Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Геноцид в Руанде

2 posts in this topic

Кривушин И. В. Руандийский геноцид: причины, характер, значение*

В крахе иллюзий «эпохи надежд», начавшейся с окончанием Холодной войны и завершившейся терактами 11 сентября 2001 г., значительную роль сыграл так называемый «кризис в регионе Великих озер», который порой именуют – из-за его масштабов – «Третьей мировой войной». В специфически африканском контексте он разрушил надежды, связанные с широкой волной демократизации начала 1990-х гг. Та волна, по словам известного французского журналиста Филиппа Леймари, «…потрясла весь континент и породила большое количество общенациональных конференций, многопартийных конституций и выборов. Такое количество ярких сигналов, казалось, открывает… эру возрождения… Но высоты ужаса, достигнутые… в 1994 г. с геноцидом тутси в Руанде и столкновениями хуту и тутси в Бурунди, так же как и последние сюрреалистические конвульсии режима Мобуту в Заире, вскоре сметенного ударной волной руандийской трагедии, чьи отзвуки до сих пор ощущаются во всей Центральной Африке, смешали все карты»1.

6 апреля 1994 г. самолет, на борту которого находились президент Руанды Жювеналь Хабиаримана, был сбит на подлете к руандийской столице Кигали; все пассажиры погибли. Возложив ответственность за террористический акт на Руандийский патриотический фронт (антиправительственное движение повстанцев из этноса тутси) власти Руанды, принадлежавшие к этносу хуту, организовали массовый геноцид против тутси, длившийся в течение трех месяцев при общей пассивности международного сообщества и расквартированных в стране сил ООН. Его результатом стало уничтожение ок. 800 тыс. руандийцев (750 тыс. тутси и 50 тыс. хуту)2. Резня прекратилась только после захвата повстанцами-тутси большей части территории Руанды. Опасаясь возмездия, 2 млн. хуту бежали из страны в соседние Бурунди, Заир и Танзанию.

Руандийский геноцид воспринимается и как центральное событие «кризиса в регионе Великих озер», и как его первотолчок, и даже как его причина. Геноцид произвел и производит настолько шоковое впечатление, что, анализируя его, исследователям трудно оставаться беспристрастными3. Сила этого впечатления заставляет их концентрировать внимание прежде всего на гуманитарном измерении руандийской катастрофы и непосредственно связанных с ним проблемах и тематике — событийном воплощении геноцида, его виновниках и их наказании, роли международного сообщества, страданиях беженцев и т.д. —, отодвигая на второй план ее историко-политическое и геостратегическое измерение: глубинные исторические причины событий 1994 г., связь их с особенностями функционирования руандийской социальной и политической систем и с основными тенденциями постколониальной эволюции всего региона Великих озер, их воздействие на трансформацию политических структур как в Руанде, так и в соседних странах, и их значение для будущего африканского государства как такового.

Пример Руанды, Бурунди и Заира (ДРК) любят приводить как доказательство ставшей особенно популярной с середины 1990-х гг. теории о «крахе государства в Черной Африке» – действительно, что лучше иллюстрирует деградацию африканской политической реальности и политической культуры, чем руандийский геноцид, а также последние годы существования мобутистского режима в Заире и его практически моментальный развал в 1997 г.? Многие подобные построения, однако, весьма уязвимы, прежде всего потому, что их создатели пытаются объединить в рамках универсальной модели очень различные исторические ситуации, возникавшие каждая в своих специфических условиях. Нередко также их подводит желание – вольное или невольное – отталкиваться при анализе от традиционных категорий, когда они пытаются, например, определять соотношение внутренних и внешних факторов того или иного события. Негативную роль играет и весьма популярное, доходящее практически до автоматизма объяснение политических конфликтов в Черной Африке 1990-х гг. этническими противоречиями («этничностью»), что далеко не всегда учитывает реальное содержание понятия «этнос» применительно к африканским условиям. Адекватное понимание причин и значения таких масштабных событий, как «кризис в регионе Великих озер», невозможно без анализа его исторического контекста, природы социальных и политических структур в рамках каждой страны, в него вовлеченной, и его регионального измерения.

Исторические предпосылки этнического конфликта в Руанде

Общим местом в историографии стало выводить руандийскую катастрофу, а, следовательно, и всю последующую цепь событий, из противостояния двух этносов – хуту и тутси. Однако в действительности, когда речь идет о тутси или хуту, можно говорить только о «мнимых этносах» или о «навязанной этничности», да и то с большими оговорками. Во всяком случае, к ним неприменим один из ключевых признаков «этноса» – их не разделяют ни лингвистические, ни культурные, ни религиозные и ни территориальные признаки. Тутси и хуту являются этносами только в качестве групп, идентифицирующих друг друга на основе предполагаемого различия своего происхождения (даже в расовом отношении). Каково бы ни было подлинное расовое и этнической происхождение «тутси» и «хуту»4, в XIX в. и те, и другие говорили на общем языке, имели общие традиции и культ, жили в одних и тех же общинах («холмах»), вступали между собой в браки и носили одни и те же имена5. По сути дела, в тот период «тутси» и «хуту» являлись профессиональными категориями – первые были преимущественно скотоводами и воинами, вторые – земледельцами и жрецами6. При этом, во-первых, руандийское общество не представляло собой жесткую социальную систему и ни в коей мере не может рассматриваться как «кастовое общество»; оно характеризовалось относительной социальной мобильностью, и был возможен переход из одной социальной категории в другую – kwihutura («перестать быть хуту»)7. Во-вторых, клановые различия в руандийском обществе в XIX в. оставались гораздо более значимыми, чем профессиональные8. В-третьих, содержание понятия «тутси» и «хуту» варьировалось по регионам и менялось со временем9. И, наконец, даже придворная элита не была «этнически» однородной – в окружении короля были не только тутси, но и несколько хуту.

Важным моментом в трансформации прежних чисто профессиональных различий между тутси и хуту в более жестко иерархизированную систему отношений стала централизация руандийского королевства во второй половине XIX в. при короле Кигели IV (1860–1895 гг.)10. «Линии различия, – считает Кэтрин Ньюбери, – изменились и стали более четкими, поскольку категории «тутси» и «хуту» приобрели новое иерархическое значение, связанное с близостью к центральной власти. Позже, с расширением политического пространства и усилением интенсивности политической деятельности, эта классификация приобрела более стратифицированный и жесткий характер. Идентичность хуту стала связываться и, в конченом итоге, определяться более низким статусом»11. Этому способствовала и активная внешнеполитическая экспансия Руанды, в ходе которой термин «хуту» стали переносить на покоренные руандийскими королями племена12.

Социальному размежеванию тутси и хуту, несомненно, также способствовало введение Кигели IV своеобразной «феодальной системы», точнее системы патронатных отношений (ubuhake), распространенной в том числе и на сферу землепользования: исполнение отработочных повинностей (uburetwa) в пользу и по требованию назначаемых королем вождей (как правило, тутси) за право пользования земледельцем (обычно хуту) своим наделом13. Правда реформа эта коснулась только Центральной Руанды: на севере и юго-западе страны контроль над системой землепользования остался в основном в руках хуту14. Даже административный аппарат королевства не состоял из одних тутси – при том что они почти монополизировали высшие должности (как гражданские, так и военные), а также управление провинциями, на среднем (районы) и низшем («холмы») присутствовали хуту («глава земли», в отличие от «главы пастбищ», всегда тутси)15. Социально-профессиональный критерий продолжал доминировать.

Итак, можно констатировать, что хотя в доколониальный период процесс социального разделения тутси и хуту значительно продвинулся, он далеко не завершился. И, конечно, едва ли есть основания говорить о существовании накануне прихода немецких колонизаторов этнических или «племенных групп» тутси и хуту16. «Рассматривать тутси и хуту как «племена», – говорит Рене Лемаршан, – значит только запутать дело. В отличие от практически всех других африканских обществ, где «племена» противопоставлены друг другу в горизонтальном плане, в Руанде и в меньшей степени в Бурунди этнические отношения вращаются вокруг вертикальной системы стратификации, в которой тутси и хуту находятся в ранжированных взаимоотношениях друг с другом, когда меньшинство (тутси) притязает на львиную долю богатства и статуса, а большинство (хуту) занимает более скромное положение на традиционном тотемном столбе. Мы имеем дело не с «племенами» в обычном (и ошибочном) смысле этого слова, но со статусными группами, чьи различия подкрепляются различием занятий между тутси-скотоводами и хуту-земледельцами»17.

Завершение процесса социальной и возникновение этнической идентификации тутси и хуту относится уже к колониальному периоду. Немцы, а затем бельгийцы, обнаружив, что большая часть руандийской элиты называет себя «тутси» и что многие из них обладают «европеизированными чертами», избрали их в качестве административных «посредников» в системе косвенного управления Руандой-Урунди18. «Используя физические характеристики как ориентир – тутси были, как правило, высокими, худощавыми и более «европейскими» по своей внешности, чем менее рослые, более коренастые хуту, колонизаторы – пишет Жерар Прюнье, – решили, что хуту и тутси были двумя разными расами. Согласно расовым теориям конца XIX – начала ХХ в., тутси с их более «европейской» внешностью были восприняты как «господствующая раса»»19. Теоретическим обоснованием для «расовой» селекции стала «хамитская концепция», согласно которой носителями цивилизации в доколониальной Африке были хамитские племена, ответвление кавказской расы20. Тутси («европейцы с черной кожей») были отнесены к хамитам21. История Руанды и соседнего королевства Бурунди (тогда Урунди) рассматривалась как чередование миграционных волн, причем каждая последующая приносила племена, более «цивилизованные», чем предшествующая22.

В 1930-х гг. бельгийцы провели «тутсификацию» системы управления, установив монополию тутси на занятие административных должностей23, а католическая церковь стала проводить дискриминационную политику при приеме детей-хуту в католические школы24. Положенный в ее основу заявительный принцип идентификации тутси и хуту показывает, что до этого момента не существовало никаких четких критериев их разделения: в 1933 г., когда была произведена регистрация местного населения по «расовому» признаку, каждому руандийцу по сути дела предложили самому определить свою «расовую принадлежность»; 14% идентифицировали себя как тутси, 85% – как хуту и 1% – как тва25. В дальнейшем некоторые хуту пытались изменить свой «расовый» статус и перейти в категорию тутси, однако после 1933 г. это оказалось сделать, в отличие от предшествующего периода, весьма сложно. Тот же самый процесс имел место и в Бурунди26, где ситуация была похожей: правящую династию и основную часть элиты составляли тутси, большую часть остального населения – хуту. В итоге, «расовая» и этническая структура Руанды, как и Бурунди, стала жестко структурированной реальностью. Фактически, имел место искусственный этногенез, ибо именно такая регистрация в сочетании с установлением монополии тутси на управление и образование способствовала возникновению «этнического самосознания» у каждой из этих двух групп – одной привилегированной, другой дискриминируемой в социальном, политическом и культурном сферах27.

Последующий период колониальной истории стал свидетелем прогрессировавшей «этнической самоидентификации» тутси и хуту: и те, и другие все больше воспринимали себя как особые группы, имеющие совершенно различное происхождение. Процесс этот, который по ряду причин шел в Руанде гораздо более интенсивно, чем в Бурунди, достиг кульминации во второй половине 1950-х гг., когда, в значительной мере под влиянием внешних обстоятельств (нарастание волны деколонизации) на повестку дня встал вопрос о национальном самоопределении. Именно в этот момент этнический протест со стороны хуту обрел политическую и идеологическую форму28: в первом случае, в виде «этнических» политических партий хуту (Партия движения за эмансипацию бахуту, или Пармехуту, и Ассоциация за социальную поддержку масс), во втором – в виде особой историко-политической теории, которая в сущности отталкивалась от старой расистской теории «хамитского происхождения» тутси, но выворачивала ее наизнанку. Идеологи национального движения хуту трактовали модель последовательных волн исторических миграций «племен» не с точки зрения нарастания «цивилизационного сегмента», а с точки зрения деградации исторической справедливости: в такой перспективе тутси выступали не в благородной роли культуртрегеров, а в роли «безродных» завоевателей, незаконно узурпировавших власть у коренного населения (хуту). Тот факт, что хуту в численном отношении в несколько раз превосходили своих «угнетателей», объясняет, почему для них национальное освобождение мыслилось как ликвидация господства не только белых колонизаторов, но и их пособников (тутси), и почему это освобождение рассматривалось в непосредственной связи с демократизацией руандийского общества, понимавшейся в данной ситуации исключительно как обеспечение права на власть этнического большинства. Националистический и политический «проект хуту» был одновременно и консервативным (восстановление исторической справедливости, некоего исконного положения, нарушенного чужеземцами тутси), и революционным (ликвидация существующих политических и социально-экономических институтов и механизмов, обеспечивающих сохранение этой несправедливости, – монархии тутси, административной монополии тутси, системы патроната в земельной сфере)29.

«Этнизации» социального по своей природе конфликта между тутси и хуту способствовало также и то, что идеологи и политики тутси приняла предложенные ее оппонентами правила игры. Они также создали свои «этнические» партии (Национальный руандийский союз, Руандийское демократическое объединение) и продолжали всячески поддерживать идеологическую основу своей власти – теорию расового превосходства, сочетая ее с идеей владычества по праву завоевания.

Политическая этнизация оказалась столь глубокой, что в Руанде не могло возникнуть и не возникло влиятельного политического течения, способного выступить в качестве «общенациональной» объединительной силы, подобной партии УПРОНА в Бурунди. Не нашлось в Руанде и авторитетных фигур общенационального масштаба, таких как бурундийский принц Луи Рвагасоре, которые могли бы сыграть роль «примирителей» или хотя бы посредников между все более отдалявшимися друг от друга «этносами». Фактически отсутствовали какие-либо преграды, способные предотвратить эскалацию «межэтнического» противостояния по мере движения Руанды к независимости.

Внутриполитические последствия «социальной революции» 1959 г.

В истории региона Великих озер ключевое значение имела «социальная революция» (или «революция "власть – хуту"») 1959 г. в Руанде30. Эта первая вспышка межэтнического насилия, переросшая в восстание хуту, прежде всего крестьян, против тутси, преимущественно администраторов (вождей и т.д.), и сопровождавшаяся первой резней руандийских тутси и первым их «исходом» из страны, привела к утрате последними политической монополии. Сначала бельгийцы, решившие поддержать дискриминируемое «этническое» большинство (которое в прошлом сами и конституировали) в надежде сохранить свое влияние и после предоставления Руанде независимости, передали половину административных постов от тутси к хуту31 и создали полицейский корпус, формально состоявший на 86% из хуту, а на самом деле на все 100%32; затем победа Пармехуту на местных (лето 1960 г.) и парламентских (сентябрь 1961 г.) выборах обеспечила полное преобладание хуту на коммунальном и общенациональном уровнях власти; референдум сентября 1961 г. покончил с последним политическим бастионом тутси – монархией; и, наконец, нападение группы беженцев тутси из Бурунди на руандийский военный лагерь в Бугесере в декабре 1963 г. и последовавшая резня тутси привели к физическому уничтожению политических лидеров общины тутси и прекращению деятельности партий, представлявших ее интересы.

Главным внутриполитическим последствием «социальной революции» 1959 г. стало формирование в Руанде этнократического государства – государства, выражающего и обеспечивающего доминирование одного этноса, в данном случае хуту. Особенность руандийской этнократии заключалась в том, что доминировавший этнос составлял подавляющую часть населения страны. Поддержание этнократического режима осуществлялось несколькими способами:

1) сохранение колониальной системы этнической регистрации; в 1970-х гг. она дополнилась ограничением права руандийцев менять место своего проживания;

2) фактическое исключение тутси из политической жизни, начиная с декабря 1963 г.; формально партии, выражавшие интересы тутси, были запрещены в 1964 г.;

3) юридическое ограничение участия тутси как в политической, так и всех остальных сфер общественной жизни Руанды – в начале 1970-х гг. была введена 9% этническая квота для тутси в школьном и университетском образовании, в государственном аппарате, во всех отраслях производства и даже в частном бизнесе; в армии тутси не могли стать офицерами, а солдатам-хуту запрещалось вступать в брак с женщинами-тутси;

4) периодическое проведение массовых репрессий («этнических чисток») против тутси (декабрь 1963 г., начало 1973 г. );

5) поддержание через пропагандистские механизмы атмосферы этнической конфронтации: в официальных и частных СМИ тутси изображались как люди, совершенно чуждые Руанде, как ее главные враги (в одном из памфлетов партии Пармехуту в 1972 г. говорилось: «Власть тутси – это причина всех бед, которые испытывали хуту испокон веков»33).

Результатом политики исключения и сопровождавших ее массовых убийств и волн эмиграции стало численное и процентное сокращение общины тутси в Руанде. Если в 1952 г. тутси составляли 17,5% населения страны, то в 1991 г. – только 8,4%34.

Другим результатом этой политики явилось то, что система власти хуту, утвердившейся прежде всего путем внедрения в руандийскую политическую жизнь демократических механизмов, довольно быстро эволюционировала в сторону однопартийного президентского авторитаризма. Особенно интенсивно концентрация власти началась после государственного переворота 1973 г., когда президент Грегуар Кайибанда был свергнут генералом Жювеналем Хабиариманой. Важно, что политика исключения, чьим первым объектом оказались тутси, постепенно распространялась и на другие линии различия, прежде всего на региональные. По мнению некоторых исследователей, «этнический» конфликт тутси и хуту, особенно в первый период правления Ж.Хабиариманы (до 1990 г.), был вытеснен на задний план региональными противоречиями. Еще при Г.Кайибанде (1962–1973 гг.) власть оказалась сосредоточенной в руках выходцев из Гитарамы (родного города президента), опиравшихся в основном на кланы хуту из Южной Руанды. При Ж.Хабиаримане источник рекрутирования политической элиты переместился на север Руанды, прежде всего в префектуру Гизеньи, родину нового диктатора35. Опора на «своих» – в первую очередь в родственном, региональном или этническом отношении, а не в политическом или идеологическом – обусловила особо интенсивный характер проникновения в государственный аппарат клиентельных сетей. Так, в середине 1980-х гг. люди из Гизеньи занимали 1/3 всех высших постов в государстве. В начале 1990-х гг. почти половина из руководителей государственных предприятий (всего 68) составляли выходцы из Гизеньи (19) и соседней префектуры Рухенгери (14)36. Пока экономическое положение страны оставалось стабильным37, благодаря высоким ценам на главный экспортный продукт Руанды – кофе – и постоянно возраставшей иностранной помощи38, режим не испытывал трудностей при оплате клиентельных услуг и распределении ресурсов среди властных элит и даже (хотя и в гораздо более скромных размерах) среди населения: с 1976 г. по 1990 г. ВВП на душу населения возрос почти втрое. В условиях, когда правящая группа пользовалась (конечно, в разной степени) поддержкой основной массы хуту, маргинализованное этническое меньшинство – тутси – не представляло для нее значительной опасности. Ж.Хабиаримана даже обеспечил, в первую очередь для создания позитивного имиджа Руанды за рубежом, представительство (чисто фиктивное) тутси в высших органах власти: появился один министр-тутси, один посол-тутси, два тутси-депутата парламента, два тутси-члены центрального комитета правящей партии Национальное революционное движение за развитие (НРДР).

Региональные последствия «социальной революции» 1959 г.

«Социальная революция» 1959 г. имела значение не только для Руанды, но и оказала большое влияние на ситуацию во всем регионе Великих озер, прежде всего на положение в соседних странах – Уганде, Заире и, особенно, в Бурунди.

По своему этническому составу Бурунди очень напоминает Руанду, однако в ней до обретения национальной независимости в 1962 г. «традиционное деление тутси-хуту не было основой политической мобилизации»39. Здесь клановые и региональные различия оставались гораздо более важными, чем «этнические», а монархия сохраняла авторитет не только среди тутси, но и среди хуту. Хотя в Бурунди бельгийцы также пытались акцентировать различия (в том числе мнимые расовые и этнические) между этими двумя группами40, они не делали на них свою основную ставку, предпочитая использовать преимущественно клановое соперничество и борьбу различных представителей правящей династии за престол. Хуту не были исключены из чиновной аристократии ганва, а в составе зависимого крестьянства присутствовали также и тутси, которые именовались «абахуту». Здесь, как и на определенном этапе исторического развития Руанды, обозначение «хуту» было отчасти связано с отношениями подчиненности (указывая на человека, получившего в держание участок земли или корову за исполнение определенных трудовых повинностей), однако этот критерий не являлся основным41. Согласно Полю Маниша, в Бурунди «феодал – не синоним тутси, а крепостной – не синоним хуту»42. Иные стартовые условия, чем в Руанде, объясняют гораздо менее конфронтационный характер политической борьбы в Бурунди накануне независимости и особую роль умеренных политических сил, прежде всего Л.Рвагасоре и его партии УПРОНА (Союз за национальный прогресс). Однако в постколониальный период политическая жизнь Бурунди стала очень быстро эволюционировать в сторону руандийской модели. Почему?

«Социальная революция» 1959 г. в Руанде громко отозвалась в бурундийском обществе. С одной стороны, она усилила желание умеренной части бурундийской элиты не допустить повторения руандийских событий в их родной стране: именно поэтому Л. Рвагасоре взял курс на сотрудничество с элитой хуту и с ее лидерами Полем Миререкано и Пьером Нгендандумве. Но, с другой стороны, она способствовала обострению отношений между общинами. Возникновение партии УПРОХУТУ (Союз поддержки хуту) и Христианско-демократической партии, представлявших соответственно хуту и тутси, свидетельствует о прогрессировавшей политизации этничности, хотя, как справедливо замечает П. Маниша, победа УПРОНА на выборах в сентябре 1961 г. неопровержимо доказывает, что в тот момент «большинство бурундийцев <пока еще> не были трайбалистами, что доминировало национальное сознание и что бурундийцы были готовы жить вместе»43.

События в Руанде ускорили процесс «этнической» идентификации прежде всего у фрустрированных групп общины хуту, все более осознававших свое униженное положение и возлагавших ответственность за него на тутси, которых рассматривали как «этнос-враг». С другой стороны, эти события способствовали и самоидентификации тутси, поскольку породили у них сильные опасения, что бурундийские хуту последуют руандийскому примеру44. Смотря друг на друга со все большим подозрением, и тутси, и хуту все больше воспринимали друг друга как отличные и даже противостоящие друг другу этнические общности. Наглядным доказательством реальности такого противостояния оказались руандийские беженцы-тутси, большая часть которых обосновалась в Бурунди45. Беженцы стали важным «конфликтогенным» сегментом бурундийского общества, давшим сильный толчок «этнизации»: они интегрировались во все социальные и политические институты, в том числе и в армию, и значительно расширили политическую базу партий и группировок экстремистов-тутси (напр., христианских демократов); в то же время совершавшиеся ими акты террора против местных хуту углубляли «этническое» отчуждение бурундийцев. Таким образом, если ключевым моментом руандийского «этногенеза» стала осуществленная бельгийцами «расовая» регистрация населения, то в Бурунди катализатором его стала «социальная революция» в соседней Руанде.

Можно с полным основанием сказать, что межэтнический конфликт в Руанде мигрировал в Бурунди вместе с потоками беженцев и волнами негативной «этнической» информации. В таких условиях умеренные силы были обречены на поражение. Ключевым событием здесь оказалось организованное экстремистами-тутси (лидерами Христианско-демократической партии) убийство премьер-министра Л. Рвагасоре. Поскольку среди политической элиты не оказалось фигуры, обладающей таким же общенациональным авторитетом и таким же талантом политического маневрирования, возник политический вакуум, обусловивший длительный период нестабильности, основными чертами которого были ожесточенная фракционная борьба в правящей партии, череда политических убийств и углубляющийся раскол как в обществе, так и в силовых структурах (в армии доминировали офицеры-тутси, а в жандармерии – офицеры-хуту). Развязка конфликта наступила в 1965–1966 гг., выразившись в серии событий, ставших своеобразным историческим аналогом руандийской «социальной революции». Убийство премьер-министра П. Нгендандумве (хуту) руандийским беженцем-тутси в январе 1965 г. и отказ короля после победы кандидатов-хуту на парламентских выборах в мае 1965 г. назначить одного из них главой правительства спровоцировали виток политической напряженности (восстание хуту, неудачная попытка государственного переворота жандармских офицеров-хуту в октябре 1965 г., репрессии армии против хуту), завершившийся в ноябре 1966 г. переворотом, организованным армейскими офицерами-тутси во главе с полковником Мишелем Микомберо, которые упразднили монархию и установили военную диктатуру.

Установление диктатуры М. Микомберо означало устранение от власти старого бурундийского правящего слоя – аристократии ганва, которая служила, по выражению Ж. Прюнье, «буфером между тутси и хуту»46. Получившие преобладание новые, прежде маргинальные группы общины тутси приступили к созданию в Бурунди этнократического режима, подобного руандийскому, за тем лишь исключением, что в Бурунди власть находилась не в руках этнического большинства (хуту), а в руках меньшинства (тутси). В 1965–1972 гг. хуту были исключены практически из всех важных политических, социальных и экономических институтов Бурунди. Такой курс осуществлялся параллельно с установлением автократического однопартийного режима. Правящая партия (УПРОНА), пытавшаяся до переворота играть роль межэтнической силы, была превращена в придаток государственного аппарата и стала одной из опор этнократической системы; все остальные партии были запрещены. Апофеозом политики исключения явилась организованная режимом в апреле 1972 г. после рейда беженцев-хуту на бурундийскую территорию резня всех образованных хуту – учителей, священников, гражданских служащих, врачей, банковских работников –, а также военных-хуту, получившая в истории название «селективного геноцида»; уцелевшие представители элиты и многие простые хуту бежали из страны47. С этого момента армия оказалась полностью закрытой для хуту; они, за крайне редкими исключениями, потеряли возможность быть представленными в административных и судебных органах. Система общенациональных экзаменов при поступлении в начальную и среднюю школу и последующей профессиональной ориентации ограничивала доступ детей хуту к образованию. В 1985 г. хуту составляли менее 20% студентов Национального университета; им фактически был закрыт доступ на факультеты права и экономики, готовившие кадры для государственной администрации и частного сектора. Еще в 2001 г. среди 36 директоров государственных компаний было 32 тутси и лишь 4 хуту48. Итогом этой политики, не в последнюю очередь связанным с ограниченными возможностями для хуту найти работу, стало также углубление имущественного разрыва между двумя «этносами»49.

Как и в Руанде, «этнические» чистки в Бурунди превратились в систематическую практику власти – они осуществлялись либо в отдельных районах (1969, 1973, 1976, 1987, 1988, 1991 гг.), либо в масштабах всей страны (1972, 1993 гг.), нередко в ответ на восстания хуту, как в 1991 г., или на иные политические акции, как убийство бывшего короля Нтаре V в 1972 г. Результатом было не только физическое уничтожение значительного числа хуту, но и волны беженцев, затоплявшие соседние страны – Танзанию, Заир и, конечно, Руанду. Только в 1972 г. из Бурунди бежало ок. 300 тыс. чел50.

Как и в Руанде, политика исключения постепенно вышла за рамки своего исходного «этнического» объекта. Если первоначально она касалась только хуту, то после попытки (реальной или фальсифицированной) государственного переворота офицеров-тутси из провинции Мурамвья в 1971 г. «машина исключения, – по словам Гратьена Рукиндизы, – рапсространилась на регионы, кланы, семьи и, наконец, добралась до индивидов»51. Особую значимость приобрели региональные различия. С 1972 г. ведущую роль в политической жизни стали играть тутси-хима с юга из провинции Бурури, родины президентов М.Микомберо и Ж.-Б.Багазы52. Они монополизировали важнейшие функции в армии – руководство генеральным штабом, военными операциями, элитными парашютным и танковым подразделениями, обучением личного состава53; еще в 2001 г. они возглавляли 2/3 государственных предприятий54. Похожая ситуация наблюдалась и в сфере образования: в 1985 г. выходцы только из одной коммуны провинции Бурури – Мугамба – составляли 15% Национального университета55. Государственные институты постепенно разлагались, будучи опутанными системой клиентельных сетей, преимущественно регионального и кланового происхождения56.

Таким образом, мы сталкиваемся с необычным историческим феноменом «зеркальных» государств, одинаковых по форме (авторитарная этнократия), но противоположных по содержанию: если в Руанде государство являлось способом подавления «этнического» меньшинства (тутси) «этническим» большинством (хуту), то в Бурунди – способом подавления «этнического» большинства (хуту) «этническим» меньшинством (тутси). Этот факт, значимый сам по себе, приобретает особую важность потому, что оба эти государства оказались двумя неотъемлемыми частями единой системы. Они находились во взаимном притяжении, как два полюса с противоположными знаками «+» и «–», подпитывая этнократический порядок друг у друга. Во-первых, уже само наличие этнократического режима в одном государстве оправдывало его существование в другом. Во-вторых, организуя систематические репрессии против подавляемого «этноса», они как бы обменивались его «излишками», которые позволяли расширять социальную базу этнократического режима в каждом из них. Беженцы исполняли функцию главного конфликтогенного элемента и в руандийском, и бурундийском обществе, провоцируя и поддерживая маховик «этнического» насилия, которое консолидировало «этническую» солидарность и укрепляло этнократию. Вспышка «этнического» конфликта в одной стране приводила в действие механизмы конфликта в другой. «Социальная революция» 1959 г., установление этнократического режима и резня тутси в 1963 г. в Руанде инициировали в Бурунди цепь событий, которые привели к «этническому» взрыву 1965–1966 гг. и установлению в ней своей этнократии. Организованный этой бурундийской этнократией «селективный геноцид» 1972 г. в свою очередь спровоцировал новую волну репрессий против хуту в соседней Руанде. Тот же самый механизм, как мы увидим, был приведен в действие и в 1993–1994 гг. И каждое из этих событий сопровождалось массовым исходом представителей преследуемого «этноса», что расширяло потенциальную возможность последующего конфликта. Системе двух государств-«сообщающихся сосудов», как показывает история и Руанды, и Бурунди, была свойственна тенденция к эскалации насилия. Эта эскалация происходила, как правило, не континуально, в постепенно убыстряющемся темпе, а скорее в виде скачков, всплесков, все более и более разрушительных.

Однако не менее важно и то, что это «переливающееся насилие» не могло удержаться в пределах двух указанных стран. Порождаемая этнополитическим взаимодействием между Руандой и Бурунди горючая конфликтогенная масса стремилась вырваться за их границы, прежде всего в соседние Заир, Уганду и Танзанию. Каналом ее распространения, как и в случае с двумя основными членами диады, являлись массовые миграционные потоки беженцев57. Речь идет именно об «экспорте насилия», поскольку группы беженцев, оказавшись в чуждом58 окружении, сохраняли и даже усиливали свою этническую идентичность, тем более что правящие круги принимающих государств, за исключением Танзании, препятствовали их интеграции в местные экономические и политические структуры. Это превращало общины беженцев и в Уганде, и в Заире в потенциальный источник нестабильности как в рамках данного отдельного государства, так и во всем регионе Великих озер. Не имея поддержки местных властей, в отличие от Бурунди и Руанды, которая позволяла бы им периодически «разряжаться» во вспышках насилия против «враждебной» («виновной») этнической группы, общины беженцев в Уганде и Заире в случае давления со стороны принимающего государства имели только две возможности – либо активно сопротивляться (вооруженным путем) этому давлению, что неизбежно усиливало политическую напряженность внутри этого государства, либо интенсифицировать усилия по организации своего «силового возвращения» на родину, что способствовало разжиганию политической и межэтнической борьбы уже там. Словом, «конфликты, порождающие беженцев», сменялись «конфликтами, порожденными беженцами»59.

