследником последнего царя V династии, и тогда VI династия может считаться продолжением преды­дущей царской династии.
       
      Однако мнения ученых по данному вопросу расходятся, а гипоте­за Г. Брантона не получила широкого признания ввиду недостаточно­го количества аргументированных данных. Мумия Птах-Шепсеса да­тируется более поздним временем, а его погребение в пирамидном комплексе царя Унаса (в саркофаге более раннего времени) может объясняться необходимостью спрятать и сохранить тело «до лучших времен», возможно, из-за волнений в обществе в то время. Наиболь­шее распространение в научной литературе получила более, на мой взгляд, убедительная точка зрения, согласно которой Тети происходил из семьи царского вельможи и не являлся родственником Унаса. Для осуществления преемственности власти от предыдущей династии Те­ти женился на дочери царя Унаса Ипут I. Ее титулы: «дочь бога, дочь царя, мать царя Верхнего и Нижнего Египта, мать царя, супруга царя, великая похвалой, подруга Хора» (z3t ntr, zlt nswt, mwt nswt-bjtj, mwt nswt, hmt nswt8, wrt hzt, smrt Hr9) явно указывают на царское происхо­ждение. Считается, что именно Ипут I и стала родоначальницей VI династии и матерью царя Пепи I10. К сожалению, памятников, содер­жащих более точные данные о родословной Ипут, пока не обнаруже­но. До конца не выясненным остается также и вопрос участия мате­ринской линии в передаче властных полномочий.
       
      Можно предположить, что дочерью царя Унаса могла быть другая жена Тети - также похороненная рядом с его пирамидой, - царица по имени Хуит II11 (Ḫwjt), «супруга царя, подруга Хора» (hmt nswt, smrt Hr). На фрагментах рельефа из ее заупокойного храма изображена ца­рица со своим сыном, который, по предположению Р. Штадельмана, мог быть старшим сводным братом Пепи I12. Известна и еще одна ца­рица - супруга Тети, чье имя сохранилось не полностью - «мать царя» (mwt nswt) Хенетет (Ḫntt-///). М. Бод, исследовавший генеалогические связи VI династии, полагает весьма вероятным, что ḫntt — скорее часть титула, нежели начало имени царицы13.
       
      В любом случае, обнаруженные при раскопках гробницы царицы Ипут I14 фрагменты с именем ее сына, царя Пепи I, и царя Тети, а так­же упоминание имени царицы в Саккарском списке в титулатуре Пепи I15 доказывают существование тесных родственных связей между данными историческими лицами. Предположительно, Ипут I умерла во время правления Тети и была похоронена в мастабе рядом с его пирамидой. После прихода к власти Пепи I гробница Ипут I по его при­казу была перестроена в пирамиду16.
       
      В год своего первого праздника Сед (hb-sd)17 Пепи I издает указ или охранную грамоту заупокойному святилищу (hw.t-кз — «двору двойника») своей матери царицы Ипут в храме бога Мина в Коптосе18. В верхней части текста указа изображены «главные действующие ли­ца»: справа — бог Мин, слева — царь Пепи I и царица Ипут.
       
      После смерти царя Тети его сын Пепи I не сразу унаследовал трон. Такой вывод можно сделать, прежде всего, на основании пись­менных источников. Надписи об экспедициях в каменоломнях Вади- Магхара и Вади-Хаммамат, датирующиеся 18 переписью (исчислени­ем скота) (h't-ht-zp) и сделанные по случаю празднования первого юбилея царя, сообщают, что свой первый праздник Сед Пепи I отме­чал довольно поздно — на 36 году жизни19. Поэтому можно предполо­жить, что до него правил царь Усеркара (Wsr-kЗ R').
       
