Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Василий Павлович Воронцов

1 post in this topic

Мокшин Г. Н. Василий Павлович Воронцов

Василий Павлович Воронцов (1847 - 1918) принадлежит к числу видных теоретиков русского реформаторского народничества. Труды Воронцова о русском капитализме и негативном его влиянии на состояние народного хозяйства внесли весомый вклад в развитие экономической мысли пореформенной России. Гораздо меньше изучена политическая биография известного экономиста, социолога и публициста, в частности, его непосредственное участие в общественно-литературном движении 1870 - 1910-х годов.

Уже первые обобщающие труды по истории русской общественной мысли закрепили за Воронцовым репутацию "аполитичного и оппортунистического мыслителя", призывающего отказаться от завоеваний цивилизованного Запада (парламента и конституции) во имя сохранения "устоев" самобытной народной жизни (общины и артели), как основы ее будущего социального возрождения1. Некоторые советские исследователи прямо относили Воронцова к народникам-монархистам2. И это при том, что вплоть до начала XX в. стражи порядка были убеждены, что народнический публицист, активно сотрудничавший в "Отечественных записках", "Северном вестнике", "Русском богатстве" и т.п., принадлежит к "радикально-оппозиционной группе" и имели за ним особый надзор.


Voroncov%2C_Vasilij_Pavlovich.jpg


Переосмысление идейного наследия В. П. Воронцова началось только в последние десять лет. В работах М. П. Рачкова, Д. Д. Жвании, В. В. Зверева, В. Т. Рязанова и др. дается новая, более взвешенная оценка отстаиваемой Воронцовым программы демократизации экономической и политической жизни страны3. Введены в научный оборот архивные материалы о нелегальной деятельности Воронцова, собранные Департаментом полиции4. Вместе с тем исследователи отмечают крайнюю скудость сохранившихся документов и мемуарной литературы относительно В. П. Воронцова. До сих пор не обнаружен личный архив публициста, где могла бы содержаться его переписка с видными общественными деятелями того времени: С. Н. Кривенко, Н. К. Михайловским, Н. Ф. Даниельсоном, А. Н. Пыпиным, Л. З. Слонимским, К. К. Арсеньевым, а возможно и членами семьи К. Маркса. Не случайно В. В. Зверев вынужден был констатировать, что "из известных уже данных можно составить только абрис жизненного пути" его героя5.

Имеющиеся в нашем распоряжении архивные материалы Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА), Российского государственного исторического архива (РГИА), Рукописного отдела Института Российской литературы (РО ИРЛИ), Рукописного отдела Российской национальной библиотеки (РО РНБ) и опубликованные, в том числе и в последние годы, свидетельства мемуаристов позволяют восстановить главные факты политической биографии Воронцова, которая представляет интерес не только для народниковедов, но и в целом для исследователей общественного движения в России последней трети XIX - начала XX века.

Согласно метрической книге Николаевской церкви казенного села Жеребец Александровского уезда Екатеринославской губернии, Василий Павлович родился 1 января 1847 г. (по ст. стилю). Отец его, Павел Петрович Воронцов, принадлежал к мелкопоместному дворянству Екатеринославской губернии. В молодости он служил в Украинском Уланском полку, пока в 1837 г. в чине поручика не вышел в отставку, как сказано в его формулярном списке о службе - "по болезни". В следующем году, когда Павлу Петровичу исполнилось 26 лет, он женился на Екатерине Дмитриевне Криско, дочери коллежского советника. После рождения в 1849 г. четвертой дочери - Марии (будущей революционерки) мать Воронцова умерла. Василию тогда было не больше 3-х лет6.

Многодетная семья Воронцовых жила небогато. Получив от жены 1000 дес. земли и 40 душ крестьян, отец Воронцова оказался нерачительным помещиком. С декабря 1848 г. он занимал должность земского исправника в Александровском уезде и за 8 лет "ревностного" исполнения своих служебных обязанностей (особенно во время Крымской войны) подверг собственное имение окончательному расстройству. В 1858 г. П. П. Воронцов получил свидетельство, что действительно "не имеет никакой возможности к доставлению детям, а в особенности сыну, должного образования, без содействия к сему правительства".

Был ли Василий Воронцов принят в какое-либо среднее учебное -заведение "на счет казны" точно неизвестно. Скорее всего, мальчик получил домашнее образование, как в свое время и его отец. В личном деле В. П. Воронцова имеется справка, что в июне 1868 г. он прошел испытание в Педагогическом совете Тверской гимназии с целью поступления в Медико-хирургическую академию (МХА). В С.-Петербург В. Воронцов прибыл, имея при себе свидетельство о звании уездного учителя геометрии и математики7. Вскоре он становится студентом МХА.

Мировоззрение будущего идеолога легального народничества формировалось в "героические" 70-е годы, когда молодая русская интеллигенция предпринимала титанические усилия к тому, чтобы воздействовать на политическое миросозерцание народных масс и организацию народных сил. Сам Воронцов всю жизнь считал себя "семидесятником", выразителем и пропагандистом главной идеи народнического движения тех лет: только в союзе с народом возможно радикальное преобразование России.

Первое знакомство В. П. Воронцова с идейными исканиями демократической интеллигенции произошло в стенах медицинской академии. В марте 1869 г. он принимает участие в студенческих волнениях, спровоцированных новым инспектором, полковником Смирновым. Тогда было арестовано 32 человека. С 15 по 29 марта студент Воронцов содержался в срочной тюрьме. В декабре того же года во время дознания по нечаевскому делу он был заподозрен в участии в сходке на квартире студентов МХА Дубенского и Голицина (членов Сибирского общества, "питавших замыслы отделения Сибири от империи"). Специальное расследование этих сведений не подтвердило. 14 февраля 1870 г. В. Воронцов присутствовал на сходке фрондирующей молодежи в квартире проживавших в Измайловском полку студентов Технологического института В. Трощанского и А. Петрицкого и жившего с ними студента Института путей сообщения А. Урсати. По донесению тайного агента, около 30 человек с 7 вечера и до 1 часа ночи "...между прочим, рассуждали об арестованных студентах, о настоящем положении дел во Франции, а также читали из газет некоторые статьи о решениях мировых и окружных судов". "За участие в беспорядках" Воронцов был вторично арестован и посажен в тюрьму, где находился с 18 по 29 марта 1870 года8.

В декабре 1871 г. многолюдное собрание на квартире профессора Н. С. Таганцева обсуждало вопрос: какое положение должна принять "народная партия" в случае дарования Александром II конституции. По воспоминаниям И. Е. Деникера и И. А. Чарушина, в прениях выступали В. П. Воронцов, Д. А. Клеменц и Ф. В. Волховский. Все они были едины в главном: конституция - "дело хорошее", но без сознательного участия в борьбе за нее широких народных масс она не будет выражать общенародных интересов. В итоге собрание пришло к выводу о необходимости организации народных масс для вовлечения их в активную борьбу с самодержавием9.

О радикальном направлении мыслей Василия Воронцова свидетельствует также написанная им в 1872 г. статья "Товарищества и артели". По сведениям III Отделения, в ней проповедовалось "коммунистическое учение" о пользе заведения "общественных лавок, фабрик и магазинов", а также передача земли всему народу. При помощи Н. П. Баллина Воронцов собирался опубликовать свою первую научно-публицистическую статью в виде отдельной брошюры. Ввиду явно "противоправительственного" направления сочинения Воронцова, тайная полиция предложила начальству МХА установить за ним "особенный надзор" и, в частности, доносить о его выездах на летнее время из Петербурга10.

К началу семидесятых годов относится знакомство Воронцова с М. А. Натансоном - одним из главных организаторов "Большого общества пропаганды" (так наз. чайковцы). По воспоминаниям О. В. Аптекмана, Натансон был очень дружен с Воронцовым. В академии последнего считали чайковцем, точнее "натансоновцем". Другие очевидцы событий ставят под сомнение свидетельство Аптекмана. Например, Н. Чарушин пишет, что "с Воронцовым многие из чайковцев были в близких отношениях и не раз пытались вовлечь его в кружок, но он отклонял предложения, мотивируя свой отказ тем, что подпольная революционная деятельность в русских условиях, не давая реальных результатов, всегда лишь усиливает реакцию и сокращает возможность культурной работы в народе". В то же время, никто из мемуаристов не отрицает, что Воронцов был "идейно близким" к революционному движению 70-х гг. и оказывал революционным народникам "всякое содействие". Из "Исторических писем" П. Л. Лаврова, которого по праву называют "идейным отцом" Воронцова, он воспринял излюбленную им идею о необходимости просвещения простого народа при помощи передовой интеллигенции с целью их обоюдного превращения в подлинных субъектов истории. Известно, что для пропаганды "лавризма" зимой 1873/1874 гг. В. Воронцов ездил в Киев - в один из близких к чайковцам кружок молодежи11.

В 1873 г. В. П. Воронцов заканчивает обучение в медицинской академии и со следующего года поступает на службу земским врачом Белозерского уезда Новгородской губернии. Удел земского доктора, с его неустроенным бытом, большим количеством пациентов, частыми выездами к больным молодой народник выбирает, руководствуясь своими идейными убеждениями.

Полицейское ведомство сочло переезд Воронцова в глухую провинцию крайне подозрительным, поскольку он вполне мог заняться частной практикой в каком- нибудь большом городе. В 1875 г. по требованию начальника Рязанскою губернского жандармского управления у Воронцова в г. Череповце был произведен обыск. Повод дало дознание о распространении "некоторыми лицами" антиправительственных идей между крестьянами села Мураевного Данковского уезда Рязанской губернии. Оказалось, что, еще будучи студентом, В. Воронцов (вместе с акушеркой О. Д. Мельниковой и доктором Ф. С. Покрышкиным) объяснял крестьянам уставы устроенного Мельниковой ссудо- сберегательного товарищества. В ходе обыска "ничего предосудительного обнаружено не было". Тем не менее, за "лекарем" Воронцовым устанавливается негласный надзор12.

В 1876 г. В. П. Воронцов становится тайным корреспондентом заграничной газеты П. Л. Лаврова "Вперед!". В статье "По вопросу об условиях революции в России" (N 31 от 15/3 апреля) он попытался объяснить революционной партии причины того трагического положения, в которое она попала после неудачного "хождения в народ". По мнению автора, "суть революции заключается не во внешнем волнении, а в известном умственном настроении". До сих пор все крестьянские восстания (в том числе под предводительством Ст. Разина и Е. Пугачева) совершались во имя царской власти, т. е. были "консервативны по духу". Поэтому успех социальной революции возможен лишь после "умственной переорганизации массы" и образования из нее самостоятельной общественной силы. Для этого Воронцов призывал "налечь преимущественно на общественно-экономическое миросозерцание народа", используя для развития критической мысли крестьянства его экономическую необеспеченность13. В том же номере этой газеты П. Л. Лавров поместил свои возражения "товарищу по делу", обвинив Воронцова в том, что он, по сути дела, ставит крест на идее всеобщего народного восстания. Интересно также замечание Лаврова относительно того, что опровергать подобные ошибочные суждения обязан всякий социалист-революционер или он должен оставить свой лагерь14.

В 1879 г. Воронцов переводится на службу в г. Устюг к отбывающей здесь наказание Ольге Мельниковой, с которой был знаком со студенческих лет. По сведениям начальника Вологодского жандармского управления, со дня прибытия Воронцов постоянно проживал у политических ссыльных Мельниковой, Герценштейна, Лисовского и Урусова, "навещая изредка других неблагонадежных лиц". 30 декабря при попытке выехать из города у него был произведен обыск. Нашли две тетради с его собственными заметками и сочинение Г. Спенсера "Социальная статистика". За хранение запрещенной литературы доктора Воронцова в очередной раз подвергают дознанию, которое, видимо, закончилось ничем: уличить его в распространении в народе каких- либо "вредных" идей не удалось. В 1880 г. Воронцов женился на Мельниковой (впоследствии она признает этот брак фиктивным) и через год переселился в село Новодевичье Сенгилеевского уезда Симбирской губернии, где продолжил служить земским врачом. (Вторым браком Василий Павлович был женат на Воронцовой Марии Петровне, с которой проживал в Санкт-Петербурге по Мытнинской набережной15.)

Проскитавшись восемь лет по самым отдаленным уголкам империи Воронцов в 1882 г. оставляет медицину с тем, чтобы заняться исключительно литературной деятельностью. Интерес к последней проявился у него в начале 1870-х гг., когда он, вперемежку с врачебной практикой, писал народные книжки беллетристического и научно-популярного содержания (в основном по этнографии). По свидетельству О. В. Аптекмана, "его книжечки ходко продавались в отделе библиотеки (МХА. - Г. М.)по народным книжкам"16.

С конца 1879 г. Воронцов при поддержке Н. К. Михайловского становится постоянным сотрудником журнала "Отечественные записки". В этом, самом авторитетном печатном органе русской демократии он развивает тезис о невозможности развития капитализма в России. В 1882 г. статьи Воронцова вышли отдельным изданием, озаглавленным "Судьбы капитализма в России". Первая книга принесет "В. В." (литературный псевдоним В. П. Воронцова) всероссийскую известность. Со следующего года писатель-экономист становится постоянным членом Вольного экономического общества (ВЭО).

По общему признанию исследователей, экономические труды "Дон-Кихота русской общины" Воронцова укрепили веру русской интеллигенции в ее идеалы, в "общественный дух и артельные привычки" русского крестьянства, как в залог и основание более справедливого общественного устройства 17 . Современный американский историк Р. Уортман назовет антикапиталистическую теорию Воронцова "умственным подвигом высшего класса".

Два последующих десятилетия эта теория служила "главной линией обороны народнической веры"18.

После разгрома "Народной воли" наиболее активная и сознательная часть русского общества оказалась в состоянии затяжного идейного кризиса. Началась "эпоха разброда и искания новых идеалов", как назвал 80-е гг. XIX в. С. А. Венгеров. Задачу обоснования и разработки новой практической программы демократической интеллигенции применительно к условиям политической реакции и общественного застоя взяли на себя теоретики "мирного", реформаторского крыла народничества. Его главными представителями были И. И. Каблиц-Юзов, Л. Е. Оболенский, С. Н. Южаков, Я. В. Абрамов, Н. Ф. Даниельсон и В. П. Воронцов.

Центральное место в доктрине легального народничества 1880-х гг. заняла так называемая теория малых дел. Она была призвана "реабилитировать" русскую действительность, убедить интеллигенцию в необходимости и возможности посильного и профессионального служения народу - в качестве простого учителя, врача, агронома и т.п. Не случайно идеи народников-культурников наибольшее распространение получили в среде провинциальной и особенно земской интеллигенции.

Воронцов был одним из пионеров "теории малых дел". В феврале 1884 г. в "Отечественных записках" он опубликовал статью "Капитализм и русская интеллигенция". Здесь впервые в народнической литературе (примерно за год до появления известных статей Я. В. Абрамова на страницах "Недели"19) был поставлен вопрос о тяжелом положении лиц интеллигентных профессий, обрекаемых капитализмом на безработицу и нищету, и необходимости переселения их в деревню. Воронцов был убежден, что никакого перепроизводства интеллигентных работников в России нет. Крестьянин, пишет народник, умирает без медицинской помощи, не имеет вовсе дохода от истощенной земли, ломает голову над изобретением, известным всему миру, а врач, агроном и технолог бродят без дела в поисках куска хлеба. Отсюда Воронцов заключал: судьба трудящейся интеллигенции всецело зависит от того, как быстро возвышаются благосостояние народа и его запросы на высший труд20.

В апреле 1884 г. правительство закрыло "Отечественные записки", и Воронцов вместе с Михайловским, Абрамовым, A. M. Скабичевским, Кривенко и другими народниками перебираются в "Северный вестник", издаваемый A. M. Евреиновой. В первые годы существования нового журнала "В. В." поместил в нем около 20 статей, вполне оправдывая сравнение с "неистощимым кладезем", сделанным М. Е. Салтыковым-Щедриным. В основном это были исследования современного состояния крестьянской общины и кустарной промышленности, обзоры местной статистики. Из неэкономических статей выделяются две рецензии: на "Задачи этики" К. Д. Кавелина и двухтомник В. И. Семевского "Крестьянский вопрос в России в XVIII и в первой половине XIX века"21. В них В. П. Воронцов заявил о себе как о социологе и историке "общественной" ("бессословной") русской интеллигенции.