Предыстория и непосредственные причины руандийского геноцида

а) «Угандийский толчок»

Механизм «переливающегося насилия» таил в себе угрозу общерегионального конфликта и именно он стал главной пружиной кризиса в зоне Великих озер. В такой перспективе любая страна, в этот механизм вовлеченная, могла дать исходный импульс той цепи событий, которые привели к руандийскому геноциду 1994 г. и к «Третьей мировой войне». История отвела эту роль Уганде.

Руандийские беженцы-тутси, начавшие прибывать в Уганду с конца 1959 г., селились преимущественно на юге страны, где они были благожелательно встречены этносом бахима, с которым имели давние исторические связи, и враждебно – этносом байру. Став новым элементом сложной угандийской этнической мозаики, они постепенно превратились и в фактор политической жизни Уганды. В начале 1980-х гг. режим Милтона Оботе, опиравшийся на «северян» (этносы ланго и ачоли) и проводивший политику дискриминации южных и северо-западных регионов, попытался осуществить принудительную репатриацию руандийских тутси. Эта политика, потерпевшая полный провал (тутси, выдворенные в Руанду, массами возвращались обратно в Уганду60), превратила руандийских беженцев в союзников вооруженной оппозиции режиму Оботе. Значительное число тутси вступило в Армию национального сопротивления (АНС) Йовери Мусевени, опиравшуюся преимущественно на сельские районы юга и юго-запада, населенных преимущественно банту. К началу 1986 г., когда АНС захватила Кампалу и свергла режим «северян», тутси составляли уже четвертую часть ее бойцов, а один из них – генерал Фред Рвигема – занимал пост заместителя командующего. После победы АНС община беженцев-тутси стала на время одним из столпов режима Й.Мусевени; в первые годы его правления бойцы-тутси активно участвовали в подавлении антиправительственных мятежей на севере (ачоли) и востоке (тесо). В июле 1986 г. Й. Мусевени предоставил всем руандийским беженцам, прожившим в стране более 10 лет, угандийское гражданство61.

Тем не менее – факт, доказывающий, что не только политика прежних угандийских режимов препятствовала интеграции тутси в местное общество, – руандийские беженцы, превратившись во влиятельную политическую силу Уганды, не отказались от надежды вернуться на родину, а, наоборот, консолидировали свои усилия в этом направлении, тем более что многие из них были теперь хорошо вооружены и приобрели военный опыт. В 1987 г. в Кампале они создали с этой целью военно-политическую организацию — Руандийский патриотический фронт (РПФ) во главе с Полем Кагаме. Ее активизации способствовали два обстоятельства. Во-первых, постепенное дистанцирование Й. Мусевени, под давлением местных политических сил, от лидеров тутси (отставка Ф.Рвигемы в 1988 г.). И, во-вторых, прогрессировавшее ослабление позиций этнократического режима в Руанде.

Причиной этого ослабления оказался экономический кризис, вызванный падением мировых цен на основные продукты африканского экспорта (полезные ископаемые и сельскохозяйственные культуры), который затронул большинство стран Черной Африки в 1980-х гг. В Руанду кризис пришел в конце 1980-х гг. с обвалом мировых цен на кофе, обеспечивавшего 75% валютных поступлений страны62. Ситуация осложнилась природными бедствиями (засуха) и растущим демографическим давлением, тем более что плотность населения в Руанде оставалась самой высокой в Африке. В 1989 г. ВВП сократился на 5,5%, а доходы крестьян упали вдвое63. В то же время этнократический режим все более и более проявлял тенденцию к концентрации власти в руках президента и его непосредственного окружения, формировавшегося по семейно-региональному принципу («малый дом» супруги президента Агаты Канзига64), и его политическая база постепенно сжималась, как шагреневая кожа. Сокращение государственных доходов уже не позволяло режиму компенсировать материальные потери населения и смягчить обострявшийся земельный голод65, а также, что не менее важно, в прежних масштабах оплачивать клиентельные сети, на которые он опирался66. Результатом стали рост социального недовольства и ослабление патронатно-клиентельных связей. Активизация оппозиционных группировок внутри общины хуту, особенно «южан», все громче требовавших введения многопартийности, совпало с давлением западных стран, которые после завершения Холодной войны перестали нуждаться в авторитарных режимах Черной Африки как в своих политических и военных союзниках и которые теперь все чаще требовали проведения демократических реформ в качестве условия предоставления финансовой и материально-технической помощи (напр., речь Ф.Миттерана в Ла Боле в 1990 г.).

В конце сентября 1990 г. 4000 тутси, дезертировав из угандийской армии и захватив оружие на местных военных складах, осуществили вторжение в Руанду. Это вторжение, потенциально опасное для слабевшего этнократического режима, однако быстро потерпело неудачу. В ситуацию вмешались внешние игроки – Бельгия, продолжавшая выступать как исторический покровитель Руанды, Заир, не желавший победы сил, связанных с враждебным ему угандийским режимом, и Франция, решившая усилить свое влияние в этой пограничной зоне франкофонного мира67. Их прямое военное вмешательство позволило правительственным войскам оттеснить отряды РПФ в пограничные районы и тем самым на время локализировать их рейды.

Сентябрьское вторжение РПФ спровоцировало очередной виток «межэтнической» напряженности внутри Руанды. Режим Ж.Хабиариманы вновь прибег к репрессиям против местных тутси, в которых видел естественных пособников мятежников. Кристаллизации образа тутси как исконных врагов хуту способствовали не только пропагандистские усилия правящей элиты – они падали на благоприятную социально-психологическую почву, канализируя глубокое социально-экономическое недовольство рядовых хуту против мнимых «виновников» их бедствий. Следовательно, в нарастании конфликта «этносов» свою роль сыграли и потребность правящего режима в политическом выживании, и потребность основной массы населения в физическом выживании.

В этих условиях давление западных кредиторов Руанды и оппозиционных политиков-хуту, имеющее целью добиться демократизации, только усугубляло ситуацию, обостряя у этнократической системы инстинкт самосохранения и усиливая позиции наиболее экстремистских групп в общине хуту. Правда, резкое ухудшение финансового положения вынудило Ж.Хабиариману пойти на формальный компромисс с внутренней оппозицией и РПФ: в августе 1993 г. в Аруше (Танзания) он подписал с ними политическое соглашение о разделе власти и переходе к многопартийности. Но, с другой стороны, активизировались силы, призывавшие к «окончательному решению» этнической проблемы68. Формировались организационные и идеологические структуры, дающие возможность реализовать это «окончательное решение», – экстремистская партия «Коалиция за защиту республики» со своим вооруженным крылом импузамугамби, милиция интерахамве при правящей НРДР, тайное общество амасусу в армии, новые СМИ, нацеленные на разжигание этнической ненависти, особенно печально знаменитое «Радио Тысячи Холмов69». Все нити сходились к двум руководящим центрам – «малому дому» супруги президента и армейскому командованию (полковник Теонет Багосора70). Страну захлестнула волна пока еще локальных погромов и убийств, направленных против тутси71.

Демонизация тутси в общественном сознании хуту сочеталась с демонизацией их «сообщников» (ibyitso), в роли которых выступали умеренные политики-хуту, прежде всего противники правящей элиты. Именно в этот период генетическая связь между авторитаризмом и этнократией проявилась наиболее отчетливо. По сути дела, «этнический критерий» утратил монополию при определении понятия «враг», давая место другим критериям – политическому и отчасти социально-экономическому. В образе врага соединялись и «этнический» враг всей общины хуту – тутси, и политический враг правящей элиты – оппозиция, и социальный враг фрустрированных групп – имущие. Расширение образа врага, наличие в нем разных, порой противоположных характеристик, безусловно, способствовало дерационализации насилия и выходу его из-под контроля и за рамки «социально приемлемой» модели. Однако до определенного момента потенциальная возможность этнического взрыва сдерживалась рядом социально-политических «предохранителей» и, прежде всего, самой природой этнократии: полная ликвидация подавляемого этноса, этноса-врага, наличие которого позволяет постоянно поддерживать самоидентификацию господствующего этноса, была чревата разрушением этнократического порядка, ибо уничтожалась сама основа (и политическая, и идеологическая) его существования. Но эти «предохранители» оказались неэффективными в условиях системы «государств-сосудов» Руанды и Бурунди.

б) «Бурундийский толчок»

Политическое развитие Бурунди, в сущности параллельное руандийскому, также претерпело значительные изменения на рубеже 1980-х – 1990-х гг.72 Экономический кризис серьезно сузил политическую базу этнократического режима, чья слабость усугублялась тем обстоятельством, что он был инструментом (реальным или мнимым) власти не этнического большинства, как в Руанде, а этнического меньшинства73. Сентябрьский переворот 1987 г. привел к свержению президента Ж.-Б.Багазы (1976–1987 гг.) и установлению военной диктатуры майора Пьера Буйои. Обострившаяся в условиях кризиса этническая напряженность нашла выход в августе 1988 г. во вспышках массовых столкновений между тутси и хуту преимущественно на севере страны, которые были сурово подавлены бурундийской армией74. Погибло ок. 20 тыс. чел.; ок. 60 тыс. хуту бежали за пределы Бурунди, в том числе и в Руанду75. Ситуация повторилась в 1991 г., когда в северо-западных префектурах произошли мятежи хуту, вновь жестоко подавленные военными76. Экономическая и политическая уязвимость режима П. Буйои вынудила его в 1991 г. пойти на отказ от этнократической системы. На свободных многопартийных выборах в июне 1993 г. впервые в истории Бурунди президентом был избран умеренный политик-хуту Мельхиор Ндадайе, а его партия (ФРОДЕБУ77) получила абсолютное большинство мест в парламенте. Однако процесс демократизации был прерван в октябре 1993 г.: убийство М. Ндадайе группой офицеров-тутси спровоцировало массовые нападения хуту на тутси и ответные репрессии против хуту со стороны бурундийской армии. Итогом стала гибель 150–200 тыс. чел. и эмиграция ок. 700 тыс.; 400 тыс. хуту бежали в Южную Руанду78.

Бурундийская трагедия 1993 г. оказалась для Руанды тем ключевым событием, которое сделало сползание руандийского общества к геноциду неизбежным. Можно с полным основанием утверждать, что с конца 1993 г. вся деятельность государственного аппарата сконцентрировалась на подготовке «окончательного решения». Размежевание внутри политического лагеря хуту становится четким, как никогда раньше: какие-либо промежуточные оттенки исчезают, конфликт между «патриотами» и «пособниками врага» (любая оппозиция) максимально кристаллизуется79. Политические и военные структуры, как легальные, так и нелегальные, интенсифицируют усилия, чтобы организовать «народ Руанды» на проведение этнической чистки на всех уровнях, а «патриотические» СМИ стремятся сузить горизонт ожидания общества на одном близящемся «акте освобождения», которое, физически уничтожив главный корень всех его бедствий, откроет ему новую историческую перспективу80. Таким образом, бурундийский кризис 1993 г. завел механизм обратного отсчета для «запуска» геноцида в Руанде.

Логика этнократического государства неизбежно ведет его к «окончательному решению» этнического вопроса и одновременно препятствует этому решению. Выход из этого субстанционального противоречия обычно заключается в «селективном геноциде», позволяющем сохранять относительное равновесие внутри этнократической системы. Механизм этнополитической взаимозависимости группы государств зоны Великих озер через каналы миграции беженцев разрушил это равновесие, и поэтому именно его можно назвать фундаментальной причиной руандийского геноцида.

В ситуации конца 1993 – начала 1994 г. последним препятствием на этом «пути в никуда» могло стать только внешнее вмешательство. И речь идет здесь не о той роли, которую могли бы сыграть, но так и не сыграли, миротворцы ООН, введенные в Руанду по соглашению в Аруше: нет никаких оснований полагать, что если бы отчаянные призывы генерала Ромео Даллэра, командующего миротворческим контингентом, пробили бы стену нежелания великих держав вмешиваться в руандийские дела81, это остановило бы сползание к геноциду. Те авторы, которые акцентируют вину ООН, не учитывают политического и психологического состояния руандийского общества накануне геноцида – «окончательное решение» стало теперь основным смыслом его существования. Речь идет о внешнеполитических гарантиях этнократического режима со стороны того или иного государства-покровителя, о гарантиях, которые могли бы нейтрализовать те угрозы, с которыми он столкнулся, — и исходящую от РПФ, который активизировал в 1992–1993 гг. свою деятельность на севере Руанды, и исходящую от внутренней умеренной оппозиции: если бы правящая элита избавилась от страха утратить власть, то был бы устранен один из главных источников этнической напряженности. Но в эпоху, последовавшую за окончанием Холодной войны, ни одна великая держава, в том числе Франция, наиболее тесно связанная с режимом Ж.Хабиариманы, не были готовы осуществлять вмешательство в достаточных, с точки зрения местной политической элиты, масштабах. Можно с большой долей вероятности предположить, что «Турецкая операция»82, если бы она была проведена французами не в июне, на завершающем этапе геноцида, а, например, в первые месяцы 1994 г., могла бы сдержать развитие кризиса. Однако новая структура международных отношений, установившаяся в «эпоху надежд», стала фактором, обусловившим превращение последнего десятилетия ХХ века в период самых многочисленных, ожесточенных и кровавых гражданских войн в истории Черной Африки83.

Таким образом, возможность и неизбежность геноцида обусловило сочетание нескольких факторов – особенности социально-политического развития самой Руанды, система этнополитического взаимодействия государств региона Великих озер и распад относительно жесткой биполярной организации мирового политического пространства. В таком контексте для его «запуска» оставалось лишь найти повод. И таким поводом стал теракт 6 апреля 1994 г., в результате которого погиб президент Ж. Хабиаримана84.

Особенности руандийского геноцида

События геноцида апреля-июня 1994 г., этого беспрецедентного саморазрушения руандийской нации, освещены и проанализированы в работах многих зарубежных исследователей85. Обширная научная и публицистическая литература дает исчерпывающую картину масштабной гуманитарной катастрофы на берегах Великих озер. Поэтому мы остановимся только на тех принципиально важных характеристиках геноцида, которые обусловили его долгосрочное влияние на последующее развитие как самой Руанды, так и всего региона в целом.

Тотальность субъекта геноцида.

Руандийский геноцид был геноцидом, организованным этнократическим государством. Его каркасом, своеобразной кровеносной системой стали административные, силовые и партийно-политические структуры, аффилированные с ними полувоенные формирования, а также органы пропаганды. Государство, прежде всего в лице своей армии и полиции, выступило в роли непосредственного участника геноцида. Но роль эта не была единственной. Важнейшей функцией руандийского государства стало вовлечение в геноцид всей общины хуту – подавляющей массы населения страны («народа»)86. Поэтому события 1994 г. нельзя рассматривать только как «государственный геноцид», подобно Холокосту, – их можно с полным правом назвать и «народным геноцидом».

Свидетельства очевидцев показывают, что на всех уровнях – общенациональном, провинциальном, общинном – административная иерархия организовывала граждан на массовые убийства заранее намеченных жертв87. В этой ситуации у каждого рядового гражданина-хуту оставалось гораздо более узкое поле выбора, чем, например, у жителя нацистской Германии в конце 1930-х гг.: оно исключало «пассивное соучастие» и сводилось к жесткой альтернативе – прямое участие или открытый отказ, означавший смерть. Такое сужение, навязанное руандийским государством, превратило практически всю общину хуту («народ») в орудие геноцида: режим, стремясь распространить коллективную ответственность за ликвидацию «этноса-врага» на население в целом, пытался тем самым реконституировать этническую идентичность хуту через своеобразное «крещение вражеской кровью»: таким образом выковывалось новое моноэтническое руандийское общество, в особой степени консолидированное, ибо творцом его оказывался теперь каждый хуту.

Административное и идеологическое воздействие государства на граждан, безусловно, сделало возможным предельное расширение субъекта геноцида, однако это расширение не могло состояться, если бы «воздействие» не превратилось во «взаимодействие» между государством и обществом. Действия государственной машины лишь открыли каналы для выхода негативной энергии фрустрированных групп внутри «этнического» большинства и способствовали их политической мобилизации88. Организационные и идеологические усилия правящей элиты сомкнулись с социально-психологическими предубеждениями, стереотипами и ожиданиями широких масс населения89.

Тотальность объекта геноцида.

Предшествующий геноциду политический раскол в общине хуту в сочетании с резким сужением возможности политического и физического выбора у каждого гражданина обусловил максимальное расширение понятия «враг» за счет его политизации: объектом геноцида стал не только «враждебный этнос» – тутси –, но также его политические «пособники» (умеренные политики-хуту) и даже те хуту, которые отказались принимать участие в массовых убийствах. Результатом явилось уничтожено ок. 50 тыс. хуту90.

С другой стороны, в ходе геноцида этнический критерий «врага» приобрел абсолютный характер, выйдя за рамки гендерных ограничений, освященных традицией, которая гарантировала женщинам определенный «иммунитет» в ходе политических конфликтов. Если первоначально жертвой геноцида стала преимущественно мужская часть общины тутси (в том числе старики и несовершеннолетние)91, то во второй половине мая и июне он распространился и на его женский сегмент92. Если в первые полтора месяца наряду с физическим уничтожением мужчин происходило в основном «психологическое уничтожение»93 женщин (вынужденное присутствие и даже участие в убийствах мужчин, изнасилования94, сексуальное рабство), то в середине мая, очевидно на общенациональном уровне, было принято решение о «геноциде без исключения». Маховик геноцида, в какой-то момент заведенный, таким образом, неизбежно раскручивался все больше и больше, разрушая вся прежде установленные и подкрепленные еще доколониальными поведенческими моделями рамки социальной и политической культуры95.

Именно эта тотальность и субъекта, и объекта руандийского геноцида объясняет, почему его логическим следствием стал крах руандийского этнократического государства. Можно сказать, что в период тех страшных «Ста дней» государство «изменило самому себе»: оно отказалось от выполнения всех тех функций, которые и делали его государством (поддержание внутреннего порядка, внешняя защита, экономический контроль, социальное обеспечение, образование); его единственной функцией теперь стала организация геноцида, уничтожение определенной части населения, подавление которой и составляло сущность этнократического режима. Сосредоточившись на выполнении этой единственной задачи и задействовав для этого все свои административные ресурсы, руандийское государство истощило свою политическую энергию и психологически обескровило руандийское общество, поскольку организованный им геноцид привел к полной деградации политического и социального бытия. Именно здесь таится скрытая причина стремительного падения этнократического режима. Он оказался совершенно бессильным перед наступлением РПФ, развернувшимся практически сразу после начала геноцида; к концу мая отряды повстанцев-тутси контролировали больше половины страны и вели бои на подступах к Кигали. Этнократический режим не смогло спасти даже прямое вмешательство Франции («Турецкая операция»): 4 июля войска РПФ овладели столицей, а 18 июля – последним оплотом режима, городом Гизеньи на северо-западе страны.

Крах государства как структуры сопровождался и крахом государства как идеи. В результате геноцида «этническое» сознание полностью восторжествовало над государственным. Столкнувшись с угрозой утраты власти, политическая элита хуту приняла и осуществила уникальное решение: в июле 1994 г. был организован массовый исход этноса хуту из Руанды, в результате которого страну покинуло несколько миллионов человек. Целью исхода было отделить «народ» от «территории», тем самым лишив государство одного из фундаментальных его признаков. Чтобы не допустить превращения руандийского государства в инструмент политического господства тутси, этнократический режим хуту был готов пойти даже на его временную ликвидацию, на нарушение континуитета политических институтов. «Даже если они [тутси], – заявлял один из лидеров хуту, – добьются военной победы, они не получат власти. У нас есть народ. У них – только пули»96.

Последствия руандийского геноцида

Можно с полным основанием утверждать, что геноцид 1994 г. оказал огромное воздействие на историю как Руанды, так и стран зоны Великих озер. Масштаб этого воздействия был предопределен системой этнополитического взаимодействия государств этого региона, сложившейся еще в 1960-х гг.

Через традиционные механизмы взаимодействия (потоки беженцев, информационная циркуляция) конфликт тутси и хуту вышел за пределы Руанды (и Бурунди): он распространился на Заир, расколов прежде единую местную общину баньяруанда (тутси + хуту)97, спровоцировал Первую конголезскую гражданскую войну 1996–1997 гг. и дестабилизировал ситуацию во всем регионе Великих озер, послужив прелюдией «Третьей мировой войны». Руандийский геноцид стал катализатором местных социальных конфликтов, также принимавших традиционную этническую форму, которые вышли на поверхность в условиях кризиса «клептократического режима» маршала Мобуту. В таком контексте распространение руандийской модели этнического противостояния неизбежно принимало характер эпидемии и во многих регионах выражалось в форме символического принятия на себя участниками войны «руандийских этнических ролей». Так, в рамках Итурийского конфликта 1999–2007 гг. (локальный конфликт внутри Второй конголезской гражданской войны 1998–2003 гг.) столкнулись местные этнические большинство (ленду; ок. 700 тыс.) и меньшинство (хема; ок. 150 тыс.), которые имели общие язык и культуру и практиковали смешанные браки: они различались преимущественно своими занятиями (земледелие у ленду, скотоводство у хема). По свидетельству одного из представителей организации «Хьюман райтс уотч», эти этносы, не имеющие отношения к руандийским «этносам», «теперь (в 2001 г. – И. К.) отождествляют себя с категориями «хуту» и «тутси»… Ленду ныне считают себя родственниками хуту, тогда как хема отождествляют себя с тутси. Обе эти группы долгое время боролись за контроль над землей, но эти формы идентификации и их связь с геноцидом угрожает трансформировать эту борьбу в нечто гораздо более разрушительное»98.

С другой стороны, руандийский геноцид разрушил систему «государств-сосудов» Руанды и Бурунди и в конечном итоге подорвал сложившуюся в регионе модель этнополитического взаимодействия. Его непосредственным результатом явилось восстановление в Руанде этнократического государства: военная диктатура РПФ стала инструментом господства тутси над хуту99. Таким образом, геноцид первоначально не прервал этнократическую цепь: одна этнократия породила другую. Однако установление в Руанде режима власти меньшинства-тутси превратило ее в этнократического «близнеца» Бурунди. Прекращение процесса «обмена беженцами» ликвидировало ту сущностную связь, которая обеспечивала взаимообусловленность политического развития Руанды и Бурунди – ту взаимообусловленность, которая порождала и укрепляла социально-экономическую, идеологическую и социально-психологическую базу для сохранения в них этнократических режимов. Прежде притягивавшиеся друг к другу как «+» и «-», эти государства, став двумя «+», в своем дальнейшем историческом движении пошли каждое своим особым автономным путем. После двух гражданских войн конца 1990-х — начала 2000-х гг. из этой ловушки регионального этнополитического взаимодействия удалось выбраться и Заиру (ДРК).

Разрушение системы «переливающегося насилия» стало главной причиной того, что четыре страны, бывшие на протяжении четырех десятилетий ее пленниками (Бурунди, Руанда, Заир, Уганда), встали в начале XXI в. (Уганда еще в 1990-х гг.100) на путь внутриполитического умиротворения и – в той или иной степени – демократизации. Даже в Руанде, которой история отвела роль эпицентра кризиса 1990-х гг., режим П.Кагаме, сохраняя в целом свой авторитарный характер, предпринял ряд мер по частичной политической либерализации и избавлению страны от наследия этнического противостояния (массовое возвращение беженцев с конца 1996 г., допуск политической оппозиции к участию в выборах 2003 г., конституционная поправка 2004 г. о запрете политической мобилизации по этническому принципу, отмена смертной казни в 2007 г.). Режим Й. Мусевени в Уганде, сохраняющий полуавторитарный характер, в июле 2005 г. снял, наконец, ограничения на деятельность политических партий. В ДРК, несмотря на трудности начавшегося в 2003 г. переходного периода и сохранение локальных очагов конфликта (в Северном и Южном Киву, в Итури, в Северной Катанге), удалось реализовать компромиссную политическую модель, основанную на частичной децентрализации и разделе полномочий между президентом и премьер-министром, ответственным перед нижней палатой (конституция 2006 г.)101. Выборы 2006 г. привели к созданию многопартийного парламента, в котором партия президента Жозефа Кабилы (Народное движение за реконструкцию и демократию) не имеет абсолютного большинства, и многопартийного правительства, возглавленного ветераном заирской политики Антуаном Гизенгой, лидером Единой лумумбистской партии. При всей хрупкости нынешней конголезской демократии (трудности интеграции партизанских соединений в армию, конфликт между властями и главной оппозиционной силой – Движением за освобождение Конго Ж.-П. Бембы Гомбо – в марте-апреле 2007 г.), эти изменения стали знаковыми для истории независимого Заира, чередовавшей гражданские войны с военными диктатурами. Но наиболее впечатляющие успехи продемонстрировала Республика Бурунди, которая впервые в своей истории с 1966 г. отказалась от этнократической системы: в 2003 г. бывший военный диктатор П. Буйоя, вновь захвативший власть в 1996 г., передал власть Домисьену Ндайизейе, лидеру партии ФРОДЕБУ, представляющую умеренное крыло общины хуту. Политический компромисс между двумя «этносами» был закреплен переходной конституцией 2004 г., установившей принцип 60% – 40% для их представительства в правительстве (ст. 129), государственном секторе (ст. 143) и в парламенте (ст. 164)102; в правительстве имеют право участвовать все партии, набравшие на выборах более 5%. В результате президентских выборов 2005 г. главой государства стал бывший лидер главной группировки мятежников-хуту Пьер Нкурунзиза. Таким образом, руандийский геноцид, оказавшийся логическим результатом и высшей точкой развития этнократической системы, обусловил в итоге ее постепенное размывание в Руанде и полную ликвидацию в Бурунди.

Геноцид в Руанде и инициированная им цепь событий в зоне Великих озер в конце ХХ – начале ХХI в. показывает, сколь извилистыми и порой непредсказуемыми путями идет история. Они еще раз свидетельствуют, как часто неоднозначна роль переломных исторических событий. Геноцид 1994 г. и «Третья мировая война», унесшие миллионы жизней и принесшие неисчислимые человеческие страдания, а в глобальном масштабе продемонстрировавшие мрачную изнанку эпохи глобализации, в то же время сломали просуществовавшую почти четыре десятилетия порочную систему переливающегося этнополитического насилия в этом регионе. В такой перспективе 1990-е годы по отношению к Черной Африке можно воспринимать не только как «потерянное десятилетие», но и в определенной степени как период разрушения рожденных еще при колониализме и поддерживавшихся в эпоху биполярного противостояния политических структур и механизмов – как государственных, так и межгосударственных – и в этом смысле как продолжение далеко не завершенного процесса деколонизации. Гражданские войны конца ХХ – начала ХХI в., нанесшие огромный ущерб континенту в экономическом и гуманитарном измерении, в то же время способствовали максимально быстрой «расчистке» африканского политического и социально-экономического поля от прежних элит и укоренившихся моделей отношений.

Примечания

* Статья подготовлена в рамках Индивидуального исследовательского проекта № 08-01-0115 «Глобализация и судьбы африканского постколониального государства» при поддержке Научного Фонда ГУ-ВШЭ.