      С именем Усеркара связано множество самых разных гипотез, за­частую весьма противоречивых. Его правление между царствования­ми Тети и Пепи I некоторое время вообще ставилось под сомнение. На основе данных Абидосского списка Нового царства и текстов, обна­руженных Г. Жекье в 1931 г. в пирамиде Хенджера, царя XIII дина­стии, О. Д. Берлев20 заключил, что Усеркара — солнечное имя царя Хенджера. А. Готье отождествил Усеркара с царем Ити и поместил его имя, вопреки данным Абидосского списка, перед именем царя Тети21. Но более позднее исследование М. Бодом и В. Добревым Саккарского списка Древнего царства (в котором сохранилось имя Усеркара и следовавший за ним титул mwt nswt bjtj с фрагментом женского имени, характерный для царской титулатуры) подтверждает последо­вательность правления царей VI династии, в число которых входит и Усеркара. Еще одним возможным доказательством царствования Усеркара, согласно М. Боду, стало исследование титулатуры царей Тети и Пепи I, а именно титула «сокол золота», который, по мнению автора, олицетворял преемство царской власти22. Сравнение титула «сокол золота» у Тети - с одним «соколом» (Bjk nbw) - и Пепи I - с тремя «соколами» (Bjkw nbw) - по предположению М. Бода, косвенно подтверждает данные Абидосского списка, в котором между этими двумя правителями существовал еще один царь - Усеркара. Подоб­ную же тенденцию можно проследить на основании данного титула у царей IV династии Снофру (bjk-nbw), Хуфу (bjk.wy-nbw), Джедефра (bjk.w(Nṯrw)-nbw). Насколько верен такой критерий, трудно судить. Главное в титуле-имени «сокол золота», несомненно, - проявление божественной сущности его носителя, обладающего божественной «золотой плотью»23.
       
      До сих пор остается невыясненным вопрос о приходе к власти Усеркара. В дошедших до нас египетских источниках периода Древ­него царства об этом факте пока не обнаружено каких-либо упомина­ний. Существует всего лишь один источник, проливающий свет на данное событие: это сообщение Манефона. Как описывает его автор, правление Тети закончилось трагически: царь был убит своей охраной24. К такому сообщению Манефона (записавшего скорее легенду, дошедшую до него спустя почти две тысячи лет) приходится отно­ситься с осторожностью. Однако в какой-то мере подтверждением со­общения Манефона может служить почти полное отсутствие памят­ников, связанных с именем Усеркара, и упоминаний о нем в жизне­описаниях придворных вельмож того времени, что, возможно, свиде­тельствует о намеренном уничтожении его имени по приказу законно­го наследника - Пепи I25. Таким образом, сопоставив данные Манефона с этими фактами, можно предположить, что именно Усеркара в ок­ружении царя подготовил заговор, в результате которого произошла насильственная смена власти правившей династии. Возможно, чтобы вернуть трон Пепи I, царице Ипут I даже пришлось обратиться к по­мощи одной из влиятельных семей провинциальных вельмож.
       
      Многое говорит в пользу данного предположения, но, тем не ме­нее, существует и другая точка зрения, которая мне представляется более правдоподобной. События могли быть не столь печальными, как описывает их Манефон, и насильственного свержения власти не было.
       
      По мнению В. Смита, М. Бода и В. Добрева26, Усеркара находился в каких-то родственных отношениях с Тети или Ипут I и занял трон ввиду малолетства Пепи I. Р. Штадельман предположил, что Усеркара мог быть сводным старшим братом Пепи I от супруги Тети — царицы Хуит27.
       
      До конца прояснить данный вопрос очень трудно. Не смогли пол­ностью разрешить проблему и исследования Саккарского списка Древнего царства, так как памятник дошел до нас в поврежденном ви­де. Происхождение Усеркара точно неизвестно. Предположительно, его матерью была одна из супруг Тети — царица Хенетет или царица Хуит. О родственных связях Усеркара с предыдущей династией, воз­можно, свидетельствует форма тронного имени этого царя, составной частью которого было имя бога Ра, что более типично для V царской династии. Усеркара был у власти недолго — не меньше 2—4 лет и не дольше — 10 лет28.
       