Несмотря на занятость литературной работой, Воронцов всегда находил время для общения с молодежью. Е. И. Яковенко, член одного из студенческих кружков саморазвития, вспоминал как в 1886 г. Воронцов "серьезно и сочувственно" отнесся к просьбе "союза" землячеств и составил программу и каталог русской экономической литературы для систематического чтения22.

В середине 1880-х гг. В. П. Воронцов сближается с кружком Н. Н. Златовратского и на несколько лет переселяется в Москву. На субботах у Златовратского собирались известные народники B.C. Пругавин, С. Н. Южаков, писатели К. М. Станюкович, Д. Н. Мамин-Сибиряк и др. В 1885 - 1886 г. члены этого кружка организовали съезд, на котором были выработаны "основные тезисы" "народников-самобытников", озаглавленные "Кредо". Суть тезисов заключалась в признании необходимости для русской интеллигенции осознать подлинные идеалы своего народа и помочь ему в их осуществлении, а не превращать народ в объект воздействий, хотя бы и самых доброжелательных23.

В 1888 г. Златовратский и Воронцов для пропаганды своих взглядов задумали выпускать научно-литературный журнал "Эпоха", пригласив в него Михайловского, Г. И. Успенского, В. Г. Короленко, С. Н. Кривенко, А. П. Чехова и ряд других известных литераторов. К этому времени у Воронцова наметились серьезные разногласия с издательницей "Северного вестника" Евреиновой. Однажды она во всеуслышание пригрозила не принимать больше "скучных" статей Воронцова. Очевидец конфликта Михайловский писал Кривенко, что Евреинова "хуже всякой дуры", и очень сожалел, что не ушел из ее журнала раньше24.

Летом того же года В. П. Воронцов ездил в Сумы к своим знакомым, чтобы раздобыть средства на издание нового журнала. Находившийся там Чехов писал А. Н. Плещееву в свойственной ему полушутливой манере: "К Линтваревым приехал полубог Воронцов - очень вумная политико-экономическая фигура с гиппократовским выражением лица, вечно молчащая и думающая о спасении России ... Человечина угнетен сухою умственностью и насквозь протух чужими мыслями, но по всей видимости малый добрый, несчастный и чистый в своих намерениях"25.

Первый и единственный номер народнической "Эпохи" вышел в конце октября 1888 года. Еще до его появления Златовратский и Воронцов в газете "Русские ведомости" (за 17 октября) известили всех, кого они привлекли к сотрудничеству, что выходят из редакции журнала из-за разногласий с издателем А. П. Калачевским26. Воронцов успел опубликовать в "Эпохе" начало статьи "Взгляды сельскохозяйственной литературы на улучшения земледелия в России".

В 1880-е годы статьи Воронцова охотно печатали самые известные либеральные журналы того времени - "Русская мысль" В. А. Гольцева и "Вестник Европы" К. К. Арсеньева. По свидетельству В. В. Бартенева, в обстановке правительственных репрессий никакой розни между народниками и либералами тогда не замечалось. На совместных вечеринках они "благодушно" спорили о "сравнительной желательности" в России политических и экономических реформ. На одном из таких собраний у М. И. Свешникова в самом конце 1880-х гг., либерал Арсеньев отстаивал приоритет введения в стране конституции, а оппонирующий ему Воронцов утверждал, что в России нет почвы для борьбы за политические свободы из-за слабости русской буржуазии и образованного общества27.

К насильственному свержению самодержавия Воронцов никогда не призывал. Многие критики народников, особенно первые русские марксисты, объясняли их отказ от конфронтации с властью надеждами на изменение правительственной политики в отношении крестьянства. С легкой руки Г. В. Плеханова Воронцов удостоился клейма "сторонника абсолютизма" и даже "злейшего реакционера" На самом деле, говоря о преобразовательной миссии государства, Воронцов "однозначно не имел в виду российский полицейский государственный строй, гнилость которого в полной мере проявилась в начале века"28. Чтобы стать народным, существующий в России политический режим должен был внутренне переродиться. Главная проблема, по мысли Воронцова, заключалась в том, что против идеи народовластия выступал сам народ, который, в силу своей социо-культурной неразвитости, не представлял себе русского государства без "батюшки-царя".

В январе 1892 г. Кривенко с помощью Воронцова и других близких к ним по взглядам людей приобретает у Л. Е. Оболенского журнал "Русское богатство". Цель нового периодического издания состояла в объединении всех близких по направлению течений народнической мысли, не имевших своего органа со времени прекращения журналов "Дело" и "Отечественные записки". До этого народники пытались осесть в "Северном вестнике", но после перехода в апреле 1891 г. издательских прав к Л. Я. Гуревич они были вытеснены оттуда символистами.

На страницах "Русского богатства" В. П. Воронцов задумал осуществить реформу народничества, приблизив его программу и тактику к изменившимся "обстоятельствам места и времени", то есть к начавшемуся в 90-е годы XIX в. новому общественному подъему, о котором уже заговорили в прессе. Свою формулу народничества, точнее "среднего" его течения, Воронцов изложил в 1892 г. в серии статей под общим заголовком "Попытки обоснования народничества" (отд. издание: "Наши направления". СПб. 1893). "Народные интересы, как цель; формы, вырабатываемые коллективной мыслью народа или другие, соответствующие его желаниям, как средство; и самодеятельность населения, как рычаг общественной эволюции - таковы: - пишет "В. В.", - три положения, характеризующие новейшее народничество, каким оно выросло в пореформенную эпоху нашей истории". Практическое осуществление этих pia desideria (благих пожеланий) русского народничества, по убеждению Воронцова, требовало "умственного подъема массы", который он и определил в качестве главной задачи переживаемого момента. Таким образом, под народничеством Воронцов понимал временное движение среди интеллигенции, которое имело смысл лишь до тех пор, "пока привилегированное общество является главнейшим фактором общественной эволюции, а его интеллигенция - авангардом прогрессивного движения". Но оно неизбежно потеряет свой raison d'etre (смысл существования) после того, как народные массы приобщатся к сознательному участию в прогрессивном развитии страны29.

Предпринятая Воронцовым попытка разобраться в том, что представляет собой современное народничество, получила в обществе большой резонанс. На него нападали и справа (Л. А. Тихомиров30), и слева (Г. В. Плеханов31). Более взвешенной и конструктивной оказалась либеральная критика. Она признает предложенную Воронцовым формулировку народничества более свободной от крайностей его предшественников32. Для ответа В. П. Воронцов выбрал статьи известного либерала А. Н. Пыпина, который единолично написал в опровержение теорий народничества чуть ли не больше, чем все народники в свою защиту33.

В ноябре 1892 г., уступая усердным приглашениям Кривенко, в редакцию "Русского богатства" входит его лучший друг Михайловский. Народническая интеллигенция считала его одним из последних хранителей "наследства" А. И. Герцена и Н. И. Чернышевского, что, как надеялся Кривенко, будет способствовать росту популярности издания. Став во главе журнала, Михайловский поспешил публично отказаться от чести именоваться "народником". Свое решение кумир молодежи объяснил тем, что это слово "слишком захватано и в него нередко вкладывается смысл, с которым мы имеем мало общего"34. Для теоретиков "созидательного" народничества начатая Михайловским кампания по "выравниванию" идейной линии "Русского богатства" обернулась их выдворением из журнала.

Характеристике "народничества В. В." Михайловский посвятил специальную статью в своем октябрьском обозрении "Литература и жизнь" (1893 г.). Он аттестовал Воронцова как "одностороннего и очень путаного мыслителя", совершенно некомпетентного в неэкономических вопросах, разбираемых в "Наших направлениях" и статье "Печать и миросозерцание общества". По мнению Михайловского, формула "новейшего народничества" ставит Воронцова в один ряд с И. И. Каблицем-Юзовым. Оба "правоверных" идеолога народничества преклоняются перед коллективной мыслью и желаниями народа, идеализируют выработанные им общественные формы (общину и артель) и, соответственно, не доверяют русской интеллигенции роли учителя трудящихся масс. Еще одну серьезную ошибку Воронцова он видел в том, что свой экономический тезис (о невозможности полноценного развития капитализма в России) тот возвел в ранг социологической доктрины, отрицающей значение борьбы за политические свободы, будто бы выгодные только буржуазии. После голода 1891 - 1892 гг. в окружении Михайловского окончательно укрепляется убеждение, что программа преобразований страны, базирующаяся на экономическом укреплении общины как очага альтруизма и залога быстрого прорыва русского народа в царство высшей культуры, отвергается самим ходом пореформенного развития России. Необходимо было, писал Михайловский, отказаться от "горделивого самообмана", что коллективная мысль простого народа совпадает с социальными идеалами передовой интеллигенции, и насущная задача последней сводится к развитию общественной самодеятельности трудящихся масс, на чем настаивал В. В.35. Пожалуй, это и был наиболее острый пункт разногласий между умеренно-правыми народниками, по-прежнему отстаивающими принцип: "все для народа и посредством народа", и политизированной фракцией "Русского богатства", отрицающей возможность осуществления второй части этого принципа на почве существующих политико-правовых порядков.

Свое несогласие с позицией Михайловского Воронцов выразил в статье "Ответ моим критикам". Она изначально предназначалась для "Русского богатства", но увидела свет только в 1907 году. По убеждению Воронцова, господствующее положение в народничестве политического направления являлось одним из признаков ослабления русской интеллигенции, отказавшейся от идеи "хождения в народ", но так и не сумевшей достигнуть своих целей без его (народа) непосредственной помощи и участия. Опираясь на данный факт, Воронцов настаивал на пересмотре прежних практических формул народников-политиков, потерпевших фиаско, и призывал интеллигенцию к новому (культурно- просветительскому) походу в деревню36.

По свидетельству Михайловского, на представленной Воронцовым рукописи он написал: "лично я не имею ничего против напечатания статьи, но полагаю, что в интересах как "Русского богатства", так и самого Воронцова, этого делать не следует". Спор с автором "Наших направлений" мог стать бесконечным, учитывая, что с критикой его книги выступили М. А. Протопопов (новый сотрудник "Русского богатства"), Л. З. Слонимский и некоторые другие публицисты37. В итоге Воронцову было предложено опубликовать свой ответ Михайловскому в другом печатном органе.

17 июня 1894 г. Воронцов посылает в Редакционный комитет "Русского богатства" официальное заявление с просьбой объяснить ему мотивы отказа в праве самозащиты на страницах журнала, деятельным сотрудником которого он был до прихода в редакцию Михайловского. Сам он видел причину в составе редакции, члены которой злоупотребляют своими правами. Очередное заседание Редакционного комитета состоялось 18 октября 1894 года. Большинством голосов (против одного - Кривенко) комитет признал публикацию статьи "Ответ моим критикам" неудобным для журнала, поскольку полемика Воронцова с Пыпиным "уже обнаружила существенное отклонение его мировоззрения от направления журнала" 38 . Это постановление комитета окончательно расстроило отношения между Кривенко и Михайловским - лидерами основных народнических фракций, что спустя полтора месяца приведет к окончательному расколу "Русского богатства".

Лишившись возможности печататься в самом популярном народническом журнале 1890-х годов, Воронцов занялся написанием книг. "Очерки теоретической экономии", "Артель в кустарном производстве", "Артельные начинания русского общества" - все вышли в Петербурге в 1895 году. Появление этих работ было во многом обусловлено начавшейся в 1893 г. полемикой народников с марксистами, убеждавшими русскую интеллигенцию в неизбежности "вываривания мужика в фабричном котле".

Свое отношение к известной идее П. Б. Струве: "признаем нашу некультурность и пойдем на выучку к капитализму"39, Воронцов выразил в статье "Немецкий социал-демократизм и русский буржуаизм". Ее название говорило само за себя. Воронцов определял марксизм как идеологию европейского пролетариата, выступающего в качестве активной силы на арене общественно- политической жизни. К России, где "пролетариат тонет в массе крестьянства", он был неприменим, так как "служение идее пролетариата требовало бы обездоления большей части населения страны". Распространение подобных учений среди русской интеллигенции народнический идеолог объяснял заметным оживлением в ее среде "буржуазных вожделений"40. Такие взгляды Воронцова, естественно, стали объектом резкой критики со стороны марксистов.

В начале января 1894 г. Воронцов приезжает в Москву, чтобы прочесть реферат на одном из конспиративных собраний молодежи. Местные народники специально вызвали из Петербурга "тяжелую артиллерию" для дебатов с марксистами. Воронцов был очень сильным полемистом, никогда не отказывался идти на вечеринки, всегда выступал и часто разбивал своих противников. В Москве ему предстояло скрестить шпаги с молодым В. И. Лениным. Марксисты в один голос утверждали, что последний одержал в этих дебатах свою первую крупную победу над одним из самых сильных противников социал-демократии, хотя в чем она - эта победа - заключалась, не уточняли41. И только непосредственный очевидец событий В. М. Чернов признал, что данная стычка возникла случайно (спорщики даже не знали друг друга) и очень быстро выродилась в беспорядочный диалог; "его пришлось прервать, т.к. он все более принимал личный характер и терял интерес для собравшихся"42.

В феврале 1894 г. В. П. Воронцов в очередной раз попадает в поле зрения политической полиции. По донесению ее секретной агентуры в день празднования 75-летия С.-Петербургского университета в кухмистерской Петрова собралось до 500 человек студентов, профессоров, известных писателей и общественных деятелей. Звучали речи противоправительственного характера. Литератор Воронцов говорил о различиях в учениях марксистов и народников и рекомендовал молодежи основательно ознакомиться с этими учениями и примкнуть к определенному оппозиционному лагерю. Директор Департамента полиции приказал учредить за Н. Водовозовым, П. Струве и В. Воронцовым негласное наблюдение "с целью ближайшего выяснения их сношений и характера деятельности..."43.

С осени 1895 г. покинувшие "Русское богатство" правые народники обосновались в журнале "Новое слово", специально купленном для Кривенко издательницей О. Н. Поповой. Воронцов стал главным теоретиком журнала, продолжив полемику с теперь уже бывшими товарищами по "Русскому богатству" Михайловским и Южаковым за право считаться истинным хранителем идейного наследия 1870-х годов44.

По воспоминаниям одного из постоянных сотрудников "Нового слова" В. А. Поссе, редакционные совещания "производили... впечатление чего-то унылого..., казалось, что здесь хоронят умершую идею народничества с его верой в особые пути русского народа, пути, ведущие к социализму, минуя капитализм, с его верой в русскую общину и русскую артель, как ячейки социалистического строя. Поругивали марксистов, но поругивали вяло. Оживленнее поругивали друг друга". О Воронцове Поссе пишет: "...это был человек убежденный, искренний. И наружность у него была славная. Уже немолодой, с сединой, почти скрывшей рыжий цвет волос, с нервным лицом, с умными, честными, но как бы усталыми глазами. Он жестко критиковал журнал, находя его недостаточно боевым и слишком скучным, но сам же подбавлял балласту своими тяжеловесными экономическими статьями"45.

Народническое "Новое слово" продержалось менее двух лет, до тех пор пока у Поповой опустел кошелек и она перепродала журнал русским марксистам. С марта 1897 г. все его бывшие сотрудники перешли в газету "Сын отечества", принадлежавшую товариществу "Паллизен Мерк и компания". Последнее было совершено чуждо газетно-издательской сфере. Оно хотело вернуть деньги, которые задолжал ему прежний издатель, и поэтому предоставило народникам полную свободу во внутренних делах.

"Сын Отечества" оказался последним совместным литературным предприятием Кривенко и Воронцова. В мае 1900 г. из-за финансового краха издательской фирмы и эта газета прекратила существование. Для народников-реформистов умеренной ориентации потеря своего органа печати оказалась смертельной. Окончательно распался круг единомышленников, определявших лицо некогда популярного течения народнической мысли.

В эпоху пробуждения политического сознания масс правые народники, так и не создавшие собственной политической партии, теряют былое влияние на умы русской интеллигенции и уступают место неонародникам: эсерам, энесам, трудовикам. "На обочину" освободительного движения оказался вытесненным и Воронцов. В воспоминаниях издателя "Архива русской революции" И. В. Гессена, в начале 900-х годов, некогда знаменитый автор "Судьбы капитализма в России" предстает перед нами уже не задорным и смелым борцом, дерзкой рукой прокладывающим "самобытные пути", а скромным молчаливым бесцветным человеком с "невыразительным плоским лицом". "Казалось, - пишет мемуарист, - что он сам находится под гнетом наступившего уже крушения своей прельстительной конструкции"46.