1. Leymarie Ph. Ces guerres qui usent l’Afrique // Le Monde diplomatique. Avril 1999. P. 16.
2. Эта цифра, предложенная экспертами ООН, фигурирует в большинстве работ; некоторые исследователи, однако, ориентируются на более осторожные подсчеты (более 500 тыс. убитых тутси). См.: Des Forges A. “Leave None to Tell the Story”: Genocide in Rwanda. New York, 1999. P. 15–16.
3. Стало традиционным сравнивать руандийский геноцид с Холокостом и уничтожением советских военнопленных нацистским режимом, подчеркивая при этом, что первый был, по словам Филипа Гуревича, «самым концентрированным актом геноцида в истории человечества» (Gourevitch Ph. We Wish to Inform You That Tomorrow We Will Be Killed With Our Families: Stories from Rwanda. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1998. P. 3): его повседневная интенсивность, говорит Жерар Прюнье, «по меньшей мере, в пять раз» превосходила темпы уничтожения жертв в немецких лагерях смерти (Prunier G. The Rwanda Crisis: History of a Genocide. New York: Columbia University Press, 1995. P. 261).
4. Наиболее дискуссионным остается вопрос о происхождении тутси. См.: Ben Hammouda H. Burundi. Histoire économique et politique d’un conflit. Paris: L’Harmattan, 1995. P. 21–22. В целом см.: Arianoff A. d’. Origines des clans hamites au Ruanda // Zaïre. Vol. 5. 1951. № 1. P. 45–54; Kagame A. Les organisations socio-familiakes de l’ancien Rwanda. Bruxelles, 1954. P. 39–60; Vansina J. L’évolution du royaume Rwanda des origines à 1900. Bruxelles, 1962.
5. См. об этом: Des Forges A. Op. cit. P. 31–34; Destexhe A. Rwanda and Genocide in the Twentieth Century. London: Pluto, 1995. P. 36; Prunier G. The Rwanda Crisis… P. 3; Rennie J. K. The precolonial kingdom of Rwanda: A reinterpretation // TransAfrican Journal of History. Vol. 2. 1972. № 2.
6. Так, в своей последней работе Ян Вансина связывает происхождение различий с традиционной хозяйственной ориентацией тутси на скотоводство, а хуту – на земледелие и с той ролью, которую скотоводство сыграло в процессе концентрации власти и политической централизации. См.: Vansina J. Antecedents to Modern Rwanda: The Nyiginya Kingdom. Madison (Wisc.), 2004. См. также: Des Forges A. Op. cit. P. 31–32; Newbury C. The cohesion of oppression. Clientship and ethnicity in Rwanda 1860-1960. New York, Columbia University Press, 1988. P. 12.
7. См.: Gahama J. Le Burundi sous administration belge. La période du mandat 1919–1939. Paris: Editions Karthala, 1983. P. 288; Newbury C. The cohesion… P. 12–13 ; Shyaka A. The Rwandan Conflict. Origin, Development, Exit Strategies. Kigali: Select Graph Publishers, 2005. P. 11.
8. Hertefelt M. d’. Les clans du Rwanda ancient: Eléments d’ethnosociologie et d’ethnohistoire. Tervuren: Musée Royale de l’Afrique Centrale, 1971 (Belgique annales. Ser. 8: Sciences humaines. № 70). P. 49–71; Newbury, D. The clans of Rwanda: An historical hypothesis // Africa. Vol. 50. № 4. 1980. P. 389–403; Newbury C. Ethnicity in Rwanda: The case of Kinyaga // International African Institute. Vol. 48. № 1. 1978. P. 17–29.
9. Newbury D. Kings and Clans: Ijwi Island (Zaïre) c. 1780-1840. Madison (Wisc.), 1979; Idem. The cohesion… P. 10–11.
10. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 32–33.
11. Newbury C. The cohesion… P. 51.
12. Завоевание способствовало укреплению самоидентичности и самих покоренных «хуту», как показали, например, Л.Дорси и Д.Уоллер, на примере северных хуту в районе Рухенгери, подчиненных руандийцами в 1910–1912 гг. См.: Dorsey L. Historical Dictionary of Rwanda. London: The Scarecrow Press, 1994; Waller D. Rwanda: Which way now? Oxford: Oxfam, 1993.
13. Cм.: Newbury C. Cohesion… P. 82–96; Nkurikiyimfura J.-N. Le gros bétail et la société rwandaise. Evolution historique dès XIIème-XIVème siècles á 1958. Paris: L’Harmattan, 1994. P. 132–140. А.Лема доказывает, что реформа имела большое значение для «этнического размежевания» тутси и хуту (Lema A. Africa divided. The creation of «ethnic groups». Lund, Lund University Press, 1993). Большинство ученых, однако, сомневается в этом. См.: Vidal C. Situations ethniques au Rwanda // Au cœur de l'ethnie / Eds. J.L. Amselle and E. M'Bokolo. Paris: La Découverte, 1985. P. 167–184; Newbury C. The clans of Rwanda…P. 49ff.; Portier J. Reiimaging Rwanda. Conflict, Survival and Disinformation in the Late 20th Century. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 13; Prunier G. The Rwanda Crisis... P. 14, 20.
14. См.: Vansina J. L'evolution... О разных вариациях системы ubuhake см.: Codere H. Power in Rwanda // Anthropologica. Vol. 4. 1962. № 1. P. 54–55.
15. См.: Kagame A. Un abrégé de l'histoire du Rwanda de 1853 à 1972. Butare: Editions Universitaires de Rwanda, 1975. Vol. II.
16. Huntington S. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York: Simon and Schuster, 1996. P. 28.
17. Lemarchand R. Patterns Of State Collapse And Reconstruction In Central Africa: Reflections On The Crisis In The Great Lakes // Afrika Spectrum. Bd. 32. 1997. № 2. S. 176.
18. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 36.
19. Prunier G. Rwanda's Struggle to Recover from Genocide // encarta.msn.com/sidebar_762504202/Rwanda's_Struggle_to_Recover_from_Genocide.html
20. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 36–37.
21. См.: Ben Hammouda H. Op. cit. P. 51–53; d’Hertefelt M. Mythes et idéologies dans le Rwanda ancien et contemporain // The Historian in Tropical Africa / Eds. J. Vansina, R. Mauny and L. Thomas. London: Oxford University Press, 1964. P. 219–220.
22. См.: Linden I. and Linden J. Church and revolution in Rwanda. Manchester: Manchester University Press, 1977; Gahama J. Op. cit. P. 275–288.
23. См.: Ben Hammouda H. Op. cit. P. 57; Reyntjens F. Pouvoir et droit au Rwanda : Droit piblic et évolution politique, 1913–1973. Tervuren: Musée Royale de l'Afrique Centrale, 1985.
24. См.: Gatwa T. The Churches and Ethnic Ideology in the Rwandan Crises. 1900–1994. Ph.D.Thesis. University of Edinburgh, July 1998; Linden I. and Linden J. Op. cit. P. 163–164; Mbonimana G. Christianisation indirecte et cristallisation des clivages ethniques au Rwanda (1925–1931) // Enquêtes et Documents d’Histoire Africaine. Vol. 3. 1978. P. 138–144; Newbury C. The cohesion… P. 115–116.
25. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 37.
26. См.: Gahama J. Op. cit. P. 101–117 (управление), 257–260 (образование).
27. Cм.: Ben Hammouda H. Op. cit. P. 54.
28. См.: Newbury C. Cohesion… P. 182–194.
29. См. особенно «Манифест бахуту», составленный в начале 1957 г. (Ibid. P. 191–192).
30. См.: Ibid. P. 194–198.
31. См.: Ibid. P. 197.
32. Полковник Гийом Ложьест, бывший командующий бельгийскими восками в Руанде, говорил в своей книге «Миссия в Руанде»: «Я считаю необходимым быстро создать местный корпус, официально составленный на 14% из тутси и на 86% из хуту, но практически на 100% из хуту» См.: Rukindikiza G. Origine et évolution de l’armée burundaise // burundi.news.free.fr/archives/originearmee.html (5 janvier 2004).
33. Цит. по: Meredith M. The State of Africa: A History of Fifty Years of Independence. London: Simon & Schuster, 2005. P. 489.
34. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 40.
35. См.: Reyntjens F. L'Afrique des Grands Lacs en crise. Rwanda, Burundi: 1988-1994. Paris: Editions Karthala, 1994. P. 33–34.
36. Osabu-Kle D.T. Compatible Cultural Democracy: The Key to Development in Africa. Peterborough (Ont.); Orchard Park (NY): Broadview Press, 2000. P. 230.
37. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 45.
38. Если в 1973 г. она составляла 5% национального дохода, то в 1991 г. уже 22%.
39. См.: Brachet J. and Wolpe H. Conflict-Sensitive Development Assistance: The Case of Burundi // Social Development Papers: Conflict Prevention and Reconstruction. Paper № 27. June 2005. Washington (DC). P. 5.
40. См.: Ben Hammouda H. Op. cit. P. 54.
41. См.: Gahama J. Op. cit. P. 102.
42. См.: Manisha P. L’origine du conflit ethnique au Burundi // burundi.news.free.fr/archives/origineduconflit.html (9 janvier 2003). Ср.: d’Hertefelt M. Les clans du Rwanda... P. 49–62.
43. Ibid.
44. См.: Ben Hammouda H. Op. cit. P. 115.
45. В результате «социальной революции» в Бурунди бежало ок. 160 тыс. руандийских тутси (Ben Hammouda H. Op. cit. P. 114).
46. Prunier G. Burundi: A Manageable Crisis? London: Writenet, 1994. P. 9.
47. См.: Lemarchand R. Selective Genocide in Burundi. London, 1974.
48. См.: Rukindiza G. Criminalisation socio-éconimique du pouvoir au Burundi // burundi.news.free.fr/actualites/criminalisationsocio.html (21 juin 2003)
49. Подробно см.: Nkurunziza J. and Ngaruko F. Explaining Growth in Burundi: 1960–2000. Oxford: Centre for the Study of African Economies, 2002.
50. Reyntjens F. Burundi: Landet med kuppen utan slut. Uppsala: Nordiska Afrikainstitutet, 1996. S. 8.
51. Rukindiza G. Le régionalisme au Burundi: Sujet tabou ou hypocrisie ? // burundi.news.free.fr/archives/originearmee.html (2 juin 2003).
52. Lemarchard R. Patterns Of State Collapse... P. 182.
53. Rukindiza G. Origine et evolution...
54. См.: Rukindiza G. Criminalisation...
55. См.: Brachet J. and Wolpe H. Op. cit. P. 9.
56. Cм.: Rothchild D. and Groth A.J. Pathological Dimensions of Domestic and International Ethnicity // Political Science Quarterly. Vol. 110. 1995. № 1. P. 74.
57. Так, число беженцев-тутси в Уганде, Бурунди, Заире и Танзании составило к 1990 г., по разным оценкам, от 500 до 600 тыс. чел. См.: Guichaoua A. Vers Deux Générations de Réfugiés Rwandais? // Les Crises Politiques au Burundi et au Rwanda (1993–1994): analyses, faits et documents / Ed. A.Guichaoua. Lille: Université des sciences et technologies, 1995. P. 343.
58. В отличие от беженцев-хуту в Руанде и беженцев-тутси в Бурунди.
59. Lemarchard R. Patterns Of State Collapse... P. 178. По словам Рене Лемаршана, «Важный аспект региональной эскалации состоит в присутствии в каждой стране большого количества беженцев, большинство которых ожесточены воспоминаниями о пережитом насилии на родине. Массы беженцев следует рассматривать как инструменты, посредством которых высвобождаются эмоции, происходит манипуляция этническими связями, мобилизируется коллективная энергия и обеспечивается внешняя поддержка. Ставка здесь — не только физическое выживание людей, но политическое выживание особых этнических обществ. Движения беженцев, независимо от того, являются ли они инструментами в руках экстремистов для извлечения помощи из гуманитарных организаций, сделок с местными властями или заключения союзов с родовыми группами, или политическим ресурсом, используемым правительство принимающей страны или игроками второго уровня для достижения собственных политических целей, являются сильно политическими» (Ibid. P. 178–179).
60. Cм.: Des Forges A. Op. cit. P. 48.
61. См.: Meredith M. Op. cit. P. 491–492.
62. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 46.
63. См.: Meredith M. Op. cit. P. 492.
64. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 44.
65. См.: Gasana J.K. La Guerre, La Paix et La Démocratie au Rwanda // Les Crises Politiques... P. 214–215.
66. Как пишет Р.Лемаршан, «демографический рост фокусирует внимание на дефиците земли как главном элементе этнической борьбы (особенно в Руанде, но также и в Восточном Заире) и на неспособности государства проводить политику эффективного и справедливого перераспределения земли, причиной чего отчасти было то, что земля неизбежно стала главным ресурсом в арсенале государства при выстраивании лояльных клиентел привилегированных социальных групп» (Lemarchand R. Patterns Of State Collapse... P. 182).
67. О политике Франции по отношению к режиму Ж.Хабиариманы см.: Des Forges A. Op. cit. P. 116–122.
68. По мнению Ж.Прюнье, идея такого решения возникла среди экстремистского крыла политической элиты в 1992 г., а соглашение в Аруше только увеличило число его сторонников и их влияние (Prunier. Rwanda's Struggle...).
69. «Страна Тысячи Холмов» – традиционное прозвище Руанды.
70. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 103–108.
71. См.: Ibid. P. 87.
72. См.: Reyntjens F. Burundi… S. 8–31.
73. См.: Ben Hammouda H. Op. cit. P. 140–166.
74. См.: Chretien J.-P., Guichaoua A. et Le Jeune G. La crise d’août 1988 au Burundi. Paris: Editions AFERA, 1989.
75. См.: Reyntjens F. Burundi… P. 8.
76. См.: Ben Hammouda H. Op. cit. P. 167.
77. Фронт за демократию в Бурунди.
78. Reyntjens F. Burundi… S. 17.
79. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 111–116.
80. Подробно см.: Des Forges A. Op. cit. P. 65–86.
81. См.: Dallaire R. Shake Hands with the Devil: The Failure of Humanity in Rwanda., Canada: Random House, 2003.
82. «Турецкая операция» (Opération turquoise) — военная операция, проведенная Францией под эгидой ООН в западных районах Руанды с 22 июня по 21 августа 1994 г. Объявленной ее целью было предотвращение гуманитарной катастрофы в стране, однако, по мнению многих наблюдателей, официальный Париж, создав «зону безопасности» на юго-западе Руанды, пытался таким образом остановить наступление РПФ и спасти этнократический режим хуту. Операция не смогла помешать массовому исходу хуту и успехам РПФ, и в конце августа французские войска были эвакуированы из страны.
83. Эта связь хорошо видна, в частности, на примере истории Либерии и Заира. См.: Hentz J.J. State Collapse and Regional Contagion in Sub-Sahara Africa: Lessons for Zimbabwe // Scientia Militaria. Vol. 32. 2004. № 1. P. 145–149.
84. До сих пор не известно, кто сбил самолет президента при подлете к Кигали. В этом были заинтересованы как РПФ, так и экстремисты-хуту. Данные последнего времени скорее указывают на виновность РПФ. Однако следует также отметить угрозы и «предсказания» гибели Хабиариманы со стороны экстремистски настроенных СМИ (газета «Кунгура», «Радио Тысячи Холмов»), также быстроту и организованность «ответа» на теракт армии и полувоенных формирований. См.: Meredith M. Op. cit. P. 506–507.
85. См., прежде всего: Braeckman C. Rwanda: Histoire d'un génocide. Paris: Fayard, 1994; Des Forges A. Op.cit. P. 180ff.; Gourevitch Ph. Op. cit; Keane F. Season of Blood: A Rwanda Journey. New York: Viking, 1995; Maloba W. When Victims Become Killers: Colonialism, Nativism and the Genocide in Rwanda, Oxford: Currey, 2001; Melvern L. A People Betrayed: The Role of the West in Rwanda's Genocide. London: Zed, 2000; Idem. Conspiracy to Murder: The Rwandan Genocide. London: Verso, 2004; Prunier G. The Rwanda Crisis… P. 213–311; The Path of a Genocide: the Rwanda Crisis from Uganda to Zaire / Eds. H.Adelman and A.Suhrke. New Brunswick: Transaction Press, 1999.
86. Согласно данным переписи 1991 г., хуту составляли 91%, а тутси – лишь 8,2% населения Руанды (Case Study: Genocide in Rwanda, 1994 // gendercide.org/case_rwanda.html)
87. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 234–237. Свидетельство крестьянина-хуту из Кибунго: «Указание сверху было передано местным главам, советникам. Эти советники имели списки тутси, которых следовало убить. Они просто организовали своих подчиненных… Предводители <правящей> партии и милиции собрали всех мужчин деревни. Нам сказали, что у нас есть задача. Нам дали список людей, которых следовало убить. Если нам встречался кто-то из этого списка, мы должны были убить их… Мы должны были являться лично. Мы убили несколько человек, но совместно… Я знал некоторых из них. Они были соседями… Я убивал, потому что был вынужден. Либо я должен был делать это, или убили бы меня самого. Многих убили за то, что они отказались убивать… <Мой зять> не заслуживал смерти. Он был старым человеком… Мы убили его в его доме. Его вытащили из спальни и убили в гостиной. Эмманиэль ударил его первым. Он был предводителем милиции… Что касается меня, я стоял и смотрел. Я ничего не мог сделать» (Цит по.: Meredith M. Op. cit. P. 516–517).
88. См.: Chrétien J.-P., Dupaquier J.-F. Rwanda: Les Médias du Génocide. Paris: Editions Karthala, 1995.
89. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 260–262.
90. См.: Ibid. P. 263ff.
91. См.: Gender & Catastrophe / Ed. R.Lentin. London: Zed Books, 1997. P. 12; El-Bushra J. Transforming Conflict: Some Thoughts on a Gendered Understanding of Conflict Processes // States of Conflict: Gender, Violence and Resistance / Ed. S. Jacobs, R. Jacobson and J. Marchbank. London: Zed Books, 2000. P. 73.
92. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 295–297.
93. Об этом см.: Human Rights Watch. Shattered Lives: Sexual Violence During the Rwandan Genocide and its Aftermath (hrw.org/reports/1996/Rwanda.htm).
94. По словам Криса Макгрила, «изнасилование было столь же брутальным орудием геноцида, как и мачете» (McGreal Ch. A Pearl in Rwanda's Genocide Horror // The Guardian. December 5, 2001).
95. См.: Des Forges A. Op. cit. P. 215.
96. Цит. по: Meredith M. Op. cit. P. 522.
97. Подробно см.: Lemarchand R. Patterns Of State Collapse… P. 178–181.
98. Human Rights Watch. Background to the Hema-Lendu Conflict in Uganda-controlled Congo. January 2001 // hrw.org/backgrounder/africa/hemabckg.htm.
99. Особенно после массового возвращения в Руанду беженцев-хуту, начавшегося в ноябре 1996 г.
100. Прежде всего, предоставление относительной свободы СМИ.
101. См.: Constitution de la République Démocratique du Congo. Kinshasa, 2006. P.3–4, 19–52.
102. Loi № 1/018 du 20 octobre 2004 portant promulgation de la Constitution interimaire post-transition de la République du Burundi // burundi.news.free.fr/actualites/constitutionbu.html

Pax Africana: континент и диаспора в поисках себя / Отв. ред.: А. Б. Давидсон. М. : Издательский дом ГУ-ВШЭ, 2009. С. 239-277.

2 people like this

Share this post


Link to post
Share on other sites


Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Черкасов П. П. "Неделя баррикад" в г. Алжире
      By Saygo
      Черкасов П. П. "Неделя баррикад" в г. Алжире // Вопросы истории. - 1979. - № 1. - С. 95-109.
      "Неделя баррикад" - под таким названием вошли в историю Франции события, происходившие с 24 января по 1 февраля 1960 г. в столице Алжира, находившегося в то время еще под французской юрисдикцией. Это было второе (после путча 13 мая 1958 г.) вооруженное выступление ультраколониалистских кругов с целью захвата власти и предотвращения выпадения Алжира из сферы французского колониального господства.
      Мятеж 1960 г. создал кризисную ситуацию во Франции, поставив под вопрос существование режима V республики, утвердившегося после 13 мая 1958 года. Тот факт, что в подготовке и осуществлении мятежа приняли участие некоторые из организаторов предыдущего путча, а с действиями мятежников солидаризировался ряд видных активистов голлистского движения, свидетельствовал о расколе в правящем лагере на две враждебные фракции - сторонников и противников политики де Голля. Этот раскол отражал более глубокое размежевание, происшедшее внутри французской монополистической буржуазии. Наличие непримиримых противоречий, обострившихся в связи с алжирской политикой де Голля, ориентированной на признание за коренным населением Алжира права на самоопределение, проявилось уже хотя бы в том, что борьба по этому вопросу затянулась на три года и неоднократно принимала открыто вооруженный или подпольно-подрывной характер. "Неделя баррикад" и явилась первым актом этой затянувшейся политической драмы.
      Инцидент с Массю
      12 января 1960 г. капитан Отешо, ответственный за связь с прессой в штабе командира армейского корпуса и суперпрефекта г. Алжира генерала Ж. Массю, доложил ему о настойчивых просьбах западногерманского журналиста У. Кемпского организовать его встречу с Массю. Шеф репортерской службы мюнхенской газеты "Suddeutsche Zeitung" интересовался мнением генерала о перспективах решения алжирской проблемы1.
      Встреча состоялась 15 января. Вначале беседа касалась второй мировой войны, затем разговор перешел на алжирские проблемы. Массю неожиданно резко высказался по поводу политики де Голля, заявив, что армия "не понимает более его политики" и что "генерал де Голль стал левым"2. Массю с горечью констатировал: "Армия совершила ошибку", сделав 13 мая 1958 г. ставку на де Голля. Оправданием ее служило лишь одно: "Он был единственным человеком в нашем распоряжении". На вопрос Кемпского, способна ли армия навязать правительству свои концепции, Массю ответил: "У армии есть сила. Она не проявляла ее до сих пор, но в определенных обстоятельствах армия установила бы свою власть"3. В заключение беседы генерал сказал журналисту: "Теперь вы знаете, что я думаю. Единственно, о чем я вас прошу, так это не писать, будто я фашист"4.
      Спустя 48 часов после этой встречи в кабинете Массю раздался телефонный звонок главнокомандующего французскими войсками в Алжире генерала М. Шалля, который предостерегал: "Невероятная шумиха. Кемпский только что послал сообщение о вашей встрече. Нужно, чтобы вы его немедленно опровергли"5. Поздним вечером 18 января премьер-министр М. Дебре получил текст интервью и, не решаясь потревожить президента, сам связался по телефону с генеральным делегатом правительства в Алжире П. Делуврие, потребовав от него выяснения всех деталей и немедленного опровержения. Связавшись затем с Шаллем, Дебре задал ему вопрос: "Верите ли вы, что Массю мог сказать все это?" Шалль счел необходимым отметить, что основные положения текста, возможно, соответствуют действительности, так как позиция Массю в отношении алжирской политики де Голля достаточно широко известна. "Массю должен завтра прибыть в Париж, - сказал в заключение Дебре. - Я вам пошлю формальный приказ рано утром"6.
      В ночь на 19 января работники Генерального штаба усердно трудились над составлением текста коммюнике, дезавуирующего интервью Массю. В коммюнике министерства вооруженных сил, распространенном на следующий день "по просьбе" Массю, опровергалась значительная часть его высказываний. "Говоря о недуге армии, - подчеркивалось в документе, - он (генерал Массю. - П. Ч.) не претендовал на то, чтобы быть ее рупором"7. Утром 20 января в Париж были вызваны все высшие должностные лица французской гражданской и военной администрации в Алжире - Делуврие, Шалль, командиры армейских корпусов, дислоцированных в Оране и Константине, генералы Ф. Гамбьез и Олье. Де Голль назначил на 22 января совещание по алжирской проблеме, на котором должны были быть подведены итоги борьбы с Фронтом национального освобождения Алжира (ФИО) в 1959 г. и обсуждено положение в этой стране. Накануне стало известно, что Массю не получил приглашения участвовать в совещании. "Это означало, - сказал он, - что я уже был устранен из Алжира"8.
      На совещание в Елисейский дворец прибыли Дебре, министр иностранных дел М. Кув де Мюрвиль, Делуврие, начальник штаба ВВС генерал Э. Жуо, генералы Шалль, Гамбьез, Олье и другие. Открывая совещание, де Голль в решительных выражениях подтвердил свое намерение следовать "политике 16 сентября"9. Жуо открыто заявил, что такая политика противоречит интересам Франции10. Карьера начальника штаба ВВС была предрешена: вскоре он будет отправлен на пенсию. Де Голль сообщил о своем решении отозвать генерала Массю из Алжира и поставил вопрос о его дальнейшей судьбе. Шалль, ссылаясь на рост беспорядков, которые могут возникнуть в г. Алжире в связи с отъездом Массю, пытался добиться у де Голля "прощения" генерала. "Я только что подал рапорт об отставке генералу Эли, - сказал главком. - Без Массю я не имею более средств обеспечить порядок в Алжире". "В чем дело? - прогремел голос де Голля. - У вас есть армия, полиция. Вы имеете мою поддержку... Я даю вам генерала Крепэна. Он заменит Массю. Его назначение уже подписано. Это человек, на которого можно положиться. Авторитет государства не позволяет допустить возвращение Массю в Алжир"11. Все же Шаллю удалось добиться для Массю назначения на новый пост в метрополии, а также убедить де Голля дать ему аудиенцию.
      23 января Массю был принят де Голлем. Мнения сторон резко разошлись. В заключение 20-минутной аудиенции президент сказал: "Мой бедный Массю, вы безнадежны"12. По возвращении из Елисейского дворца Массю позвонил в г. Алжир начальнику своего штаба полковнику А. Аргу и сказал ему: "Де Голль ничего не понял"13. Эти слова молниеносно распространились в кругах алжирских ультра, послужив им в какой-то мере сигналом к действию. Правобуржуазная "Le Figaro", отмечая крайне снисходительное отношение властей к "делу Массю", писала в те дни: "Правительство хочет свести инцидент к минимуму"14. В действительности же публичная реакция правительства ни в коей мере не соответствовала его подлинному отношению к инциденту с Массю. Об этом говорит хотя бы такой пример: когда на совещании 36 префектов, состоявшемся 21 января у министра внутренних дел П. Шатенэ, один из них спросил у министра, что он думает о создавшемся положении дел, тот ответил: "Мы находимся в ситуации 12 мая (1958 г. - П. Ч.). Мы вновь переживаем ночь с 12 на 13 мая"15.
      Для более полного представления о значении инцидента с Массю необходимо учитывать то огромное влияние, которым он пользовался в европейских кругах Алжира16, а также тот факт, что Массю выражал отнюдь не только свою точку зрения относительно алжирской политики главы государства. "Заявления генерала Массю, - отмечала "Le Figaro", - соответствуют направлению мыслей армии в Алжире, руководители которой чувствуют теперь, как никогда, что они обмануты Шарлем де Голлем после того, как одержали победу над IV республикой"17. Кемпский, выступая в те дни но лондонскому телевидению, высказал мнение, что Массю хотел "дать предупреждение де Голлю"18. Каковы бы ни были истинные мотивы Массю, его действия послужили сигналом для развязывания в г. Алжире давно зревшего мятежа, подготовленного ультраколониалистскими кругами.
      Анатомия заговора
      "Наш заговор является открытым"19, - демонстративно заявляли лидеры алжирских ультра. К этому можно добавить, что заговор был перманентным с 1956 г., когда началась подготовка свержения IV республики, завершившаяся установлением во Франции V республики20. "Рожденная военно-фашистским путчем, Пятая республика, - отмечает Ю. И. Рубинский, - оказалась еще более благоприятной питательной почвой для все новых и новых заговоров, чем разлагавшаяся Четвертая республика в последние годы своего существования"21. Питательной средой для подобных заговоров долгие годы являлась война французского империализма в Алжире. Эта война, которую Франция вела с 1954 г. ради сохранения Алжира под своей властью, потребовала колоссальных усилий и крайнего напряжения всех людских и материальных ресурсов. Численность французских вооруженных сил в Алжире на заключительном этапе войны составляла около 800 тыс. человек22 (с согласия руководства блока НАТО из Западной Европы в Алжир были, например, переброшены четыре французские дивизии)23. В Алжире было занято 60% всей французской авиации и 90% военно-морских сил. Бюджетные ассигнования на войну составили к моменту ее окончания примерно 50 млрд. франков24. Будучи не в состоянии самостоятельно оплачивать расходы на ведение войны, правительство настойчиво просило помощи у Вашингтона. Правящие круги США, не одобряя вслух алжирскую войну, тем не менее предоставляли просимую помощь в сумме 3,5 млрд. долларов25.
      Алжирская война стоила французскому народу значительных человеческих жертв. Общее число потерь, включая раненых и пропавших без вести, составило 100 тыс. человек, в том числе убитых - 36 895 человек26. После возвращения де Голля к власти летом 1958 г. алжирская проблема заняла центральное место среди многочисленных забот главы правительства V республики. Трезвый анализ положения - осознание невозможности военной победы в Алжире, непосильное бремя расходов на войну, растущая морально- политическая изоляция Франции на международной арене, враждебность широкой общественности продолжению войны, а также стремление ликвидировать очаг постоянной смуты в Алжире, представлявшей серьезную угрозу режиму, - все это привело де Голля к выводу о необходимости поисков мирного решения затянувшегося конфликта. К этому его подталкивали и интересы крупного французского капитала, переходившего с устаревших, колониалистских на новые, неоколониалистские методы эксплуатации бывших колоний, а также взявшего курс на развитие западноевропейской экономической интеграции.
      26 августа 1959 г. де Голль на заседании совета министров впервые открыто поставил вопрос о праве алжирцев на самоопределение 27 . 16 сентября того же года он по радио и телевидению заявил о решении предоставить населению Алжира право самостоятельно выбрать свою судьбу. "На основании учета всех данных - алжирских, национальных и международных, - сказал президент, - я считаю необходимым провозгласить с сегодняшнего дня курс на самоопределение"28. Впервые за 130 лет французского господства в Алжире глава государства высказывал подобные мысли. Прогрессивные силы положительно оценили сдвиг в алжирской политике правительства. Генеральный секретарь Французской коммунистической партии (ФКП) М. Торез писал по этому поводу: "В политике наших властей произошло, во всяком случае на словах, важное изменение. Констатируя в целом провал умиротворения, генерал де Голль признал право алжирского народа на самоопределение... Главное заключается в его согласии с тем, что Алжир - это не Франция, поскольку алжирский народ может и должен сам определить собственное будущее"29.
      В лагере реакции заявление де Голля вызвало бурю негодования. Вице-председатель Национального собрания Франции, один из лидеров ультра, Ш. Баулем, демонстративно сорвал с себя орден командора Почетного легиона и бросил его на стол председателя Национального собрания Ж. Шабан-Дельмаса, одного из ближайших соратников де Голля. 50 крайне правых депутатов покинули зал заседаний с криками: "Измена!" В Париже и г. Алжире состоялись манифестации, организованные националистическими организациями30. Теперь можно совершенно определенно сказать, что именно 16 сентября коалиция, совершившая 13 мая 1958 г. переворот (алжирские ультра, реакционный генералитет, голлисты), дала глубокую трещину, предрешившую вскоре ее раскол. Резкие разногласия вспыхнули и в самой голлистской партии "Союз в защиту новой республики" (ЮНР), внутри которой против курса де Голля в алжирском вопросе выступила фракция, возглавленная Ж. Сустелем, тогдашним министром-делегатом при премьер-министре Дебре.
      Вскоре после 16 сентября начальник Генерального штаба вооруженных сил Франции генерал П. Эли направил президенту секретный доклад, в котором говорилось о враждебном отношении армии к его алжирской политике31. Все свидетельствовало о том, что страна находится накануне политического кризиса. Крайне правая оппозиция в парламенте и армии начала активную подготовку свержения правительства Дебре и устранения де Голля с поста главы государства. Операцию по "законному", парламентскому захвату власти (названную "Вероника" по имени французской тактической ракеты, испытываемой в то время в Сахаре) возглавили лидеры шовинистических групп и организаций депутаты Ж. Бидо, Ж. -Б. Биаджи, Р. Дюше, П. Арриги, А. де Сериньи, А. де Лакост-Лареймонди, Ф. Валантэн и др. Оппозиция выдвинула и своего кандидата на пост президента. Им должен был стать начальник штаба сухопутных вооруженных сил армейский генерал А. Зеллер, поддерживавший тесные отношения с военным губернатором Парижа генералом Р. Салапом и Жуо. После 16 сентября триумвират генералов принял решение об устранении де Голля и установил контакт с правой парламентской оппозицией, а также с алжирскими ультра.
      Операция назначалась на 15 октября 1959 г., когда в Национальном собрании должны были открыться дебаты но алжирскому вопросу. Заговорщики даже распределили министерские портфели. Пост премьера предназначался старому политикану Бидо; во главе министерств должны были стать А. Морис, Дюше, Арриги, де Лакост-Лареймонди, Г. Рибо и другие реакционеры. Но внезапно генерал Зеллер, готовившийся занять Елисейский дворец, узнал, что 1 октября 1959 г. он должен уйти в отставку: службе безопасности стали известны бонапартистские планы начальника штаба сухопутных сил. Заговорщики в смятении. Они в спешке завершали подготовку операции, общий план которой заключался в следующем: 15 октября Национальное собрание должно отклонить политику самоопределения Алжира и вынудить правительство Дебре подать в отставку; де Голль будет обвинен в нарушении конституции, в той ее части, где говорится о территориальной целостности государства, армия же выдвинет Зеллера в качестве нового главы государства.
      Накануне, 15 октября, девять депутатов ЮНР объявили о своем выходе из партии. Однако с самого начала заговорщики терпят неудачу: примеру девяти никто не последовал. Армия соблюдает дисциплину и не поддерживает оппозиционеров. "Генерал Зеллер, выбитый из седла своей отставкой, отказался перейти Рубикон, так как он не являлся более представителем законности"32. 15 октября 1959 г. Национальное собрание 441 голосом против 23 приняло резолюцию, одобрявшую политику главы государства33. Таким образом, заговор реакции в Париже потерпел неудачу. После октября центром деятельности антидеголлевского подполья вновь становится г. Алжир. "Через три месяца здесь кое-что произойдет", - заявил лидер Французского национального фронта (ФНФ) Ж. Ортиз тому же Кемпскому, снова посетившему Алжир осенью 1959 года. Ортиз выразил надежду, что "при определенных обстоятельствах он мог бы получить помощь людьми и оружием из некоторых европейских стран". Ортиз уточнил, что под "определенными обстоятельствами" он подразумевал "отделение (Алжира. - П. Ч.) или гражданскую войну"34.
      Лагерь крайне правой реакции во Франции конца 50-х годов наряду с "законными" партиями и группировками, такими, как "Независимые и крестьяне", "Единство республики" и т. д., включал в себя большое число полулегальных, а часто и подпольных националистических и террористических организаций, объединявших правоэкстремистские круги в метрополии и Алжире. Например, "Движение молодая нация", основанное в 1949 г. братьями Сидо, сыновьями видного вишиста, казненного патриотами движения Сопротивления. Эта организация строила свою деятельность на антипарламентаризме, ксенофобии и антисемитизме. В феврале 1959 г. по инициативе Ф. Сидо и Ф. Ферро была создана "Националистическая партия", запрещенная правительством на шестой день ее существования. Подвизались и такие организации, как "Народное движение 13 мая" ("МП-13") во главе с Р. Мартелем, "Всеобщая ассоциация студентов Алжира" и другие. Все существовавшие в тот период в Алжире шовинистические организации были объединены в "Комитет согласия национальных движений"35. После провала операции "Вероника" алжирские ультра активизировали подготовку собственного выступления, которое первоначально намечалось на апрель 1960 года36. Однако инцидент с Массю спутал все карты и побудил их выступить ранее намеченного срока. Впоследствии организаторы "недели баррикад" отрицали тот факт, что в январе 1960 г. имел место заговор. Ответственность за происшедшие события они перекладывали на правительство. "Заговор подготовлен секретными службами"37, - заявляли П. Пужад и его сторонники.
      Решив объявить курс на самоопределение Алжира, де Голль ясно представлял себе последствия этого шага. Зная о настроениях алжирских французов, а также определенных армейских кругов, президент не мог не предположить возможность открытого вооруженного выступления с целые воспрепятствовать проведению политики самоопределения. Позже он вспоминал: "В начале 1960 г... на алжирском горизонте появляются тучи, предвещавшие грозу"38. В этих условиях нужно было если не предотвратить вспышку, то хотя бы ослабить ее, побудив заговорщиков выступить прежде, чем они соберут достаточно сил. Есть все основания считать, что специальные службы располагали сведениями о готовившемся заговоре. Делуврие трижды предлагал де Голлю арестовать Ортиза и Мартеля, но президент отказывался. "Мой дорогой! - отвечал де Голль, -...арестом вы можете лишь придать этим людям значение и создать им паблисити"39. О подготовке выступления свидетельствовали и действия Ортиза. Как стало известно после январского мятежа, он закупил в Бельгии в конце 1959 г. 2500 пистолетов40. Цель организаторов мятежа состояла в том, чтобы добиться ухода де Голля с поста главы государства и падения Дебре с последующим формированием правительства из сторонников "французского Алжира". Часть руководителей ультра (Лефевр и др.) стремилась к замене режима V республики режимом салазаровского типа; другие думали даже об отделении Алжира от Франции и о создании там самостоятельного государства по образцу ЮАР41.
      Отзыв Массю в Париж предоставил Ортизу и его сторонникам возможность начать планируемую акцию. Выступление было намечено на те дни, когда все политическое и военное руководство было вызвано из Алжира на совещание в Париж. Но из-за ряда технических трудностей, а также возникших разногласий среди лидеров ультра выступление было отсрочено42. Главная роль в мятеже отводилась "отрядам территориальной обороны" - военизированным подразделениям милицейского типа, созданным в конце 1955 г. для борьбы с "террором ФИО". Они подчинялись штабу армейского корпуса в г. Алжире. Незадолго до январских событий де Голль потребовал разоружить моторизованные части территориальных войск, однако его приказ не был выполнен, а вся документация на личный состав этих частей и их вооружение таинственно исчезла. Командующим "отрядами территориальной обороны" в январе 1960 г. был майор запаса кадровый разведчик В. Сапэн-Линьер, бывший резидент французской контрразведки на Ближнем Востоке43.
      После инцидента с Массю ситуация в г. Алжире начала резко обостряться. 18 января мэры 1-го и 4-го округов Лоффредо и Плейбер заявили, что они выходят из голлистской партии "в знак несогласия с нынешней политикой партии в отношении Алжира"44.
      21 января алжирские ультра связались с маршалом Жюэном, генералами Зеллером, Саланом и Жуо на предмет выяснения их намерений относительно планируемого мятежа в Алжире. Жюэн ответил, что он "готов вмешаться в случае катастрофы". Зеллер и Салан после провала плана "Вероника" заняли выжидательную позицию. Жуо был настроен более воинственно, но его активность лимитировалась тем, что он, как и Салан, находился под пристальным наблюдением службы безопасности. В тот же день Тиксье-Виньянкур, бывший защитник Петэна, "адвокат всех вчерашних и завтрашних активистов", заявил в кулуарах Дворца правосудия, что еще до конца недели де Голль покинет Елисейский дворец. Одновременно пронесся слух, что при новом правительстве Тиксье-Виньянкур получит пост генерального прокурора. Адвокат ультра не опровергал этот слух и многозначительно молчал45. Военное министерство в Париже отдало приказ о приведении в состояние повышенной боеготовности танковых частей в Рамбуйе, Сен-Жермен ан Ле, а также танковых дивизий, дислоцированных в ФРГ46. Бидо было вручено правительственное постановление, запрещавшее ему въезд в Алжир впредь до особого разрешения.
      Вечером 23 января в г. Алжире начались студенческие демонстрации под антидеголлевскими лозунгами. В 21 час Генеральная делегация сообщила о встрече Делуврие с представителями алжирских "активистов" и достигнутой договоренности способствовать порядку. Одновременно стала известна инструкция Шалля войскам о поддержании порядка47. Вместе с тем в одном из баров вечером того же дня произошла встреча двух соперничавших между собой вожаков алжирских ультра - Ортиза и П. Лагайярда. Они договорились, что будут действовать параллельно: Лагайярд строит баррикады вокруг университета, а Ортиз занимает здание "Кредитного общества" и близлежащее пространство, где он также возводит кольцевые баррикады. Свидетели позднее будут утверждать, что в ночь на 23 января на крышу здания, где Ортиз разместил свой штаб, были подняты два ручных пулемета48. Лидеры ультра приняли решение продолжать забастовку, которую по их приказу в тот же день объявили владельцы магазинов и предприятий г. Алжира.