      Обратимся к правлению самого Пепи I. Что касается продолжи­тельности его царствования, то единообразных сведений в источниках об этом нет. По данным Манефона29, она составляла 53 года, в то вре­мя как в Туринском папирусе говорится о 20 годах, в Абидосском списке — о 36 годах30. В Саккарском списке Древнего царства, соглас­но последним исследованиям М. Бода и В. Добрева, правление Пепи I с первого года (zmȝ Ṯȝwj), который мог быть неполным, включало 25 переписей (исчислений скота) (h't-ht-zp), проводившихся раз в два го­да. Таким образом, правление Пепи I могло длиться 49 или 50 лет31. В самой поздней надписи, относящейся к правлению Пепи I, обнару­женной в Хатнубе, где в тот период разрабатывались алебастровые копи, также упоминается 25-я перепись32. Это — наиболее поздняя да­та, упоминаемая в этих надписях. Однако проблема хронологической системы правления царей в Древнем Египте до конца не решена. Со­гласно подсчетам М. Бода, правление Пепи I длилось не менее 27 лет при ежегодном счислении и не более 50 или 51 года при двухгодичном счислении33. В. Смит предположил34, что указанный период прав­ления Пепи I отсчитывается с момента его гипотетического восшест­вия на престол, то есть с момента смерти его отца — Тети. Тогда пер­вая половина правления Пепи I могла включать годы правления царя Усеркара. Однако данное предположение противоречит наличию име­ни Усеркара в Саккарском списке Древнего царства.
       
      Что касается датировки правления царя Пепи I, эта проблема так­же трудно разрешима. Отсутствие точной хронологической шкалы древнеегипетской истории позволяет говорить лишь об относитель­ных датах. В своей одной из своих поздних работ Дж. Аллен, напри­мер, относит правление Пепи I к 2289-2255 гг. до н. э., что составляет 34 года35. Ж. Леклан, О. Лабрус и другие участники Французской ар­хеологической экспедиции, исследовавшие пирамидный комплекс Пепи I в Саккара, в своих работах датируют правление этого царя 2300-­2250 гг. до н. э., что соответствует данным Lexikon der Ägyptologie36. Ю. фон Бекерат датирует эпоху Пепи I 2335-2285 гг. до н. э.37 Соглас­но последним двум версиям, правление этого царя составляло 50 лет.
       
      У царя Тети помимо Пепи I, унаследовавшего трон, были и дру­гие дети. В результате раскопок некрополя, расположенного возле пи­рамиды Тети I, стало известно о четырех дочерях Тети от царицы по имени Сешесешет (Zšzšt), носивших похожие имена: Уатет-хет-Хор-Сешесешет (W‛tt-ẖt-Ḥr Zšzšt) - жена визиря Мерер-уи-ка-и (Mrr-wj-kȝ.j), Сешесешет-Шешит (Zšzšt Ššjt) - жена визиря Уджа-ха-Тети (Wḏȝ-ḥȝ-Ṯtj), Сешесешет-Шешети (Zšzšt Šštj) - жена вельможи Шепси-пу-Птаха ((Špsj-pw-Ptḥ), Нуб-хет-Небти-Сешесешет (Nwb-ẖt-Nbtj Zšzšt) - жена вельможи Гем-ни-каи (Gm-n.j-kȝ.j)38.
       
      К этой же семье следует отнести Тети-анха (‛nḫ-Ṯtj), «сына царя, старшего сына царя» (zȝ nswt, zȝ nswt smsw)39 - еще одного сына царя Тети и брата Пепи I. Тети-анх похоронен в заупокойном комплексе своей матери - царицы Ипут I. Его имя встречается в кратких надпи­сях, обнаруженных на каменных блоках пирамиды Пепи I. Тети-анх руководил и наблюдал за сооружением пирамиды и заупокойного комплекса своего царственного брата.
       
      Согласно традициям древнеегипетского общества, царь Пепи I имел несколько жен. С одной из них, по имени Имтес (или Урет Хетес)40, «супругой царя» (hmt nswt), связан интересный факт, о котором существует свидетельство очевидца и участника этих событий. В жиз­неописании верховного царского сановника Уни41, запечатленном на стенах его гробницы в Абидосе, упоминается, что царицей был орга­низован тайный заговор против ее мужа. Судьба этой женщины, ско­рее всего, оказалась трагичной. Заговор был раскрыт, но дело не было предано огласке. Пепи I приказал Уни лично, одному и тайно, рассле­довать заговор. По мнению В. Смита42, отстранение царицы было свя­зано с новой женитьбой Пепи I на дочери вельможи Хуи (Ḫwj) из Абидоса, получившей после вступления в брак имя АнхнесПепи I. Но последующие исследования опровергли данное предположение.
       