Лишившись своего "угла", Воронцов вынужден был искать пристанища в других изданиях, близких ему по духу. В начале XX в. он становится постоянным сотрудником журнала "Вестник Европы", а с 1908 г., по приглашению Арсеньева, редактором его библиографического отдела. На страницах "Вестника Европы" увидят свет отклики Воронцова на важнейшие политические события того времени. Однако интенсивность его выступлений в печати по сравнению с XIX в. резко снизилась, обеднела содержательная сторона, сузился круг рассматриваемых проблем. Многие новые работы составлялись на основе ранее опубликованных47.

Начало нового века омрачилось для В. П. Воронцова полуторагодичной высылкой из столицы в Выборгскую губернию. В 1901 г. он поставил свою подпись под заявлением 99 представителей демократической интеллигенции на имя министра внутренних дел Д. С. Сипягина о необходимости отмены Временных правил 29 июля 1899 г.48 и суда над виновными в избиении участников манифестации 4 марта 1901 г. на Казанской площади Петербурга. Полицейское ведомство через министра путей сообщения предложило непосредственному начальству Воронцова, служившего в правлении общества Владикавказской железной дороги, объявить ему выговор "в самой строгой форме, с указанием крайней предосудительности его поступка"49.

В справке, составленной в Департаменте полиции в мае 1901 г., значилось, что, по сведениям заграничной агентуры, во время пребывания Воронцова в Лондоне в сентябре 1898 г. он установил связи с членами комитета фонда Вольной русской прессы Ф. Волховским и Л. Гольденбергом и уверял их, что в России имеются готовые элементы для организации "народническо-революционной партии". В том же году Лондонским фондом была отпечатана брошюра В. Воронцова "Доктринеры материализма и русская действительность"50. В 1900 г. Воронцов принимал участие в дебатах Вольного экономического общества по поводу реферата М. И. Туган-Баранове кого о "Капитале", а также 8 февраля того же года присутствовал на вечеринке марксистов, где в произнесенной им речи, в качестве представителя народников, попытался примирить эти две группы.

Приняв во внимание все имеющиеся в "Деле лекаря Воронцова" факты, 1 июня 1901 г. Особое совещание признало В. П. Воронцова политически неблагонадежным и на два года запретило ему жительство в столицах, университетских городах и фабричных местностях. Согласно циркуляру министра внутренних дел от 20 июня 1901 г. Департамент полиции учредил за Воронцовым негласное наблюдение. Однако за полтора года слежки ничего предосудительного в его поведении выявлено не было. Все это время Воронцов осаждал Министерство внутренних дел просьбами дать ему возможность хотя бы периодически посещать Петербург. По крайней мере один раз власти пошли ему навстречу. В мае 1902 г. Воронцову разрешили участвовать в работе петербургского съезда деятелей по кустарной промышленности. Свободный въезд в столицу он получит в декабре того же года после досрочного исключения из списка поднадзорных51.

В 1905 г. в России началась первая русская революция. События в Петербурге и Москве привели деревню в состояние брожения, которое в скором времени переросло в настоящую крестьянскую войну. По подсчетам исследователей, за три года произошло около 20 тысяч крестьянских волнений. Такого размаха народного движения Россия не видела со времен пугачевщины.

Уже для современников этих событий было очевидно, что участие крестьян в революции не могло пройти бесследно для политического воспитания народа. В демократической печати открыто высказывалась мысль о начале глубокого перелома в отношении народа к царю, о возможности превращения народа в самостоятельную общественную силу и даже более того - в главный фактор политической жизни, от настроений которого будет зависеть направление и ход дальнейшего развития страны.

Изменение отношения интеллигенции к народу, давшее мощный толчок для образования неонароднических партий, не могло пройти мимо Воронцова, предвидевшего такое развитие событий. В изданном в 1907 г. сборнике статей "От семидесятых годов к девятисотым" он приветствовал возрождение тактической формулы народничества 1870-х годов: "все для народа и только через народ". В то же время Воронцов выражал опасение, что крушение старого политического строя может произойти раньше, чем образуется реальная политическая сила (из трудящихся масс и внеклассовой интеллигенции), способная преобразовать полицейское государство в правовое. По его мнению, сущность кризиса, переживаемого страной, состояла в том, что ни народ, ни интеллигенция не подготавливались историческим процессом к выполнению этой созидательной задачи и власть могла оказаться а руках их нового врага - буржуазии, причем без всяких усилий с ее стороны52.

Открытость вопроса об историческом преемнике бюрократии обусловило особый интерес Воронцова к учреждению Государственной думы. Прекрасно сознавая, что правительство решилось на этот шаг для успокоения общества, а не для "врачевания" его недугов, народник, тем не менее, считал, что Дума не могла не оказать огромного влияния на политическое развитие народа. Впоследствии он неоднократно отмечал, что крестьяне проявили к 1-ой и 2-ой думам, поставившим своей первоочередной задачей разрешение вопроса о земле, серьезный интерес. Благодаря их деятельности крестьяне "ясно почувствовали связь между наличностью политических прав и их собственным благополучием"53. Анализируя значение революции 1905 - 1907 гг. для развития русского освободительного движения, Воронцов напишет, что она подтвердила правильность основной мысли старой демократии: разрешение политического вопроса в России может совершиться только одновременно с разрешением вопроса аграрного. Не случайно после начала революции он издает ряд книг и брошюр, где еще раз излагает свою программу преодоления угрожающего стране аграрного кризиса54. Заметим, что эта программа включала в себя не только требования увеличения крестьянских наделов, уменьшения податей, организации переселений и т. п. (народническая программа-минимум), но и национализации земли, и создания крупных крестьянских хозяйств на кооперативных началах, как наиболее оптимального решения аграрного вопроса.

В 900-е и в начале 1910-х годов Воронцов продолжал участвовать в заседаниях Вольного экономического общества, где, как в догорающем костре, время от времени вспыхивали старые споры народников и марксистов о судьбе капиталистической России. В 1907 г. Воронцов выпустил книгу под таким названием, в которой, к удовольствию своего давнего оппонента М. И. Туган- Барановского, признал "водворение в России западных порядков". Однако это вовсе не означало, что народническая теория "мертворожденное?" русского капитализма была "разбита самой жизнью" и Воронцов осознал революционную роль пролетариата, как утверждал, например, Поссе55.

Воронцов никогда не отрицал необходимости создания в стране современной промышленности. "Война наша с Японией, - писал он в 1907 г., - с жесткой наглядностью показала, какой опасности подвергается наше государство, если оно не усвоит не только современную технику, но и западную культуру вообще" 56 . В этом плане он был далек от представителей крайне правого крыла легального народничества, идеализировавших самобытность России. Но даже в начале XX в. Воронцов по-прежнему ставил под сомнение возможность обобществления производства и труда путем капиталистической индустриализации страны. Для успешного развития крупной промышленности, по типу передовых европейских стран, России необходимы были внешние рынки, а они уже захвачены теми же лидерами капиталистической индустрии. Поэтому многие народники-экономисты предлагали сделать ставку на развитие внутреннего рынка (то есть рынка потребительских товаров и, прежде всего, агропродуктов). И только накопив ресурсы, оздоровив хозяйство и обеспечив тем самым начальную самоиндустриализацию, следовало России активно включаться в мировые хозяйственные связи.

Интересно, что в последние годы эта позиция Воронцова, Даниельсона и других идеологов реформаторского народничества вызывает все больший интерес у экономистов и историков, всерьез опасающихся превращения России в сырьевой придаток развитых капиталистических стран. Есть все основания считать, пишет, например, В. Т. Рязанов, что русские народники, несмотря на ряд серьезных ошибок, все же одними из первых в мировой экономической науке подошли к необходимости выбора отличного от западной модели пути формирования рынка - с опорой на создание многоукладного хозяйства, активной ролью государства, учетом культурной и национально-хозяйственной специфики стран, включившихся в процесс перехода от традиционного к современному (индустриальному) обществу57.

В начале нового века о Воронцове заговорили как о знатоке "корней" русского народничества58. Он, пожалуй, был единственным легальным народником "первого ряда", кто еще в начале 90-х годов XIX в. занялся разработкой цельной концепции истории народнического движения. Свои окончательные очертания она получила в статьях 1906 - 1913 годов. В 1907 г. в статье о народничестве для "Политической энциклопедии" Л. З. Слонимского Воронцов дал следующее его определение. "В узком смысле слова этот термин обнимает направления, ставящие трудящийся люд центральным пунктом своей социально-политической программы или видящие в народе главный фактор социально-политического преобразования России, ожидающие от него самостоятельного и оригинального творчества в области форм общественного быта или смотрящие на него, как на единственную [силу], способную сломить упорство консервативных и ретроградных элементов"59.

Причины народнического характера русской интеллигенции Воронцов связывал с особыми историческими условиями ее формирования и развития. Самодержавно-бюрократическое государство подавляло все общественные элементы, обращая их в простые средства для выполнения своих целей. Выделение в конце XVIII в. из среды служилого сословия тонкого слоя независимой интеллигенции означало освобождение общественной мысли от порабощения государством. Однако, став в оппозицию к власти, "общественная" интеллигенция очень быстро осознала полное бессилие воплотить в жизнь свои высокие общественные идеалы, не заинтересовав в них широкие трудящиеся массы. Первые попытки сближения с народом были предприняты интеллигенцией в 1860-е гг. под непосредственным влиянием освободительных реформ Александра II. С этого времени народничество становится весомым фактором политической жизни страны60.

В истории практического народничества Воронцов особое значение придавал 1870-м годам, когда русской интеллигенцией была предпринята первая серьезная попытка сближения с народом. Кризис идей 70-х годов, вызванный неудачей "хождения в народ", Воронцов связывал с политической незрелостью и крестьянства, и демократической интеллигенции, которые вплоть до начала XX в. свято верили в "простые решения" (по манию царя или захватившей власть революционной партии) запутанных социальных вопросов пореформенной русской жизни61.

Защите движения 1870-х гг. от "схематизации и упрощения" его истории В. Я. Богучарским, автором книги "Активное народничество семидесятых годов"(СПб. 1912), Воронцов посвятил специальную статью, опубликованную в "Вестнике Европы". По убеждению Воронцова, заимствованные на Западе социалистические идеи были лишь внешней оболочкой русского народничества, последней каплей, наполнившей чашу народнического миросозерцания. Подлинный смысл и значение этого уникального явления русской жизни следовало искать в его социологических основах: "в противоречии между задачами государственного преобразования России, как они представлялись уже в начале александровских реформ и все более выяснялись впоследствии, и объемом наличных для того сил..."62. Для подтверждения своих выводов Воронцов ссылался на неиспользованные Богучарским воспоминания одного из активных народников 70-х годов - Н. А. Морозова.

Призыв в 1905 г. будущего лидера народных социалистов А. В Пешехонова к слиянию с народом, в котором "сейчас все наше спасение"63, Воронцов назвал "поворотным пунктом"в истории демократической интеллигенции. Жаль только, сетовал публицист, что эта идея не проповедовалась "Русским богатством" раньше (при Михайловском), когда шла подготовительная работа, а предлагалась к руководству "в момент горячей борьбы"64.

Дожив до "торжества" важнейшего тактического принципа своей молодости, Воронцов, тем не менее, не примкнул ни к одной из легальных неонароднических организаций. Во-первых, в проповедуемых идеологами возрождающего народничества взглядах мало что осталось от теорий старого народничества65. Во-вторых, никто Воронцова в эти организации и не приглашал. "Слава" идейного противника Михайловского подорвала его авторитет среди передовой русской интеллигенции. Не случайно, если в начала XX в. о Воронцове и будут вспоминать, то, как правило, в прошедшем времени, хотя он продолжал печататься во многих либерально-демократических изданиях ("Вестник Европы", "Народное хозяйство", "Русские ведомости", "Современник", "Журнал для всех", "Северные записки" и др.), стараясь держать руку на пульсе важнейших исторических событий.

Февральскую революцию Воронцов встретил с одобрением, искренне надеясь, что она откроет путь для свободного социального творчества народа. "Мы не в состоянии указать, - писал он еще за 10 лет до этого, - какая политическая сила могла бы помешать осуществлению исторической мечты русского народа об обращении всей земли в пользование трудящихся масс, после того, как сила реакции будет сломлена и наша страна увидит себя под сенью свободных политических учреждений!.. Со свержением бюрократического ига, народная сила окажется непреоборимой"66.

В 1917 г. при поддержке Центрального комитета Трудовой группы Воронцов выпустит брошюру "Земля для всего народа", доказывающую необходимость скорейшей отмены частной собственности на землю. Прежняя власть, по убеждению народника, защищала интересы эксплуататоров народного труда и немало сделала для пробуждения в крестьянах частнособственнических инстинктов. С этой целью оно задумало ввести новые земельные порядки, "народить маленьких помещиков из самих крестьян, полагая, что эти маленькие помещики защитят от крестьян помещиков крупных". Ныне царская власть рассыпалась в прах и нет никого, кто защищал бы помещиков. Но возникла другая опасность. Начались самопроизвольные захваты крестьянами помещичьих земель в ущерб "некрестьянскому" русскому народу. "Все это показывает, - пишет Воронцов, - как еще мало сознателен наш крестьянин и как сильно преобладают в нем своекорыстные чувства; как мало в нем привязанности к истине и справедливости, когда истина и справедливость идут против его интересов". Вот почему Воронцов настаивает на том, что решение земельного вопроса - прерогатива всенародно избранного Учредительного собрания. Дальнейшее развитие земледелия в России В. П. Воронцов связывал с распространением крупного кооперативного производства. Однако становление общественной организации сельского хозяйства было сопряжено с рядом трудностей. Пока, пишет народник, крестьяне не согласны организовать общественное производство, они не привыкли вести хозяйство сообща. Надо было на практике показать им преимущества больших хозяйств, организовав их на базе благоустроенных помещичьих экономии67.

О том, как встретил Воронцов приход к власти большевиков, прямых свидетельств скорее всего не сохранилось. Б. П. Балуев убежден, что - враждебно, если принять во внимание негативное отношение Воронцова к марксизму на протяжении всей его сознательной жизни68. Вывод историка вполне логичен, и все же звучит слишком категорично. Еще в 1907 г. Воронцов писал о русском марксизме как о враждебном и в то же время родственном старому народничеству направлении общественной мысли. "Это направление - оставалось народническим по его основным мотивам, - так как оно преследовало благо трудящихся, - и тактическим приемам, - так как оно искало опоры в народных массах". "С вступлением же (после японской войны) на политическую сцену народных масс, - продолжает свою мысль Воронцов, - ...практические разногласия между названными направлениями будут сглаживаться и, в конце концов, они составят, нужно полагать, два рукава одного великого, народного течения в русской общественно-политической жизни"69. Нет никаких оснований сомневаться, что в 1917 г. он думал иначе, во всяком случае, накануне Октябрьского переворота. Гораздо большее беспокойства внушали тогда Воронцову не большевики, а "разбуженные" Февральской революцией народные массы.

В 1918 г. В. П. Воронцов, переживший почти всех своих товарищей, с горечью напишет, что вот, наконец, сбылась мечта всей прогрессивной русской интеллигенции, а, следовательно, и его собственная, - власть самодержца рухнула, как "сгнившая постройка от нескольких ударов топора". Но сможет ли трудовой народ стать "созидателем свободной России", готов ли он к такой роли или столь быстрые перемены в государственном устройстве опередили развитие его политического самосознания? К сожалению, особого желания взять на себя ответственность за судьбу страны Воронцов в народе пока не обнаружил. Полная свобода, по выражению публициста, "свалилась как снег на голову русского народа и совершенно засыпала его ясное сознание!". Ничего не понимающие в государственных делах трудящиеся массы по-прежнему ждали, что "дело наладит кто-то другой". Весьма примечательны заключительные слова цитируемой брошюры Воронцова. Для создания свободного строя требуется дружная и согласованная работа всех классов России. Революция принесла не мир и согласие, а разгорающуюся все больше и больше вражду, из-за чего "страна стоит на краю могилы"70.

1918 год полузабытый народнический экономист и публицист провел в революционном Петрограде, очевидно внимательно наблюдая за первыми преобразованиями советской власти, неумолимо толкающими Россию к гражданской войне. Фактов из личной биографии Воронцова за этот последний год его жизни известно не много.