      24 января
      На рассвете 24 января ректор Алжирского университета сообщил по телефону Делуврие, что вооруженные молодые люди, окружив здание, не позволили ему войти в университет. Генеральный делегат тотчас отдал приказ мобильной жандармерии, отрядам республиканской безопасности, парашютистам Иностранного легиона и морской пехоте занять все стратегические пункты г. Алжира49. Рано утром по городу распространялись листовки: "Французы Алжира! Генерал Массю, последний человек 13 мая, последний гарант французского Алжира и интеграции, осмеян и устранен. Де Голль хочет иметь свободные руки для того, чтобы продать Алжир, как он продал Черную Африку... Настал час подняться на борьбу и положить конец предательству. Собирайтесь в 11 часов на плато Глиер, где вы покажете вашу решимость!"50. Листовки были подписаны "Комитетом согласия ветеранов войны", "Федерацией территориальных подразделений" и "Комитетом согласия национальных движений". В густонаселенном европейском квартале Баб-эль-Уэд территориальные ополченцы с утра призывали население направиться в центр города. По громкоговорителю раздавались призывы не поддаваться на увещевания официальной пропаганды и двигаться к центральной площади столицы Форуму. В 11 час. 30 мин. у здания университета собралась многочисленная толпа. В окружении вооруженных телохранителей появился Лагайярд в форме лейтенанта-парашютиста. Толпа скандировала: "Де Голля на виселицу! Да здравствует Массю!" В отдельных местах демонстранты прорвали кордоны полиции51.
      К полудню демонстрантов насчитывалось до 9 - 10 тысяч. Они пробили второе кольцо полицейских кордонов. В полдень штаб мятежников сообщил, что Шалль пригласил на переговоры лидера ФНФ Ортиза. Официальные власти опровергли это сообщение. Впоследствии, на судебном процессе, факт встречи и ее содержание стали известны благодаря показаниям капитана Филиппи из штаба армейского корпуса г. Алжира. Филиппи подтвердил, что в 11 час. 45 мин. 24 января он был вызван к полковнику Аргу, который передал ему приказ Шалля направиться в расположение штаба Ортиза, на бульвар Лаферьер, разыскать лидера ФНФ и убедить его прибыть к главнокомандующему. Некоторое время спустя Ортиз был в штабе Шалля. Они прошли в кабинет52. Детали беседы остались неизвестными. Однако есть основания полагать, что между Шаллем и Ортизом было заключено соглашение: главнокомандующий своей пассивной политикой в отношении мятежников фактически поощрял их на дальнейшие действия. Может быть, он старался заручиться поддержкой главаря мятежников, если их акция примет достаточно широкие масштабы. Обращает на себя внимание та настойчивость, с которой Ортиз стремился увеличить число демонстрантов до 100 тыс., повторяя, как заклинание, одну и ту же фразу: "Когда нас будет 100 тыс., армия встанет на нашу сторону". Впоследствии на вопрос о его беседе с Шаллем Ортиз ответит: "Я позавтракал с генералом Шаллем, и он дал мне зеленый свет"53.
      Затем мятежники создали во главе с Ортизом "руководящий комитет демонстрации". После оформления органа мятежников один из лидеров комитета, Ж. -К. Пере, отдал приказ членам ФНФ "заставить все население выйти на улицы". К 15 час. 30 мин. силам безопасности удалось сломить сопротивление демонстрантов, рвавшихся к зданию радио и телевидения. Через час число мятежников достигло примерно 20 тыс. человек, и только тогда штаб армейского корпуса распространил заявление, гласившее, что армия не поддерживает демонстрантов. Руководители мятежников обратились к населению с призывом начать всеобщую городскую забастовку. Ортиз предпринял усилия для овладения Форумом, где находится монумент павшим, имеющий символическое значение. Ведь именно взятие Форума 13 мая 1958 г. предрешило судьбу IV республики.
      В то самое время, когда Ортиз направлял колонны демонстрантов на Форум, начальника мобильной жандармерии г. Алжира полковника Дебросса срочно вызвал к телефону комендант северной зоны столицы генерал Кост и сообщил, что необходимо остановить мятежников, ибо "демонстрация слишком затянулась и пора ее прекратить. Вас поддержат два полка парашютистов". В 17 час. 54 мин. Дебросс начал операцию. На плато Глиер в это время находилось уже около 6 тыс. человек. В момент, когда подразделение мобильной жандармерии вошло в соприкосновение с передними шеренгами демонстрантов, достигшими монумента павшим, раздались выстрелы из пистолетов и автоматные очереди, застрочил ручной пулемет. Перестрелка велась в течение 40 минут. С той и другой стороны слышались крики и стоны раненых. Позднее возникнет дискуссия относительно того, кто сделал первый выстрел. Мятежники по понятным причинам полностью отрицали свой приоритет. Свидетели рассказывали, что стрельбу начала небольшая группа провокаторов. Жандармы утверждали, что им стреляли в спину54.
      Пытаясь отбросить мятежников, мобильные жандармы понесли значительные потери. Обещанная помощь со стороны 1-го парашютно-десантного полка появилась лишь после того, как перестрелка стала затихать. "Вам потребовалось 45 минут, чтобы преодолеть 400 метров"55, - заявил в ярости Дебросс командиру парашютистов полковнику Дюфуру. На судебном процессе выяснилось, что в течение всей перестрелки парашютисты полка, скомплектованного главным образом из жителей г. Алжира, находились в 500 м от поля боя и не думали вмешиваться. Пара (так во Франции называют парашютно-десантные войска) не скрывали своего недовольства возложенной на них функцией и не имели намерения стрелять в мятежников, штурмуя баррикады, за которыми почти каждый солдат мог встретить своего отца или брата. Кроме того, необходимо учитывать степень "понимания" и симпатий в отношении мятежников, существовавшую у командного состава французской армии в Алжире. Примечательно, что после перестрелки Шалль снял Коста с занимаемой должности за то, что тот послал Дебросса на Форум. Командиру полка "малиновых беретов" полковнику Бруаза, прибывшему к Шаллго с протестом в связи с перестрелкой, главнокомандующий ответил: "Не говорите мне об этом. Я думаю так же и даже хуже, чем вы". А на судебном процессе над организаторами "недели баррикад" Шалль вообще отказался признать их вину. "Я не думаю, - заявил он, - чтобы эти люди были мятежниками"56. Приходится ли после этого удивляться, что Ортиз, Лагайярд и их сообщники в течение семи дней могли практически безнаказанно действовать?
      По официальным данным, в результате вооруженного столкновения сил безопасности с мятежниками 20 человек были убиты и 143 ранены. Потери мятежников составили соответственно 6 и 20, жандармерии - 14 и 12357. Итогом столкновения явилось резкое обострение обстановки. В городе было объявлено осадное положение. В 20 час. по радио выступил Шалль: "Мятеж против французской армии не будет иметь успеха. Порядок будет восстановлен". Ультра по-своему отреагировали на действия властей. "Мы хотим создания правительства национального спасения, - требовал Ортиз, - и не желаем больше разговаривать с Генеральной делегацией"58. В тот же вечер мятежники разоружили на ул. Исли 30 жандармов. Руководство ФИО отдало распоряжение своим сторонникам не вмешиваться в конфликт между французскими властями и ультра59.
      Известия о делах в Алжире застали президента в его загородной резиденции, откуда он срочно возвратился в Париж. Премьер-министр прервал поездку по Бретани и в ночь на 25 января прибыл в Елиссйский дворец, где де Голль передал ему текст своего обращения к нации60. Выступление ультра вызвало немедленную реакцию во Франции. Подавляющее большинство ее общественного мнения решительно осудило очередную вылазку крайне правой реакции. "Эти события, - писал член Политбюро ФКП В. Рочие, - вновь показывают, что алжирская война стала главным источником, питающим фашизм. Настало время покончить с этой несправедливой войной... Настало время покончить со снисходительностью властей в отношении фашистских заговорщиков"61. В поддержку политики самоопределения Алжира высказалось руководство Французской социалистической партии (СФИО), голлистской партии ЮНР и клерикального Народно-республиканского движения (МРП). С мятежниками солидаризировалась лишь незначительная кучка крайне правых. Их настроения отчетливо были выражены в телеграмме, направленной де Голлю депутатом Национального собрания П. Баттести: "Мы с теми, кто на баррикадах".
      Время - против мятежников
      25 января положение в г. Алжире было таким: мятежники действовали в основном двумя группами: Лагайярд забаррикадировался в университете; Ортиз обосновался в помещении "Кредитного общества". Вокруг этих зданий стали возводиться кольцевые баррикады, за которыми находились примерно 5 тыс. человек, в том числе 1200 вооруженных62. Мятежникам противостояли подразделения мобильной жандармерии и отряды республиканской безопасности. Регулярные части, хотя и находились на стороне властей, избегали столкновений с мятежниками. Один из французских историков писал в связи с этим: "Создалось своеобразное равновесие, когда армия ничего не предпринимает, а инсургенты не делают ничего лишнего. Именно это равновесие создало в метрополии впечатление, будто власть в г. Алжире беспомощна и может быть поколеблена, как 13 мая". При всей спорности данной оценки, в первую очередь в отношении мятежников, особое удивление вызывало поведение армии. Хотя ее командование на словах и выступило с осуждением акции Ортиза - Лагайярда, оно ничего не предпринимало для ее пресечения. Во время тайного визита в Алжир премьера Дебре в ночь на 26 января полковник Бруаза заявил ему: "Неужели призвание президента республики состоит в том, чтобы заставить французов стрелять друг в друга? Лично я никогда не выполню приказа взять штурмом баррикады"63. Резюмируя создавшуюся ситуацию, парижская газета "Les Echos" 26 января 1960 г. отмечала: "Армия превратилась в первую и самую мощную партию во Франции".
      Имеются основания полагать, что, если бы мятеж принял более широкие масштабы, армия в Алжире примкнула бы к нему. Однако число мятежников и демонстрантов так и не превысило 20 - 25 тыс. человек, что и побудило реакционный генералитет на этот раз воздержаться от выступления, отсрочив его до более удобного момента. 25 января правительство приняло первые меры по борьбе с мятежом. Ранним утром по радио было зачитано послание президента с призывом к мятежникам "вернуться к национальному порядку". "Мятеж, только что развязанный в Алжире, - внушал де Голль, - наносит тяжелый удар по Франции... В том, что касается меня лично, я выполню мой долг"64. Днем в Елисейском дворце было созвано экстренное заседание совета министров. В правительстве не наблюдалось единства относительно возможного выхода из создавшегося конфликта. Часть министров (Сустель, Корню-Жантий и др.) решительно высказалась против применения силы в отношении мятежников и даже поставила вопрос об отказе от политики самоопределения, провозглашенной президентом. Особенно яростно выступал бывший генерал-губернатор Алжира Сустель. Страсти накалились настолько, что во время заседания президент отдал приказ службе безопасности арестовать Сустеля по выходе из дворца, но затем отменил его. Подводя итог дискуссии, де Голль заявил: "Итак, военные - против политики генерала де Голля. Военные власти города Алжира проявляют себя очень слабо или не проявляют совсем. Моя политика не изменится. Восстание должно быть подавлено. Безнаказанности не должно быть места. Если Шалль не решится действовать, его нужно будет заменить"65.
      А в алжирской столице тем временем кипели страсти. "Мы сложим оружие только в том случае, - заявил Ортиз, - если генерал де Голль откажется от политики самоопределения"66. Поздно вечером 25 января на помощь правительственным войскам прибыли 14-й и 9-й полки 25-й парашютно- десантной дивизии, дислоцированной в г. Константине. Мятежники, со своей стороны, принимали меры по укреплению дисциплины в своих рядах. Лагайярд объявил по радио, что вводит в своем лагере смертную казнь и тюремное заключение для предателей и нарушителей дисциплины67.
      Политическая жизнь в Париже 26 января характеризовалась лихорадочностью и ожиданием больших событий. Ходили слухи об отставке семи министров. Дебре предлагал де Голлю отказаться от курса на самоопределение для того, чтобы удержать армию от выступления на стороне мятежников. Президент ответил: "Я сказал - самоопределение, и я не отступлю... Вы будете рассуждать позже. А сейчас выполняйте то, что я приказал. Настал час, когда нужно бороться". И Дебре под диктовку де Голля стал писать новый текст своего заявления по радио, которое он должен был сделать в 14 часов68. В тот же день между де Голлем и его старым другом Жюэном произошло резкое объяснение. Маршал настаивал на пересмотре алжирской политики и требовал от президента уступить мятежникам. Тот ответил отказом. Некоторые члены правительства считали, что в создавшейся ситуации де Голлю лучше уйти в отставку69. Панические настроения охватили даже ближайшее окружение президента. В парламенте активизировались крайне правые.
      Однако в метрополии действия реакции не были поддержаны ни большинством политических партий, ни тем более массами трудящихся. Политбюро ФКП в заявлении от 26 января подчеркивало, что "единственно возможной позицией в отношении ультра было бы поставить их вне закона раз и навсегда,.. а также разоружить и распустить их организации как в Алжире, так и во Франции. Интересы Франции и ее народа требуют незамедлительно покончить с войной, длящейся уже пять лет и принесшей стране столько несчастий"70. Свое осуждение мятежников выразили руководство СФИО, МРП, Бюро Французской конфедерации христианских трудящихся (ФКХТ). В обращении Национального бюро МРП содержалось "согласие с политикой, определенной генералом де Голлем 16 сентября и одобренной парламентом, политикой, которая отвечает воле подавляющего большинства страны"71.
      Ночь на 27 января прошла в г. Алжире без инцидентов. В лагере мятежников царили порядок и дисциплина; в рядах правительственных войск наблюдалась некоторая расслабленность. Солдаты позволяли населению почти беспрепятственно общаться с мятежниками. В городе три дня не делали уборку, и он был завален мусором. Магазины были закрыты, но рынки торговали. Днем Лагайярд и Ортиз прибыли в штаб армейского корпуса, где вели переговоры о возможности "примирения" и прекращения борьбы на почетных для мятежников условиях. Однако непомерные требования Лагайярда и Ортиза сделали невозможным достижение согласия72. Делуврие продолжал призывать по радио прекратить мятеж и "избежать раскола между г. Алжиром и метрополией"73.
      В это время в Париже было созвано экстренное заседание совета министров для принятия чрезвычайных мер в отношении мятежников. Разногласия в правительстве по-прежнему носили острый характер. Ряд министров снова высказался против применения силы, другие настаивали на решительных мерах для "поддержания авторитета государства"74. Лишь на пятый день мятежа правительство под давлением демократических сил начало полицейско- судебные акции против правых ультра в метрополии. На основании ст. 87 Уголовного кодекса, под которую подпадают действия, имеющие целью "ликвидировать или свергнуть правительство вооруженным путем", судебные органы выдали 80 ордеров на арест крайне правых активистов. Служба безопасности провела серию обысков в Париже, на квартирах функционеров правоэкстремистских организаций. Соответствующие полицейские акции были предприняты также в Бордо, Лионе, Тулузе, Марселе, Лилле, Монпелье, Руане, Ренне, Реймсе, Аижере. При этом в ряде случаев были обнаружены партии оружия, заготовленного правыми экстремистами.
      В авангарде демократических сил, требовавших покончить с мятежам алжирских ультра, шла компартия. 28 января Политбюро ФКП опубликовало "призыв к единству французского народа против алжирских мятежников, за проведение в жизнь самоопределения". "Перед реальностью угрозы, в которую фашизм вовлекает Францию, - говорилось в призыве, - Политбюро Французской коммунистической партии считает необходимым сделать все возможное для объединения всех республиканских сил страны"75. ФКП предложила всем демократическим партиям и организациям немедленно объединиться для отпора алжирским мятежникам и их сторонникам в метрополии. Одновременно Генеральный секретарь ФКП М. Торез обратился е письмом к СФИО, Автономной социалистической партии, Союзу социалистических левых сил, партии радикалов и радикал-социалистов, профсоюзным объединениям - Всеобщей конфедерации труда, ФКХТ, Форс увриер, Федерации национального образования, Национальному профсоюзу учителей, Лиге по правам человека - о проведении совместных действий против фашистской угрозы76.
      Руководство СФИО заняло непоследовательную позицию, оно даже не ответило на письмо Тореза. Осуждая действия мятежников, лидеры социалистической партии предпочитали единству действий демократических партий одностороннее сотрудничество с правительством. Лишь перед лицом всенародной поддержки призыва ФКП об организации всеобщей забастовки СФИО и ее профсоюзный центр Форс увриер призвали своих членов участвовать в предложенной коммунистами забастовке протеста77. "Дорога к миру (в Алжире. - П. Ч.), - отмечала в те дни демократическая газета "La Liberation", - пролегает через полный и окончательный разгром постоянно тлеющего заговора". Остроту возникшей угрозы признавали даже правобуржуазные партии и их органы печати. "Теперь, - писала "Le Figaro" 29 января 1960 г., - речь уже идет не о защите французского Алжира, а о попытке реванша со стороны определенных политических элементов, обманутых, по их мнению, 13 мая, когда они должны были прийти к власти. Для них французский Алжир - всего лишь ширма, за которой они стремятся добиться не только падения де Голля, но и всего режима, который все жееще сохраняет у нас демократию". Наряду с объединением демократических сил происходило сплочение и буржуазных партий, заявивших о своей лояльности правительству, - ЮНР, МРП, партии радикалов и др. Был создан комитет в поддержку генерала де Голля, объединивший представителей властей на местах и часть общественности.
      Тем временем мятежники прилагали усилия для укрепления своих позиций и призывали жителей г. Алжира продолжать "неограниченную забастовку". Муниципальный совет города объявил сбор пожертвований в помощь "национальному движению". За одни сутки было собрано 20 млн. франков78. 28 января, в 19 час., как и во все предыдущие дни, толпа алжирских французов собралась перед зданием "Кредитного общества", чтобы получить от Ортиза очередную дозу пропагандистской зарядки. Как обычно, пара и полиция ничего не предприняли, чтобы помешать этим ежевечерним сходкам. На баррикадах можно было видеть транспаранты с лозунгом "Да здравствует Массю!", явно адресованные армии. Власти по-прежнему ограничивались призывами прекратить забастовку и разобрать баррикады, но эти призывы оставались без последствий.
      29 января характеризовалось усилением нерешительности гражданской и военной администрации г. Алжира. Дело дошло до того, что генеральный делегат и главнокомандующий войсками покинули город и обосновались на базе ВВС в Регайе, в 25 км от столицы. Мятежники, захватившие городскую гостиницу, создали из муниципальных советников дополнительный "руководящий комитет" в поддержку мятежа. Днем генеральный директор алжирской службы безопасности полковник И. Годар начал переговоры с Лагайярдом, который вновь стал диктовать ему условия как равная сторона. Соглашение не было достигнуто79. Из Парижа в Регайю прибыл начальник Генерального штаба Эли, чтобы добиться от армии более определенной позиции в отношении мятежников. Командиры армейских корпусов Константины и Орана генералы Олье и Гамбьез заверили Эли в верности присяге и правительству. Командование алжирского армейского корпуса по-прежнему было пассивно и уклонилось от прямого ответа на вопрос, могут ли баррикады быть взяты штурмом. Лишь офицеры ВВС высказались за ликвидацию баррикад, обещая осуществить ее за несколько часов. Однако Шалль решительно возразил против применения силы80.
      В 20 час. по французскому радио и телевидению выступил де Голль, подтвердивший намерение неуклонно проводить политику самоопределения и призвавший алжирских французов "вернуться к порядку". "Я обращаюсь к армии, - продолжал президент, - замечательные усилия которой обеспечивают нам путь к победе в Алжире, но некоторые элементы которой пытаются думать, что эта война - их война, а не война Франции и что они имеют право пытаться проводить политику, которая не была бы политикой Франции. Я говорю всем нашим солдатам: ваша миссия не допускает каких-либо экивоков и интерпретаций. Ни один солдат не должен даже пассивно присоединяться к путчу. Общественный порядок должен быть восстановлен. Да здравствует республика! Да здравствует Франция!"81.
      На мятежных баррикадах выступление президента республики было встречено криками: "Де Голля на виселицу!" Однако время работало против мятежников. Надежды на поддержку в метрополии бесследно испарились. Армия в Алжире так и не присоединилась к мятежу, хотя и не проявляла должной твердости. А малочисленность мятежников не позволяла им перейти в наступление. В конечном счете кольцевые баррикады, призванные стать опорными пунктами наступательного движения, превратились в гетто для Ортиза - Лагайярда и их сообщников. В полдень 30 января, осознав безнадежность своего предприятия, Ортиз объявил, что 1 февраля забастовка должна прекратиться. "Мы приняли это решение, - заявил представитель Ортиза адвокат Ж. Менэнго, - исходя из интересов населения, а также по экономическим соображениям. Но я вас призываю приходить к нам (на баррикады. - П. Ч.) столь часто, как вы это сможете". Таким образом, мятежники решили продолжать отсиживаться за баррикадами.
      В 14 час. парашютисты 25-й дивизии плотным кольцом окружили укрепленный лагерь Лагайярда, а спустя 15 мин. командир 10-й парашютно-десантной дивизии генерал Грасьё издал приказ о мобилизации военного персонала территориальных войск г. Алжира. Все военнообязанные должны были явиться к 16 час. в расположение штабов своих батальонов. Военные коменданты зон получили категорический приказ взять под прямое командование территориальные подразделения82. Итак, мятежники лишались мощной опоры и важнейшего союзника, и теперь их баррикады оставались без достаточного прикрытия. В 16 час. командир алжирского армейского корпуса Крепэн призвал по радио население "немедленно возобновить работу". Ортиз лихорадочно взывал к французам - жителям г. Алжира поддержать мятежников в надежде, что армия не станет стрелять. В ответ на ультиматум военного командования, переданный Лагайярду в 14 час., этот депутат-ультра отверг его, о чем было объявлено по радио. Среди мятежников еще более усилилось напряжение: в лагере Лагайярда была зарегистрирована попытка самоубийства. В городе ввели комендантский час.
      Утро 31 января началось с распространения подстрекательских листовок. На ул. Исли вспыхнула перестрелка, в результате которой четыре человека были тяжело ранены. В 11 час. 05 мин. от взрыва мощной мины, подложенной в расположение правительственных войск, погибли три парашютиста и сам террорист, 20 человек получили ранения. В полдень представитель Ортиза опроверг слухи о готовящейся капитуляции мятежников. Полковник Годар получил приказ прекратить всякие переговоры и контакты с мятежниками. На помощь силам порядка прибыла моторизованная колонна 13-й полубригады Иностранного легиона, занявшая подступы к центру города. С 18 час. наблюдались случаи ухода территориальных ополченцев с баррикад. 31 января лагерь мятежников покинули 177 солдат территориальных подразделений. Военное командование распространило приказ, гласящий, что 1 февраля территориальные ополченцы должны приступить к исполнению своих обязанностей. Одновременно Крепэн распорядился отключить электричество в лагере мятежников. "Эта ночь будет решающей"83, - сказал Лагайярд. К полуночи мятежники были окончательно изолированы в кольцевых баррикадах. Они, как и правительство, с тревогой ожидали наступления утра 1 февраля, когда во Франции должна была начаться всеобщая забастовка протеста против мятежа, идея которой была выдвинута ФКП и одобрена всеми демократическими партиями и профсоюзами. Под давлением масс правительство приняло также ряд мер по изоляции сообщников мятежников в метрополии.
      Конец мятежа
      На рассвете 1 февраля из дома N 5 по ул. Шарля Пеги осторожно вышел человек. Не привлекая к себе внимания, он затерялся в узких улочках алжирской столицы. Через 10 мин. в этот дом прибыл отряд парашютистов, чтобы арестовать Ортиза - главное действующее лицо мятежа. Однако было поздно. Ортиз исчез, объявившись в скором времени в Мадриде. После бегства вожака мятежники, занимавшие здание "Кредитного общества", без единого выстрела сдались правительственным войскам.
      Лагайярд повел себя иначе. С вечера 31 января он начал переговоры на командном пункте полковника Дюфура. Переговоры продолжались всю ночь и первую половину дня 1 февраля. Со стороны властей они велись на весьма высоком уровне - генералы Крепэн, Грасьё, Афруйу, полковник Мейер и др. Лагайярд выдвинул наглые требования: амнистия мятежникам, предоставление им права покинуть баррикады с оружием в руках, организация с участием Делуврие и представителей мятежников церемонии возложения венков в память жертв перестрелки 24 января, использование отрядов Лагайярда в боевых действиях против Армии национального освобождения Алжира84. Власти сочли возможным согласиться на ряд требований. Перед тем как подписать условия капитуляции, Лагайярд уничтожил имевшуюся у него документацию, и прежде всего фамилии, телефоны и адреса офицеров французской армии, с которыми он имел связь. В полдень он во главе колонны из 650 мятежников сдался властям. Из доставленных в Зеральду мятежников лишь около 100 человек изъявили желание участвовать в боевых действиях, остальные были распущены по домам85. В течение второй половины дня обстановка в городе полностью нормализовалась.
      В то время как власти еще вели переговоры с Лагайярдом, во Франции прошла мощная одночасовая забастовка, в которой приняло участие более 10 млн. человек. Французы сказали свое решительное "нет" планам заговорщиков и потребовали от правительства принятия радикальных мер по пресечению их преступной деятельности. Совет министров, собравшийся в 15 час., постановил созвать чрезвычайную сессию Национального собрания и сената. Правительство запросило у парламента дополнительных полномочий сроком на один год для "восстановления порядка и законности" согласно ст. 38 конституции86. 2 февраля 1960 г. Национальное собрание 441 голосом "за" при 75 "против" и 16 воздержавшихся одобрило предоставление правительству дополнительных полномочий87. На следующий день сенат 225 голосами против 49 также одобрил законопроект88. Коммунисты-депутаты и сенаторы голосовали против, считая, что последний противоречит подлинной демократии и служит лишь еще большему усилению режима личной власти.
      Получив от парламента запрошенные полномочия, де Голль осуществил 5 февраля реорганизацию правительства, из которого были устранены скомпрометированные в ходе "недели баррикад" министры. Был переведен в метрополию ряд офицеров, проявивших в ходе событий нелояльность в отношении правительства. 4 февраля делегат Делуврие подписал постановление о роспуске шести шовинистско-экстремистских организаций - ФНФ, "Студенческое националистическое движение", "Присутствие и защита", "МП- 13", "Движение за установление корпоративного порядка" и "Комитет согласия национальных движений". Одновременно были выданы ордера на арест руководителей этих организаций и лиц, активно действовавших в ходе мятежа. Были приняты меры по перестройке деятельности гражданской и военной администрации. Из Алжира был устранен полковник Годар89.
      К суду военного трибунала по делу о мятеже были привлечены 15 человек90; четыре человека, которым удалось скрыться, подверглись суду заочно (Ортиз, Мартель, Менэнго, еще один из лидеров ультра, Ж. Лакьер). Во время подготовки процесса трем обвиняемым (Лагайярду, Ронда и Сюзини) удалось, не без ведома полиции, бежать в Испанию. Уже поэтому судебный процесс над организаторами "недели баррикад", открывшийся 3 ноября 1960 г., не мог считаться серьезным. Власти явно стремились свести к минимуму морально-политические издержки, понесенные режимом в ходе мятежа. К тому же крайне правая оппозиция служила козырной картой правящих кругов в их игре против демократических сил. Сохранение ее было, до определенного момента, выгодно как оправдание для все более широкого усиления полномочий исполнительной власти. Лишь в одном случае (по поводу Ортиза) суд удовлетворил требование обвинения (смертная казнь), которое не могло быть осуществлено из-за отсутствия подсудимого. Всем остальным участникам мятежа были вынесены мягкие приговоры91.
      Спустив на тормозах дело о "неделе баррикад", правительство надеялось на какое-то примирение с ультра. Однако те и не помышляли ни о каком компромиссе. На пятый день после поражения на стенах г. Алжира появились подстрекательские листовки, утверждавшие, что борьба не окончена. А спустя 14 месяцев после "недели баррикад" Алжир стал очагом нового путча, подготовленного и развязанного реакционной военщиной и поддержанного французскими ультра92.
      Примечания
      1. С. Paillat. Dossier secrete de l'Algerie. 13 Mai 1958/28 Avril 1961. P. 1962, p. 339.
      2. "Suddeutsche Zeitung", 18.I.1960.
      3. Ibid.
      4. "Le Figaro", 22.I.1960; M. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Barricades et colonels. 24 Janvier 1960. P. 1960, p. 35.
      5. С. Paillat. Op. cit., p. 341.
      6. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger. Janvier 1960. P. 1960, p. 64.
      7. "Le Figaro", 21.I.1960.
      8. Цит. no: A. de Serigny. Un proces. Interrogatoires, depositions, requisitoires, plaidoiries extraits de la stenographic et pieces authentiques du proces "des Barricades". P. 1961, p. 108.
      9. 16 сентября 1959 г. де Голль впервые заявил о признании за коренным населением Алжира права на самоопределение.
      10. J.-A. Faucher. Op. cit., p. 91.
      11. М. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 153.
      12. Ibid., p. 175.
      13. С. Paillat. Op. cit., p. 347.
      14. "Le Figaro", 21.I.1960.
      15. J.-A. Faucher. Op. cit., p. 83.
      16. Выпускник Сен-Сира и лейтенант колониальной пехоты в Чаде, майор Массю присоединился в 1940 г. к движению Свободная Франция, поддержав де Голля; я 1944 г. - подполковник 2-й бронетанковой дивизии, впоследствии перешел в парашютно-десантные войска в Северной Африке, участвовал в Суэцкой операции, штурмовал Порт-Саид, затем в г. Алжире стал одним из главных действующих лиц заговора 13 мая, затем был избран ультра на должность председателя алжирского "Комитета общественного спасения". Будучи сторонником де Голля, без колебаний подчинился его приказу и покинул эту должность. Массю - единственный из генералов 13 мая, кого де Голль оставил в Алжире и даже повысил в звании и должности. Массю пользовался абсолютным доверием и поддержкой алжирских французов.