      В ходе археологических раскопок заупокойного комплекса Пепи I в царском некрополе в Южной Саккара Французской археологической экспедицией были найдены гробницы четырех жен Пепи I. Как пока­зали исследования, первым был сооружен заупокойный комплекс для царицы Иненек-Инти (Innk Intj). Помимо титула «супруга царя» (hmt nswt), Иненек-Инти получила «почетные титулы» «принцесса, крон­принцесса» (ḥȝtt p‛t, jrj(t)-p‛t(t))43, указывающие на ее принадлежность к царской семье. Следующими были построены заупокойные ком­плексы для царицы Нубунет (Nwb-wnt)44 — «супруги царя, великой по­хвалой, подруги Хора» (hmt nswt, wrt hzt, smrt Hr)45 и для «безымян­ной» царицы, называвшейся «старшей дочерью царя, супругой царя» (zȝt nswt smst, ḥmt nswt)46. Были обнаружены также фрагменты дверно­го проема с именем еще одной царицы — Себутет47.
       
      Из исторических источников периода Древнего царства было из­вестно еще об одной жене Пепи I — сестре АнхнесПепи I — АнхнесПепи II. Ее заупокойный комплекс был обнаружен к юго-западу от цар­ской пирамиды. Гробница царицы АнхнесПепи I, к сожалению, до сих пор не обнаружена. Н. Канавати считает, что две женитьбы царя на сестрах из Абидоса были отделены друг от друга во времени: первая состоялась в начале правления царя, вторая — в конце48. Но в данном вопросе скорее можно согласиться с выводами М. Бода, который счи­тает, что женитьба царя на сестрах из Абидоса была довольно поздней и одновременной49. Таким образом, она не могла быть следствием тайного заговора, описанного Уни, относящегося скорее к началу правления Пепи I. Можно только догадываться, какие мотивы послу­жили основанием для подобной женитьбы царя. По мнению Н. Грималя, выбор Пепи I был вызван желанием восстановить утраченное вли­яние центральной власти в Верхнем Египте50.
       
      Интересно, что обе царицы носили одно и то же имя — ‛nḫ-n.s-Ppjj — «Да живет для нее Пепи», что было редкостью для Древнего Египта. По мнению Б. Матье, широко распространенное прочтение имени цариц неверно и отражает некую подчиненность царя. С учетом почетного положения имени царя Пепи I, как полагает исследователь, представляется более уместным читать имя цариц, вопреки принятому в научной литературе варианту, как Анх-с-н-пепи ‛nḫ.s-n-Ppjj — «Да живет она для Пепи»51. На основе антропологического исследования имен цариц52 И. Гурдон предположил, что существовали две конст­рукции имени. Первая конструкция - Анхнеспепи - наиболее ранняя и больше напоминает клятву. Вторая - Анхсенпепи - поздняя форма имени. Обе царицы также известны под именем Анхнесмерира ‛nḫ-n.s-Mrjj-R‛, происходившем от тронного имени Пепи I - Мерира. Тож­дественность имен цариц создает дополнительные трудности в иссле­довании памятников - «проблему двух Анхнеспепи» - жен Пепи I. Примером могут служить обнаруженные в заупокойном комплексе Пепи I фрагменты рельефа с изображением царицы Анхнеспепи. Из-за плохой сохранности дошедшего до нас памятника невозможно уста­новить, о какой именно из двух сестер идет речь.
       
      Каждая из сестер родила Пепи I сына. АнхнесПепи I стала мате­рью будущего царя Меренра и принцессы Нейт, которая позже стала женой своего сводного брата Пепи II. Незадолго до смерти Пепи I АнхнесПепи II родила Пепи II. Обе царицы Анхнеспепи носили титу­лы, свидетельствующие об их особо высоком статусе. На стеле обна­руженной в Абидосе гробницы визиря Джау (Ḏ‛w)53, брата цариц, ря­дом с ним изображены АнхнесПепи I и АнхнесПепи II с пояснитель­ной надписью и титулами. Царица АнхнесПепи I носила титул «суп­руга царя» (hmt nswt), а также полученные после рождения сына по­четные титулы «мать царя Верхнего и Нижнего Египта, мать царя, ве­ликая скипетром» (mwt nswt bjtj, mwt nswt54, wrt hts55). Титулы АнхнесПепи II еще более высокие: «супруга царя, супруга бога, мать царя Верхнего и Нижнего Египта, мать царя, дочь бога, великая скипет­ром» (ḥmt nswt, ḥmt nṯr, mwt nswt-bjtj, mwt nswt, zȝt nṯr, wrt ḥts)56. Стела из Абидоса относится ко времени правления Пепи II, сына АнхнесПепи II. Возможно, различие в титулах сестер-цариц этим и объясняется. Титул АнхнесПепи II «дочь бога», по мнению М. Бода, подчеркивает ее статус «матери живого царя»57, в то время как сын АнхнесПепи I, царь Меренра, к тому времени уже умер.
       