27 января В. П. Воронцов получил приглашение от А. В. Пешехонова войти в состав Почетного комитета для руководства торжественным заседанием в честь 25-летия "Русского богатства", но вежливо отказался - "по состоянию здоровья"71. Возможно, Воронцов не мог забыть своего выдворения из этого журнала как раз в 1893 г., а также инсинуаций в адрес Кривенко после его смерти в июне 1906 года72. Воронцов вынужден был тогда заявить протест редакции "Русского богатства", опубликованный в газете "Речь" (1906, N 155, 156) под заглавием "Поругание покойника".

Все последние публикации В. П. Воронцова были посвящены ожидаемой народом земельной реформе - передаче всей земли сельскохозяйственного пользования в руки лиц, обрабатывающих ее собственным трудом73. До конца жизни Воронцов был убежден, что эта реформа, действительно начатая советским правительством, станет прологом великой социальной революции, невиданной в истории европейских государств.

В архиве Е. Д. Максимова, с которым В. П. Воронцов вел переписку по поводу издания своих работ, хранится его последнее письмо, датированное 7 декабря. Вскоре на нем появится пометка карандашом "умер 9/12.18 г."74. (Установить точную дату смерти и место захоронения Воронцова не удалось: в 1942 г. фашистская бомба попала в здание, где хранились документы, относящиеся к 1918 году.) В некрологе по поводу смерти Воронцова отмечалось, что он был талантливым писателем-экономистом, из трудов которого русское народничество и так называемые народные социалисты черпали аргументы для своих лозунгов и идеалов.

Труды Воронцова и их значение далеко не оценены по достоинству. Сам он в последние годы своей жизни был вынужден добывать средства к существованию случайными заработками и испытывал немало лишений75. Печальный финал для мыслителя, который одним из первых в народническом лагере понял значение общественного компромисса и бесперспективность ставки на силовое решение сложных социальных вопросов!

Примечания

1. См.: СОЛОВЬЕВ Е. А. Очерки из истории русской литературы XIX в. СПб.. 1907, с. 349- 350; ПОТРЕСОВ А. Эволюция общественно-политической мысли в предреволюционную эпоху. - Общественное движение в России в начале XX в. Т. 1. СПб. 1909, с. 547 - 552, 601 - 602; НЕВЕДОМСКИЙ М. 80-ые и 90-ые годы в нашей литературе. - История России в XIX в. Т. 9. СПб. 1911, с. 21; МАРТОВ Ю. Общественные и умственные течения в России 1870 - 1905 гг. М., Л. 1924, с. 74 - 75; ИВАНОВ-РАЗУМНИК Р. В. История русской общественной мысли. Т. 3. М. 1997, с. 72 - 73, 77; и др.
2. См., напр.: ШТЕЙН В. М. Очерки развития русской общественно- экономической мысли XIX-XX вв. Л. 1948, с. 298.
3. См.: РАЧКОВ М. П. Политико-экономические прогнозы в истории России. Иркутск. 1993; ЖВАНИЯ Д. Д. Народники-реформисты о крестьянской общине в 70 - 90-е гг. XIX в. (В. П. Воронцов, И. И. Каблиц, П. А. Соколовский). Дис. канд. ист. наук. СПб. 1997; ЗВЕРЕВ В. В. Реформаторское народничество и проблема модернизации России. От сороковых к девяностым годам XIX в. М. 1997; РЯЗАНОВ В. Т. Экономическое развитие России: Реформы и российское хозяйство в XIX-XX вв. СПб. 1999.
4. См.: БАЛУЕВ Б. П. Либеральное народничество на рубеже XIX-XX веков. М. 1995, с. 55- 62.
5. ЗВЕРЕВ В. В. Н. Ф. Даниельсон, В. П. Воронцов: Два портрета на фоне русского капитализма. М. 1997, с. 15.
6. РГВИА, ф. 316, оп. 63, д. 1211, л. 7, 8 - 8об.; О дворянстве Воронцовых в Екатеринославской губернии: РГИА, ф. 1343, оп. 18, д. 4407, л. 6 - 10.
7. РГВИА, ф. 316, оп. 63, д. 1211, л. 5 - 5об., 3 - 4а об.
8. ГАРФ, ф. 109, III эксп. 1869 г., ед. хр. 44, ч. 1, л. 10, 4об.; ед. хр. 28, л. 1, 1об., 2об.
9. Каторга и ссылка, 1924, N 4, с. 24; ЧАРУШИН Н. А. О далеком прошлом. М. 1973, с. 129- 133.
10. ГАРФ, ф. 109, III эксп. 1869 г., ед. хр. 44, ч. 1, л. 2, 4об-5.
11. АПТЕКМАН О. В. Флеровский-Берви и чайковцы. - Былое, 1922, N 19, с. 124 - 125; ЧАРУШИН Н. Что было на собрании у профессора Таганцева. - Каторга и ссылка, 1925, кн. 15, с. 100; см. так же: ТРОИЦКИЙ Н. А. Первые из блестящей плеяды: Большое общество пропаганды (чайковцы). Саратов. 1991, с. 65; СТАРИК [КОВАЛИК С. Ф.] Движение семидесятых годов по Большому процессу (193-х). - Былое, 1906, N 11, с. 33.
12. ГАРФ, ф. 109, III эксп. 1869 г., ед. хр. 44, ч. 1, л. 2, 5 - 5об.
13. Цит. по: В. В. [ВОРОНЦОВ В.] От семидесятых годов к девятисотым. Сб. ст. СПб. 1907, с. 9, 11 - 13, 25.
14. [ЛАВРОВ П. Л.] Народное миросозерцание и социальная революция. - Вперед! 1876, N 31, стб. 194 - 196.
15. ГАРФ, ф. 109, III эксп., ед. хр. 44, ч. 1, л. 2, 6 - 6об.; оп. 165, 1880г., ед. хр. 658, л. 1 - 15; Весь Петербург на 1899 г. СПб. 1898, с. 113; Весь Петербург на 1917 г. Пг. 1916, с. 139.
16. АПТЕКМАН О. В. ук. соч., с. 125.
17. См.: Очерки кустарной промышленности в России. СПб. 1886. Прогрессивные течения в крестьянском хозяйстве. СПб. 1892; Крестьянская община. СПб. 1892; и т. д. За последний труд ВЭО наградило В. П. Воронцова престижной премией.
18. WORTMAN R. The Crisis of Russian Populism. Cambridge. 1967, p. 160.
19. См.: [АБРАМОВ Я. B.] Правда ли, что нет дела? - Неделя, 1885, N 30, 32.
20. В. В. От семидесятых годов к девятисотым, с. 47, 57.
21. В. В. Ученые о нравственности Кавелина. - Северный вестник, 1886, N 5, с. 1 - 26; его же Из истории нашего общественного развития. - Северный вестник, 1888, N 12, с. 113 - 144.
22. См.: ЯКОВЕНКО Е. И. О втором 1-е марта. - Каторга и ссылка, 1927, N 3 (32), с. 15.
23. ЗЛАТОВРАТСКИЙ Н. Н. "Кредо"1о народничестве]. РО ИРЛИ, ф. 111, д. 30, л. 1 - 5об. Подробнее см: САКУЛИН П. Народничество Н. Н. Златовратского. - Голос минувшего, 1913, N I; ХАРЛАМОВ В. И. Публицисты "Недели" и формирование либерально- народнической идеологии в 70 - 80-х годах XIX в. - Революционеры и либералы России. М. 1990, с. 175 - 176. Оба автора доказывают, что программа Златовратского ("Кредо") была близка к "неделизму".
24. Сотрудничество Воронцова в "Северном вестнике" продолжалось до 1890 года. Подробнее см.: КУПРИЯНОВСКИЙ П. В. История журнала "Северный вестник". - Ученые записки Ивановского педагогического института. 1970. Т. 59, с. 57 - 58.
25. ЧЕХОВ А. П. Собр. соч. В 12 т. Т. 11. М. 1956, с. 240 - 241.
26. См.: ДЕРГАЧ ЕВ И. А. К истории журнала "Эпоха" (1888 г.). - Вопросы журналистики. Вып. 2. Свердловск. 1968, с. 157 - 164.
27. В. Б-Ъ [БАРТЕНЕВ В. В.] Воспоминания петербуржца о второй половине 80-х годов. - Минувшие годы, 1908, N 11, с. 175.
28. ПЛЕХАНОВ Г. В. Социализм и политическая борьба. Наши разногласия. Л. 1939, с. 194; ЗВЕРЕВ В. В. Н. Ф. Даниельсон, В. П. Воронцов, с. 116.
29. В. В. Наши направления. СПб. 1893, с. 7.
30. ТИХОМИРОВ Л. Что такое народничество. - Русское обозрение, 1892, N 12.
31. ВОЛГИН А. [ПЛЕХАНОВ Г. В.]. Обоснование народничества в трудах г-на Воронцова (В. В.). Критический этюд. СПб. 1896.
32. См.: СОЛОВЬЕВ B.C. Кто прозрел (Письмо в редакцию). - Русская мысль, 1892, N 6; В-Н А. [ПЫПИН А. П.] Теории народничества. - Вестник Европы, 1892, N 10; его же. Еще о теориях народничества. - Вестник Европы, 1893, N 2; ГОЛБЦЕВ В. А. Еще о народничестве (По поводу двух новых книг). - Русская мысль, 1893, N 10; ВОЛЫНСКИЙ А. Л. Народничество и либерализм. - Северный вестник, 1894, N 2 и др.
33. См.: В. В. Критик народничества. - Русское богатство, 1893, N 4, с. 1.
34. МИХАЙЛОВСКИЙ Н. Русское отражение французского символизма. - Русское богатство, 1893, N2, с. 62.
35. См.: В. В. Печать и миросозерцание общества. - Путь-дорога. Сб. ст. СПб. 1893; МИХАЙЛОВСКИЙ Н. К. О народничестве г-на В. В. - МИХАЙЛОВСКИЙ И. К. Поли. собр. соч.: В 10 т. Т. 7. СПб. 1909, стб. 650, 654, 660 - 661, 673, 676 - 677, 679 - 682.
36. См.: В. В. Кризис идей семидесятых годов. - В. В. От семидесятых годов к девятисотым, с. 86 - 97, 89, 91, 95.
37. РО ИРЛИ, ф. 266, оп. 1, д. 10, л. 64-б4об.
38. Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), ф. 2173, оп. 1, д. 274, л. 1 - 2.
39. СТРУВЕ П. Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России. СПб. 1894, с. 288.
40. Неделя, 1894, N 49, стб. 1592.
41. См.: На заре рабочего движения. Сб. ст. М. 1932, с. 145, 150 и др.
42. ЧЕРНОВ В. М. Перед бурей. Воспоминания. М. 1993, с. 72.
43. ГАРФ, ф. 109, III эксп. 1869 г., ед. хр. 44, ч. 1, л. 2 - 2об., 8 - 8об., 11.
44. См.: В. В. Письмо в редакцию. - Новое слово, 1896, N 10.
45. ПОССЕ В. А. Мой жизненный путь. Дореволюционный период (1864 - 1917). М. -Л. 1929, с. 114.
46. ГЕССЕН И. В. В двух веках. Жизненный отчет. - Архив русской революции: В 22 т. Т. 22. М. 1993, с. 43 - 44.
47. ЗВЕРЕВ В. В. Н. Ф. Даниельсон, В. П. Воронцов, с. 19.
48. Имеется в виду распоряжение министра народного просвещения Н. П. Боголепова, позволяющее отдавать в солдаты зачинщиков студенческих беспорядков.
49. ГАРФ, ф. 109, III эксп. 1869 г., ед. хр. 44, ч. 1, л. 2об.
50. На обложке брошюры "Доктринеры материализма и русская действительность" (Lnd. 1898) указано, что она была перепечатана из "Летучего листка" Фонда вольной русской прессы (Lnd. 1897. N 41).
51. ГАРФ, ф. 109, III эксп. 1869 г., ед. хр. 44, ч. 1, л. 2 - 2об., 3. 18 - 19, 22, 25 - 25об., 30, 52 - 53.
52. В. В. От семидесятых годов к девятисотым, с. 179 - 180. 231 - 236.
53. В. В. Крестьянство и освободительные реформы. - Политическая энциклопедия. Т. 2. Вып. 6. СПб. 1908, с. 940. См. также его статьи: Крестьянское движение в 1905 - 6 гг. - Вестник Европы, 1909, N 5; Аграрный вопрос в первой государственной думе. - Современник, 1911, N 2 и др.
54. В. В. От семидесятых годов к девятисотым, с. 179 - 180. См. также его же. Экономические основания крестьянского вопроса. СПб. 1905; Рабочие силы России и их применение. - Вестник Европы. 1906. N 1; Очерки экономического строя России. СПб. 1906; Социальное преобразование России. СПб. 1907 и др.
55. ПОССЕ В. А. ук. соч. с. 407.
56. В. В. Судьба капиталистической России. СПб. 1907, с. 194.
57. РЯЗАНОВ ВТ. ук. соч., с. 94 - 99.
58. См.: СНЕГИРЕВ Л. Ф. Первое издание деревенских очерков Г. И. Успенского - Голос минувшего, 1914, N 4, с. 213.
59. В. В. Народничество, как общественно-политическое направление - его исторические корни. - Политическая энциклопедия. Т. 2. Вып. 7. СПб. 1907, с. 1086.
60. Там же, с. 1087 - 1091.
61. В. В. От семидесятых годов к девятисотым, с. 15 - 17, 174 - 178.
62. В. В. "Корни" народничества семидесятых годов. - Вестник Европы, 1913, N 4, с. 155, 167.
63. См.: ПЕШЕХОНОВ А. В. Народ и интеллигенция. - Русское богатство, 1905, N 4, с. 102.
64. В. В. От семидесятых годов к девятисотым, с. 182.
65. Подробнее см.: ЕРОФЕЕВ Н. Д. Народные социалисты в первой русской революции. М. 1979, с. 43; ЖАВОРОНКОВА А. А. Неонародническая интеллигенция 90-х годов XIX в. (К истории идейного становления): Дис. канд. ист. наук. М. 1997, с. 38, 46, 50, 53.
66. В. В. От семидесятых годов к девятисотым, с. 217.
67. В. В. Земля для всего народа. Пгр. 1917, с. 25 - 26, 45 - 47, 52 - 53.
68. БАЛУЕВ Б. П. ук. соч., с. 60.
69. В. В. Народничество, как общественно-политическое направление..., с. 1092.
70. В. В. Русская революция и трудовой народ. Пгр. 1918, с. 5, 9, 10, 23.
71. РО ИРЛИ, ф. 266, оп. 1, д. 18 л. 79.
72. См.: ЮЖАКОВ С. Н. Памяти С. Н. Кривенко. - Русское богатство, 1906, N 7, с. 181 - 182; По поводу письма г. Воронцова (От редакции). - Русское богатство, 1906, N 9, с. 195 - 196.
73. См.: В. В. Национализация земли и общественные организации сельского хозяйства. Пгр. 1917; В. В. К вопросу о научном обосновании аграрной программы (Аграрная теория партии соц. -революционеров). - Вестник Европы, 1918, N 1 - 4; В. В. Земля - источник жизни человека. Пгр. 1918, и др.
74. РО РНБ, ф. 1029, оп. 1, д. 34, л. 2.
75. К-Н [КАУФМАН A.A.] В. П. Воронцов. - Вестник литературы, 1919, N 1 - 2, с. 10 - 11.

Вопросы истории/ - 2003. - № 9. - С. 57 - 73.

Share this post


Link to post
Share on other sites


Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Воспоминания уральцев о восстаниях в Александровской тюрьме в 1919 году // Партийные архивы. Материалы V межрегиональной научно-практической конференции. Нижний Тагил, 14–16 мая 2019 года. Екатеринбург, 2019. C. 136-160.
      By Военкомуезд
      Дмитрий Владимирович Кадочников, начальник отдела научно-справочного аппарата и учета архивных
      документов Центра документации общественных организаций Свердловской области
      г. Екатеринбург

      ВОСПОМИНАНИЯ УРАЛЬЦЕВ О ВОССТАНИЯХ В АЛЕКСАНДРОВСКОЙ ТЮРЬМЕ В 1919 ГОДУ

      Далеко в стране иркутской,
      Между двух огромных скал,
      Обнесен большим забором
      Александровский централ.
      На переднем на фасаде
      Больша вывеска висит,
      А на ей орел двуглавый
      Позолоченный блестит…

      2019 год проходит под знаком 100-летней годовщины Гражданской войны в России. Также можно отметить, что в настоящее время /136/ большой интерес уделяется так называемой истории повседневности, важным источником которой являются мемуары.