      17. "Le Figaro", 22.I.1960.
      18. "Le Monde", 30.I.1960.
      19. Цит. по: J.-A. Faucher. L'An I du systeme gaulliste. P. 1960, p. 99.
      20. Н. Н. Молчанов. Четвертая республика. М. 1963.
      21. Ю. И. Рубинский. Пятая республика (Политическая борьба во Франции в 1958 - 1963 годах). М. 1964. стр. 205.
      22. М. Egretaud. Realite de la nation algerienne. P. 1961, p. 227; "La Nouvelle critique", Janvier 1961, N 122.
      23. "Проблемы экономики и политики Франции после второй мировой войны". М. 1962, стр. 404.
      24. "L'Humanite", 6.VIII.1959; "Le Monde", 20.III.1962.
      25. "Проблемы экономики и политики Франции после второй мировой войны", стр. 404.
      26. Там же, стр. 405; "Europe - France Outremere", Juin 1962, N 388, p. 2.
      27. Н. Н. Молчанов. Генерал де Голль. М. 1972, стр. 378 - 379.
      28. Ch. de Gaulle. Discours et messages. T. III: Avec le Renouveau. Mai 1958 - Juillet 1962. P. 1970, p. 117.
      29. "L'Humanite", 27.X.1959.
      30. M. et S Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 37.
      31. Ibid., p. 58.
      32. Ibid., pp. 63, 67.
      33. Ibid., p. 64.
      34. "Le Monde", 30.I.1960.
      35. "Le Monde", 6.II.1960.
      36. По другим сведениям, в апреле должно было состояться выступление офицеров-националистов (J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 110).
      37. M. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 84.
      38. Ch. de Gaulle. Memoires d'Espoir. Le Renouveau. 1958 - 1962. P. 1970, p. 83.
      39. Цит. no: M. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 84.
      40. Ibid., pp. 18, 112.
      41. "L'Express", 28.I.1960, N 450, p. 13.
      42. Ibid., p. 11.
      43. "Le Monde", 31.I. -1.II.1960; J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 128.
      44. "Le Monde", 20.I.1960.
      45. М. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., pp. 139, 115.
      46. Ibid., pp. 147 - 148.
      47. "Le Monde", 26.I.1960.
      48. J.-A. Gaucher. Les barricades d'Alger, p. 120.
      49. P. Viansson-Ponte. Histoire de ia Republique Caullienne. T. I: La fin d'une epoque. P. 1970, p. 255.
      50. "Le Figaro", 18.II.1960.
      51. "Le Monde", 26.I.1960; J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 131.
      52. A. de Serigny. Op. cit., pp. 249 - 250.
      53. "L'Express", 28.I.1960, N 450, p. 11; M. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 211.
      54. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger, pp. 149 - 150.
      55. A. de Serigny. Op. cit., p. 212.
      56. Ibid., pp. 244 - 245, 296.
      57. "Le Monde", 2.II.1960.
      58. "Le Figaro", 26.I.I960; "Le Monde", 26.I.1960.
      59. "L'Humanite", 1.II.1930.
      60. "Le Monde", 26.I.1960.
      61. "L'Humanite", 25.I.1960.
      62. "Le Figaro", 26.I.1960; "Le Monde", 26.I.1960.
      63. С. Paillat. Op. cit, pp. 350, 353.
      64. "Le Monde", 26.I.1960.
      65. C. Paillat. Op. cit., pp. 351 - 352.
      66. "Le Figaro", 27.I.1960.
      67. A. de Serigny. Op. cit., p. 274.
      68. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 207.
      69. Ibid.
      70. "L'Humanite", 27.I.1960.
      71. "Le Monde", 27.I.1960.
      72. М. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 334.
      73. J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, pp. 245 - 246.
      74. "Le Monde", 28.I.1960.
      75. La resolution du B. P. du PCF du 28 Janvier 1960. "Cahiers du communisrne". 1960, N 2.
      76. "L'Humanite", 28.I.1960.
      77. "Le Monde". 30.I.1960.
      78. "Le Monde", 29.I.1960.
      79. A. de Serigny. Op. cit., p. 276; J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 302.
      80. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 281.
      81. "Citations du president de Gaulle". Choisies et presentees par J. Lacouture. P. 1968, pp. 95 - 96.
      82. "Le Monde", 31.I-1.II.1900.
      83. "Le Monde", 2.II.1960; J. -A. Faucher, Les barricades d'Alger, p. 327.
      84. С. Paillat. Op. cit., pp. 357 - 358; "Le Monde", 2.II.1960.
      85. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 338; "Le Monde", 4, 7, 8.II.1960.
      86. "Constitution et ordonnances portant lois organiques relatives a la Communaute". P. 1959, p. 14.
      87. "Journal officiel de la Republique Francaise. Debats parlementaires. Assemblee Nationale. Seance du 2 Fevrier". 6 Fevrier 1960, pp. 147 - 148.
      88. "Journal officiel de la Republique Francaise. Debats parlementaires. Senat. Seance du 3 Fevrier". 4 Fevrier 1960, pp. 43 - 44.
      89. "Le Monde", 6 - 8.II.1960.
      90. О. Арнуль, Ж.-М. Демарке, Ф. Фераль, Ж. Гард, С. Журде, П. Лагайярд, Б. Лефевр, П. Мишо, Ж.-К. Пере, М. Рамбер, М. Ронда, Ж.-М. Санн, В. Сапэн-Линьер, Ж.-Ж. Сюзини, А. де Сериньи.
      91. Лагайярд - 10 лет заключения (заочно), Менэнго - 7 (заочно), Мартель - 5 (заочно), Ронда - 3, Сюзини - 2 (условно). Остальные были оправданы (A. de Serigny. Op. cil., p. 442).
      92. См. П. П. Черкасов. Провал генеральского путча в Алжире. "Вопросы истории", 1977, N 9.
    • Хазанов А. М. Португальские конкистадоры в Марокко (XV-XVI вв.)
      By Saygo
      Хазанов А. М. Португальские конкистадоры в Марокко (XV-XVI вв.) // Вопросы истории. - 1976. - № 1. - С. 115-127.
      Марокко явилось первым объектом экспансии Португалии, вышедшей на дорогу колониальных захватов в начале XV века. Вопрос о причинах этой экспансии чрезвычайно искажен буржуазной историографией, которая стремится изобразить завоевание Марокко как "гуманную акцию". Так, А. де Алмада Негрейруш пытался доказать, что в период португальского господства жители Марокко пользовались такими же правами и привилегиями, как и жители" метрополии1. Португальский историк и юрист П. Машиу писал: "История наших поселений в Марокко показывает, что наша оккупация была ограниченной на севере и обширной, блестящей и процветающей на юге... Мы управляли арабами с помощью туземных вождей (шейхав), используя для этого такие средства, которые еще в XIX веке считались наиболее практичными"2.
      Изобретенная буржуазной историографией легенда о "гуманно-цивилизаторских" мотивах и характере колониальных акций Португалии в Марокко ни в какой мере не соответствует исторической действительности. В основе португальской политики в Марокко лежали те же факторы, которые определяли всю ее заморскую экспансию: стремление к наживе, обогащению за счет беспощадного ограбления, уничтожения и подавления народов колонизуемых стран. Но этим не исчерпывались причины экспансии. Марокко представляло для Португалии интерес и с точки зрения своего стратегического положения. Находясь в непосредственной близости от метрополии, оно могло быть удобной базой для развертывания португальской экспансии в Африке. Но больше всего Марокко привлекало Лиссабон с экономической точки зрения. С давних пор португальские купцы закупали здесь хлеб, лошадей и "амбелы" (ткань, покрывало, в которое можно завернуться во время сна и которое могло служить также одеждой). Марокканские порты были крупными торговыми центрами и охотно посещались купцами многих государств. В Арсиле часто бывали европейские и арабские торговцы из ближневосточных стран. В Танжере, Сеуте и Фесе можно было встретить кастильцев и женевцев, привозивших туда английские и фламандские ткани, испанские, португальские вина и оливковое масло, андалузских лошадей и скобяные изделия3. В Агадир и Сафи заходили английские, французские и голландские суда, доставлявшие ткани, а также порох и оружие, которое они обменивали на золото, шкуры, лошадей4. "Итак, с точки зрения португальцев, Марокко рассматривалось не как самоцель, а как часть огромной экономической империи, которую Португалия настойчиво создавала на берегах Атлантики и Индийского океана"5, - справедливо отмечал известный исследователь истории Северной Африки Ш. - А. Жюльен.
      Правящие круги Португалии бросали алчные взоры на Марокко еще на заре колонизации. Повод к экспансии найти было совсем просто: в Марокко жили мавры, то есть "неверные", а дух крестовых походов в Европе был еще достаточно силен. Завоевание Марокко рассматривалось под маркой "службы богу" и получило благословение папы. В 1415 г., уступая нажиму со стороны воинственной португальской аристократии, а также купцов, стремившихся к захвату новых рынков, король Жуан I (1357- 1433 гг.) отправил военную экспедицию в Сеуту. Этот город был выбран в качестве объекта для первого удара только что вылупившегося из яйца и сразу же обнаружившего хищнические повадки и невероятный аппетит португальского колониализма далеко не случайно. Сеута занимала ключевое стратегическое положение, по существу контролируя вход в Средиземное море, и была важнейшим звеном торгового пути, соединявшего Европу с Африкой, причем не только Северной, но и Тропической. Кроме того, Сеута являлась одной из главных военных баз мавров, которые на протяжении столетий вели войны против иберийских (христианских) государств. Наконец, Сеута была важным центром торговли золотом. А поскольку войны с Кастилией, окончившиеся заключением мира в 1411 г., вызвали опустошение казны в Португалии, в Лиссабоне думали о разграблении города. Не случайно автором этой идеи был казначей Ж. Афонсу.
      Прежде чем послать военную экспедицию, Жуан I собрал разведывательную информацию о Сеуте. С этой, целью он послал в Сицилию судно со своими эмиссарами якобы для переговоров относительно женитьбы принца Педру. По пути туда и обратно они смогли побывать в Сеуте, стараясь запомнить каждую мелочь, и привезли ценные сведения военно-политического свойства.
      Первая колониальная экспедиция, организованная "на заре капиталистической эры производства", имела, по сути дела, международный характер. Кроме португальского флота, в ней приняли участие также флоты Галюсии, Бискайи и Англии, где в то же время нанимались в португальскую армию солдаты и закупалось вооружение6. 21 августа 1415 г. после короткого боя Сеута была взята. В ее штурме приняли участие 50 тыс. солдат (в том числе англичане, французы и немцы), доставленных на 200 судах. "Разграбление города было потрясающим зрелищем, - пишет О. Мартинс. - Как центр торговли с Индиями Сеута превосходила Венецию, а та - Лиссабон. Улицы Сеуты напоминали ярмарку. Солдаты с арбалетами, деревенские парни, вывезенные из гор Траж-уш-Монтиш и Бейра, понятия не имели о ценности тех вещей, которые они уничтожали... В своем варварском практицизме они алчно жаждали лишь золота и серебра. Они рыскали по домам, спускались в колодцы, ломали, преследовали, убивали, уничтожали, и все из-за жажды обладания золотом. Они опорожняли винные погреба и магазины, опустошая все. Улицы были набиты мебелью, тканями и покрыты корицей и перцем, сыпавшимися из сваленных в кучи мешков, которые солдатня разрубала, чтобы посмотреть, не спрятано ли там золото или серебро, драгоценности, перстни, серьги, браслеты и другие украшения, а если на ком-нибудь их видели, часто вырывали их вместе с ушами и пальцами несчастных... Всю ночь вокруг Сеуты были слышны... стоны и скорбные призывы матерей и детей"7.
      Кровавая трагедия в Сеуте положила начало величайшей трагедии в истории народов Африки, Азии и Америки. Началась эпоха колониальной экспансии европейских держав. Завоевание Сеуты не принесло, однако, португальским правящим классам особых выгод. После падения Сеуты торговля, которую вели мавры, переместилась в другие порты, и город утратил былое экономическое значение. Жуан I больше не пытался расширить свои завоевания в Марокко, сосредоточив усилия на том, чтобы укрепиться в Сеуте. Но один из его сыновей, тщеславный и энергичный принц Энрике (известен под именем Генриха Мореплавателя), получивший от взятых в Сеуте пленных сведения о богатстве внутренних районов Африки и о легендарном королевстве пресвитера Иоанна8, становится фанатичным проповедником идеи продолжения экспансии в Марокко. Одержимый этой идеей, отметая все возражения, принц стремится к единственной цели - новой экспедиции в Марокко. Даже в своих инициалах (IДА) принц склонен был видеть божественное предначертание, расшифровывая его словами La ida a Africa - "Отъезд в Африку".
      Энрике явился выразителем интересов и настроений мелкопоместного дворянства (фидалгуш) и нарождавшейся торговой буржуазии, которые требовали новых колониальных захватов. Однако многие высшие представители правящих кругов, в том числе сам Жуан I и его сыновья, не были склонны немедленно поддержать принца Энрике, обосновывая свой отказ отсутствием денег в казне. Смерть Жуана I в 1433 г. и вступление на престол его сына Дуарти (1433 - 1438 гг.) пробудили надежды Энрике. Но все его аргументы вновь разбиваются о непоколебимую стену скептицизма осторожного брата, которого поддерживал и инфант Педру. "Предположим, - говорил он, - что вы захватите Танжер, Алкасер, Арсилу. Хотел бы я знать, что вы с ними будете делать? Заселить их, имея такое бедное людьми королевство, как наше, невозможно. Если вы захотите уподобиться тому, кто меняет хороший плащ на плохой капюшон, то вы наверняка потеряете Португалию и не приобретете Африку". Можно себе представить, пишет О. Мартинс, "отчаяние дона Энрике перед этим пассивным сопротивлением... К отцу он питал большое уважение и принимал в расчет его возраст, который давал ему великую надежду на скорую перемену вещей. Но теперь! В самом начале нового царствования! Получить отказ от брата, о слабоволии которого знали все. Такое ослепление и упрямство выводили его из себя. Королевство бедное и маленькое? Так он как раз и хочет, превратить его в большое и богатое"9.
      Дон Энрике хорошо знал, что инфант Педру имел влияние на короля, но он также учитывал, что еще большее воздействие на Дуарти оказывала его властная супруга королева Леонор и что она испытывала неприязнь к своему шурину Педру за то, что тот женился на дочери врага ее семьи. Зная, что королева не упустит случая насолить Педру, Энрике посвятил ее в свои планы и приобрел в ее лице союзницу. 18 сентября 1436 г. родилась инфанта Каталина, и королева воспользовалась радостью супруга, чтобы вырвать у него согласие на экспедицию в Танжер. Сказав "да", король заручился, однако, обещанием дона Энрике, что тот будет в точности следовать королевским инструкциям. После прибытия в Сеуту Энрике должен был разделить свой флот на три части, послав первую на Танжер, другую - на Арсилу и третью - в Алкасер (Альхесирас) с тем, чтобы помешать маврам объединить силы для защиты Танжера. Принцу было предписано предпринять не более трех атак на Танжер и, если крепость не будет взята, вернуться и перезимовать в Сеуте. "Явный страх короля, осмотрительные советы и настойчивость, с которой он рекомендовал дону Энрике их пунктуальное выполнение, показывают его сомнения в осторожности брата. Действительно, дону Энрике было мало дела до благоразумных советов брата... Он помнил о легкости взятия Сеуты; так будет и с Танжером"10.
      27 августа 1437 г. из Лиссабона отплыл флот, который переправлял в Марокко 2 тыс. кавалеристов, 1 тыс. арбалетчиков, 3 тыс. пехотинцев. Через четыре дня войско высадилось в Сеуте, которая вот уже в течение 20 лет отбивала непрекращавшиеся атаки арабов, стремившихся изгнать из крепости чужеземцев. Весть о прибытии португальцев быстро распространилась по всему северо-западному африканскому побережью11. Попытки отговорить Энрике от его затеи ни к чему не привели. На возражение, что его войско слишком мало, чтобы взять Танжер, он отвечал: "Ну и что из того, что мало людей... Зато на это есть воля божья. Даже если бы было еще меньше, я бы все равно двинулся вперед". 8 сентября Энрике, пренебрегая инструкциями короля, проследовал со всем своим флотом от Сеуты к Танжеру, а 20 сентября начал штурм этой крепости. Однако через несколько дней из Арсилы и Алкасера на помощь осажденным прибыли 10 тыс. кавалеристов и 30 тыс, пехотинцев. Они окружили португальскую армию. 9 октября арабы получили новые крупные подкрепления. Со всех концов Магриба (район, охватывающий современные Марокко, Алжир и Тунис) спешили на подмогу Танжеру вооруженные отряды. Португальцы, окруженные многочисленным войском марокканского правителя Абу Закария Яхья аль-Ваттаси, сдались на милость победителя.
      Португальские буржуазные историки предпочитают умалчивать об экспедиции в Танжер не только потому, что она закончилась поражением португальцев, но главным образом из-за того, что с нею связаны пикантные обстоятельства, лишающие всякого правдоподобия бытующую в буржуазной историографии легенду о Генрихе Мореплавателе как об одной из "величайших и благороднейших личностей португальской истории". Досадная для его биографов в этой истории деталь состоит в том, что, сдавшись со всей армией в плен марокканцам, он вступил с ними в переговоры, добиваясь прежде всего собственного освобождения. Марокканцы потребовали возвращения им Сеуты. Энрике принял это условие, отдав в качестве заложника своего брата инфанта Фернанду, и был освобожден. По свидетельству очевидцев, уезжая, Энрике заверил брата, что убедит короля вернуть Сеуту12. Однако по прибытии в Португалию он "забыл" свои обещания и энергично выступил против возвращения Сеуты. Основываясь на документах, португальский автор XVII в. М. де Соуза Фариа писал, что Энрике, "освободившись и оставив в плену дона Фернанду, был, однако, в числе первых, кто стал говорить, что сохранить Сеуту важнее, чем освободить брата"13. После шестилетнего плена дон Фернанду умер в Фесе. Эти действия Генриха Мореплавателя достаточно красноречиво характеризуют родоначальника португальской колониальной империи...
      Обуреваемый жаждой мести, славы и богатства, сын Дуарти король Афонсу V Африканский (1438 - 1481 гг.) в ответ на призыв папы, который после взятия турками Константинополя (1453 г.) объявил новый крестовый поход против "неверных", собрал войско, насчитывавшее 24 тыс. солдат. Возглавив экспедицию и взяв с собой своего сына принца Жуана, а также многочисленных представителей придворной знати, Афонсу повел к берегам Марокко армаду, в которой, по свидетельству некоторых хронистов, было 400 судов14. Этот сверхмощный по тем временам флот внезапно появился в гавани Арсилы 20 августа 1471 года. Войска высадились севернее реки Дульсе и начали штурм крепости. С помощью бомбард им удалось пробить бреши в ее стенах и ворваться в город. Осажденные проявляли чудеса мужества, но в конце концов им пришлось выбросить белый флаг и послать парламентеров. Португальцы отклонили их предложение и начали кровавую резню, не щадя ни детей, ни стариков, ни женщин. Население и гарнизон искали убежище в мечетях. Они дорого продали свои жизни, сопротивляясь, пока могли держать оружие, и перебив многих захватчиков. Как сообщает испанский автор XVI в. Л. Карвахал, среди "португальцев тоже было очень много убитых и раненых, хотя португальские хронисты не упоминают об их количестве, чтобы увеличить славу этой победы". Португальцы же уничтожили 2 тыс. и угнали в неволю 5 тыс. арабов. "Почти все мужчины были убиты, а женщины и дети обращены в рабство"15, - писал Карвахал. В числе последних находились сыновья и жены имама Мухаммеда аш-Шейха, сына Абу Закарии.
      После столь сокрушительного поражения аш-Шейху пришлось согласиться на подписание 20-летнего перемирия с Португалией, которое распространялось только на равнинную часть страны и не касалось городов-крепостей16. Однако Афонсу V воспользовался ловко составленными статьями договора и 29 августа 1471 г. без всякого сопротивления занял Танжер. С этого времени он принял титул "Король Португалии и Алгарве по эту и по ту сторону моря в Африке". Мухаммед аш-Шейх был вынужден признать португальский суверенитет над Сеутой, Аль-Ксар аль-Кебиром (Алькасаркивир), Танжером и Арсилой, взамен чего португальцы обещали ему поддержку в борьбе с претендентами на трон.
      В 1508 г. король Мануэл I решил силой захватить Аземмур. Первая попытка была неудачной, но второй штурм в 1513 г. окончился падением города. Население покинуло его. То же сделали жители соседних городов и деревень, так что вскоре почти вся область обезлюдела, и португальцам приходилось доставлять провизию своим гарнизонам из отдаленных пунктов. Ко времени смерти Мануэла (1521 г.) Португалия владела всем марокканским побережьем Атлантики до Гибралтарского пролива. По словам Ш.-А. Жюльена, "оно представляло для них определенный экономический интерес, так как отсюда они могли закупать внутри страны хлеб, в котором нуждалась метрополия, а также лошадей и шерстяные покрывала, которые они обменивали в Черной Африке на золото и рабов"17. Завоеванным областям Марокко, снабжавшим Португалию хлебом, в Лиссабоне придавали большое значение и всеми средствами старались навечно закрепить их за португальской короной. Именно в придворных кругах, по-видимому, был выдвинут проект объявить старшего сына короля королем Марокко18.
      Однако португальское господство в Марокко не могло быть продолжительным. В отличие от своих феодальных правителей марокканский народ не шел ни на какие компромиссы с чужеземными завоевателями. В глазах широких народных масс португальцы были "неверными", пришедшими для того, чтобы лишить их родины, религии и свободы. Колонизаторов окружали всеобщая ненависть и презрение. В то же время участь марокканцев, живших под португальским гнетом, была очень тяжелой. Они повседневно подвергались физическим и моральным страданиям, унижалось их человеческое достоинство. Мечети и другие "святые места" осквернялись, женщины подвергались насилию со стороны португальских солдат. По словам Ч. Боксера, это было связано прежде всего со склонностью португальцев "рассматривать всех последователей пророка как своих смертельных врагов, будь то мавры, арабы, суахили, персы, индийцы или малайцы"19.
      Обычной практикой конкистадоров были организованные вооруженные нападения на беззащитных мирных жителей с целью грабежа. Португалец, захваченный в плен марокканцами, рассказывал о действиях одного португальского отряда, который, замаскировавшись, расположился около г. Азро: когда с восходом солнца открылись городские ворота, португальцы, убив стражу, ворвались в крепость и вернулись оттуда с богатой добычей - рабами, лошадьми, мулами, верблюдами, нагруженными разнообразными товарами. Хронист добавлял, что он не знает ни одного селения по соседству, которое не было бы подобным же образом разграблено. В хронике Б. Родригеса "Анналы Арсилы" (один из ценных источников по "португальскому периоду" истории Марокко) есть описание учиненной конкистадорами резни в деревне Бенамарес: португальский военачальник М. Маскареньяс "оседлал лошадь... и взял в руки копье, все остальные в ожидании приготовили копья... и, когда подошли Перу де Менезиш и Антониу Коутинью с 50 солдатами,.. все двинулись вперед и начали убивать их (жителей деревни), но ни один мавр не повернулся спиной... Будучи рядом со своими домами и видя своих жен и детей, никто из мавров не обратился в бегство". В этой бойне были перебиты или обращены в рабство все жители Бенамареса.
      Не меньшей свирепостью отличались служившие в португальской армии испанцы. По свидетельству очевидца, наемники с Канарских островов "творили ужаснейшие жестокости, вырывали младенцев из рук матерей, причем один тянул за одну ногу, а другой за другую, и разрубали их саблями с головы до ног"20. Такое обращение не могло не вызвать отпора со стороны местного населения. Оно вело непрерывную героическую борьбу, которая в условиях того времени приняла специфическую форму "джихада" - священной войны мусульман против "неверных". Это движение возникло в долине Дра в Южном Марокко и было возглавлено племенем, из которого вышла династия шерифов Саадийцев. Последние возглавили стихийное движение народных масс за освобождение страны от европейских захватчиков и придали ему организованные формы.
      Было бы, однако, неверным сводить вопрос о происхождении антипортугальской освободительной войны в Марокко к религиозному антагонизму, хотя он, несомненно, существовал. Но, во-первых, он был далеко не единственным и, во-вторых, не столь всеобъемлющим, как это изображают буржуазные историки. Вражда между марокканцами и португальцами возникла не изолированно от нерелигиозных факторов и не изначально. Есть свидетельства, что до XVI в. европейские купцы часто бывали в Марокко, их хорошо там принимали, они свободно разъезжали по стране21. "Марокко нуждалось в европейской торговле, - справедливо отмечают авторы "Истории Марокко". - То, против чего оно выступило, было попыткой установления жестокого господства".
      В основе антипортугальского движения лежали социально-экономические причины, которые сыграли, пожалуй, не меньшую роль, чем факторы религиозного порядка. "Реакция, вызванная португальскими поборами, имела такие масштабы, что она в конечном счете привела к победе... Марокко экономически задыхалось, борьба против португальцев была необходимостью дать воздух ее торговле"22.
      Установив контроль над марокканским побережьем, португальцы приняли все меры к тому, чтобы разрушить существовавшую в Марокко систему социально-экономических отношений и заменить ее новой, которую они навязывали с помощью силы. На побережье ими были созданы укрепленные базы. Отсюда колонизаторы совершали набеги в глубь территории Марокко, грабили население, забирая зерно и скот, уводили марокканцев в рабство23. Они пытались обескровить экономику страны, вывозя в метрополию марокканские богатства. На захваченных землях португальцы сразу стали вводить характерную для них форму торговли, которую правильнее было бы называть грабежом. Марокко явилось тем первым опытным полем, на котором Лиссабон испытал систему хищнической экономики и организованного разбоя, введенную им затем во всех других колониях. Колонизаторы беззастенчиво грабили марокканцев, безвозмездно выкачивали ресурсы страны и в то же время всячески мешали ввозу в нее ряда товаров и продуктов, в которых она крайне нуждалась. Хищническая политика Португалии дезорганизовала хозяйственную жизнь Марокко, подорвала его торговлю и денежное обращение. Традиционная торговля Марокко с Черной Африкой была нарушена. Золото, получаемое благодаря торговле с тропической зоной материка, перехватывалось португальцами, а они отправляли его в метрополию24.
      Тройной гнет колонизаторов - политический, религиозный и экономический - придал антипортугальской борьбе острый характер и широкий размах. Освободительные лозунги этой войны вовлекли в нее различные слои населения - от беднейших крестьян и кочевников-бедуинов до состоятельных представителей феодального класса и мусульманского духовенства. Враждебное отношение местного населения не давало захватчикам возможности эффективно контролировать не только внутренние, но и прибрежные районы, лежавшие в некотором отдалении от крепостей. Португальцы редко рисковали выходить из крепостей. "Высокие или выдвинутые вперед башни позволяли просматривать местность, и в случае опасности со стороны мавров выстрелы из бомбард предупреждали об этом... При благоприятном ветре войска, стоявшие в Арсиле, такими же выстрелами просили о помощи гарнизон Танжера; в других случаях передача новостей из одного порта в другой осуществлялась на лодках. О намерениях противника узнавали от пленных. Комендант крепости руководил набегами, брал себе пятую часть добычи и делил остальное между солдатами. Экспедиции, выступавшие из Арсилы, Танжера и Сеуты, редко проникали в глубь страны более чем на 30 километров"25.
      Колониальный режим, навязанный Португалией народу Марокко, неминуемо должен был рухнуть. Враждебное отношение местного населения имело непосредственным результатом то гибельное для Португалии обстоятельство, что ее крепости, разбросанные по всему марокканскому побережью, были почти полностью изолированы. Капитаны крепостей, как это видно из документов, - постоянно не ладили между собой и часто действовали без взаимной согласованности. Обуреваемые честолюбивыми замыслами и стремясь как можно скорее продвинуться вверх по служебной лестнице, они занимались интригами, в письмах к королю порочили своих коллег и сослуживцев. "И вот в Лиссабоне и без того перегруженные и малопроворные конторы должны делать всю работу по координации и перегруппировке. Причем, делают ее они очень плохо, нерегулярно и рывками. Отсюда - огромная политическая и военная неразбериха, продолжительные перерывы в поставках съестных припасов и оружия, опоздания, иногда фатальные, в отправке подкреплении"26.
      В Марокко португальские власти не создали того аппарата колониальной администрации, который они обычно насаждали на завоеванных территориях. Французские издатели коллекции документов по истории Марокко пытаются найти этому такое объяснение: "Почему португальские суверены никогда не принимали в Марокко меры, которые они предпринимали очень быстро в Индий и немного позже в Бразилии? Наиболее вероятно, просто потому, что Марокко казалось очень близким к Португалии. Зачем вице-король в стране, до которой рукой подать? Посреднический аппарат считали скорее вредным, чем полезным, ибо король и его сотрудники, вероятно, льстили себя надеждой, что без труда будут управлять делами этой столь близкой страны. Впрочем, близость таила в себе возможность большого риска, который угрожал также и испанским поселениям в Африке... Соседство метрополии внушало беззаботность и непредусмотрительность. Оно вело к искушению информировать и спрашивать в последний миг, а в Лиссабоне - к искушению решать и делать в последний момент"27.
      Разбросанные и плохо связанные между собой, окруженные враждебно настроенным местным населением, португальские крепости в Марокко не могли существовать за счет собственных ресурсов. Все необходимое приходилось привозить из Португалии - оружие, боеприпасы, одежду, строительные материалы, даже различные продукты питания28. Часть продовольствия доставлялась с Азорских островов и острова Мадейра. В засушливые годы и семена для посевов привозили из Португалии. В такой ситуации португальские крепости в Марокко не могли долго продержаться. 14 декабря 1539 г. в Фес для переговоров с султаном Ахмедом прибыл посол португальского короля Ф. Ботелью. Переговоры были долгими. Они замедлялись на каждом шагу еще и потому, что арабские документы переводились на португальский язык, а на арабский - португальские документы. Король рассчитывал на союз с султаном Феса против могущественной династии шерифов Суса (Саадийцев). Лазутчик Б. де Варгас, агент Жуана III (1521 -1557 гг.) в Фесе, предупреждал, что на ссору султана и шерифа не следует возлагать большие надежды, так как оба они мусульмане и легко могут помириться. Варгас высказывал убеждение, что, если шериф атакует Аземмур или Сафи, султан Ахмед даже не пошевельнется29. Португальцы, по его мнению, должны были действовать только своими силами.