      Изучение заупокойного комплекса царицы АнхнесПепи II58 пока­зало, что начало его строительства пришлось на правление Пепи I, од­нако закончен он был при сыне царицы - Пепи II. Как оказалось, ца­рица обладала огромной властью. После смерти Пепи I АнхнесПепи II вышла замуж за своего племянника - молодого царя Меренра, кото­рый также вскоре умер. Тогда эта властная и честолюбивая женщина решила взять власть в свои руки. Она стала регентшей при своем ма­лолетнем сыне Пепи II и вместе с ним управляла страной. Размах ее за­упокойного комплекса, богатство убранства, восхитительные рельефы и Тексты пирамид, покрывавшие стены внутренних помещений ее гроб­ницы, свидетельствуют о том, что АнхнесПепи II была похоронена со всеми царскими почестями. Скорее всего, причиной столь исключи­тельной привилегии стал ее высокий статус59. Знаменитая алебастровая скульптура царицы из Бруклинского музея60 представляет АнхнесПепи II восседающей на троне и держащей на коленях своего сына, Пепи II. На голове царицы - убор в виде оперенья самки коршуна, ко­торый в Египте носили матери царя. Изображение царицы с сыном, раз­мер ее статуи с характерным головным убором, ее трон указывают на особый статус АнхнесПепи II как соправительницы своего сына61.
       
      Исследуя родословную цариц, Г. Фишер, а затем и Н. Канавати предположили, что АнхнесПепи I и АнхнесПепи II были не родными, а сводными сестрами. Первая - дочь вельможи Хуи и его жены Небет, после смерти которой он женился вторично на женщине знатного происхождения, которая могла быть матерью второй царицы.
       
      Брат цариц, Джау, поднялся по служебной лестнице и стал визи­рем у Меренра, затем у Пепи II. На стеле в его гробнице в Абидосе наряду с многочисленными титулами упомянуты имена его родите­лей, а следовательно, и цариц АнхнесПепи I и АнхнесПепи II. Их отец, Хуи63, породнившись с царем, получил титул «отец бога» (it nṯr)64. Данный титул подчеркивал связь его обладателя с царским пра­вящим домом и символизировал некое сакральное, «духовное» отцов­ство (“une parents spirituelle”)65 наставника по отношению к царю. Супруга Хуи, Небет (Nb.t), заняла необычайно высокое положение, о чем свидетельствуют ее титулы jrjt-p‛t, ḥȝtt-p‛t, ẖkrt nswt66, а также ти­тул, свойственный царским сановникам, - tȝjty zȝb ṯȝtj67. Один из титу­лов скорее был почетным и подчеркивал статус Небет в качестве род­ственницы царя68. Возможно, должностные обязанности исполнял ее муж Хуи.
       
      В ходе археологических раскопок некрополя в заупокойном ком­плексе Пепи I была обнаружена гробница еще одного сына царя - принца по имени Хор-нечери-хет, а также пирамида его матери, жены Пепи I - ранее также неизвестной царицы по имени Мехаа. Принц Хор-нечери-хет умер молодым. Возможно, у Пепи I были еще сыно­вья. В разных источниках упоминаются и дочери Пепи I - царицы Нейт и Ипут II (супруги Пепи II) и принцесса Инти.
       
      Рядом с усыпальницей Хор-нечери-хета была раскопана пирамида и заупокойный храм ранее не известной царицы, «возлюбленной Пе­пи», по имени Бехену. Однако пока не ясно, чьей женой была царица — Пепи I или же его сына, Пепи II. Раскопки этого комплекса продол­жаются по сей день. Уже первые исследования принесли важные ре­зультаты. Подобно гробнице АнхнесПепи II, в гробнице Бехену также были обнаружены фрагменты Текстов пирамид. К. Бержер-эль Наггар и М.-Н. Фрэз69 выдвинули предположение, что царица Бехену могла иметь какие-то родственные связи с АнхнесПепи II.
       