      Уральским Истпартом в 1920–1930-е гг. было собрано большое количество воспоминаний участников Гражданской войны. Среди них имеются не только мемуары, касающиеся хода боевых действий на Урале, но и те, что освещают события в других регионах. В частности, одним из событий, характеризующих период крушения власти адмирала А. В. Колчака в Сибири, являлись восстания в Александровской центральной каторжной тюрьме осенью и зимой 1919 года.

      Автором выявлены воспоминания восьмерых заключенных Александровской тюрьмы, бывших свидетелями данных восстаний:



      1. Бороздин Федор Лукич – председатель сельского совета с. Краснояр Первоуральского района, эвакуирован из Екатеринбургской тюрьмы № 1 перед отходом колчаковских войск, прошел по пешему этапу до Ново-Николаевска, оттуда на поезде до Иркутска и вновь пешим этапом до Александровской тюрьмы. Пережил декабрьское восстание. Воспоминания «Поминки Колчака (Белый Террор)» составлены в 1929 году [1].
      2. Бухарин Михаил – накануне чехословацкого восстания был служащим Челябинского отделения Государственного банка, участник челябинского подполья. Из Уфимской тюрьмы был отправлен в Сибирь 29 мая 1919 года в «эшелоне смерти». Прибыл в Александровскую тюрьму 25 июня 1919 года. Был свидетелем сентябрьского и декабрьского восстаний. Его воспоминания, которым он хотел дать заглавие «Выходец с того света», являются самыми ценными из тех, что посвящены восстанию в Александровской тюрьме. Они были составлены «по горячим следам» – осенью 1920 года – и примечательны своей красочностью и подробностью. В них также освещаются события чехословацкого наступления в окрестностях Челябинска, работа и провал Челябинского подполья и расправа над его участниками в Уфимской тюрьме [2].

      3. Вейберт А. был арестован в Екатеринбурге в 1918 г. за сочувствие к Советской власти. Доставлен в Александровскую тюрьму из Екатеринбурга по железной дороге в январе 1919 года. Был свидетелем обоих восстаний. Оставил воспоминания под заголовком «Уральцы в Александровском централе», год написания неизвестен [3].

      4. Давыдовский – челябинский коммунист, принимал участие в восстании в Тобольской тюрьме, оттуда был переведен в Александровскую. Здесь принимал участие в подготовке сентябрьского /137/ восстания, после которого был переведен в Троицко-Савскую тюрьму. Воспоминания Давыдовского «По Колчаковским тюрьмам», согласно записи на имеющемся в ЦДООСО документе, были опубликованы в газете «Советская Правда» (№ 152 за 1920 г.) [4].

      5. Морозов Дмитрий Андрианович – красногвардеец-железнодорожник, был взят в плен на станции Поклевская, не успев эвакуироваться с отступающими частями Красной Армии. Сидел в Ялуторовской тюрьме, откуда по этапу дошел до Омской тюрьмы, где симулировал заболевание тифом, затем по железной дороге был перевезен в Иркутскую тюрьму, а оттуда переведен в Александровскую.

      Принимал участие в декабрьском восстании, оказался в числе тех, кому удалось прорваться к партизанам Н. А. Каландаришвили. Воспоминания «В плену у белых» были написаны им в 1933 году [5].

      6. Панов Михаил Иванович был взят в плен в бою под станцией Кын. Сидел в Челябинской тюрьме, откуда был доставлен в Александровскую по железной дороге. Стал свидетелем сентябрьского восстания, после чего был переведен в лагерь военнопленных в г. Ново-Киевск, откуда был освобожден и участвовал в партизанском движении. Воспоминания «У белогвардейцев в плену» написаны в 1932 г. [6].

      7. Катаев, красноармеец, остался в Екатеринбурге после отступления красных (предположительно, был арестован за уголовное преступление) [7].

      8. Совков, красноармеец, был пленен при взятии войсками генерала Пепеляева г. Перми [8].

      Двое последних содержались в Екатеринбургской тюрьме № 1, откуда были эвакуированы при подходе войск Красной Армии и отправлены по этапу до Александровской тюрьмы, где стали свидетелями декабрьского восстания.

      Воспоминания Катаева и Совкова содержатся в стенограмме вечера воспоминаний при райсовете Верх-Исетского завода 3 июля 1929 года, однако события в Александровской тюрьме ими затрагиваются лишь мельком.

      Первым из упомянутых авторов в Александровском централе оказался Вейберт. Он прибыл в его пересыльную тюрьму в январе 1919 года:

      «8 января 1919 г. была отобрана партия в 105 человек, среди них попал и я, и ночью выведена из тюрьмы.

      Под сильным конвоем пришли мы к станции Екатеринбург І, где в абсолютной темноте нас посадили в какой-то поезд и отправили /138/ в Тюмень. Там оказалось, что Тобольск, вследствие вспыхнувшего в тюрьме тифа, нас не примет. Эшелон был отправлен по железной дороге дальше на восток.

      Мы ехали без особых треволнений около трех недель и были высажены на станции Усолье, не доезжая Иркутска. Здесь нас принял другой конвой и на лошадях доставил в село Александровское, в пересыльную тюрьму централа. Люди были одеты отчасти весьма легко, мороз же стоял около 40°. Некоторые сильно обморозились, но потом в тюрьме поправились.

      В тюрьме мы застали мертвенную тишину. Мы думали, что кроме нас там других арестованных и нет, так как ни в одном из остальных восьми корпусов жизни не было видно. После выяснилось, однако, что в одном корпусе есть заключенные – эвакуированные из Самарской и Сызранской тюрем, – но они лежали поголовно больные, очень многие с начисто отмороженными конечностями. Они гнили, мясо отваливалось, в помещении стоял смрад. А медицинской помощи никакой: ни доктора, ни врача, ни медикаментов.

      Это были остатки в числе, кажется, до 100 человек от большой партии арестованных. Их возили с Волги до Дальнего Востока и оттуда уже привезли наконец сюда. Волосы становились дыбом от рассказов их о претерпенных ими в течении многомесячной поездки страданиях» [9].

      Остальные авторы были доставлены в Александровский централ летом и осенью 1919 года.

      Еще перед отступлением колчаковских войск с Урала руководство мест заключения выражало свою озабоченность тем, что уральские тюрьмы страдают от переполнения, и в качестве меры по их разгрузке указывали на необходимость эвакуации заключенных в Сибирь. Однако данное мероприятие не представлялось возможным осуществить, поскольку дела подследственных (составлявших свыше 90% от числа заключенных) не были разобраны [10]. В результате эвакуация
      пленных красноармейцев и политических заключенных в тыл затягивалась и была произведена уже под угрозой освобождения их Красной Армией. Александровская центральная каторжная тюрьма стала одним из основных пунктов концентрации этих людей.

      При их перемещении, совершавшемся как железнодорожных и водным транспортом, так и пешим ходом, обращение с ними было самым безобразным, переходившим в кровавую расправу.

      Этапирование описывается авторами воспоминаний так:

      Ф. Л. Бороздин:

      «Нельзя обойти молчанием того, как мы были отправлены из Екатеринбурга, из тюрьмы № 1, так как я из наших односельчан по случаю заболевания тифом в Екатеринбурге остался один. И пред самым /139/ приходом Красной армии нас с 2-й партией политзаключенных отправили ровно в 12 часов ночи под строгим конвоем на восток, где мы сразу попали под проливной дождь.

      И с первых же дней нашего этапа начались расстрелы арестованных. Гнусные издевательства чинились белыми над женщинами, которых выводили из этапа в бани и т. п., после чего снова возвращали под конвой.

      Оставшиеся товарищи в живых сейчас помнят, как расстреливали арестованных за то, что не имел кто на себе креста, а про битых прикладами и шомполами нечего было и говорить, так как у нас, у политзаключенных создалась для этого натуральная привычка.

      В г. Ишиме к нам присоединили ишимских заключенных, и всего нас стало 1200 чел. И только за то, что мы просили хлеба, в первом же селе от Ишима, не помню название, 85 чел. выкликали первых по списку и с криком «Ура!» набросились на без защитных, и всех перекололи. И оставшихся арестованных гнали пешком до Ново-Николаевска, где уже захватила нас зима, и там погрузили в вагоны и отправили в Иркутск. И когда догнали до Александровского централа, то нас насчитывалось только около 250 чел., а остальных в пути перекололи» [11].

      Морозов:

      «Погнали из Ялуторовской тюрьмы человек 240 примерно. Впереди шли 4 лошади с пустыми телегами для больных и уставших в пути, сзади обоз местного Ялуторовского гарнизона и конвойной команды. Конвой у нас сильный был, больше 600 человек. О побеге и мечтать не приходилось.

      Вышли в знойный августовский день. Невыносимый жар, пыль забивала глаза, нос, рот, дышать было нечем, а шагать надо. И надо нести на спине свои вещи и хлеб для себя. Ежеминутно слышишь крик конвоиров: «Подтянись!», – ощущаешь шлепанье прикладов, как по своей спине, так и по спине своих товарищей.

      Первой жертвой белых палачей оказался красноармеец китаец, выбившийся из сил на первом километре за рекой Тоболом. Начал выбиваться из строя, стал отставать и, наконец, сел в пыль дороги. Услужливые лакеи буржуазии не замедлили освободиться от него. Вытащили его в сторону из партии и зарубили, труп оставив открыто среди дороги на растерзание воронью. Партия двинулась дальше.

      Шедшие впереди пустые телеги быстро стали наполняться уставшими и заболевшими арестантами. На первый раз насадили человек 20, лошадей свернули в сторону, пропустили мимо их партию и дали команду: «Шагать быстрей без оглядки». Ускорили шаг, и мы шли, не останавливаясь, но любопытство, что будет с теми, которые на телегах, брало свое, и всякий раз старались взглянуть назад. И что же? /140/ Всех, кто был на телегах, ссадили в сторону дороги и изрубили. Не прошло и полчаса, как телеги вновь нас обогнали и шли впереди пустыми, а сзади остались куски мяса борцов за дело свободы.

      […]

      Дошел до Омутинки, там ночевка. Нас загнали в сараи, свалились, как снопы, на пол повалкой, но отдохнуть не дали. Ночью открылась дверь, и в сарай въехал верхом на лошади фельдфебель, начальник Ялуторовской местной конвойной команды, который, не обращая внимания на то, что на полу лежат люди, стал ездить по сараю. На кого наступит лошадь, для него безразлично. Потом выгнали из сарая на улицу группу человек до 10, в том числе рядом лежащий со мной Уфимцев, которой мне сказал: «Если не вернусь, возьми мои вещи». И не вернулся. Их расстреляли, и расстреляли не просто так себе, а не пожалели и своего конвоира Уфимцева, родного брата того, который был выведен из сарая, и заставили его расстреливать своего брата. Конвоир Уфимцев отказался, тогда его тоже поставили и расстреляли обоих.

      Из вещей Уфимцева я взял ботинки, и наутро партия пошла дальше. В ботинках стало лучше, но все же шел на голом мясе, так как кожа с подошв и пальцев слезла, но шел, не садился на телеги, которые вновь стали быстро наполняться людьми, которым все равно надо падать на дорогу от истощения и устали. Выход один, и садились на телеги. Ряды нашей партии стали быстро редеть. Все меньше и меньше нас становилось, и в результате путь от Ялуторовской до Омской тюрьмы был устлан труппами пленных красногвардейцев и уголовников, которым пощады тоже не было.

      […]

      Вот с такими приключениями добрались до Омска. Когда в ограде Омской тюрьмы нас стали принимать, то оказалось, что из 240 человек осталось только 61 человек, а остальные не выдержали и были изрублены дорогой палачом поручиком Андреевым, начальником конвойной команды» [12].

      Совков:

      «В Камышлов мы вышли 11 числа, 13 в 4 часа утра уже были в Камышлове, прошли 135–140 верст. За этот путь положили 130 человек. До Камышлова, главным образом, принимал участие в расстрелах нашего этапа отряд Анненкова, казаки, которые сопровождали до Тюмени и щелкали направо и налево, кто подвернется под руку. Попадали не только люди, идущие за идеи, политические арестованные, но и люди, арестованные за уголовные дела.

      Всего в этапе до Ишима мы потеряли около 200 человек. Из Ишимской тюрьмы в нашу партию мы приняли 440 человек, из которых сейчас же 80 человек выдающихся ребят отделили и увели совершенно /141/ в другую сторону. С ними уехали две подводы, которые потом привезли воз одежды с тех товарищей, которые были уведены. Одним словом, расправлялись с ними, раздевали донага и привозили имущество.

      От Ишима опять продолжались такие же зверства, какие были до Камышлова. Затем дальше на Сибирском тракте был сделан привал около хлебохранилищ. 6 человек товарищей попрятались, чтобы не продолжать дальше путь, но их кто-то выдал, и с ними жестоко расправились штыками.

      […]

      Нам хлеба, кроме крестьян, никто не давал, до Тюмени никто не кормил. Идешь, видишь крестьян с хлебом, если успел схватить кусок, хорошо, а то тебе прикладом, чем угодно в зубы съездят» [13].

      Участь заключенных, перевозимых по железной дороге, была лишь немногим лучше, в связи с чем составы с ними получили кличку «эшелонов смерти». Воспоминания М. Бухарина дают представление о том, что дана она была не напрасно:

      « […] нас привели на вокзал и загнали всех кандальных в один вагон. Нар не было, навоз конский не убран, нам еще наставили один водонос бочек и два судна, так называемые по-тюремному параши. И вот когда нас загнали в этот вагон и приказали закрыть все люки у вагона, а двери уже были закрыты на замках, и вот какая сделалась духота, жара, что прямо никак нельзя выносить, а тут еще и навоз разопрел и поднял свой газ, что и было невыносимо. Мы стали стучать в стенки вагона, чтобы нам открыли хотя два люка или лучше пускай нас расстреляют, а то мы сами все подохнем. Нам позволили открыть два люка, но с условием, если только увидят чью либо голову, хотя и посредине вагона, через люк будут стрелять.

      […]

      На станции Томск мы стояли долго, четверо суток, где не получали не хлеба, ни воды, а жара была порядочная. И вот я как раз был старостой нашего вагона, хотел попросить воды, выглянул или вернее стал к окну и хотел просить у часового, чтобы нам дали воды, а тут как раз ходил начальник конвоя, следил, не глядит ли кто где из арестованных. И вот меня он увидел, тихо подкрался под вагоны и выскочил, взвел курок нагана, который таскал все время под мышкой, и прицелился прямо в меня. Я его сразу не заметил, но когда курок он взвел, я услышал и взглянул в ту сторону, и сразу отскочил, но уже было поздно. Я видел, как вылетел огонь из нагана ствола револьвера и раздался удар.

      […]

      Пуля попала в стенку вагона, проколола ее насквозь и ушла обратно. Сделала дырочку как раз против моей груди. Если бы она не дала /142/ рикошет, тогда могла бы убить. И вот поголодали мы тут четверо суток, повезли нас дальше в Сибирь.

      Долго мы ездили. Было очень неудобно. Я уже говорил, что нар нет, две параши, один водонос. Лежать было очень плохо. Ноги один другому клали на ноги, и вот если бы не было цепей, конечно, было бы не так больно, как с цепями. Они сильно бьют другому ноги» [14]

      Согласно воспоминаниям условия содержания заключенных в Александровской тюрьме были следующими:

      Бухарин:

      «Жили мы пока ничего, получали два фунта хлеба и обед, сваренный из какой-нибудь крупы, и кипяток, а потом с наступлением осени стало все хуже и хуже.

      […]

      Нам стала грозить зима, так как у нас была вся своя одежда снята еще в Уфимской тюрьме, а поэтому мы имеем только одни кальсоны и рубашку и еще некоторые тюремное одеяние, а другие холщовые (парусиновые) простыни. Вот все, что имелось для обороны. Холода зачинаются, октябрь месяц, я простыл и заболел тифом. Лежал я не помню сколько, говорили мои товарищи, что меня не было около четырех недель, я находился в тифозной камере. В этой камере уход был таков: приносили кипятку и обед, какой приносили здоровым, такой и больным, и мы сами не ходили на уборку, а у нас были уборные, вот какое отличие больных от здоровых.