      Между тем положение португальских захватчиков оставляло желать лучшего. В конце зимы 1541 г. Агадир был осажден Саадийцами. Крепости Аземмур и Мазаган тоже были в критическом положении. Весной Агадир пал. За ним последовала эвакуация, португальцами Сафи и Аземмура. То было не только крупное военное поражение португальцев, но и первый сильный удар по их престижу. С этого времени начал рассеиваться миф о непобедимости португальского оружия, наводившего страх на всех морях и землях от Южной Америки до Китая. После падения Агадира Жуан III решил направить в Фес посла, чтобы заключить союз с султаном Ахмедом против Саадийцев. Варгас был против отправки посольства. По его мнению, торжественное прибытие посольства христианского короля в Фес могло породить среди мусульманского населения оппозицию султану. "В интересах Португалии, - добавлял он, - чтобы Мулай Ахмед сохранил свой трон. Если он будет бороться против недисциплинированного населения, легко может вспыхнуть мятеж фанатиков"30. Но доводы Варгаса не изменили решения Жуана. Его выбор пал на знатного дворянина Л. Пириш де Тавора, который хорошо знал Марокко, так как одно время командовал гарнизоном и даже был в арабском плену.
      Имеются три доклада этого посла в Лиссабон31. Первый датирован 26 июля 1541 г. и послан из Тетуана, куда прибыл посол, поскольку в то время там находилась резиденция султана Ахмеда. Пириш де Тавора описывает пышный прием, который был оказан ему султаном. Но эта первая аудиенция носила чисто протокольный характер. Через три дня начались официальные переговоры. Позже в них принял участие в качестве переводчика и Варгас. Переговоры окончились полной неудачей. В ее основе лежали те причины, о которых предупреждал искушенный в тонкостях восточной дипломатии Варгас. Как пишет Р. Рикар, "Мулай Ахмед был справедливым и интеллигентным человеком, но слабым и нерешительным сувереном. Будучи мусульманином, он сам испытывал отвращение к союзу с христианским правителем против другого мусульманина, и хотя он не питал отвращения к самому себе, слабость характера не позволяла ему ни пойти на скандал, ни сопротивляться нажиму мусульман... Кроме того, Мулай Ахмед не располагал какой-либо реальной силой: он не имел ни армии, ни золота, ни припасов, а анархия, которая царила в его королевстве, ослабляла его еще больше. Агенты Жуана III, в том числе Варгас, информировали короля, что султан - человек неспособный, окруженный посредственностями, и что войска его ничего не стоят и не будут сопротивляться ни одного дня какому-либо натиску или восстанию"32.
      После того, как Саадийцы сокрушили португальское могущество в Южном Марокко, изгнав захватчиков из Сафи, Агадира и Аземмура, они повернули оружие против султана Феса. Ахмед был наголову разбит и лишился трона. В январе 1549 г. шериф Мухаммед аль-Махди торжественно вошел в Фес. Династия Ваттасидов33 пала, и власть над долиной Себу перешла в руки Саадийцев. Триумф шерифов окончательно сбил спесь с португальских колонизаторов. Через несколько месяцев Жуан III вынужден был эвакуировать Аль-Ксар аль-Кебир и Арсилу. Португальцы сохранили за собой только Сеуту, Танжер и Мазаган. Положение гарнизонов этих крепостей было плачевным. Саадийцы то и дело атаковали Танжер и Сеуту, а в 1562 г. предприняли попытку изгнать португальцев из Мазагана. В Алжире и Тлемсене появились турки. На Сеуту и Танжер с жадностью смотрел испанский король Филипп, который послал 3 тыс. солдат в Северную Африку34. Доставка продовольствия и оружия португальским гарнизонам в Марокко была крайне затруднена. Вот что сообщал Жуану III капитан Сеуты П. де Менезис 31 августа 1552 г.: "Я писал вашему величеству, как нам не хватает съестных припасов. Если говорить правду, у нас их нет. Вот уже два месяца мы едим только печенье, от чего люди и лошади начали сильно страдать. В этом городе имеются лишь 24 бомбардира, да и те не очень проворны... Денег нет никаких... Из-за их отсутствия работам наносится ущерб, поскольку вместе с этим месяцем, который заканчивается сегодня, людям не платят деньги уже 9 месяцев. Это люди работящие и бедные, делающие много работы, за которую им не платят. Поскольку мы держим в Сеуте солдат, для их оплаты тоже нужны деньги, а также продовольствие. Во всем мы просим ваше величество оказать нам быструю помощь"35. Только разгром испанцев турками при Мостаганеме (1558 г.) и восстание морисков (крещеных мусульман, оставшихся в Испании после Реконкисты) в 1568 г. помешали немедленной широкой колониальной экспансии Испании в Марокко.
      Последней по времени и самой бесславной по результатам португальской попыткой завоевания Марокко была экспедиция короля Себастьяна и связанная с ней знаменитая "битва трех королей" (1578 г.). Жуан III, сосредоточивший свои усилия на эксплуатации богатств Бразилии и завоевании Индии, уделял мало внимания Марокко. Его внук Себастьян (1557 - 1578 гг.), взяв бразды правления в свои руки, объявил о своем намерении лично руководить войной против мавров в Марокко. Получивший в основном монастырское воспитание под руководством фанатиков-иезуитов, Себастьян отказался от женитьбы, чтобы посвятить свою жизнь борьбе против "неверных" в качестве паладина католической веры. После короткой экспедиции в Танжер в 1574 г., будучи не удовлетворен исходом борьбы губернатора Танжера Л. де Карвалъю против арабов, он решил сам возглавить военную экспедицию в Марокко36. Несмотря на противодействие военачальников, не слушая советов своего дяди Филиппа II Испанского и своего духовника и министра иезуита Л. Гонсалвиша, не обращая внимания на просьбы муниципального сената Лиссабона, Себастьян упрямо настаивал на своем намерении37. Воспользовавшись междоусобной борьбой между сыновьями шерифа Мухаммеда аш-Шейха, король начал собирать армию для экспедиции в Марокко. Лучшие португальские войска были заняты в то время в колониальных войнах в Индии и Тропической Африке. Казна была истощена. Король решил набрать для завоевания Марокко еще и иноземных наемников и направил с этой целью во Фландрию Н. Алвариша Перейру. Последнему удалось завербовать там несколько тысяч солдат-немцев.
      В 20-томной коллекции документов по истории Марокко, составленной и изданной А. де Кастри, имеется любопытный документ под названием "Анонимный отчет о битве при Аль-Ксар аль-Кебире38. Автор этого документа - очевидец событий - писал: "Король Португалии, будучи молодым и здоровым человеком около 23 лет от роду, рвался в бой, побуждаемый тщетной надеждой и честолюбивой жаждой добычи и славы, не считаясь с опасностью, которая была с этим связана... Он собрал армию числом в 40 тыс. солдат, из которых было 16 тыс. португальских пехотинцев и 4 тыс. кавалеристов, 10 тыс. пехотинцев - испанцев, рослых немцев, итальянцев и 10 тыс. пажей, слуг, охранников и сопровождающих лиц"39. В письме, полученном одним из командующих французской армией Ф. Строцци, от лазутчиков, говорилось: король Себастьян "ведет 35 тыс. солдат, не считая авантюристов, которых, говорят, более 10 тысяч40. Он везет провианта на 6 месяцев на 60 тысяч ртов и плату за 6 месяцев для всех своих людей в виде ящиков золота, а также 70 пушек, от 3 до 4 тысяч лошадей, много мулов и быков для перевозки снаряжения и артиллерии, так что он имеет одну из самых прекрасных армий, о какой давно никто не слышал... Но я сомневаюсь, что они военные люди. Если бы я был убежден, что они военные, я бы утверждал, что с этими силами он станет королем Африки. И я бы утверждал, что этих сил достаточно, чтобы дойти до Константинополя"41.
      Французскому шпиону, написавшему донесение, нельзя отказать в проницательности. Будучи восхищен и изумлен огромными масштабами военной экспедиции Себастьяна и отдавая должное численности и вооруженности его армии, он в то же время сумел увидеть главную ее слабость. Собранное из самых разношерстных элементов, в том числе из иностранных наемников-авантюристов, шедших в заморский поход в расчете на легкую добычу, войско дона Себастьяна было не подготовлено к войне в своеобразных условиях Африки.
      Абсолютно убежденный в полном успехе своего предприятия, Себастьян во главе войска 25 июня 1578 г. отплыл из Лиссабона и три дня спустя прибыл'в испанский порт Кадис42. 7 июля португальцы высадились в Танжере, где, по словам автора "Анонимного отчета", "Себастьян встретился с черным королем, который имел с собой 500 мавров- всадников". Упоминаемым в документе "черным королем" был Мухаммед аль-Мутаваккиль. Он наследовал султанский престол в 1574 г., но в 1576 г. его дядя Абд аль- Малик при поддержке турок вторгся с большим войском в Марокко, овладел троном и вынудил племянника бежать в Испанию. Поэтому аль-Мутаваккиль с остатками своего разбитого войска присоединился к португальцам, считавшим его законным правителем Марокко, рассчитывая с их помощью вернуть утерянный трон. Затем Себастьян со всем войском ушел к Арсиле и 29 июля "разбил лагерь в месте, называемом Сладкой речкой"43. На следующий день он подошел к Аль-Ксар аль-Кебиру. Этот бесцельный переход утомил португальскую армию и дал саадийскому шерифу Абд аль-Малику время, необходимое для вербовки армии в 50 тыс. человек, главную силу которой составляла кавалерия.
      Аль-Малик удачно выбрал место для предстоящей битвы: Себастьян дал завлечь себя в ловушку между Луккосом и его притоком аль-Махазином, не придав значения тому, что уровень воды в этих реках сильно повышается во время прилива44, и не стал ждать, когда спадет дневная жара, тотчас начав битву. Ошибки стоили ему очень дорого. "Армии сошлись на ровном поле,., на котором не было ни камня, ни дерева, - вспоминал позднее лекарь Абд аль-Малика в письме к своему брату... - Султан приказал стрелять нашей артиллерии, которая состояла из 24 пушек, и они дали два залпа и нанесли урон христианам... Те ответили нам своей артиллерией"45. Из современных описаний "битвы трех королей" самое обстоятельное содержится в уже упоминавшемся "Анонимном отчете о битве при Аль-Ксар аль-Кебире", автором которого, по-видимому, был какой-то английский дипломат или купец. Он сообщает: "На следующий день, 4 августа 1578 г., король Португалии разделил свое войско на 4 батальона: командующим первого, шедшего в авангарде, он назначил дона Дуэрт де Менезиша, второй батальон король Португалии возглавил сам. На правом фланге был со своими всадниками черный король - шериф (имеется в виду Мухаммед аль-Мутаваккиль. - А. Х.), а на левом - герцог Даверру, старший сын герцога Браганса... (Абд аль-Малик) первым начал атаку на всадников португальской армии, но они храбро защищались и в конце концов заставили аль-Малика и его мавров отступить, потеряв много людей. Но аль-Малик не был обескуражен и, снова построив людей в боевой порядок, начал такую новую атаку на всадников короля Португалии, что заставил их отступить к главным силам". Португальцы и их союзники пытались переправиться через аль-Махазин, но из-за прилива уровень воды в реке поднялся, и 'большая их часть, поддавшись панике, утонула или была взята в плен. "Мавры опрокинули и разбили боевые порядки португальских всадников, убили и взяли в плен всю армию за исключением самое большее 80 или 100 человек, которые спаслись бегством. Всего было убито 3 тыс. немцев, 700 итальянцев и 2 тыс. испанцев... В битве погибли три короля. [Мавры] потеряли около 40 или 50 тыс. человек"46. (Последние цифры явно завышены.)
      Неудачливый претендент на марокканский трон аль-Мутаваккиль утонул, Себастьян, по одним сведениям, утонул, по другим - "умер от двух ранений в голову и одного в руку"47. Абд аль-Малик с самого начала битвы был болен. Собрав последние силы, он сражался во главе своих войск, но умер еще до того, как стал известен исход сражения. "Его кончину тщательно скрывали до конца битвы, которая получила свое название из-за гибели в ходе ее этих трех государей: у арабских же историков она известна под названием битва на уэде аль-Махазин"48. Победа марокканцев была полной и безусловной. Число убитых в португальской армии исчислялось тысячами, а взятых в плен и обращенных в рабство - десятками тысяч. Изумленный лекарь шерифа писал тотчас же после битвы: "Великая и божественная тайна, что в течение часа умерли три короля, из которых двое были столь могущественны... Все дворяне Португалии, начиная от сына герцога Браганса и до последнего оруженосца, мертвы или взяты в плен. Вот вещь, ранее невиданная и неслыханная!.. Убитых, которых я видел, возможно, насчитывается 15 тысяч. Пленных невозможно сосчитать... Мавры- работники теперь не должны зарабатывать деньги, ибо старый Фес так заполнен пленными, что нет ни одного ремесленника, который не имел бы 2 или 3 христианских невольников... для своих садов. Цена их - от 30 до 100 или 150 унций, а некоторых продают за 300, 400, 500 унций"49.
      Причин разгрома португальцев в "битве трех королей" было несколько. Во-первых, армия Себастьяна, состоявшая главным образом из недисциплинированных и плохо обученных португальских солдат и иностранных наемников, несмотря "а свою многочисленность и хорошее вооружение, была недееспособна (лучшие португальские войска были заняты тогда в войнах в Индии, Анголе и Бразилии). Руководство армией находилось в руках бездарного и неопытного Себастьяна, который допустил ряд ошибок при выборе диспозиции войск и управлении ими в ходе сражения. Армия Абд аль-Малика была, напротив, хорошо обучена и имела военный опыт. По своим боевым качествам она могла быть поставлена, в один ряд с лучшими армиями того времени. Восприняв вооружение и военную тактику от турецкой армии (Абд аль-Малик долго жил в Константинополе), марокканские войска имели ту же, что и у турок, военную организацию и четкую дисциплину. Во главе армии стоял аль-Малик, который за время своих многолетних странствований изучил обычаи, языки и военную тактику португальцев, испанцев, итальянцев и турок.
      Главной причиной поражения Португалии в Марокко явилось массовое сопротивление населения завоевателям (португальский феодальный колониализм чаще всего одерживал победы там, где он имел дело с разобщенными и враждовавшими племенами). Существовала еще одна причина поражения португальцев - дипломатическая и военная поддержка, которую оказывала тогда Абд аль-Малику Англия. Изучение документов приводит к выводу, что английские правящие круги проявляли к Марокко исключительный интерес и делали все, чтобы не допустить реставрации португальского господства в этой стране. Главной целью английской дипломатии было обеспечение для Великобритании определенных торговых преимуществ в Марокко, которое рассматривалось как незаменимый поставщик пшеницы и превосходный рынок сбыта хлопчатобумажных тканей.
      Первые упоминания об англо-марокканской торговле относятся к 50-м годам XVI в., когда в Марокко прибыло английское торговое судно "Лайэн" из Лондона. Однако в начале 1570-х годов английские интересы в Марокко столкнулись с португальскими. Англо-португальское соперничество приняло весьма острые формы. В 1573 г. имели место переговоры о заключении договора между двумя странами, в ходе которых португальские дипломаты старались ввести в договор пункт, запрещавший Англии торговлю со странами, входившими в португальскую колониальную империю. Английский дипломат Т. Вильсон50 в письме на имя государственного казначея Бургли от 27 июля 1573 г. решительно настаивал на исключении из договора с Португалией пункта, запрещавшего Англии торговлю с Марокко. В беседе с португальским послом в Лондоне Вильсон упомянул, что общее запрещение английской торговли со странами, находившимися под контролем Португалии, не должно распространяться на Марокко. Особая заинтересованность Англии в торговле с Марокко проявилась, в частности, и в том, что Вильсон предложил оставить в силе запрет на торговлю Англии с Гвинеей, но снять его в отношении торговли с Марокко. Португальский же посол требовал общего запрещения британской торговли с португальскими колониями, хотя устно обещал, что фактически оно не будет применяться к Марокко. На это Вильсон ответил (как видно из его письма), что в данном случае положение будет неравным, так как королева Великобритании будет связана договором, а король Португалии - лишь устным обещанием своего посла51.
      Через несколько дней состоялась новая встреча Вильсона с португальским послом, во время которой последний уверял, что торговля Англии с Марокко, несмотря на формальный запрет в проектируемом договоре, встретит терпимое отношение со стороны его короля. Вильсон опять повторил, что существует разница между подписанным документом и устными заверениями, ибо "король Португалии и его наследники могут в один прекрасный день предпочесть запрещение, предписываемое договором"52. После длительных переговоров Англия вынуждена была в конце концов пойти на частичные уступки. Она согласилась ограничить свою торговлю с Марокко тремя портами и полностью прекратить продажу оружия в эту страну, на чем особенно настаивали португальцы, опасаясь усиления саадийских шерифов. Это видно из меморандума английского правительства португальскому послу в Лондоне Ф. Жиральди (апрель 1574 г.). В нем безапелляционно заявлялось, что королева Великобритании не может запретить своим подданным торговлю в португальских владениях в Африке и Индии и что она удивлена претензиями Португалии в отношении Марокко. Ей хорошо известно, утверждалось в меморандуме, что Фес, Марракеш и Сус подчинены государю (имелась в виду Саадийская династия), который разрешил доступ для купцов всех наций. Заканчивался меморандум тем, что королева Великобритании соглашалась запретить продажу оружия в Марокко и ограничить торговлю своих купцов пунктами Лараш, Сафи и Санта Крус де Агэр (Агадир)53.
      Самого текста англо-португальского договора в нашем распоряжении нет. Однако можно предположить, что в основу договора легли вышеуказанные английские условия. Основанием для такого предположения может служить сохранившийся меморандум английского правительства Ф. Жиральди от 2 мая 1574 г., в котором говорилось, что королева принимает статьи договора, согласованного между ее советниками и португальским послом. Она обещает полностью запретить своим подданным торговлю в Африке к югу от мыса Бланке, а в отношении Марокко - запретить продажу оружия.
      Далее в меморандуме указывалось, что контроль над выполнением этих пунктов будет осуществляться на английских судах при их отправке и при возвращении, чтобы воспрепятствовать контрабандному ввозу оружия54. Таким образом, в результате заключения англо-португальского договора 1574 г. Англия сумела все же выговорить для себя некоторые торговые права в Марокко, хотя и не столь обширные, как она того хотела.
      Лондон рассматривал этот договор не как завершение, а как начало борьбы за экономическое господство в Марокко. Поставив перед собой цель вытеснить португальцев из этой страны и захватить там решающие торговые позиции, английское правительство намеревалось пойти по пути оказания военной и дипломатической поддержки саадийскому шерифу Абд аль-Малику, чтобы с его помощью отделаться от португальского соперника. До 1577 г. Англия имела с шерифом преимущественно торговые отношения, затем она вступает с ним в прямой политический контакт. В ответ на английский дипломатический зондаж аль-Малик сделал Лондону предложение о заключении англо-марокканского союза55. В 1577 г. королева Елизавета направила к аль-Малику посла Э. Хогана, который был уполномочен добиться от шерифа торговых преимуществ для английских купцов и особенно для британского правительства. Хоган заключил с шерифом торговый договор, и позднее, в 1585 г., для торговли с Марокко в Англии была создана специальная компания. Наряду с этим посол имел еще и миссию политического порядка: он должен был дать положительный ответ британской королевы на предложение шерифа о заключении союза56.
      Такой союз, по-видимому, действительно был заключен, хотя текста соответствующего договора нам обнаружить не удалось. Вероятно, он не был опубликован, так как подобный договор, разумеется, носил сугубо секретный характер. Во-первых, союз между христианским и мусульманским государями мог породить сильную оппозицию аль-Малику среди марокканского населения; во-вторых, он мог вызвать подозрения и возмущение в Португалии, поскольку противоречил духу англо-португальского договора 1574 г. и представлял явную угрозу португальским интересам в Марокко. Можно предполагать, что на основе секретного англо-марокканского договора Англия осуществляла тайные поставки оружия шерифу и оказывала ему военную и дипломатическую помощь57. Это явилось одной из немаловажных, но обычно не учитываемых в исторической литературе причин поражения Португалии в Марокко в 1578 году. Косвенным подтверждением тому является восторженная реакция в Англии на "битву трех королей", которая отчетливо прослеживается по документам. В конце сентября королева Елизавета получила из Парижа сообщение: "Король был информирован 31 августа, что король Португалии был разбит в Африке, большая часть его дворянства убита и сам он мертв или находится в плену". Более обстоятельно об этом говорится в письме к государственному казначею Бургли: "При переходе через реку... произошла жестокая битва,., и там умер бедный король Португалии и 20 тысяч его лучших людей, а остальные 9 тысяч были взяты в плен маврами"58.
      Битва 4 августа 1578 г. не только вызвала огромный резонанс в Европе, но имела серьезные международные последствия для ряда стран. Самое значительное влияние она оказала на дальнейшие судьбы двух непосредственно участвовавших в ней государств - Марокко и Португалии. Победа при Аль-Ксар аль-Кебире вывела Марокко на авансцену европейской и мировой политики. В глазах международной общественности оно предстало как сила, с которой нельзя не считаться. Союза с шерифом стали добиваться могущественнейшие монархи Европы. Брат Абд аль-Малика Ахмед, провозглашенный после его смерти шерифом под именем Аль-Мансур (Победитель), воспользовался не только блистательной славой победы, но и огромной добычей. Его казна была во много раз увеличена также выкупами, которые он получил за пленных португальских дворян. В столицу Марокко стали прибывать послы из многих стран. Даже европейские государи домогались займов у шерифа, столь богатого, что его называли "золотым" (аз-Захаби). Что касается Португалии, то в "битве трех королей" она потеряла и короля, и цвет своего дворянства, и армию, и политическую независимость. Сбылось предсказание брата Генриха Мореплавателя дона Педру: Португалия была потеряна, а Африка не была завоевана. По словам английского исследователя Ф. Дэнверса, "было выковано почти последнее звено в той цепи, которая постепенно окружала богатства королевства, теперь почти полностью поглощенного алчным и тщеславным соседом"59 (то есть Испанией). Король умер, не оставив прямых наследников. Трон должен был наследовать 66-летний кардинал Энрике. С его смертью прекратилась Ависская династия. Этим воспользовался испанский король Филипп II, который, с одной стороны, опирался на военную силу в лице ветеранов герцога Альбы, а с другой - ловко использовал в своих целях трусость и продажность португальского дворянства. В 1581 г. кортесы, собравшиеся в Тамаре, объявили Филиппа II королем Португалии. Так Португалия вместе со своей колониальной империей на 60 лет подпала под власть испанских королей.
      Войны в Марокко, закончившиеся поражением Португалии, явились первой школой португальских колонизаторов в Африке, школой насилия и жестокостей, в которой проходили стажировку будущие конкистадоры, залившие кровью три континента и завоевавшие огнем и мечом множество стран во всех концах Земли.
      Примечания
      1. A. L. de Almada Negreiros. Les organismes politiques indigenes. P. 1910, p.35.
      2. P. Manso. Histoire ecclesiastique d'Outre-Mer. Lisbonne. 1872, p. 29.
      3. "Arcila durante la Ocupacion portuguesa (1471 -1549)". Tanger. 1940, pp. 55 - 56; B. Rodrigues. Anais da Arzila. Cronica inedita do seculo XVI. T. I. Lisboa. 1915.
      4. J. Brignon, A. Amine etc. .Histoire du Maroc. P. - Casablanca. 1967, p. 195.
      5. Ш.-А. Жюльен. История Северной Африки. Тунис, Алжир, Марокко от арабского завоевания до 1830 г. Т. II. М. 1961, стр. 239.
      6. М. Murias. Historia breve da colonizacao portuguesa. Lisboa. 1961, pp. 27 - 28,
      7. O. Martins. Los hijos de Don Juan I. Buenos Aires. 1946, p. 133.
      8. См. А. М. Хазанов, М. В. Райт. Попытки колониальной экспансии Португалии в Эфиопию (XVI- XVII вв.). "Народы Азии и Африки", 1973, N 2.
      9. О. Martins. Op. cit., p. 161.
      10. Ibid., p. 168.
      11. R. de Pina. Chronique de D. Duarte. P. S. d., cap. XXI.
      12. Португальские буржуазные историки, пытаясь оправдать этот поступок Энрике, уверяют, будто вначале он предложил в качестве заложника себя вместо брата, но Фернанду якобы убедил его не делать этого (О. Martins. Op. cit., p. 175). Однако источники опровергают эту версию. По свидетельству монаха, который остался вместе с Фернанду, Энрике не предлагал ничего подобного (М. de Souza Faria. Africa Portuguese. Lisboa. 1681, p. 47).
      13. M. de Souza Faria. Op. cit., p. 47.
      14. O. Martins. Op. cit., p. 170 etc.
      15. L. Carvahal. La discripcion general de Africa. Pt. I. Liv. IV. Granada. 1573, pp. 116 - 117.
      16. J. Brignon, A. Amine etc. Op. cit., p. 174.
      17. Ш.-А. Жюльен. Указ. соч., стр. 238; N. Barbour. Marocco. L. 1965, pp. 99 - 100.
      18. Ш.-А. Жюльен. Указ. соч., стр. 371.
      19. Ch. R. Boxer. Race Relations in the Portuguese Colonial Empire. 1415 - 1825. Oxford. 1963, pp. 5 - 6.
      20. P. de Cenival. Chronique de Santa Cruz de Cabo de Gue (Agadir). P. 1934, p. 53 etc.; B. Rodrigues. Op. cit., pp. 245 - 246.
      21. "В контактах Южной Европы с Магрибом принимала участие также и Португалия, хотя она занимала скорее второстепенное место", - отмечает польский историк М. Маловист, исследовавший международные предпосылки ранней европейской экспансии и обосновавший тезис об органической связи хозяйства средневекового Магриба с экономикой Европы (М. Маловист. Европа, Магриб и Западный Судан в XV в. Международные основы европейской экспансии в Африке. Сборник "История, социология, культура народов Африки". М. 1974, стр. 152).
      22. J. Brignon, A. Amine etc. Op. cit., p. 194. .
      23. М. Б. Горнунг, Г. Н. Уткин. Марокко. Очерки по физической и экономической географии. М. 1966, стр. 163.
      24. J. Brignon, A. Amine etc. Op. cit.. pp. 194 - 195.
      25. Ш.-А. Жюльен. Указ. соч., стр. 239 - 240.
      26. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. V. P. 1953, p. XII.
      27. Ibid., p. XIV.
      28. R. Ricard. Etudes sur l?histoire des portugais au Maroc. Coimbra. 1955, p. 311.
      29. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. III. P. 1948, doc. XXXIV, p. 273; doc. LXVII, p. 280.
      30. Ibid., doc. CXVII, p. 292.
      31. Ibid., doc. CXXVI, CXXVIII, CXXXV, pp. 301 - 430.
      32. Ibid., doc. CXXVI, p. 307.
      33. Как сообщал в феврале 1554 г, Жуану III губернатор Сеуты, Ваттасиды на короткое время снова завоевали трон Феса с помощью турок, которые затем, "занятые делами Алжира, покинули Марокко, где оставили о себе самую плохую память" ("Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. V, doc. VII, p. 18).
      34. Ibid., doc. III, p. 8.
      35. Ibid., pp. 8 - 9.
      36. F. Danvers. The Portuguese in India. Vol. II. L. 1894, p. 21.
      37. Ibid.; Ch. Lannoy, N. V. Linden. Histoire de l?expansion coloniale des peuples europeens. Bruxelles. 1907, p. 70.
      38. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I. P. 1948, doc. CXXII, pp. 333 - 338.
      39. Ibid., pp. 333 - 334.
      40. Согласно другим источникам, в армии короля Себастьяна было 18 тыс. солдат, из них 9 тыс. португальцев, 2 тыс. авантюристов разных национальностей, 600 итальянцев (A. L. de Almada Negreiros. Op. cit., p. 60).
      41. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. CXIII, pp. 300 - 301.
      42. Ibid., p. 300.
      43. Ibid., doc. СХХII, р. 334.
      44. Ш.-А. Жюльен. Указ соч., стр. 251.
      45. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. CXIX, pp. 316 - 317; E. Hoffmann. Realm of the Evening Star. A History of Marocco and the Lands of the Moors. Philadelphia - N. Y. 1965, p. 138.
      46. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. CXXII, pp. 336-338.
      47. Вторую версию приводит, в частности, в своем письме брату лекарь Абд аль-Малика (ibid., doc. CXIX, p. 319).
      48. Ш.-А. Жюльен. Указ. соч., стр. 251.
      49. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. CXIX, p. 319.
      50. В 1567 - 1568 гг. он был британским послом в Португалии, затем послом во Фландрии. С ноября 1577 г. стал государственным секретарем. В то время, о котором здесь идет речь, он являлся посредником в переговорах между португальским послом в Лондоне и английским правительством.
      51. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. XLIX, pp. 117 - 118.
      52. Ibid. doc. L, pp. 119 - 120.
      53. Ibid. doc. LIT, pp. 124 - 125.
      54. Ibid. doc. LIII, pp. 127 - 128.
      55. Ibid. doc. XCIII, p. 237.
      56. Ibid. p. XI.
      57. Об этом свидетельствует, в частности, тот любопытный факт, что в "битве трех королей" на стороне Абд аль-Малика сражались несколько англичан, один из которых, знатный английский дворянин Стюкли, был убит ("Les Sources inedites de l'histoire du Maroc". T. I, doc. CXX, p. 325).
      58. Ibid., pp. 323, 325.
      59. F. Danvers. Op. cit., p. 22.
    • Дербицкая К. Ю. Марокко во франко-германских отношениях в 1907-1909 гг.: конфронтация и компромисс
      By Saygo
      Дербицкая К. Ю. Марокко во франко-германских отношениях в 1907-1909 гг.: конфронтация и компромисс // Восток (Oriens). - 2012. - № 4. - С. 23-38.
      В международных отношениях кануна Первой мировой войны марокканский вопрос представлял собой один из самых значимых узлов противоречий. Он породил два острых кризиса, в нем тесным образом переплетались конкуренция европейских держав, антиколониальная борьба местного населения и соперничество за власть внутри самого султаната. Но какой бы остроты ни достигали противоречия на марокканской почве, европейским государствам удавалось найти компромисс. В конечном счете соперничество держав из-за Марокко так и не стало поводом к большой европейской войне, хотя значительно способствовало ее приближению.