      Таким образом, благодаря сохранившимся до наших дней древ­ним памятникам становится возможным воссоздать в общих чертах генеалогические связи VI династии. И все же ряд проблем пока оста­ется до конца не выясненным. Это касается не только родственных связей царей VI династии, но и продолжительности и последователь­ности их правления. Возможно, прояснить данные вопросы и запол­нить лакуны помогут новые находки Французской археологической экспедиции в Южной Саккара.
       
      Примечания
       
      1. Согласно хронологии Ю. фон Бекерата, период правления VI династии охва­тывает 2347—2216 гг. до н. э. (Beckerath J. von. Chronologie des pharaonischen Agypten. Mainz am Rhein: Verlag Philipp von Zabern, 1997. S. 188); по Э. Дриотону и Ж. Вандье, период Древнего царства приходится на 2423—2263 гг. до н. э. (Drioton E., Vandier J. L’Egypte: des origines a la conquete d’Alexandre. P.: Presses Universitaires de France, 1989. P. 213).
      2. Baud M., Dobrev V. De nouvelles annales de l’Ancien Empire egyptien. Une “Pierre de Palerme” pour la VI dynastie ll Bulletin de l’Institut français d’archeologie orientale. 1995. № 95. P. 27—28; Yoyotte J. A propos de la parente feminine du roi Teti (VI dynastie) ll Ibid. 1958. № 57. P. 94—98.
      3. Lauer J.-Ph., Leclant J. Le temple haut du complexe funeraire du roi Teti. Le Caire: Institut frangais d’archeologie orientale, 1972. Vol. I. (Bibliotheque d'Etude.). P. 91, 95—96.
      4. Leclant J. Fouilles et travaux en Egypte et au Soudan ll Orientalia. 1969. № 38. P. 256; 1971. № 40. P. 233; 1975. № 44. P. 208; 1978. № 47. P. 281; 1979. № 48. P. 362.
      5. Baud M. Famille royale et pouvoir sous l’Ancien Empire egyptien. Le Caire: Institut français d’archeologie orientale, 1999. T. 2. (Bibliotheque d’Etude.). P. 580; Jones D. An Index of Ancient Egyptian Titles, Epithets and Phrases of the Old Kingdom. Oxford, 2000. Vol. I. P. 315. № 1157.
      6. Brunton G. The burial of prince Ptah-Shepses at Saqqara // Annales du Service des Antiquites de l’Egypte. Le Caire: Conseil supreme des Antiquites egyptiennes, 1947. T. XLVII. P. 125-133.
      7. Перепелкин Ю. Л. История Древнего Египта. СПб., 2000. С. 148; Свойство пред­полагает родственную связь, возникающую через брак, в данном случае степень родства автором не уточняется.
      8. Baud M. Les formes du titre de “mere royale” a l’Ancien Empire // Bulletin de l’Institut français d’archeologie orientale. 1996. № 96. P. 62.
      9. Baud M. Famille royale et pouvoir sous l’Ancien Empire egyptien. Le Caire: Institut français d’archeologie orientale, 1999. T. 1. (Bibliotheque d’Etude). P. 340. Tab. 21.
      10. Yoyotte J. Op. cit. P. 91-98; Gauthier H. La titulature des reines des dynasties Memphites // Annales du Service des Antiquites de l’Egypte. Le Caire: Conseil su­preme des Antiquites egyptiennes, 1924. T. XXIV. P. 198-209.
      11. Baud M. Famille royale et pouvoir sous l’Ancien Empire egyptien. P. 538.
      12. Stadelmann R. The Copper Statues of Pepi I in the Egyptian Museum // Bulletin of the Egyptian Museum. 2005. Vol. 2. P. 126.
      13. Baud M. Les formes du titre de “mere royale” a l’Ancien Empire. P. 53.
      14. Firth C.M., Gunn B. Teti pyramid cemeteries. Le Caire: Institut frangais d’archeo­logie orientale, 1926. Vol. I (Excavations at Saqqara). P. 11-14.
      15. Baud M, Dobrev V. Op. cit. P. 28.
      16. Labrousse A. Les reines de Teti, Khouit et Ipout Iere. Recherches architecturales // Hommage a Jean Leclant. Le Caire: Institut français d’archeologie orientale, 1994. P. 236-237.