      […]

      Тогда уже хлеба давали мало для всех заключенных, когда одну четверть, а когда и осьмую фунта. Со временем давали только картошки две или полторы штуки, т. е. один фунт или полфунта. Вот какое положение было» [15].

      Вейберт:

      «Особенно тяжело было отсутствие освещения – ни электричества, ни керосина, короткие зимние дни, длиннейшие вечера и ночи. Коротали время песнями…» [16].

      Морозов:

      «Сидеть в бараках было плохо. Охота поглядеть, что делается на улице, а нельзя: окна застыли, но любопытство брало свое. Как-то в полдень сидел я со своим товарищем на нарах и бил в своей шинели вшей механизированным путем по последнему слову тюремной техники. То есть шинель разостлал на гладкую доску нар и водил по ее рубцам донышком бутылки, сильно нажимая на нее, от чего вши трещали, как из пулемета, и гибли тысячами, швы шинели окрашивались в красный цвет. А товарищ сидел рядом со мной (Байдалин Мирон) и починял себе рубашку. Вдруг брызнула кровь мне в лицо, /143/ и обожгло руку в плече. Что такое? Промигался и вижу разорванный рукав у меня. Пощупал руку – ничего. Посмотрел на своего товарища – а он лежит на нарах и мозги рядом. А получилось вот что.

      Один из заключенных вздумал посмотреть в окно, для чего приложил губы на лед стекла и стал дуть. Образовалась дырочка, в которую ему можно было глядеть на улицу, чего заметил наружный часовой с вышки и выстрелил. Попал не в него, а пуля прошла мимо и прямо моему товарищу в правый бок черепа, вышибла кусок кости и мозги и прошла по моему рукаву под нары в пол. Этот инцидент никем из начальства во внимание принят не был, и часовой продолжал караулить, когда еще сделают ему мишень. С тех пор мы установили дежурство у окон и стали строго следить, чтобы кто не вздумал отдувать лед от стекол.

      Вскоре меня перевели в корпус централа и посадили в одиночную камеру номер пять. Кормили никуда не годно. В день давали 3 стакана кипятку и полфунта хлеба, а когда и этого не было. Изредка попадала горошница» [17].

      Тяжелые условия содержания заключенных, активные действия партизан в окрестностях Иркутска, наступление Красной Армии и разложение колчаковского тыла создавали в Александровской тюрьме обстановку, благоприятную для восстания. Политзаключенные, не утратившие воли к борьбе, не преминули ей воспользоваться.

      В Александровской тюрьме в 1919 году произошло два крупных восстания, имевших, однако, лишь частичный успех. В обоих случаях, согласно воспоминаниям, роковую роль в итоговой неудаче сыграло вмешательство чешского отряда, находившегося в составе войск, охранявших тюрьму.

      Первое восстание состоялось в сентябре 1919 г. В ходе него часть заключенных пересыльной тюрьмы при поддержке партизан отряда Н.А. Каландаришвили и сочувствующих солдат гарнизона сумела прорваться на свободу и присоединиться к повстанческому движению.

      По-видимому, Бухарин и Давыдовский принимали участие в подготовке данного восстания.

      Бухарин:

      «Осенью в сентябре месяце, как раз когда бывает праздник Александра Невского, кажется, 30 сентября мы до этого вели переговоры с пересыльной тюрьмой, чтобы сделать восстание и выйти обеим тюрьмам вместе, и идти в толпу [так в тексте; вероятно, имелось в виду – «в тайгу»], и там организовать партизанские отряды. И вот когда у нас было все готово, и мы решили сделать в тюрьмах в обоих сразу восстание, а поэтому назначили день и число, когда выходить, и кто что должен делать во время выхода. И вот наша тюрьма должна выйти первой /144/ и вместе с рабочей командой, которая находилась отдельно от тюрьмы, но и не такое было наблюдение, как раньше. И вот, значит, мы должны с ней выйти первые и разоружить чехов, которые находились в тюремной охране и помещались напротив тюрьмы.

      Но что же получилось? Пересыльная тюрьма не дождалась нашего выступления и выступила сама вперед нашей. И вот когда она выступила, то некоторые солдаты прибежали к нашей тюрьме и сообщили чехам, и у чехов было два пулемета и много патронов и были также бомбы и гранаты ручные. Когда из пересыльной вышли и разоружили гарнизон солдат, в это время чехи узнали и моментально поставили пулеметы на горе, и которая была выше тюрьмы и стали стрелять, когда те подходили к нашей тюрьме. И вот нам уже нельзя никак было выйти, потому что чехи хорошо устроили свою позицию. Их было сорок человек, и вот сколько ни бились наши товарищи, но никак нельзя было нас освободить, и мы остались, а они ушли. Их ушло около пятисот человек, остались только больные и кому лень было уходить. Нам после этого не давали прогулки, и мы сидели под строгим карцерным положении, на оправу выводили по два человека и за обедом тоже два, и вот так продолжалось недели две, а потом все стихло. После этого много поймали из них, которые разбрелись отдельно, и приводили в нашу тюрьму» [18].

      Вейберт:

      «В сентябре 19 года в нашей тюрьме было сделано восстание. Рано утром, чем свет, арестованные из І корпуса, выпущенные по обыкновению для работы в кухне, пекарне и т. д., зашли в надзирательскую как бы за ключами, но бросились на надзирателей, обезоружили их, захватили винтовки. А с улицы распропагандированная военная охрана тюрьмы со своим офицером подала арестованным помощь. Сбили с дверей корпусов замки, и арестованные вышли.

      Помню, я сидел в одиночке, спал. Вдруг страшный удар в дверь. Тяжелый замок спал, дверь кто то извне отворил и крикнул: «Вы свободны, товарищ». Быстро одевшись, выбежал я и другие несколько человек одиночников одиночного корпуса во двор и на улицу. Но уже трещали пулеметы запаса караульной роты, а вдали в горы, покрытые лесом, бежали наши товарищи из первых отворенных корпусов вместе с перешедшей на их сторону частью охраны. Успело уйти, кажется, человек 300, остальные 500–600 не успели…» [19].

      Давыдовский:

      «По прибытии в Александровскую центральную каторжную тюрьму опять стали думать об освобождении.

      Посредством библиотеки связались с товарищами, содержавшимися в Александровской пересыльной тюрьме, затем с местной Александровской, Инокентьевской, Усольской и Иркутской организациями. /145/ Была также связь и с дедушкой Карандашвили, который обещал в случае надобности укрыть бежавших в безопасное место.

      Вопрос о выступлении был решен окончательно, трудно было учесть, кому выступить выгоднее – центральной или пересыльной тюрьме.

      Центральной ночью не было возможности выступить, могли разве только днем, но тогда могла пострадать пересыльная тюрьма, при которой помещался местный батальон.

      В конце концов, товарищи пересыльной тюрьмы уведомили, что они выступят первыми.

      Был дан целый ряд указаний, и выступление должно было быть лишь в том случае, если они смогли бы освободить Централ.

      Ночью пересыльная тюрьма выступила. Восстание прошло бескровно. С рассветом вооруженные товарищи, рассыпавшись в цепь, двинулись на освобождение Централа. Но было уже поздно. Чехи были предупреждены и встретили наступавших товарищей ружейным и пулеметным огнем. Цепь остановилась, постояла на месте, дрогнула и повернула назад. Чехи преследовать их почему-то не решились, а предлагали тюремной администрации впустить их в Централ и позволить им переколоть большевиков.

      На другой день после ухода освободившихся товарищей из Иркутска был послан в погоню конный особый отряд, пехота с пулеметами, но все было напрасно. Товарищи ушли.

      Экстренно была назначена комиссия по расследованию дела, но ей ничего не удалось выяснить, и она только констатировала факт и с тем уехала обратно в Иркутск, переведя только начальника пересыльной тюрьмы на место освободившихся. Нужно отметить и то, что были такие «политические заключенные», которые не только не участвовали в самоосвобождении, но даже отказались уйти из тюрьмы, когда был уже свободный выход. Списки этих «верноподданных» иркутский губернатор Яковлев приказал представить в губернскую инспекцию. Вероятно, предполагалась амнистия или же какая-нибудь награда. Конечно, все это было в проекте, и осуществить не пришлось, так как не пожелавшие уйти просидели в тюрьме до тех пор, пока их не освободили большевики» [20].

      Панов:

      «Тюремная стража чувствовала себя в некоторой тревоге и опасности, имея на своем попечении около 5000 человек заключенных. Военная охрана, состоящая из молодых солдат, недавно прибывших из деревни, большой надежды на себя возлагать вызвала сомнение. Главной и прочной охраной в центре корпусов являлась кучка чехов в количестве 30–40 человек.

      […] /146/

      В конце августа военная часть, вызывавшая сомнение в охране тюрьмы, подтвердила это сомнение на деле. Гарнизон, состоявший из 150 человек солдат, утром рано рассыпался в цепь и повел наступление на тюрьму. Завязалась перестрелка между гарнизоном молодых солдат и остальной тюремной стражей. Затрещали пулеметы и ружейный залповый огонь.

      Вооруженная до зубов, опытная в военном деле кучка чехов отбила наступление. Гарнизон в полном составе, захватив некоторое количество военных припасов, ушел в тайгу.

      Тюремная администрация вся была на ногах. Целый день не открывались камеры. Охрана ходила в пределах тюрьмы с оружием наизготовку. На другой день из Иркутска прибыла новая военная часть для охраны гарнизона» [21].

      Второе восстание, состоявшееся 8–12 декабря 1919 года, оказалось куда менее удачным и имело для узников тяжелые последствия. Хотя части восставших и удалось вырваться на свободу, восстание было жестоко подавлено, в результате погибло не менее 200 его участников.

      Ф. Л. Бороздин:

      «Суровый режим Александровского централа и 1,5 фунта картошки в сутки не мог дальше держать существования заключенных, и лишь оставалось одно: жить или умирать.

      12 декабря 1919 г. заключенные, сговорившись предварительно с караулом, сделали попытку побега, но во время побега караул предательски открыл стрельбу, и заключенным ничего не оставалось, лишь возвратиться в корпус.

      На другой день на горке вблизи тюрьмы появилась прибывшая из Иркутска батарея, а неподалеку на колокольне были поставлены пулеметы.

      В течение 2-х суток била батарея по каменному корпусу, и трещали пулеметы. Каменные стены не выдерживали, и заключенные превращались в груду мяса.

      По истечении 3-х суток белогвардейцы под командованием чешского офицера вошли в корпус и перестреляли всех оставших[ся в] живых от бомбардировки. И в результате было перебито около 400 тов[арищей].

      Однако оставшиеся в живых, находящиеся в других корпусах тов[арищи] не могли рассчитывать на спасение жизни. Но тыл Колчака распался, и рабочие каменноугольных копей г. Черемхова сделали восстание, и благородный Колчак попал в руки пролетарского правосудия. И рано утром 1-го января 1920 г. еще до свету делегация от кр[естья]н с. Александровского объявила нам о переходе власти в руки советов, и жизнь наша была спасена. /147/

      Но к великому сожалению нас в Екатеринбург вернулось из 1200 чел[овек] около 100 тов[арищей]»22.

      М. Бухарин:

      «Когда я лежал в больной камере, то товарищи мне писали: «Скорее выписывайся, скорее, а то у нас есть важное для тебя сообщение, которое я тебе могу передать только устно». И вот я не мог выписаться, потому что меня не выписывали.

      И вот восьмого декабря утром, когда уборщики делали уборку, приходят в камеру и говорят: «Товарищи, второй корпус разоружил надзирателей и ушли все до одного». Мы, недоумевая, в чем дело, как там ушли, не может этого быть, чтобы они так скоро ушли, да они уже все во дворе, это дело другое. Камеры наши надзиратель закрыл и побежал. Вдруг загремел залп из караульного помещения, потом другой и третий. Мы просидели до обеда. К нам в окно прилетело несколько пуль, мы залезли под нары и там лежим, но пули все чаще и чаще стали нас посещать.

      После обеда, так приблизительно часа в три, начинают ходить по коридору и стучать по замкам. Это товарищи срывали замки с дверей камер. И заходит один уголовный с револьвером в руках и говорит:

      – Товарищи, вы и мы все свободны, оружие в наших руках и много патронов.

      Я спросил товарища уголовного:

      – А у кого находятся пулеметы?

      – А пулемет только один, другой сломан, они у них.

      Он ушел дальше. Я вышел в коридор и пошел во второй корпус в свою камеру, где я был здоровый. Тюрьма имела два этажа и два корпуса, эти корпуса соединялись коридорами. Значит, тюрьма такова – кругом здание, посредине двор и внизу подъезд. Когда я пошел туда, я увидел на коридоре своих товарищей, которые ходили с берданами и винтовками «гра».

      Я пришел в камеру, где и увидал остальных товарищей, много оказалось тоже больных. Я спросил, в чем дело. Мне сказал один товарищ, фамилия его Зенчук. Он говорит мне, что:

      – Товарищ, сколько мы ждали тебя и ни как не могли тебя дождаться, тов. Бухарин, советовали долго и пришли к тому заключению, что необходимо выходить, а то мы скоро все передохнем с голода и холода.

      Действительно, что холод и голод. Холод, потому что нет одежды, а главное тюрьма не отапливается.

      – И вот мы задумались выходить, а еще и потому, что Колчак издал приказ, чтобы во время отступления все тюрьмы взрывать. И вот вздумали уходить, пусть хотя из нас выйдет мало, но мы не все будем этой проклятой жертвой. /148/

      – Но так в чем же дело, почему вы не выходите? – спросил я их.

      Он говорит:

      – Мы кругом осаж [д] ены. Я взял у надзирателя ключи, мы стали открывать последнюю дверь к выходу на волю. Главных дверей их же я не мог открыть, потому что ключ не тот. В это время надзиратель, который ходил по ту сторону дверей, в это время получился залп из караульного помещения, но так как ворота были из железной решетки, поэтому и нельзя было оставаться тут, а также и уходить назад.

      Но я спросил:

      – А что вы будете теперь делать, почему Вы [затягиваете] время? Если придет к ним помощь, тогда вам будет плохо, я уже про себя не буду говорить.

      – Нам что будет, то мы увидим впереди, – он мне говорит, – что нам придет на помощь Дедушка, наверное, вечером, он стоит недалеко.

      Дедушка – это был один из [командиров] партизанских отрядов, фамилия его Карандашвили. Они были все наготове, чтобы выйти. Они пробовали товарища Зенчук, [так] как [он] знает военное дело хорошо, потому что он был старой армии офицер, но только не того духа, а духа революционного. И вот он сбил замок у боковых ворот со двора и вперед за ворота. Тогда солдаты [дали] моментально залп, но товарищ Зенчук поднял руку вверх и кричит солдатам: «Товарищи солдаты, вы в кого стреляете, и кто вами командует? Вы посмотрите назад, кто вами командует, вы хотите стрелять в своих братьев, которые вам хотят отвоевать свободу?» Скоро послышался снова залп, и Зенчук был ранен в правую руку, но не очень больно. Он забежал обратно во двор. Солдаты прибежали к воротам и стали бросать через забор ворот ручные гранаты. Тогда товарищам пришлось идти обратно в здание тюрьмы. И вот они дожидаются ночи, если дедушка не придет, то мы не пойдем через огонь, но все-таки пойдем.

      И вот, когда стало стемняться, они разбились по отделениям, и в каждом отделении был назначен отделенный, а тов. Зенчук был организатором и командиром всех. Я тоже попросил товарища Зенчука, чтобы они меня взяли с собой. Он был согласен, но с другой стороны было плохо, потому плохо, что я не мог никак идти без чужой помощи. И вот мне пришлось отказаться, и что лучше будет остаться тут в этих несчастных стенах. Я остался пока в этой камере. Тогда они сделали разведку и собрались уходить, и я с ними со всеми попрощался и пожелал им всего хорошего и счастливой дороги и пошел обратно в свою камеру больных. И вот, как видно, они стали выходить. Затрещал пулемет, и все стихло. Ночь была очень темная, и они ушли, и больше не звука. /149/

      Прошла ночь, стало светать, и тогда зачали снова стрелять по нашим окнам. Окны все постреляны, поднялся в камерах холод, прямо невыносимо терпеть. Кормить уже нас не стали. Камеры были открыты, но выйти нельзя было и в коридор, потому что против коридора как раз стоит церковь, и вот с этой колокольни и стреляли по коридору. Оправляться уже некуда, параши полны и все выливается на пол. Сильно больные стали скоро помирать, потому что за ними некогда было ухаживать, причем был еще сильный холод, и они замерзали и помирали с жажды. Вот какое ихнее было положение, потому что нельзя было принести даже снегу. И вот стало самое критическое положение, нельзя также и выносить мертвых, потому что вместе с ними могут еще другие помереть. Поэтому, товарищи, нам уже приходилось оставлять трупы в камерах до ночи, а уже ночью вытаскивали в коридор. Мы тоже известно какие здоровые, мы тоже ходим около стенки. Вот те и называются здоровыми, которые пять или шесть человек выносят трупы, которые весом не более как полтора пуда каждый, потому что самим можно догадаться, что там когда помирали, то уже не было мяса, а только кости, поэтому он мертвый и был такого веса. Не скажу, что легкий, потому что нам и это очень было тяжело.