      Мулай Абд аль-Азиз

      Мулай Абд аль-Хафиз

      Морис Рувье

      Стефан Пишон

      Альхесирасская конферен­ция
      Одним из важных этапов развития борьбы держав за Марокко стал период 1907-1909 гг. Он вместил в себя первую попытку нахождения компромисса на марокканской почве между Францией и Германией - соперницами в султанате и участницами антагонистических блоков; ее провал; резкое обострение франко-германских отношений, едва не приведшее к новому кризису, и временное урегулирование разногласий, закрепленное в формальном соглашении. Оно на некоторое время обеспечило мирное течение марокканского вопроса рассматриваемого периода, предотвратив его обострение. На развитие событий оказали влияние как внешние факторы (Боснийский кризис), так и внутренние события в Марокко (гражданская война).
      Генеральный акт Альхесирасской конференции 1906 г. стал логическим завершением событий Первого марокканского кризиса. Он закреплял три принципа дальнейшего существования Марокко: его суверенитет, территориальную целостность и принцип “открытых дверей”, на чем особенно настаивала Германия. При этом устанавливалась международная опека над султанатом с преобладающей ролью Франции и Испании [Delonche, 1916, p. 55-318].
      Казалось, что Альхесирасский акт носил компромиссный характер: перед французами и испанцами открывались новые перспективы дальнейшего проникновения в султанат; немцы сохранили за собой свободу торговли; а само Марокко юридически продолжало существовать как независимое государство со своим правительством и султаном, руководящим внешней и внутренней политикой. Однако на практике итоги Альхесираса оказались не столь однозначными. Как было замечено во французской газете “Фигаро” от 09.04.1906 г.: “Конференция завершилась, но решение марокканского вопроса только началось” [цит. по: Сергеев, 2001, с. 54]. В первую очередь это касалось Франции и Германии: Великобритания после соглашения 1904 г. уже не проявляла активного интереса к султанату, а Испания играла второстепенную роль в судьбе Марокко [Allendesalazar, 1990, p. 3]. Таким образом, решение марокканского вопроса фактически было сведено к проблеме франко-германских отношений в султанате.
      Еще в 1904 г., заключая “сердечное согласие” с англичанами, французы рассчитывали на беспрепятственную экспансию в Марокко. Французское общественное мнение и политические круги расценивали результаты Альхесираса как несомненный успех своей дипломатии. Наиболее активные колониалисты, выражавшие интересы крупного французского банковского и торгового капитала, на страницах подконтрольных им изданий высказывались в пользу “беззастенчивого” проникновения в султанат, полного его подчинения и фактически его завоевания, не забывая подчеркнуть, что намерения французов в Марокко исключительно миролюбивые [Andrew, Kanya-Foster, 1971, p. 119; BCAF, Janvier 1908, p. 7-8; Hanotaux, 1912, p. 56]. Однако стремительный рост заинтересованности Германии в судьбе этой арабской страны, властное вмешательство кайзера Вильгельма в марокканские дела во время кризиса 1905 г. и непреклонная позиция, занятая немецкими дипломатами в Альхесирасе, расшатали те устои, на которых Париж предполагал построить свою деятельность в Марокко. Растущие колониальные и мировые притязания Германии убедительно доказали, что она - важная фигура, без участия которой не может решаться ни один вопрос международного характера.
      Французский кабинет, с октября 1906 г. возглавляемый Ж. Клемансо и министром иностранных дел С. Пишоном, оказался перед выбором стратегии проникновения в султанат. Становилось очевидным, что его дальнейшее подчинение будет возможным только с согласия Германии, полученного, вероятно, ценой уступок. Не случайно именно в это время внутри французского правительства возникла группировка во главе с бывшим министром финансов М. Рувье, которые отстаивавали интересы кругов, связанных с немцами в вопросе строительства Багдадской железной дороги и считавших, что сотрудничество с Германией поможет решить марокканский вопрос и окажется благоприятным для Франции и французского рынка в целом [Earle, 1924, p. 294].
      Германия, оказавшаяся в Альхесирасе в меньшинстве, была вынуждена признать неудачу в предпринятых ею попытках помешать планам французов в Марокко. Хотя превращения султаната во французский протекторат в 1906 г. не состоялось, немцы были вынуждены уступить по важнейшим вопросам. В частности, это касалось учреждения Государственного марокканского банка, руководство которым фактически осуществлял Парижский банк; французы контролировали таможню, отвечали за разработку проекта реформ, призванных модернизировать султанат, а на самом деле - поставить его в еще большую зависимость от европейцев. Инструкторами марокканской полиции были назначены французские офицеры, что позволяло Парижу контролировать внутреннюю жизнь султаната. Они, как говорили в Париже, “наградили” Марокко уставами о полиции, о принудительном отчуждении, о налогах [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 36].
      Дипломатическое поражение немцев в 1906 г. привело к появлению неоднозначных настроений в Германии. С одной стороны, в условиях углубления англо-немецкого антагонизма и в особенности после заключения англо-русского соглашения в 1907 г.1 особую популярность в Германии получили представления об “окружении ее врагами”, активно обсуждаемые на страницах националистической печати и подогреваемые различными шовинистическими и милитаристскими кругами во главе с Пангерманским союзом [Балобаев, 1965, с. 4-5]. С другой стороны, в Берлине пересмотрели свой взгляд на Францию. По словам рейхсканцлера Б. фон Бюлова, в Берлине окончательно убедились, что Франция не имела ни малейших помыслов нападать на Германию в 1905 г. или чинить ей какие-то препятствия в Европе [Бюлов, 1935, с. 327]. За ее спиной стоял более сильный соперник - Англия, которая не только держала в поле зрения внешнюю политику Парижа, но и смогла прийти к соглашению с Россией - страной, на сближение с которой Берлин возлагал немалые надежды2. Тогда в немецких политических кругах зародилась идея использовать любую возможность, чтобы разбить англо-русское звено Антанты [Бюлов, 1935, с. 339]. Франция могла стать той картой, с помощью которой Берлин смог бы перетасовать установившийся европейский порядок, поэтому к 1907 г. в Берлине решили занять “миролюбивую” позицию.
      Однако соображения “высокой политики” и реалии марокканской действительности оказались далеки друг от друга. Итоги Альхесираса предоставили французам карт-бланш на действия в Марокко, чем они тотчас воспользовались. Естественно, что проявленная ими активность внесла серьезный разлад во взаимоотношения сторон “на местах”. Противоречия становились все глубже, борьба все острее, и в конечном итоге франко-германское соперничество стало доминировать в экономической, политической и общественной жизни султаната.
      Одним из ярких показателей отсутствия взаимопонимания между державами было четкое разделение проживавших в Марокко европейцев на два лагеря: “французский блок”, в состав которого помимо французов входили представители Англии, Испании, Португалии и США, и сторонники Германии, в числе которых были выходцы из Италии, Нидерландов, Австро-Венгрии и Бельгии [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 18]. Пребывавший в то время в Марокко русский подданный Г. Шталь писал: “Германская и французская колонии живут в плохо скрываемой вражде, а интриги свили себе прочное гнездо” [АВПРИ, д. 2752, 1907, л. 20]. Вторя ему, немецкий представитель Ф. Розен утверждал, что «французский посланник Реньо ведет здесь систематическую “политику заговоров” против Германии; заручившись поддержкой “блока”, немецкой стороне остается лишь подчиниться решению большинства» [АВПРИ, д. 2752, 1907, л. 23]. Как правило, в своих донесениях из Марокко европейские представители сходились во мнении, что отношения между двумя сторонами были натянутыми.
      Примером борьбы держав за преобладающее положение в султанате служит малоизвестный эпизод с выборами инженера, который должен был возглавить проведение общественных работ в стране. Следуя условиям Альхесирасского акта, в феврале 1907 г. марокканское правительство (махзен) заявило об избрании на эту должность нейтральной фигуры - бельгийца, что было одобрено бельгийским правительством, Германией, Италией и Австро-Венгрией. Однако Франция выступила решительно против, заявив, что в силу преобладающих в Марокко франко-испанских интересов на этот пост должен быть назначен француз или испанец. На удивление, этот, в сущности, второстепенный инцидент довольно сильно обострил отношения между французами и немцами, причем последние были юридически правы. Тогда французские представители обвинили членов немецкой дипломатической миссии в организации сговора с махзеном, назвав их действия недопустимыми, и предложили решить данный вопрос голосованием. В течение трех месяцев стороны жили в состоянии “холодной войны”, плели интриги, прибегали к угрозам. Российский поверенный в делах в Танжере Е.В. Саблин в секретной телеграмме российскому министру иностранных дел А.П. Извольскому отмечал: “В высшей степени трудно примирить три затронутых самолюбия: марокканское, бельгийское и французское, к коим прибавится еще и германское, если кандидатура бельгийца будет отвергнута”3 [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 34].
      В итоге благодаря ловкой дипломатической игре и настойчивости французского посланника в Танжере Реньо победил ставленник Парижа. По свидетельству Е.В. Саблина, как такового голосования не состоялось, поскольку немецкие и бельгийские представители воздержались от выражения своего мнения, а со стороны других европейских дипломатов никаких возражений не последовало [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 45]. Так французы смогли обойти своих соперников, успешным образом доказав свое преимущественное положение в стране. Немцы же во время “инженерного инцидента” вели себя непоследовательно, что предопределило их поражение в этом деле. Первоначально французский инженер был для них неприемлем, что побудило их сделать все возможное, чтобы воспрепятствовать франко-испанской комбинации. Однако к моменту развязки вопроса они резко изменили свое мнение, и на состоявшихся в мае 1907 г. выборах кандидата даже не обмолвились о своем бельгийском ставленнике. Докладывая в Петербург, Е.В. Саблин указывал на частые отъезды немецкого посланника Ф. Розена в Берлин, где он, видимо, получил инструкции не обострять отношения с французами по столь незначительному вопросу [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 34]. Этот факт еще раз доказывает, что в Берлине искали пути мирного разрешения марокканских недоразумений.
      На практике итоги Альхесираса привели лишь к углублению франко-германских противоречий в Марокко. В сложившейся ситуации Россия оказалась одной из немногих держав, которая увидела, что именно компромисс между двумя соперничавшими государствами будет лучшим вариантом разрешения их “глухого спора на магребинской почве”. Стоит отметить, что Россия не принимала участия в дележе Марокко, а российская дипломатическая миссия была скорее наблюдательной4. Как отмечал один из членов дипломатической миссии России в Марокко, П.С. Боткин: “Никаких интересов у нас нет; с обоими конфликтующими блоками мы в отличных отношениях. ... Почти все здешние представители склонны видеть в нас единственную державу, могущую играть беспристрастную роль между Германией и Францией в их недоразумениях в Марокко” [АВПРИ, д. 1392, 1907, л. 18]. Правда, российские представители в султанате в своих донесениях в Петербург неоднократно замечали, что проживавшие в Марокко французы дорожат содействием России и надеются на ее голос в разрешении “щекотливого” марокканского вопроса.
      Эти надежды были отнюдь не беспочвенны. Россия оказала Франции содействие в Альхесирасе, а теперь, когда конкуренция с немцами становилась острее, французы стали еще больше ценить ее дружелюбную позицию в марокканском вопросе. В лице России они видели дополнительный голос, который давал им преимущество в случае дальнейшего обострения борьбы с немцами. При этом стоит учесть, что Россия, будучи союзницей Франции, не была связана с ней никакими соглашениями по марокканским делам, что в принципе развязывало ей руки в отношениях с немцами, поскольку они касались Марокко.
      Однако проживавшие в султанате российские дипломаты в своих донесениях неоднократно заявляли, что для России в условиях борьбы двух группировок посредническая роль была более желательной. Так, Е.В. Саблин писал: “Будет ли Марокко со временем принадлежать Германии или Франции - одинаково для нас невыгодно. В первом случае Германия, несомненно, проникнет в Средиземное море, а во втором, убедившись, что Марокко неотъемлемо от Франции, она естественно станет искать других компенсаций и, может быть, нам не безразличных. Так не будет ли для нас выгоднее занять в марокканском вопросе положение посредника, имеющего целью примирить притязания этих держав и путем взаимных уступок приводить их к соглашению?”. На донесении Саблина рукой Николая II была сделана надпись: “Очень дельно. Царское село. 20.02.1907 г.” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 43].
      Таким образом, первоначальные расчеты французов на однозначную поддержку со стороны Петербурга оправдались лишь отчасти. В секретной инструкции, отправленной МИД П.С. Боткину, говорилось, что для России будет целесообразно не препятствовать французскому проникновению в Марокко, однако в случае обострения вопроса она не должна открыто поддерживать свою союзницу Францию, а скорее способствовать разрешению вопроса большинством голосов. При этом уточнялось, что “мы отнюдь не должны поступаться теми выгодами, которые создает для России, не связанной специальными соглашениями и своими собственными реальными интересами, возможность достаточно самостоятельно распоряжаться своим голосом в споре держав” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 50]. В основе марокканской политики России в данный период лежала не просто поддержка французской стороны, а главным образом воспрепятствование проникновению Германии в Средиземное море.
      Реакция российских представителей в Марокко на полученные из Петербурга инструкции была лаконичной: “Будем стараться примирить Францию и Германию на марокканской почве” [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 65]. Однако в планы российских дипломатов вмешалась марокканская действительность, и соперничество держав ока­залось сильнее попыток поиска компромисса. В самом султанате, вдалеке от большой политики и дипломатических игр, франко-германское сотрудничество соседствовало с жесткой конкуренцией, что в результате породило недовольство местного населения усилением европейского проникновения. Антиколониальное движение стало новым фактором, вмешавшимся во франко-германские взаимоотношения.
      Сложившаяся после 1906 г. внутриполитическая ситуация в Марокко была крайне сложной. Бессилие местного правительства остановить поглощение страны европейцами, внутренние раздоры привели шерифскую монархию в окончательный упадок; безденежье ослабило власть правящего султана Мулай Абдельазиза, сделав его еще более зависимым от европейских займов. Эти факторы создавали благодатную почву для активизации борьбы заинтересованных держав, имевших для этого все необходимые инструменты: французы - преимущественное положение, созданное Альхесирасом, и наличие довольно большого количества войск на территории соседнего Алжира, а немцы “имели за собой яблоко раздора - самого султана и махзен” [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 65].
      Стоит отметить, что влияние немцев на султанское правительство и самого М. Абдельазиза были довольно сильными. Расстановка сил, установившаяся при дворе, своими корнями уходила в начало 1900-х гг., к истокам марокканского вопроса. Благодаря умелой политике немецких представителей среди подданных султана сложилось стойкое убеждение, что единственной державой, от которой Марокко могло бы получить реальную помощь и на которую можно рассчитывать как на друга, была Германия. А остальные - “либо безразличны, либо враждебны” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 78]. Инициатива махзена по любым вопросам являлась, по сути, инициативой Германии, что ударяло по политическим позициям их французских соперников.
      В этой связи возникает вполне логичный вопрос: можно ли с уверенностью утверждать, что французы действительно одержали победу в Альхесирасе? На мой взгляд, французский “триумф” был преднамеренно раздут представителями тех кругов, для кого Империя шерифов стала не только жизненно необходимой целью, но и вопросом статуса и престижа проводимой ими марокканской политики. Естественно, что установившийся международный характер попечительства над султанатом не отвечал устремлениям французского правительства, а непрекращавшееся соперничество с другими державами сильно затрудняло дело дальнейшего подчинения страны. Вместо того, чтобы стать полноценным “хозяином” Марокко, французам досталась роль своеобразного “европейского жандарма”. Постоянно возникавшие инциденты внутри султаната только усложняли положение Парижа и все более запутывали марокканский вопрос. Царившее на Кэ д’Орсе ликование и марокканская действительность оказались далеки друг от друга: на фоне постепенной и миролюбивой немецкой тактики французы казались местному населению агрессорами, намерившимися захватить их страну.
      События не заставили себя долго ждать. В марте 1907 г. по Марокко прокатилась волна убийств проживавших там европейцев. Особый протест в Париже вызвала учиненная фанатичной толпой расправа над французским доктором Мошаном. Тогда в Марракеше ходили слухи, что вдохновителем убийства был некий Гольцман, немец по происхождению, уверявший арабов, что врач был неофициальным проводником политики французов [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 64]. Ответной реакцией Франции на этот эпизод стала оккупация ее войсками пограничных с Алжиром территорий с центром в г. Уджда5.
      Летом того же года в Касабланке вспыхнул очередной мятеж. В августе 1907 г. одна из французских строительных компаний приступила к сооружению порта и железной дороги. В ходе работ, которые велись неподалеку от мусульманского кладбища, произошла драка, было убито девять человек, трое из которых оказались французами, а двое - испанцами. В убийстве были заподозрены марокканцы, которые на самом деле хотели добиться прекращения работ, и обвинение, предъявленное им французами, оказалось ложным. Вскоре драка переросла в столкновение между европейцами и марокканцами, длившееся несколько дней. Почти сразу же к жителям Касабланки присоединились соседние племена, и касабланкская драка быстро превратилась в антиевропейский мятеж. В ответ французы, действуя совместно с испанцами, подвергли город бомбардировке. Тогда же, заявив “об уважении суверенитета султана в соответствии с Альхесирасским актом” и под предлогом “восстановления прежнего мира и порядка в Марокко”, французские войска во главе с генералом д’Амада перешли фактически к открытому захвату приатлантической области Шавийя [BD, 1928, vol. VII, № 78].
      Формально действия французов выходили за рамки Альхесирасского акта, не предусматривавшего применения военной силы для наведения порядка в султанате. В одной из встреч с фон Бюловом французский посол в Берлине Ж. Камбон уверял его, что французы не проводят завоевания страны, а, руководствуясь миролюбивыми намерениями, защищают безопасность проживавших там европейцев. При этом от имени французского правительства он выражал надежду, что касабланкские события не разрушат тех дружественных отношений, которые выстраивались постепенно между двумя державами [DDF, 1946, vol. XI, № 131, 145].
      Являлись ли сделанные французской стороной заверения достаточными для Берлина или для нее было нежелательно расстраивать отношения с Парижем - вопрос спорный. Тем не менее на Вильгельмштрассе сочли действия французов вполне естественными. В подтверждение своего миролюбивого курса немцы заявили, что не намерены чинить каких-либо затруднений французам в Марокко или настраивать против них шерифское правительство, о чем немецкому представителю в Танжере Ф. Розену были даны самые полные инструкции [BD, 1928, vol. VII, № 73, 78, 79]. Занятая берлинским кабинетом позиция произвела благоприятное впечатление на французское правительство, так как она могла оказать существенную помощь в деле дальнейшего продвижения франко-германских отношений в сторону потепления, смягчив или даже совсем устранив недоброжелательное отношение Германии к действиям французов на марокканском побережье.
      На самом деле оккупация марокканских провинций была способом показать немцам, что на интриги или любые иные попытки обойти себя в Марокко французы ответят не только дипломатическими мерами, но и военной экспансией. О том, что Франция была озабочена не сколько отмщением за убийство Мошана, сколько намерением использовать это событие и как повод для интервенции, ибо она не оставляла своей цели добиться окончательного подчинения султаната своей власти, и как способ внести раздор в “германо-марокканскую дружбу”, свидетельствуют русские дипломатические донесения. Так, посол в Париже А.И. Нелидов передавал сделанное ему признание французов о том, что “французское правительство решило действовать в Марокко без всякого предварительного обращения к махзену” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 78].
      В результате французских действий позициям немцев был нанесен существенный урон, а в скором времени местное население окончательно утратило веру в них как в спасителей от французов. Как заметил один из ближайших сподвижников Абдельазиза, английский агент при дворе султана Каид Маклин: “Французы 2.5 года ждали, чтобы отплатить марокканцам за их германофильство” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 317]. Для Европы же французская агрессия означала, что Париж приложит все усилия, чтобы расширить и упрочить свое господство в Империи шерифов. А немцам, по образному замечанию Е.В. Саблина, “оставалось только торопиться, иначе французы вернут себе утраченное положение, ничего не спрося и ничего им не дав” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 320].
      Становилось очевидно, что Германия не будет оставаться безучастной к усилению французского военного присутствия в Империи шерифов и попытается оградить свои “права”. Во многом желание продолжать проведение активной политики в отношении Марокко было обусловлено давлением со стороны представителей крупного банковского капитала и тяжелой промышленности: концернов Круппа, Кирдорфа, Тиссена, Маннесмана, оказывавших сильное влияние на внешнюю политику Берлина [Гейдорн, 1964, с. 56]. Они выступали за продолжение экспансии с целью получить возможность пользоваться богатствами марокканской земли. В поисках источников сырья и рынков сбыта для товаров немецкой промышленности, переживавшей период бурного подъема, они были готовы убедить немецкое правительство отказаться от политических притязаний в султанате и при получении соответствующих уступок предоставить французам право быть “первой скрипкой в марокканском оркестре держав” [Dugdale, 1929, p. 78].
      Стоит отметить, что в период 1906-1909 гг. немцы достигли больших коммерческих успехов в Марокко, создав серьезную конкуренцию другим европейским державам. Так, германо-марокканский оборот достигал 11 млн марок и составил 14% от общего внешнего оборота этой страны; по экспорту немцы занимали третье место, а к 1909 г. впервые вышли на первое, по импорту - на второе, опередив французов; более 200 торговых домов Германии имели свои представительства в различных марокканских городах; немцы активно участвовали в предоставлении различных займов султанскому правительству; наконец, именно Немецкому банку султан поручил чеканку монеты [Рудаков, 2006, с. 82-83].
      К началу 1907 г. в Париже и в Берлине практически одновременно заговорили о возможности преодоления взаимных разногласий на марокканской почве. Немаловажно, что эти идеи появились не в дипломатических ведомствах и министерских кабинетах, а в среде французского и немецкого торгово-промышленного и банковского капитала. В марте 1907 г. Е.В. Саблин сообщал в Петербург, что проживавшие в Марокко представители различных крупных немецких банков уверяли его в готовности работать в султанате сообща с французами [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 69]. В самом Берлине император Вильгельм заявлял, что возможность франко-германского сотрудничества зависит от желаний и потребностей предпринимателей, имевших свои экономические интересы в Марокко, что могло бы подвести две державы к заключению соглашения более общего плана [DDF, 1946, vol. XI, № 175].
      Стоит также заметить, что ввиду разразившегося в 1907 г. финансового кризиса и по мере роста французских и немецких аппетитов представители крупнейших концернов, банков и торговых домов были готовы пойти на сближение со своими соперниками с целью извлечения максимальной прибыли из этих связей. Но именно это обоюдное стремление держав, как говорил один из активных сторонников франко-германского сближения, Камбон, могло привести к еще большим осложнениям марокканского вопроса, нежели в 1905 г. [DDF, 1946, vol. XI, № 41].
      Впервые о возможности реального франко-германского сотрудничества заговорили в январе 1907 г., когда немецкая сторона предложила Ж. Камбону достичь экономической и финансовой кооперации в Марокко [DDF, 1946, vol. XI, № 81]. В это же самое время лидер французских колониалистов и близкий друг Рувье - Э. Этьен отправился с частным визитом в Берлин, где встречался с кайзером и графом фон Бюловом. В ходе этих встреч политиками затрагивался вопрос франко-германского взаимодействия и возможного сближения двух держав в Марокко. Как отмечал Ж. Камбон в своем донесении французскому министру иностранных дел С. Пишону, описывая одну из таких встреч, император одобрительно воспринял готовность французской стороны к сотрудничеству, заметив при этом довольно иронично, что французы стремятся заключить entente со всем миром. Кайзер также напомнил, что немцы неоднократно делали попытки наладить отношения с Францией, однако та “вместо дружественной руки поворачивалась к ним спиной”. Парируя императору, Этьен предложил договориться по колониальным вопросам и решить вопрос с границами в Африке. “Это уже вчерашний день, сегодня нам нужен союз, - ответил Вильгельм” [DDF, 1946, vol. XI, № 79].
      Вскоре инициированные немецкой стороной переговоры переместились из Европы в Марокко. Летом 1907 г. германский представитель в Танжере Г. Лангверт получил от своего правительства указание начать неофициальный диалог с французскими посредниками “на местах” [DDF, 1946, vol. XI, № 89, 140]. Уже в августе 1907 г. Лангверт вместе со своим французским коллегой Сент-Олером были готовы предоставить обоим правительствам предварительный проект будущего соглашения о франко-германском сотрудничестве в Марокко. В частности, предполагалось, что французы и немцы смогут договориться о взаимодействии в торговой сфере с сохранением принципа “открытых дверей”, что отвечало немецким интересам. Но при этом немцы отказывались бы от своих политических притязаний в Марокко, на чем особенно настаивала французская сторона [DDF, 1946, vol. XI, № 135, 140, 148]. На практике предполагалось создание совместных “международных” предприятий, основу которых составлял франко-германский капитал, но и участие других заинтересованных держав приветствовалось [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 18].
      Однако в 1907 г. эти переговоры не принесли положительных результатов: во многом виной этому оказалась неготовность французского и немецкого правительств решиться на важный шаг. В Париже С. Пишон не признал законным обмен письмами между представителями двух государств в Танжере [DDF, 1946, vol. XI, № 175]. Сказалось и влияние его ближайшего политического окружения, предупреждавшего, что французская общественность с ее идеей возвращения национального престижа, утраченного после войны 1870-1871 гг., негативно воспримет известие о попытках своего правительства договориться с немцами. Как заявил один из французских представителей Комитета по делам Африки, “для нее (Германии. - К.Д.) Марокко служит приманкой, с помощью которой она хочет, чтобы мы захватили наживку, которая привела бы нас к курсу Германской империи” [Malcolin, 1931, p. 216]. Не случайно переговоры проходили в атмосфере строжайшей секретности.
      Более того, сказались и опасения возможной реакции союзников - испанцев в Марокко и англичан в Европе - на известия о попытках французов договориться за их спиной. Если с первыми французов связывало совместное попечительство над султанатом, то с англичанами их отношения выходили далеко за границы Марокко, поскольку были связаны обязательствами в рамках Антанты. Некогда бывшие соперниками, они стали союзниками не только в Империи шерифов, но и в Европе. Лондон таким образом получал возможность поддерживать выгодное ему равновесие на континенте, взамен же он оказывал немалую помощь французам во всех их марокканских делах [Романова, 2008, с. 116]. Поэтому даже сам факт франко-германских переговоров был бы негативно воспринят британцами, а реакция на них могла создать французам ненужные затруднения. “В принципе мы не против возможного франко-германского экономического сотрудничества в Марокко, - писал С. Пишон, - но здесь это сотрудничество может быть возможным в рамках договоренностей, достигнутых с Испанией и Англией. В этом случае мы можем найти возможное сотрудничество с немцами только в той сфере, в которой испанцы и британцы отказались бы принять участие...” [DDF, 1946, vol. XI, № 85]. Невзирая на поиски взаимопонимания с немцами, в Париже склонялись к традиционной внешнеполитической линии и поддерживали союзнические отношения с Англией и Россией, что в целом способствовало сохранению уже сложившегося баланса сил в Европе и не нарушало существовавшей системы. Наконец, в самый разгар переговоров начались волнения в Касабланке.
      В свою очередь, и немецкое правительство оказалось неготовым так легко отказаться от Марокко. В своем официальном ответе Парижу, принимая во внимание тенденции к наметившемуся сближению двух держав, оно посчитало бессмысленным продолжать вести диалог, поскольку дипломатическим переговорам должны были предшествовать дискуссии в экономических кругах, имевших свои интересы в Марокко [DDF, 1946, vol. XI, № 174]. Возможно, более весомым аргументом для прекращения переговоров послужило то, что взамен на установление над Марокко французской власти немцы не получали серьезных компенсаций. При этом вопрос о получении уступок, касавшихся других территорий или строительства Багдадской железной дороги, немецкой стороной не затрагивался [DDF, 1946, vol. XI, № 130, 146].
      А между тем ситуация 1907 г. благоприятствовала этому: играя на настроениях своих конкурентов, усиленных успехами в Альхесирасе, используя свое влияние при дворе султана, Германия могла добиться гораздо более значительных уступок, нежели она получила двумя годами позже. Как отмечал Е.В. Саблин: “Если бы они (немцы. - К.Д.) действовали более проницательно и, гладя марокканскую мышку, гладили бы в то же время французского кота - дело было бы иначе” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 34].