      17. Праздник Сед отмечался в тридцатый год правления царя, а затем каждые по­следующие три года его правления.
      18. Sethe K. Urkunden des Alten Reiches. Leipzig: J.C. Hinrichs’sche Buchhandlung, 1933. I. 214; Савельева Т. Н. Аграрный строй Египта в период Древнего царст­ва. М.: Изд-во восточной литературы, 1962. С. 160; Стучевский И. А. Храмовая форма царского хозяйства Древнего Египта. М.: Изд-во восточной литерату­ры, 1962. С. 75.
      19. Sethe K. Op. cit. I. 91-96; Roccati A. La litterature historique sous l’Ancien Empire egyptien. P.: Editions du Cerf, 1982 (Litteratures anciennes du Proche-Orient). P. 245.
      20. Берлев О. Д. Новое о царе Усеркерэ (VI династия) // Древний восток. М.: На­ука, 1980. C6. 2. C. 58.
      21. Guathier H. Le livre des rois d’Egypte. Le Caire: Memoires publies par les membres de l’Institut Français d’Archeologie Orientale, 1907. T. I. P. 144.
      22. Dobrev V. Consideration sur les titulatures des rois de la IV dynastie egyptienne // Bulletin de l’Institut français d’archeologie orientale. 1993. № 93. P. 190.
      23. Берлев О. Д. «Золотое имя» египетского царя // Ж. Ф. Шампольон и дешифров­ка египетских иероглифов. М.: Наука, 1979. С. 41-59.
      24. Manetho. Works / English transl. by W. G. Waddell. L.: Harvard University Press; W. Heinemann Ltd., 1948. Fr. 19-20 (Loeb Classical Library). P. 53.
      25. Kanawati N. New evidence on the reign of Userkare? // Gottinger Miszellen. 1984. № 83. S. 35.
      26. Smith W. S. The Old Kingdom in Egypt and the Beginning of the First Intermediate Period. Cambridge: The Syndics of the Cambridge University Press, 1962. P. 49; Baud M., Dobrev V. Op. cit. P. 62.
      27. Stadelmann R. Op. cit. P. 126.
      28. Baud M., Dobrev V. Op. cit. P. 61; Stadelmann R. Konig Teti und der Beginn der 6. Dynastie // Hommage a Jean Leclant. P. 327-335.
      29. Manetho. Op. cit. Fr. 19-20.
      30. Gardiner A. Egypt of the Pharaoh. Oxford: Oxford University Press, 1961. P. 436.
      31. Baud M, Dobrev V. Op. cit. P. 49.
      32. Sethe K. Op. cit. I. 95-96.
      33. Baud M. The Relative Chronology of Dynasties 6 and 8 // Ancient Egyptian Chro­nology. Leiden; Boston: Brill, 2006. P. 156.
      34. Smith W.S. Op. cit.
      35. Allen J. P. The Ancient Egyptian Pyramid Texts. Translation with an introduction and notes. Atlanta: Society of Biblical Literature, 2005. P. 1.
      36. Lexikon der Agyptologie. Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 1984. Bd. V. Col. 926.
      37. Beckerath J. von. Op. cit. P. 188-192.
      38. Baud M. Famille royale et pouvoir sous l’Ancien Empire egyptien. T. 2. P. 434, 486, 565, 566.
      39. Dobrev V. Les marques sur pierres de construction de la necropole de Pepi Ier. Etudes prosopographiques // Bulletin de l’Institut frangais d’archeologie orientale. 1996. № 96. P. 107, 110.
      40. Имя царицы точно не выяснено. Возможно, она носила титул wrt-hts: Smith W.S. Op. cit. P. 50.
      41. Sethe K. Op. cit. S. 100; Roccati A. Op. cit. P. 191.
      42. Smith W.S. Op. cit. P. 50.
      43. Baer K. Rank and Title in the Old Kingdom: The Structure of the Egyptian Admin­istration in the Fifth and Sixth Dynasties. Chicago: University of Chicago Press, 1960. P. 6; Jones D. Op. cit. Vol. I. P. 315. № 1157-1160; Baud M. Famille royale et pouvoir sous l’Ancien Empire egyptien. T. 1. P. 340. Tab. 21.