      Когда пришел второй день, он был очень плох, но оказалось, что второй день был лучше третьего. Пришла вторая ночь, и что же мы увидели? С начала вечера приехала артиллерия, и начался бой. С кем, это пока еще неизвестно. И вот с того же вечера часов наверно так приблизительно с шести или семи привезли пулеметы, и эти пушки зачали стрелять по направлению от тюрьмы. Началась перестрелка, а потом зачался бой. Прибыло к тюрьме подкрепление, и пошла потасовка. Стреляли очень долго, летели пули и к нам в камеру тоже [нисколько] не меньше. Вот скоро пушку увезли назад и поставили где-то за тюрьмой и забрали пулеметы, и тоже повезли. Я как раз наблюдал в окно, хотя это и было рисково. Когда это все увезли, и скоро все стихло, и в улице не видно никого. Долго я сидел на окне и глядел, не понимая, что это такое бы все значило.

      Прошла вся ночь тихо, нигде ни одного выстрела нет. Тюрьма была кругом, ворота тюрьмы открыты, как ушли наши товарищи в первую ночь, так и они и остались. Читатель сразу поймет, в чем тут дело. Все было тихо, так же как и ночью. Мы просидели третьего дня до обеда. Хотя я пишу про обед, но мы его уже не видели третьи сутки, вот поэтому-то и стали скоро умирать, так что в каждой камере по три и по четыре стали вытаскивать в удобные моменты. И вот этот момент тоже, как на поле битвы после перестрелки убирали убитых, так и мы после этого всего вынесли всех умерших в коридор. После обеда, которого мы не видели, снова зачался бой, снова показались на улице /150/ солдаты и пулеметы. Начали опять с кем-то сражаться. Нам было
      очень плохо, но некоторые думали, что наверно на них наступает какой-нибудь партизанский отряд. И вот они [белые] стали наступать, и поднялся опять бой. Там тоже кто-то [стал] сильно отстреливаться.

      К вечеру картина стала все сильнее разыгрываться, и вот кто-то стал отгонять и теснить. Солдаты и чехи стали понемногу отступать. Издали все сильнее и сильнее стали сыпать пули в окна наших камер. Нам уже не приходится из-под нар и головы высовывать, но некоторые товарищи в камерах говорят, что это нас хотят освободить партизанские отряды. Но я еще спорил, также и спросили некоторые товарищи, что если бы были это партизаны то они и не стали бы стрелять по окнам тюрьмы, но с другой стороны опять не так. В конторе тюрьмы внизу, как раз под нашим или вернее в нашем корпусе, засели солдаты, и там пулемет гремит и гремит все время, как видно, били они по этому пулемету. Если бы мы находились в нижнем этаже, нас бы скоро убили, а то мы лежали под нарами, и нас пули не хватали.

      На третий день осады к вечеру стали уже в первый корпус бросать в окна гранаты, а по коридору тоже, как и по нашему, стреляли с колокольни тюремной церкви, так что оттуда стали все перебегатьв наши камеры, так как у нас еще спасаться было можно, потому что у нас еще гранаты и бомбы не кидали, а там у них уже засыпают ручными снарядами.

      Ночь почти всю также стреляли, дальше не отступали, а утром немножко стало потише, но это скоро прошло, и скоро поднялся уже ураган.

      Я еще скажу немножко про положение в камерах. Там уже известно, как люди мучаются, которые были. Камеры все заполняли тифозно-больными, они уже все умерли во время этой перестрелки, так каку них окна тоже были также выбиты, и они поэтому некоторые замерзли, а некоторые [погибли] с жажды. И вот все оказались смертными, а у нас тоже самая поднялась сильная жажда, потому что не было воды, и больные скоро умирали, потому что был сильный жар в каждом больном, и они умирали очень быстро.

      Четвертый день, товарищи, это самый жестокий день нашего переживания в этой Александровской каторжной тюрьме. Четвертый день это был самый кровавый день. Четвертый день это [т] был днем белого террора в Александровской тюрьме. На четвертый день они стали сильнее и сильнее стрелять по окнам и в третий корпус бросать бомбы и гранаты. Многие не хотели уходить из тех камер, где они были посажены. И вот в средине дня стрельба началась только по тюрьме, и открыли огонь из пушек, начали разбивать тюрьму, начиная со второго корпуса. Выпустили сорок снарядов из трехдюймовой пушки. /151/ Снаряды все пробили стенки и попали в камеры, так что вся тюрьма первого корпуса была пробита в громадные дыры. Я в это самое время как раз вышел в коридор, и уж пришлось забежать в другую камеру. Эта камера как раз была окнами в этот средний двор, камера № 22. И вот в ней ни одного стекла не побито, только и она одна и спаслась своими стеклами, которые дали некоторое тепло. Вот в эту камеру и еще забежало несколько человек. Когда я забежал в нее, в это самое время началась стрельба из пушки. Мы все легли под нары и успокоились, ожидая смерти. Я думал себе: «Вот первый корпус разобьют, а потом и наш возьмутся». И лежим и ждем, что кому прилетит. Бой сразу стих, но, думаю: «Значит, сейчас пушку поставят с другой стороны и зачнут понукать нас», – но случилось совсем не то.

      Солдаты забежали в коридоры тюрьмы и стали бросать гранаты в первый корпус, а затем закатили еще пулеметы со стороны улицы и выставили их в двери камеры и стали по ней стрелять. Когда по приказанию все камеры прошли с одной стороны, с другой стали выводить и выстраивать в коридоре. И вот когда выстроят человек 25 или 30, тогда уже открывают по ним огонь из пулемета и сразу всех уничтожают, а потом к нам в коридор забежали солдаты и моментально стали закрывать все камеры на засовы. «Ну, – думаю, – сейчас и нас зачнут сначала из пушки понужать, а для того, чтобы не убежали в другие камеры, так предварительно закрывали». Но оказалось не то, и почему-то солдат стоит с винтовкой в коридоре, которого видно в волчок двери.

      Потом после всего мы узнали, товарищи, следующее: что начальник, который взялся за это дело, он хотел уничтожить обе тюрьмы – Центральную каторжную и пересыльную, и вместе [с тем] больницу, в которой было около 700 больных тифом. Между прочим, наш первый корпус тоже считался все больные, а здоровые были с месяц тому назад переведены во второй корпус. (Я, кажется, смешал первый корпус, сказал на место второго первый, то прошу вас, товарищи, редакцию поправить, потому что был разбит второй корпус, а не первый). И вот когда этот самый храбрый командир хотел разбить обе тюрьмы и больницу, ему не удалось. Он бросил ручную гранату в окно, ему понравилось. Он взял другую, но оказалось, он взял ее для себя. Когда он хотел ее кинуть, подскользнулся и упал. В это время чешский офицер хотел взять и быстро отбросить ее, но она быстрее оказалась. Когда он ее схватил, то она моментально разарвалась и чешского офицера убила и этому герою откусила его геройские ножки.

      И вот в это время подъехала как раз тюремная комиссия и запретила расстреливать. Мы оказались первый корпус не расстрелян, как видно, по этому поводу, или быть может что-нибудь другое от нас задержало, задержало их. Вот тут начались допросы. Которые были /152/ здоровы, многих посадили в тюрьму в одиночку. В это же время вытаскивали трупы убитых товарищей во втором корпусе и раздетых совершенно наголо, вот какое было расправление на четвертый день этого погрома» [23].

      Вейберт:

      «Месяц-полтора спустя каторжная тюрьма тоже сделала попытку восстания, но неудачно вследствие измены. Никто не успел уйти, и заключенные заперлись в тюрьме и забаррикадировались. Тюрьма была обстреляна и взята, а над несчастными заключенными учинена страшная расправа. Около 200 человек было в тюрьме расстреляно и трупы их в виде поленницы сложены на тюремном дворе. Так они мерзлые и оставались там, еще когда мы в январе 20 г. все были из тюрьмы освобождены» [24].

      Морозов:

      «Числа 24 ноября ночью по коридору централа поднялся крик, шум, стук бегающих ног. «Что, – думаю, – такое? Не избивают ли арестованных белые? Наверно близко наши». Вдруг лязг у моих дверей. Я сел на койку и жду, чего будет, приготовился. Дверь открылась, и мне кричат: «Быстро выходи!» Я вышел, и в мою камеру толкнули коридорного надзирателя и закрыли. Тут я понял, что началось давно подготовляемое восстание арестованных. Настал час расплаты.

      Мы лавиной кинулись к воротам. Только открыли ворота, и вдруг: «Тра-та-та-та-та-та-та», – заработал пулемет фельдъегерьского баталиона, охранявшего централ. Кто-то и тут предупредил белых, и они уже были готовы нас встретить. Пало человек 20 наших. Мы кинулись обратно и закрыли ворота. Что делать? Куда не сунешься, там и пулемет. Закрылись в 1-м корпусе. Фельдъегеря повели наступление на корпус, но взять им не удалось, ибо мы в крепости, а они как на ладони за баркасом. Оружие было и у нас, поотобранное у надзирателей, и в охранном отделении тюрьмы были винтовки, наганы и прочее.

      Бились три дня. На четвертый день утром со стороны пересыльных бараков раздался пушечный выстрел, и снаряд попал в окно первой камеры, за ним второй снаряд в то же окно. И все, кто был в этой камере, были разорваны в куски и задушены газами от химических снарядов. Следующие снаряды полетели в другие камеры, и нам пришлось выбираться в коридор через груды тел и развалины нар и разной утвари, находящейся в камерах. Снаряды полетели в коридор, пришлось первый корпус оставить и выходить в корпус № 2. Чехи тогда направили снаряды в баркас, который пробили, и прежде чем им кинуться в разваленный баркас, мы решили сами вперед выйти и идти напролом. Так и сделали. Нас человек 200 вооруженных кинулись вперед и, невзирая на то, что нас бьют со всех сторон, кинулись бежать в тайгу. /153/

      Много погибло на пути, но все же часть нас ушла в тайгу, а там через ночь напали на след партизанского отряда дедушки Карандашвили, в котором я пробыл до января месяца 1920 года» [25].

      После подавления восстания снабжение тюрьмы было прекращено, и оставшиеся под охраной политические заключенные были обречены на голодную смерть. На уголовниках же, согласно воспоминаниям М. Бухарина, ужесточение режима не сказалось, и они активно торговали имевшимися у них продуктами, отбирая у политических последнее.

      В конце декабря 1919 года в селе Александровском была установлена Советская власть, после чего жители села взяли на себя дело снабжения тюрьмы, а политзаключенные были освобождены.

      Бухарин:

      «Там во втором корпусе еще оставались несколько камер живыми, и вот в этой камере столько было набито товарищей, что только было можно стоять. В этой камере помещалось 18 человек, а их, наверное, 115 человек, вот какая была масса сгружена. Конечно, я думаю, что тут должна быть болезнь, потому что они хотя и были сначала здоровыми, но такое время вести в таком положении, и то же самое – ни воды, ни хлеба, конечно, было нельзя. Затем ихние камеры стали переводить после этого четвертого дня, то есть в понедельник с обеда, которые оказались с отмороженными ногами, а которые ранены, и не было перевязки все время. Вот какое положение было во втором корпусе.

      Теперь я перейду к такому же положению, но только более подробному описанию корпуса. В первом корпусе, я уже говорил, товарищи, что там все сильно больные. И вот когда эта перестрелка и погром шел, окна были все выбиты. Многие больные не могли ворочаться на своей постели, лежали неподвижно. Пули визжали и летели по стенкам, сбивали штукатурку и заваливали больных пылью и кусками этой отбитой штукатурки. В таком положении они находились, и когда мне удалось перебежать в другую камеру, где уже я говорил, что та камера обстрелу не подвергалась, но все же там несчастье было почти одинаково. Там нас всех набралось в одну камеру 89 человек, а в нее всего входило 25 коек. И вот мы заняли все места под нарами, под столами и на столах и весь пол, который уже был покрыт грязью от параши, в которые мы оправлялись, с понедельника и до субботы не выносили из них. Вот какое создавалось положение. Поднялось сильное зловоние, но к этому скоро привыкли, а не привыкли к тому, что стала одолять сильная жажда. И многие товарищи не выносили этого и стали пить свою мочу, но вы уж сами знаете, какая у больного моча, как только он выпьет, так умирает. Тут же очень скоро и тихо [за] каких-нибудь самое большее пять-шесть часов, но и пришел конец, /154/ и мочи не стало. Тогда окна камеры замерзли, вот их и стали употреблять в дело. С них стали скоблить лед и класть на окна разные тряпки, чтобы достать как-нибудь воды. И вот что же вышло с этого льду? И набрали воды тряпкой, и пили воду, и ели лед, а вы тоже, я думаю, прекрасно знаете, что этот лед намерзал от испарения воздуха, и этот воздух мы сами надышали, и поэтому он тоже заразный и тем более холодный и сырой. Вот такое положение создалось у нас. По этому всему видно, сколько нас [должно было] умереть. И вот когда солдаты тюрьму заняли тюрьму, то разрешили выносить мертвых в коридор. И вот мы выносили каждый день по пять-шесть и более человек.

      Когда нам дали в пятницу суп, который был сварен в понедельник, то он такой был кислый, как самый крепкий уксус. Конечно, мы уже не смотрели, что там в нем есть живое существо или нет, мы за этим не смотрели. Получили мы этого супу по одной чайной кружке, а в субботу нам дали хлеба по полфунта, а воды не давали, и вот тут очень и очень было плохо. В воскресенье нам дали ушат воды три ведра и опять ничего

      Только в понедельник нам дали два ушата воды и полфунта хлеба, но воды нам далеко не хватило. Мы ее разом выпивали, а потом опять сутки ждали, когда привезут снова. Воду делили ложкой, чтобы было поровну. Затем наши параши тоже выносили очень редко. И вот в камере была ужасная сырость, все стены были водяные. Поднялась новая на нас армия, эта армия – вошь, которой столько было, что трудно сказать. Взять в руки иглу и ткнуть острым концом в пол, и вы попадете обязательно в спину этой кровожадной твари, вот как было много, разгуливаясь по полу, не говоря уже о своем теле.

      Вот стали нас выпускать во двор опознавать убитых, которых было навалено четыре громадных кучи, а остатки развалены по двору. И вот нас заставили опознавать. Я тоже ходил и смотрел своих товарищей и ни одного не мог узнать. Они так были изуродованы, что их нельзя узнать было, у кого нет черепа, у кого живота, у кого рук или ног. Словом, это было жестокое-ужасное.

      После этого всего нас стали выпускать самих за обедом, конечно, под наблюдением надзирателей. Но ходили очень мало, потому что были все босы и больны. Вот так мы жили после выступления наших товарищей с 8-го декабря и до 29-го декабря в таком несчастье.

      Я снова в это время заболел дизентерией и все время пролежал. Очень было трудно лежать, ухода абсолютно никакого. Каждый сам за собой ухаживал, а иначе никто. Зачем уже стали ухаживать [те], которые были поздоровее, но и тут несчастье. У нас, как я уже говорил, были все вместе уголовные и политические, и вот они драли сколько угодно за свой труд, а драли уже известно это хлебом и горячей пищей. /155/ И когда человек умирал, они его раздевали зачастую и забирали все себе, и вот так ухаживали. Когда надзиратель приходит, они ему продают, и он за это приносит хлеба, и чего они хотели: табаку, молока, рыбы, клюквы, словом, что угодно, а наше положение только давать им. Он за тебя выносит парашку – плати хлеб, которого получает полфунта, и его отдаешь ему.