      Франко-германские переговоры 1907 г. показали, что оба государства были открыты для ведения диалога и одинаково заинтересованы в установлении взаимного сотрудничества в Марокко. Кроме того, была продемонстрирована шаткость позиций французов в султанате, и рост немецкого влияния мог обернуться для них серьезными трудностями. Становилось все более очевидным: если Париж не намерен отказываться от своих устремлений в Марокко (что в принципе уже стало невозможным), он неминуемо должен прийти к соглашению с Германией.
      Стоит отметить, что переговоры все же имели практические итоги. В ноябре 1907 г. было создано первое совместное предприятие “Союз марокканских копей”, участниками которого стали недавние соперники - французский концерн “Шнайдер-Крезо” и немецкий концерн Круппа. По замечанию немецкого статс-секретаря В. фон Шена, они стали “сторонниками сближения двух держав”, что еще раз подтверждало: идея сотрудничества держав исходила скорее из потребностей финансовых групп, а не по инициативе политических элит [DDF, 1946, vol. XI, № 317]. Капитал распределялся следующим образом: большая часть принадлежала французам, представленным “Кампани Марокэн”, концерном “Шнайдер-Крезо” и банкирами Отриеном и Гонтье, за ними шли немецкие компании “Дойч кайзер” и “Гельснекичнер”. Англичане были представлены компаниями “Кин и Вильямс”, а итальянцы и испанцы - отдельными заинтересованными промышленниками. Соотношение акций держав в новой компании было следующим: 45% - Франция, 20% - Германия, 11% - Англия, 10% - Испания, 14% - Италия, Бельгия и Португалия [Allendesalazar, 1990, p. 219].
      Еще в апреле 1908 г. в Берлине и в Париже продолжали говорить о необходимости заключения entente [DDF, 1946, vol. XI, № 317]. Однако вскоре произошло новое обострение франко-германских противоречий. В касабланкских событиях 1907 г.
      и последовавшей оккупации ряда провинций марокканцы обвинили правящего султана М. Абдельазиза. По стране прокатилась волна недовольства: на улицах, в мечетях, торговых местах говорили, что султан продал свою страну “неверным”, “связался с врагами Бога и религии и попал в зависимость от них” [Hajoui, 1937, p. 82-83]. Проевропейская политика султана и вмешательство держав во внутреннюю жизнь Империи шерифов подорвали ее экономическую и политическую стабильность, что в результате привело к началу гражданской войны весной 1908 г. Во главе “священной войны” против “неверных” встал младший брат М. Абдельазиза и наместник Юга Мулай Хафид.
      В разразившейся междоусобице, словно следуя прежней традиции соперничества, французы и немцы поддержали противостоящие стороны. Так, для продолжения борьбы за свой трон Абдельазиз получал материальную помощь от французов, которые показали все двуличие своей марокканской политики: “одной рукой давали помощь, а другой - захватывали пядь за пядью марокканскую землю” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 52]. В свою очередь, Хафид, которого французы называли “религиозным фанатиком, страдающим манией величия”, был поддержан немцами. Кроме того, они оказались единственными из европейцев, кто принял прибывшую в Берлин марокканскую миссию на правительственном уровне [DDF, 1946, vol. XI, № 319]. Взамен Хафид пообещал предоставить немцам концессии на добычу руды в южном Марокко [Воронов, 2004, с. 123].
      Таким образом, в борьбе братьев за марокканский престол стороны не выступали беспристрастными наблюдателями, а решили использовать ее в своих интересах. В одном из своих донесений П.С. Боткин подчеркивал, что марокканские дела были бы лучше, если бы «оба соперника были предоставлены сами себе и господа Реньо и Розен перестали бы быть первый “азизистом”, а второй - “хафидистом”» [АВПРИ, д. 1393, 1908, л. 78]. Поддерживая Хафида, немцы убедительно показали, что по-прежнему способны оказывать сильное влияние на внутриполитическую обстановку в Марокко и что без их согласия французские планы в султанате могут не осуществиться. По сути, гражданская война стала катализатором дальнейшего углубления франко-германского соперничества на марокканской почве и свидетельствовала о перемене настроений во взаимоотношениях двух держав.
      В результате непродолжительных, с марта по июль 1908 г., военных действий Хафид разбил своего брата и уже в августе в Фесе, а затем и в других городах был провозглашен законным правителем страны. Поражение Абдельазиза было крайне отрицательно воспринято в Париже и расценено как удар по всей французской политике в Марокко [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 67]. Примечательно, что в день провозглашения М. Хафида султаном перед зданием, где пребывала немецкая миссия, собралась большая толпа, которая поддерживала Германию и выкрикивала лозунг “Долой Францию!” [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 69].
      Сразу после своего восшествия на престол новый султан занялся выводом страны из затяжного политического и экономического кризиса, а также продолжил борьбу с внутренней оппозицией. Понимая тяжесть проблем и шаткость своего положения, новые власти в Фесе прекрасно осознавали, что при ограниченных ресурсах им предстоят огромные расходы. Султан нуждался в финансовой поддержке, которую он мог получить в виде займа у европейских держав. Таким образом, он фактически повторял судьбу своего предшественника: став финансово зависимым от европейцев, Хафид превращался в пешку в их руках. Как отмечал российский поверенный в делах Е.В. Саблин: “Альхесирасский акт гарантирует суверенитет султаната, но имени султана не называет. Лучшим султаном для Марокко будет тот, кто будет лучшим для Европы” [АВПРИ, д. 1392, 1907, л. 55].
      Исходя из этих соображений, М. Хафид принялся налаживать связи с европейскими державами. Не случайно, на наш взгляд, немцы оказались первыми, к кому он обратился с просьбой об официальном его признании. А то, что уже в начале сентября 1908 г. кайзер Вильгельм направил в европейские столицы ноту о своем намерении признать Хафида легитимным правителем, призывая всех остальных последовать его примеру, явилось еще одним свидетельством того, что в период междоусобицы симпатии Хафида были на стороне немцев, и действовал он в интересах Берлина [BD, 1928, vol. VII, № 105]. В сентябре 1908 г. ко двору нового султана была направлена немецкая миссия во главе с консулом В. Нюрдорфом, выступившим от имени своего правительства с инициативой установления дипломатических отношений [Hajoui, 1937, p. 85].
      Франция, поддерживаемая Испанией и Англией, заявила о нарушении немцами договоренностей, достигнутых на Альхесирасской конференции: если одна из держав, без согласия других, признает кого-либо законным султаном, любая другая может в ответ выдвинуть свою, угодную ей кандидатуру [BD, 1928, vol. VII, № 94]. Так Хафид, сам того не желая, оказался “между двух огней”, а его фигура стала предметом торга держав. В результате долгой дипломатической переписки и обмена нотами стороны смогли достигнуть компромисса: французы согласились с победой М. Хафида, дружественного Германии султана, взамен на признание им всех пунктов Генерального акта Альхесирасской конференции и прочих обязательств, данных его предшественником.
      Казалось, что соперники в Марокко - французы и немцы - смогли найти точку соприкосновения и решить возникшие разногласия. Однако новый инцидент неожиданным образом до предела обострил отношения двух держав, став одной из последних серьезных проверок их взаимодействия в Марокко.
      25 сентября 1908 г. германский консул укрыл шестерых дезертиров из французского Иностранного легиона, трое из которых были немцами. При посадке беглецов на стоявший на рейде немецкий корабль они были арестованы французскими офицерами, которые пригрозили сопровождавшему дезертиров секретарю консульства, избили и связали находившегося при нем сотрудника охраны консульства. Германские дипломаты, возмутившись нарушением консульской неприкосновенности, потребовали извиниться за насилие, учиненное над персоналом консульства. Французское правительство, считая выдвинутые обвинения необоснованными, решительно отвергло сделанные немцами заявления, обвинив их в укрытии дезертиров.
      Для французов эпизод с дезертирами превратился в вопрос национального престижа, именно поэтому они категорически не намеревались уступать немцам [BCAF, Octobre 1908, p. 271]. Ситуацию подогревала начавшаяся газетная перепалка, которая использовалась колониальными кругами и шовинистической прессой для разжигания националистических чувств среди общественности. Одновременно в сентябре 1908 г. состоялся съезд Пангерманского союза в Берлине, на котором выражались надежды на усиление боеготовности флота и признавалось необходимым увеличение военной мощи Германии [Балобаев, 1965, с. 9].
      События развивались настолько стремительно, а ситуация достигла такой остроты, что в британском Форин офис заговорили о возможном европейском конфликте. В случае франко-германского столкновения Англия была готова выступить на стороне Франции [BD, 1928, vol, VII, № 135].
      Ситуация продолжала накаляться. В октябре 1908 г. французское посольство в Петербурге сообщило российскому МИД о возможном нападении Германии на Францию [Бестужев, 1962, с. 67]. В то же самое время французский председатель совета министров Ж. Клемансо заявил, что пойдет на войну с Германией из-за Марокко. Вслед за этим Париж проинформировал Россию о возможности такой войны [Воронов, 2004, с. 129]. Россия, в свою очередь, подтвердила верность Франции “при всех случайностях” [DDF, 1946, vol. XI, № 554].
      Так марокканский вопрос переставал быть делом исключительно двух держав и при участии третьих лиц (Англии и России, а вслед за ними и Испании) мог перерасти в крупное международное столкновение. В самой Германии в ноябре 1908 г. была проведена подготовка к мобилизации. Как писал русский военный атташе в Берлине А.А. Михельсон, “мысль о возможности войны по столь пустому предлогу, как инцидент в Касабланке, означает высокую степень международной напряженности” (цит. по: [Виноградов, 1964, с. 53]).
      Происшедшие осенью 1908 г. события стали пиком в развитии взаимоотношений двух держав в рассматриваемый период. Напряжение вполне могло спровоцировать начало очередного международного кризиса на марокканской почве. Стало ясно, что франко-германское соперничество “на местах” было невозможно прикрыть звучащими в европейских столицах речами о дружественных намерениях государств по отношению друг к другу. Но в тот момент Франция и Германия пошли на компромисс и несколько месяцев спустя оповестили Европу о подписании совместного соглашения.
      Причину столь резкой смены настроений во франко-германских взаимоотношениях следует искать на Балканах, где в это же самое время взрывоопасный характер приобрели события, связанные с аннексией Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины6, чему воспротивились Россия, Турция и Сербия. Планируя присоединение этих провинций, в Вене рассчитывали на поддержку со стороны Германии и невмешательство Франции и Англии, что оставляло бы Россию без помощи ее союзников по блоку. Отстаивать в одиночку свои претензии и тем более обострять ситуацию до вооруженного конфликта с объединенными силами Тройственного союза Россия, конечно, не решилась бы. В этом смысле касабланкский инцидент, серьезно поссоривший Париж и Берлин, внес свои коррективы в планы австрийского МИД. Поэтому Австро-Венгрия попросила Германию скорее уладить марокканские распри, чтобы на случай конфликта с Россией на Балканах не раздражать ее союзницу [DDF, 1946, vol. XI, № 172, 188].
      Позиция Германии в боснийском вопросе оказалась решающей: не принимая прямого участия в самих балканских событиях, она поддержала своего союзника и решительно встала на сторону Австро-Венгрии. Не случайно именно в это время в Берлине вспомнили о недавних попытках найти взаимопонимание с французами в Марокко. Расчет немецких политических кругов был прост: использовать “слабое место” французов, коим являлся вопрос о Марокко, пообещать им преимущественные права и таким образом, преодолев взаимные разногласия, решить задачи более масштабного характера. “Купив” подобным образом нейтралитет Парижа, Германия одновременно решила бы несколько задач: во-первых, урегулирование марокканского вопроса, во-вторых, ухудшение взаимоотношений внутри Антанты путем обострения франко-русско-английских связей и, наконец, сохранение прежнего порядка на Балканах.
      В Париже также посчитали Боснийский кризис удобной возможностью полюбовного разрешения марокканского вопроса: немцы были поглощены балканскими событиями, что отвлекало их от проблем султаната. Так почему же не вспомнить о былых разговорах о возможном сотрудничестве в этой части Африканского континента и не добиться от Германии полной свободы действий? Именно такие идеи отстаивала сформировавшаяся в это время в палате депутатов группа, в состав которой вошли члены колониальной партии во главе с Е. Этьеном, члены Комитета по делам Марокко, политический редактор газеты “Тан” Тардье, министр финансов Ж. Кайо, отстаивающий интересы тех промышленных кругов, которые были нацелены на сотрудничество французского и немецкого капитала в султанате [Edwards, 1963, p. 500]. Немецкий поверенный в делах фон Ланкен писал, что с началом Боснийского кризиса настроения в Париже переменились в сторону сближения с Германией, даже невзирая на касабланкский инцидент [DDF, 1946, vol. XI, № 443].
      Расчет немцев оказался верным: Англия и Франция под разными предлогами уклонились от принятия конкретных мер против Австро-Венгрии, не проявив тем самым никакого участия к интересам России. А Германия путем умелой дипломатической игры смогла “отомстить” Петербургу за его сближение с Англией [Романова, 2008, с. 162].
      Боснийский кризис, показав наличие определенных противоречий между европейскими государствами и обнажив проблему взаимоотношений внутри союзнических блоков, в конечном счете оказал решающее влияние на франко-германское сближение в Марокко. В этих условиях ни одна из сторон не стремилась к созданию нового очага международной напряженности. Поэтому обострение марокканской проблемы в 1908 г. не приобрело характера международного кризиса, а локализовалось в рамках франко-германских отношений. В этой связи события осени 1908 г. в Марокко можно обозначить как несостоявшийся кризис: балканская чаша весов в конечном счете оказалась для Германии весомее, а во Франции посчитали нецелесообразным обострять отношения с Австро-Венгрией из-за второстепенных, с точки зрения Клемансо и Пишона, вопросов [DDF, 1946, vol. XI, № 487, 503, 548]. Здравый смысл и царившие в столицах настроения показали, что достижение компромисса между двумя державами являлось наиболее целесообразным способом выхода сторон из конфликтной ситуации. Уже с конца ноября 1908 г. напряженность в отношениях между Францией и Германией на марокканской почве стала постепенно затихать. Тогда же обе державы договорились передать урегулирование касабланкского инцидента на арбитраж7.
      Результатом происшедших перемен стало начало второго этапа франко-германских переговоров, длившихся с октября 1908 г. по февраль 1909 г. Переговоры велись в атмосфере строжайшей секретности в Берлине и Париже.
      Примечательно, что уже в октябре 1908 г. во время одной из встреч со статс-секретарем фон Шеном Ж. Камбон сделал попытку связать Боснийский кризис и касабланкский инцидент с целью создания благоприятной почвы для франко-германского сближения [DDF, 1946, vol. XI, № 491]. Через месяц, в ноябре 1908 г., на открытии новой сессии Имперского Рейхстага в своей приветственной речи кайзер Вильгельм подчеркнул дружественное отношение к Франции и выразил стремление Берлина пойти навстречу “стараниям нынешнего Французского кабинета, направленным на улучшение взаимных отношений” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 81].
      13 декабря 1908 г., во время встречи французского министра финансов Ж. Кайо и немецкого поверенного в делах фон Ланкена, первый открыто предложил исключить марокканскую проблему из числа спорных. Стороны официально заверили друг друга, что для Франции султанат “жизненно необходим из-за непосредственной близости его к Алжиру”, а для Германии важен “исключительно из-за коммерческих интересов”. Вопрос о компенсациях, который Берлин хотел бы получить взамен, фон Ланкен предложил решать Парижу. По окончании встречи оба дипломата выразили надежду на достижение скорейшего взаимопонимания в условиях обострения ситуации на Балканах [DDF, 1946, vol. XI, № 503].
      Казалось, что фундамент будущего соглашения был заложен, но фон Бюлов не был сильно воодушевлен вновь открывшимися переговорами между державами, и в декабре 1908 г. отказался выступать прямым инициатором подписания соглашения. Стоит отметить, что конец 1908 г. - начало 1909 г. стал наивысшей точкой развития Боснийского кризиса: его участники все чаще говорили о неизбежности войны [Виноградов, 1964, с. 114-116]. Возможно, именно в это время в Берлине окончательно осознали необходимость использовать удачно складывавшуюся ситуацию для урегулирования отношений с французами, другой такой возможности могло просто не представиться.
      Решающее воздействие на перемену настроений в Берлине оказали участники “Союза марокканских копей”. Еще в начале декабря 1909 г. В. фон Шен заявил, что этот синдикат может выступить в роли инструмента франко-германского сближения [Edwards, 1963, p. 504-505]. В конце декабря 1908 г. - начале января 1909 г. в Париже представители “Союза” совместно с французскими промышленниками организовали конференцию, на которой открыто заявили о своей готовности к сотрудничеству в Марокко и выразили надежду на скорейшее заключение франко-германского соглашения [Edwards, 1963, р.506]. В конечном итоге заинтересованные в султанате финансовые и промышленные круги подтолкнули свои правительства к подписанию соглашения.
      Результаты не заставили себя долго ждать. На состоявшейся 6 января 1909 г. встрече Ж. Камбона и фон Шена стороны обсудили предмет будущего соглашения: экономическое сотрудничество немцев и французов в Марокко взамен на признание преобладающего политического влияния в нем последних. 27 января 1909 г. фон Шен оповестил Камбона о согласии Германии принять достигнутые в ходе совместных встреч договоренности и использовать в качестве основы будущего соглашения предложенный в 1907 г. проект [DDF, 1946, vol. XI, № 507, 596].
      Таким образом, сочетание международной обстановки с внутренними обстоятельствами в Марокко создало благоприятную атмосферу для подписания 9 февраля 1909 г. франко-германского соглашения [Delonche, 1916, р. 318].
      Обе стороны объявляли о своей приверженности Альхесирасскому акту и провозглашали своей целью “предотвращение взаимных недоразумений”. Германия признавала “особые политические интересы Франции в Марокко” и “обязалась не препятствовать этим интересам”. Франция, со своей стороны, обещала поддерживать целостность и независимость марокканского государства и гарантировала экономическое равноправие Германии в коммерческой и промышленной деятельности в Марокко. Договаривающиеся стороны также объявляли, что “они будут способствовать совмест­ному участию своих граждан в делах, которые те пожелают предпринять”.
      Соглашение дополнялось секретными письмами Камбона и фон Шена. В письме Ж. Камбона говорилось, что немцы впредь не будут занимать должности в Марокко, имеющие политический характер, а в будущих совместных предприятиях французская сторона будет иметь преимущества. В ответном письме фон Шен выражал свое согласие с этими предложениями [Delonche, 1916, р. 318].
      Известие о подписании франко-германского соглашения вызвали неоднозначную, но вполне ожидаемую реакцию в европейских столицах. Так, в британском Форин офис его встретили довольно холодно, заявив: “Мы отказались от своих притязаний в Марокко с тем, чтобы способствовать утверждению там французов. Но в наши намерения отнюдь не входило отступать перед немцами. Между тем французы делают быстрые уступки, которым мы имели бы возможность противодействовать, ввиду чего мы, вероятно, скоро перейдем к более деятельному участию в марокканских делах, где наша торговля в некоторых портах сильнее французской” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 61]. При этом британский министр иностранных дел Э. Грей заметил, что франко-германское соглашение не гарантирует в будущем невмешательство Берлина в марокканские дела [DDF, 1946, vol. XII, № 1]. Подобные отклики имели под собой вполне логичное объяснение: потепление франко-германских отношений и готовность своего союзника пойти на уступки одному из главных соперников в угоду экономическим интересам шли вразрез с основополагающими принципами Антанты.
      В Петербурге, помня о предательской позиции французов в ходе Боснийского кризиса, были уверены, что это соглашение выходило за пределы Марокко8 и что теперь во всей внешней политике французы будут идти заодно с Германией, а значит и с Австро-Венгрией, что приблизит их к Тройственному союзу. В Петербурге даже высказывались в пользу разрыва с не оправдавшей себя Антантой [Игнатьев, 1962, с. 53]. В свою очередь, Испания, союзник французов во всех марокканских делах, крайне отрицательно восприняла данное соглашение. Увидев в нем ущемление интересов своей страны, глава испанского кабинета А. Маура потребовал особого “тройственного” соглашения и вскоре инициировал франко-испано-германские переговоры, намереваясь получить свою часть марокканского султаната. Он посчитал, что таким образом испанцы смогут немного “усмирить аппетит французских колониалистов” [DDF, 1946, vol. XII, № 225].
      В целом франко-германская декларация не встретила серьезных возражений со стороны заинтересованных держав. По сути, она давала больше преимуществ французской стороне: не делая никаких территориальных уступок, устранив своего основного конкурента, французы могли теперь победоносно завершить подчинение султаната своей власти. Как писала в то время французская пресса: “Отныне цель устойчивого международного положения Шерифской монархии была достигнута, а миролюбивый и последовательный характер действий французов в марокканских делах признался и Германией” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 86].
      Более того, эта декларация “отодвинула призрак постоянно висевшей над Парижем опасности столкновения с Германией из-за Марокко” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 21]. В этой связи весьма символично выраженное немецкой стороной желание, чтобы именно французский представитель в Марокко Реньо оповестил М. Хафида о состоявшемся соглашении. Тем самым он заявлял марокканскому правителю, что впредь в своих конфликтах с Францией он не может рассчитывать на поддержку Германии. Последняя, как следовало из текста, не претендовала на политические права в этой части Африканского континента и довольствовалась экономическими привилегиями.
      Оценивая характер этого соглашения, можно сказать, что если бы его подписание произошло в 1907 г., то намерения немцев действительно выглядели бы исключительно коммерческими. Однако к 1909 г. ситуация была иной: кризис на Балканах смешал карты Германии. Обеспечение свободы действий на Балканах своему союзнику - Австро-Венгрии и подрыв сил Антанты в данном регионе оказались в тот момент задачами гораздо более важными, нежели решение отошедшего на второй план марокканского вопроса. Не оставляя своей идеи борьбы за мировое господство, помня о дипломатическом фиаско в Альхесирасе, немцы расценили Боснийский кризис как благоприятный фактор ослабления влияния России на Балканах. Желая сыграть на внутренних противоречиях между странами - участницами Антанты и зная о стремлении французских политических кругов содействовать Германии в мирном урегулировании балканских событий, на Вильгельмштрассе посчитали более целесообразным уступить в частном вопросе, с тем чтобы сохранить основную линию своего внешнеполитического курса. Таким образом, нейтральная позиция французов была фактически обеспечена немцами ценой внешне невыгодного для них соглашения, а чувство национального самолюбия уступило место холодному расчету. Не случайно в России это соглашение назвали “договором купли-продажи”: все, что в нем уступалось одной из сторон, оплачивалось другой [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 52].
      Хотя подписанный в 1909 г. документ был временным соглашением, он выходил за рамки частной проблемы. Его по праву можно назвать знаковым событием в истории развития как марокканского вопроса, так и международной жизни рассматриваемого периода. Его подписание сделало возможным достижение компромисса в отношениях двух держав - не просто серьезных конкурентов в Марокко, но принадлежавших к противостоящим блокам. Объективно соглашение стало логичным завершением тех примирительных тенденций, которые наметились в политике обоих европейских государств после 1906 г., а сам марокканский вопрос был решен в том ключе, как того добивалось французское правительство. Можно сказать, что соглашение стало результатом обдуманного плана согласования политических устремлений Франции с экономическими интересами Германии.
      Во франко-германских отношениях в Марокко в 1907-1909 гг. наблюдалась интересная закономерность. Частые столкновения двух держав на марокканской почве по различным вопросам хотя и способствовали дальнейшему углублению противоречий и обостряли борьбу за свои интересы, но на практике каждое новое событие толкало конфликтующие стороны искать пути компромисса и приближало их к соглашению. Таким образом, динамика франко-германских отношений вокруг Марокко носила синусоидальный характер. После Альхесираса возобновилось острое соперничество “на местах”, последовавшая попытка дипломатического урегулирования была неудачна, но увенчалась созданием “Союза марокканских копей”. Новое обострение, вызванное гражданской войной и касабланкским инцидентом, завершилось заключением соглашения 1909 г. Сгладив на время остроту противоречий, оно тем не менее окончательно не устранило франко-германскую вражду вокруг марокканского султаната, и уже через год державы столкнулись вновь, что спровоцировало начало Второго марокканского кризиса. Это означало, что соглашение не изменило самой сути внешней политики двух держав: франко-германские взаимоотношения развивались в рамках дальнейшей поляризации мира и усиления антагонизма Антанты и Тройственного союза.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Условия данного соглашения преследовали цель сгладить англо-русские противоречия на Ближнем и Среднем Востоке. Его подписание завершило создание Антанты (см: [Остальцева, 1977; Романова, 2008, с. 80-86]).
      2. Речь идет о Бьеркском соглашении 1905 г., не вступившем в силу.
      3. По сообщению Е.В. Саблина, “самолюбие Франции в большей степени было задето инициативой махзена, которая несомненно была вызвана германским влиянием”.
      4. Другой мало заинтересованной державой были США.
      5. По сообщению Е.В. Саблина, в немецкой дипломатической миссии в Марокко переход французов к открытым военным действиям считали прямым подтверждением того, что доктор Мошан погиб как неофициальный осведомитель Парижа. А местная печать назвала его “первой жертвой франко-немецкого соперничества” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 68].
      6. Формально они входили в состав Османской империи, но по решению Берлинского конгресса 1878 г. были оккупированы Австро-Венгрией. Последняя давно рассматривала эти стратегически важные провинции как плацдарм для усиления своего влияния на Балканах.
      7. Касабланкский инцидент был окончательно улажен в октябре 1909 г. на третейском разбирательстве в Гаагском трибунале, которое вынесло компромиссное решение: признать вину немцев, оказавших помощь дезертирам не своей национальности, и неправомерность применения французами силы для защиты якобы оказавшихся в опасности своих граждан [DDF, 1946, vol. XI, № 544].
      8. В частности, в депеше в МИД российского посла в Париже А.И. Нелидова от 19.02.1909 г. содержится намек на то, что во время франко-германских переговоров одновременно затрагивался вопрос о Багдадской железной дороге и что французы намеревались уступить немцам, чтобы заполучить Марокко. Однако эти подозрения оказались беспочвенными [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 21].
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. 151. Политархив. Оп. 482.
      Балобаев А.И. Милитаристская пропаганда в Германии в 1908-1909 гг. // Труды Томского государственного университета им. В.В. Куйбышева. Т. 180. 1965.
      Бестужев И.В. Борьба в правящих кругах России по вопросу внешней политики во время Боснийского кризиса // Исторический архив. 1962, № 5.
      Бюлов Б. Воспоминания. М.-Л., 1935.
      Виноградов К.Б. Боснийский кризис 1908-1909 гг. - пролог Первой мировой войны. М., 1964.
      Воронов Е.Н. Франко-русские дипломатические отношения накануне и в период марокканских кризисов (1900-1911 гг.). Дисс. ... канд. ист. наук. Курск, 2004.
      Гейдорн Г. Монополии. Пресса. Война / Пер. с нем. Г.Я. Рудого. М., 1964.
      Игнатьев А.В. Русско-английские отношения накануне первой мировой войны (1908-1914 гг.). М., 1962.
      Остальцева А.Ф. Англо-русское соглашение 1907 г.: влияние русско-японской войны и революции 1905­1907 гг. на внешнюю политику царизма и на перегруппировку европейских держав. Саратов, 1977.
      Романова Е.В. Путь к войне. М., 2008.
      Рудаков Ю.М. Германия и Арабский Восток в конце 19 - начале 20 в. М., 2006.
      Сергеев М.С. История Марокко. М., 2001.
      Allendesalazar J.M. La diplomatica Espanola y Marruecos 1907-1909. Madrid, 1990.
      Andrew C.M., Kanya-Forster A.S. The French “Colonial Party”: Its Composition, Aims and Influence, 1885­1914 // Historical Journal. 1971, № XIV.
      British Documents on the Origins of the War (1898-1914) (BD) / ed. by G.P. Gooch and H. Temperley. L., 1928.
      Bulletin du Comité de VAfrique française (BCAF). P., 1908.
      Delonche L. Statut international du Maroc. P., 1916.
      Documents diplomatiques francais, 1871-1914 (DDF). P., 1946.
      Dugdale E.T.S. German Diplomatic Documents, 1871-1914. Vol. 2. L., 1928-1929.
      Earle E.M. Turkey, The Great Powers and the Bagdad Railway. N.Y., 1924.
      Edwards E.W. The Franco-German Agreement on Morocco, 1909 // The English Historical Review. Vol. 78, No. 308 (Jul.1963).
      Hajoui Mohammed Omar el. Histoire diplomatique du Maroc (1900-1912). P., 1937.
      Hanotaux G. Etudes diplomatiques. La politique d’équilibre, 1907-1911. P., 1912.
      Malcolin С. French Public Opinion and Foreign Affairs 1870-1914. L., 1931.
    • Литсиос И. Зулусы
      By Чжан Гэда
      Литсиос И. Зулусы
      Просмотреть файл Литсиос И. "Зулусы", электронная публикация XLegio, 2001 г.
      В простой и доступной форме автор излагает основные черты военного дела зулусов XIX в.
      Рекомендуется всем начинающим любителям военной истории Африки.
      Автор Чжан Гэда Добавлен 19.01.2016 Категория Африка
    • Литсиос И. Зулусы
      By Чжан Гэда
      Литсиос И. "Зулусы", электронная публикация XLegio, 2001 г.
      В простой и доступной форме автор излагает основные черты военного дела зулусов XIX в.
      Рекомендуется всем начинающим любителям военной истории Африки.