      44. Заупокойный храм царицы был каким-то образом связан с праздником Сед царя Пепи I, о чем свидетельствует обнаруженная на его фасаде надпись: Leclant J. Une nouvelle reine d’Egypte: Noub-ounet // Comptes rendus des seances de l’Academie des Inscriptions et Belles-Lettres. 1990. № 2. P. 516-520.
      45. Baud M. Op. cit. T. 1. P. 340. Tab. 21.
      46. Ibid.
      47. Leclant J., Labrousse A. Decouvertes recentes de la Mission archeologique a Saqqara (campagnes 2001—2005) ll Comptes rendus de l’Academie des Inscriptions et Belles-Lettres. 2006. № 1. P. 112.
      48. Kanawati N. Governmental Reforms in Old Kingdom Egypt. Warminster: Aris & Phillips. 1980. P. 31—32, 63.
      49. Baud M. Famille royale et pouvoir sous l’Ancien Empire egyptien. T. 2. P. 427; Berger C. A la quete de nouvelles versions des Textes des Pyramides, a propos des reines de la fin de l’Ancien Empire ll Hommage a Jean Leclant. P. 75.
      50. Grimal N. Histoire de l’Egypte Ancienne. P.: Fayard, 1988. (References) P. 98.
      51. Dobrev V., Labrousse A., Mathieu B., Minault-Gout A., Jannot F. La dixieme pyramide a textes de Saqqara: Ankhsenpepy II. Rapport preliminaire de la campagne de fouilles 2000 ll Bulletin de l’Institut français d’archeologie orientale. 2000. № 100. P. 283—296.
      52. Gourdon Y. Le nom des epouses abydiennes de Pepi Ier et la formule de serment a la fin de l’Ancien Empire ll Bulletin de l’Institut français d’archeologie orientale. 2006. № 106. P. 100.
      53. Sethe K. Op. cit. S. 117—119.
      54. Lexikon der Agyptologie. Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 1975. Bd. I. Col. 263.
      55. Baud M. Famille royale et pouvoir sous l’Ancien Empire egyptien. T. 1. P. 340. Tab. 21.
      56. Ibid.
      57. Ibid. P. 430.
      58. Leclant J., Labrousse A. Les reines Ankhnespepy II et III (fin de l’Ancien Empire): campagne 1999—2000 de la MAFS ll Comptes rendus des seances de l’Academie des Inscriptions et Belles-Lettres. 2001. № 1. P. 7.
      59. Labrousse A. La necropole des reines de Pepi Ier ll Au fil du Nil: le parcours d’un Egyptologue. Colloque de la Fondation Singer-Polignac en l’honneur de Jean Le­clant. P.: Academie des Inscriptions et Belles-Lettres, 2001. P. 62.
      60. Brooklyn. № 39. 119.
      61. Fay B. Royal Women as Represented in Sculpture during the Old Kingdom ll Criteres de datation stylistique a l’Ancien Empire. Le Caire: Institut français d’archeologie orientale, 1998. P. 167.
      62. Fischer H.G. Varia, Egyptian Studies I. N. Y.: Metropolitan Museum of Art, 1976. P. 75; Kanawati N. Op. cit. P. 32.
      63. Kanawati N. Op. cit. P. 31.
      64. Jones D. Op. cit. Vol. I. P. 345. № 1283; Lexikon der Agyptologie. Wiesbaden: Ot­to Harrassowitz, 1977. Bd. II. Col. 825.
      65. Baud M. Famille royale et pouvoir sous l’Ancien Empire egyptien. T. 1. P. 149.
      66. Jones D. Op. cit. Vol. I. P. 315. № 1158—1159; P. 496. № 1858; Vol. II. P. 794. № 2899; Baud M. Famille royale et pouvoir sous l’Ancien Empire egyptien. T. 2. P. 629.
      67. Kanawati N. Op. cit. P. 31; Strudwick N. The Administration of Egypt in the Old Kingdom. L.: Kegan Paul International, 1985. P. 300; Jones D. Op. cit. Vol. II. P. 1000. № 3706.
      68. Fischer H.G. Egyptian Women of the Old Kingdom and of the Heracleopolitan Pe­riod. 2nd ed. N.Y.: Yale University Press, 2000. P. 37.
      69. Berger-el Naggar C, Fraise M.-N. Behenu, “aimee de Pepi”, une nouvelle reine d’Egypte // Bulletin de l’Institut français d’archeologie orientale. 2008. № 108. P. 1-7.