      Пробыли мы до 29-го декабря в таком положении. А 29-го декабря утром приходит старший надзиратель и ораторствует в нашей камере, называет нас товарищами и говорит: «Товарищи, я хочу Вам сказать радостную весть. Товарищи, в городе Иркутске сделался переворот, там теперь управляет временное правительство, и вот оно хочет вас освободить. От него сюда приехали делегаты, для того чтобы просить крестьян поддерживать это правительство. Это правительство называется, так как оно выбрано исключительно из правых эсеров. И вот у них и правительство называется эсеровское правительство». Затем он говорит, что они скоро будут у вас, потому что крестьяне все, как Усолья, так и Александровского села, все согласны присоединиться к ним и взять тюрьму на себя, снабжать ее продовольствием. Это он нам сказал и ушел. Мы сразу поняли, что это снова ловушка, они хотят поймать этим правительством, и так ему ничего не сказали. Мы хотя знали, что должно быть скоро, мы и сами знали, с часу на час будет переворот, но когда он сказал, то мы ему не поверили. Но он опять пришел вечером и сказал, что к ним пришла комиссия по освобождению и уже ходит по камерам и высказывает речи.

      И вот этот представитель зашел и к нам, он сказал, что: «Иркутск [взят] восставшими рабочими и крестьянами, и что власть сейчас находится в руках самих рабочих крестьян. Я пришел к Вам, сообщить о том нашем положении, и вот теперь крестьяне взяли вас под свое покровительство, они вас хотят снабжать продовольствием продуктами. Пока у нас еще нет никакого правительства, и сейчас выбирайте из своей среды два человека в комиссию для рассматривания ваших дел». Когда он ушел, мы скоро выбрали двух человек и послали и их в канцелярию тюрьмы. Когда они вернулись обратно, рассказали нам, в чем дело, то мы узнали, что мы находится [так в тексте] гражданами села Александровского, а так как наши дела не рассмотрены, то мы пока будем находиться здесь, и мы выбраны в комиссию для рассмотрения этих дел, а крестьяне нас будут снабжать всеми продуктами. Завтра они нам привезут хлеба и других припасов, и мы завтра будем тоже начинать работать. Завтра же будут все камеры открыты, будет свободный ход по всем камерам.

      Вот легли мы спать, но нам не спится, никак не могут забыть, все говорят, никто не молчит. Пришло утро, все на ногах и ждут. Наших /156/ делегатов вызвали в канцелярию и скоро нам открыли камеры, и мы пошли узнавать, кто у нас жив, а кто убит и кто умер от голода и холода. Я узнал, что моих товарищей очень и очень мало осталось. Саковича я уже нашел умершим, это [с] прошлой ночи, а затем Черепова, который с нами ехал из Уфы, тоже сильно больным дизентерией, и который умер в следующую ночь. Очень много умирало, я сам наблюдал. Ляжешь спать с вечера, утром встанешь и видишь – рядом с тобой лежит уже мертвый. Будешь по другую сторону лежащему товарищу [говорить], что, мол, этот товарищ умер, и того так же не добудишься: он тоже, оказывается, умер. Много оказалось товарищей и убитых. Например, Кузнецов убит, который был присужден вместе со мной к смерти, и много тех мужиков крестьян, которые ехали вместе с нами, которые не дали нам убежать из вагона дорогой, и вот они оказались умершими и убитыми.

      Да, я стал говорить о свободном ходе по камерам. Когда я пошел по соседним камерам, и мы увидели в окно камеры, как приезжали крестьяне и привозили нам печеного хлеба, и мы очень были рады, рады были не хлебу, а сочувствию к нам крестьян. Мы видели, как они дают нам хлеба из своих саней, и такие радостные были у них лица, и вот почему и нам тоже стало весело» [26].

      Вейберт:

      «Репрессии увеличивались. Пища стала все хуже и хуже, недостаточней и скудней. Но в то же время чувствовалось, помимо скудно доходивших до нас слухов о неудачах и поражениях белых, что у администрации уже не стало такого гонора, что надзиратели стали к нам как-бы и заискивать… Во второй половине декабря 19 года нас уже почти совсем не кормили и помещения почти не отапливали… Средств у тюремной конторы не стало, так как их из Иркутска не давали.

      Но вот в последние дни декабря в одно прекрасное для нас утро мы увидели, что на караульных вышках не стало часовых… Спросили надзирателей. Говорят, что в эту ночь как охрана, так и полиция покинули Александровское.

      В тот же день новоиспеченный Комитет безопасности села объявил нам, что мы свободны, но просил нас эвакуировать тюрьму в организованном порядке. Так мы и сделали. Образовали Комиссию, которая в течение девяти дней при помощи жителей Александровского разгрузила тюрьму от политических заключенных, оставив в ней уголовных» [27].

      Катаев:

      «Когда в Централе расстреливали, мы стали проситься копать могилы. Я ходил могилы копать с целью попросить милостыню в Александровском селе, а потом оказалось, не пришлось этого сделать. /157/

      В декабре нас освободили, и мы пошли обратно, некоторые вступили в Красную Гвардию. Мы все, как спички, худые были, черные, вышли из Централа неузнаваемы» [28].

      Совков:

      «В декабре месяце сделалось восстание в Централе, в этот момент подоспели юнкера, поставили батарею, пулеметы и давай щелкать товарищей, громили стены, окна, двери и т. д. В результате этого погрома было убито 220 человек. После этого нас держали в пересыльной тюрьме рядом с Централом и совершенно не кормили. Товарищ Катаев немножко неправ, что мы были худы, как скелеты. Наоборот, мы были, как пузыри, от голода. Нас освободили не в декабре, а в январе. Тов. Катаев немножко забыл об этом [29].

      В заключение следует также отметить, что помимо вышеуказанных воспоминаний в документах Уралистпарта имеется список погибших во время восстания 8–11 декабря 1919 г. в Александровской центральной каторжной тюрьме, составленный упомянутой в воспоминаниях Комиссией по освобождению политических заключенных. В нем содержатся 82 фамилии и запись о 119 неопознанных трупах [30] (см. фото).

      1. ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 188. ЛЛ. 7–8 об.
      2. Там же. Д. 64. ЛЛ. 1–24.
      3. Там же. Д. 190. ЛЛ. 12–16.
      4. Там же. ЛЛ. 17–25.
      5. Там же. Д. 175. ЛЛ. 11–15 об.
      6. Там же. Д. 186. ЛЛ. 6–34.
      7. Там же. Д. 31. ЛЛ. 33–37.
      8. Там же. ЛЛ. 40–48.
      9. Там же. Д. 190. ЛЛ. 12–13.
      10. Там же. Оп. 1. Д. 122. ЛЛ. 234 об. – 236 об.
      11. Там же. Оп. 2. Д. 188. ЛЛ. 7 об. – 8.
      12. Там же. Д. 175. ЛЛ. 13–14.
      13. Там же. Д. 31. ЛЛ. 44–45.
      14. Там же. Д. 64. ЛЛ. 14–16.
      15. Там же. ЛЛ. 16–17.
      16. Там же. Д. 190. Л. 14.
      17. Там же. Д. 175. ЛЛ. 14 об. – 15.
      18. Там же. Д. 64. ЛЛ. 16–17.
      19. Там же. Д. 190. ЛЛ. 14–15.
      20. Там же. ЛЛ. 21–23.
      21. Там же. Д. 186. ЛЛ. 12–13.
      22. Там же. Д. 188. ЛЛ. 7–8 об. /158/



      23. Там же. Д. 64. ЛЛ. 17–21.
      24. Там же. Д. 190. Л. 15.
      25. Там же. Д. 175. Л. 15.
      26. Там же. Д. 64. ЛЛ. 21–23.
      27. Там же. Д. 190. ЛЛ. 15–16.
      28. Там же. Д. 31. Л. 36.
      29. Там же. Л. 47.
      30. Там же. Д. 13. ЛЛ. 50–50 об. /160/
      Партийные архивы. Проблемы и перспективы развития: Материалы V межрегиональной научно-практической конференции. Нижний Тагил, 14–16 мая 2019 года. – Екатеринбург: ООО Универсальная Типография Альфа-Принт, 2019. C. 136-160.
    • Стасевич В.А. Гвардейский экипаж в Февральской революции: три мемуара в свете документов // Новые исторические перспективы 2019, № 1 (14). С. 87-108.
      By Военкомуезд
      Гвардейский экипаж в Февральской революции: три мемуара в свете документов 

      Аннотация: В статье анализируются с обращением к архивным документам три мемуарных источника об участии Гвардейского экипажа в Февральской революции, написанных его чинами: воспоминания Федора Сорокина, великого князя Кирилла Владимировича и никогда целиком не издававшиеся и практически не введенные в научный оборот воспоминания Василия Дубровина. Критикуя существующую историографическую тенденцию, автор показывает низкую ценность всех трех источников для изучения истории Февральской революции и выражает сомнение в целесообразности обращения к мемуарным источникам прежде доступных документальных.

      Ключевые слова: Февральская революция, Гвардейский экипаж, мемуарные источники, документальные источники, Федор Сорокин, великий князь Кирилл Владимирович, Василий Дубровин. /87/

      Участие Гвардейского экипажа (далее — ГЭ) в Февральской революции событие, до сих пор не получившее удовлетворительного освещения в историографии, а некоторыми авторами отрицаемое. Мы вряд ли ошибемся, если скажем, что главные методологические условия этого — некритический подход к мемуарным источникам по данной теме и известное пренебрежение документальными. В пристрастной полемике вокруг фигуры великого князя Кирилла Владимировича (далее — КВ) стороны используют в качестве источников преимущественно мемуары и публицистику, руководствуясь в их подборе и трактовке политическими предпочтениями, причем, когда речь идет об интересующих нас событиях, полемика ведется в основном о «красном банте» и «красном флаге» и почти игнорирует остальной состав Гвардейского экипажа, помимо командира (Закатов 1998, Назаров 2004). Некоторые авторы просто говорят о переходе ГЭ на сторону революции, как о факте, не вдаваясь в подробности и доказательства (Коршунов 1999: 81—90, Чернышев 2013: 38), а иные вообще избегают затрагивать этот вопрос (Таубе 1944; Малышев 2011). В историографии Февральской революции работы, уделяющие внимание роли ГЭ, немногочисленны, касаются ее бегло и в данной части имеют существенный общий недостаток — либо также опираются на воспоминания, либо компилируют сведения мемуаров и документов, не придавая значения разной степени достоверности этих двух родов источников. Это же относится, увы, и к хорошо фундированной истории Гвардейского экипажа, написанной В.Т. Поливановым и Г.И. Бякиным (Мартынов 1927: 122, 134; Бескровный 1969: 108; Hasegawa 1981: 364—365; Соболев 1985: 50—51, 54—55, 89; Мультатули 2002: 263— 265; Петрова, Битюков 2009: 170—172; Поливанов, Бякин 1996: 303—313). Единственное исключение составляет статья Д.М. Гузаирова, который опубликовал в ней важные документы о революционных событиях (о чем еще будет сказано далее), при этом, впрочем, избегая высказываться определенно о характере участия в них ГЭ и несколько неуклюже отрицая явку ГЭ к Таврическому дворцу (Гузаиров 2012).

      В предлагаемой вниманию читателя статье я стремлюсь частично восполнить историографическую лакуну, а также на наглядных примерах предостеречь добросовестных исследователей от опоры на воспоминания. Для этого я анализирую три известных мне мемуара, написанных чинами ГЭ и касающихся Февраля. Сведения каждого из этих источников подвергаются проверке по документам из главного соответствующего массива — фонда ГЭ в Российском государственном архиве Военно-морского флота (РГАВМФ, ф. 935). Кроме того, докумен-/88/-ты названного фонда привлекаются для уточнения биографии и социально-политической позиции двух из трех авторов воспоминаний. Сначала рассматриваются (в порядке первого опубликования) два изданных мемуара, затем — неизданный и практически не введенный научный оборот. Цель последовательной рекострукции событий по документам в настоящей статье не ставится.

      В 1932 г. в серии «Дешевая историко-революционная библиотека» (№ 2 (336)) издательства Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев вышла книжка «Гвардейский экипаж в февральские дни 1917 г.». На титульном листе был указан автор «Ф. Сорокин». Хотя полное имя и отчество автора в выходных данных отсутствуют, в тексте мемуара к автору обращаются по отчеству «Данилыч» (Сорокин 1932: 9—10). Единственное выявленное мной лицо, подходящее на роль автора — эсер Федор Данилович Сорокин (Сорокин-Ковалев, Ковалев), о котором в литературе указывается, что в Первую мировую войну он служил на военно-морском флоте. (Более того, для него это был второй период службы — как утверждается, прежде Сорокин успел побывать военным моряком в 1905—1907 гг.). Если эта идентификация верна, то ко времени выхода книги Сорокин был крайне уязвим и находился в отчаянном положении. Никогда явно не отрекшийся от партийности Сорокин в 1922 г. проходил по известному процессу правых эсеров, но, очевидно, был отпущен под предлогом амнистии до суда и сослан в Нижний Новгород. В 1923 г. Сорокин был вновь арестован по обвинению в побеге и подпольной деятельности, после чего провел в общей сложности (учитывая заключение по следующему приговору) 6 лет в тюрьмах и Соловецком лагере особого назначения. После освобождения в августе 1929 г. Сорокина сослали в Самарканд, а в 1931 г. — в Петропавловск (Казакская АССР). В январе 1932 г. Сорокин писал главе Помполита Е.П. Пешковой с просьбой спасти его сыновей, проживавших в селе Борисовка Мордовского района Центрально-Черноземной области, от раскулачивания. В письме говорится о надежде выручить какие-то средства для помощи сыновьям от публикации в журнале «Каторга и ссылка» (принадлежавшем тому же обществу, что и вышеупомянутое издательство). В 1939 г. Сорокин был вновь арестован в Алма-Ате, 7 июля 1941 г. приговорен ВКВС к расстрелу за контрреволюционную деятельность, 30 июля 1941 г. — расстрелян (Красильников 2002: 166, 879—880; Морозов 2005: 180; Голоса АрхипеЛАГа 2014: 242—244) [1]. О некоторых других фактах биографии Сорокина, выявленных при анализе источника, мы скажем ниже.

      1. Также автор использовал ресурс базы данных общества «Мемориал» — (Сорокин-Ковалев).

      Мемуар начинается с краткого экскурса об участии моряков ГЭ в Первой мировой войне на суше — то есть, собственно, о боевом пути т.н. Отдельных батальонов, в 1915 г. слитых в единый Отдельный батальон (далее — ОБ). Заметим, что о тех моряках ГЭ, которые в войну продолжали нести службу в Петрограде и на Балтике в целом, во всем тексте не говорится ничего. О своей службе автор скупо сообщает, что в Одессу, где произошло слияние батальонов, он «прибыл с первым /89/ из них» (Сорокин 1932: 5—6). В начале 1917 г. (точная дата не указана), когда ОБ, находящийся к тому времени в Измаиле, начинают перебрасывать в Петроград, автор по какой-то причине вновь оказывается в Одессе и там же встречается с основной массой сослуживцев при погрузке их в эшелоны. По словам Сорокина, к этому времени никто в ОБ не сомневается, что их вызывают в столицу для подавления нарастающей революции (Сорокин 1932: 8). Но 15 февраля батальон прибывает не в Петроград, а на ближайшую к Царскому Селу «станцию Александровку» (Александровскую), где часть ОБ расквартировывают, автора же в составе «команды подрывников и службы связи» размещают в деревне Редько-Кузьмине неподалеку (Сорокин 1932: 13—14) [2].

      Позволим себе воздержаться от дальнейшего пересказа мемуара, тем более что книга сейчас оцифрована и находится в открытом доступе благодаря ГПИБ (Сорокин 1932), и вместо этого охарактеризуем содержание в целом в ряде аспектов. Повествование, изрядно отдающее беллетристикой (особенно в эпизоде с неудавшейся интригой старшего лейтенанта Хвощинского), преимущественно касается событий в Царском Селе и его окрестностях. Рассказ о петроградских событиях ограничен, во-первых, описанием прибытия ОБ к Путиловскому заводу, где якобы без ведома моряков была подготовлена рабочими торжественная встреча; во-вторых, словами о шествии батальона к Таврическому дворцу «для предоставления себя в распоряжение Исполнительного комитета Государственной думы и Совета рабочих и солдатских депутатов» (Сорокин 1932: 47—49, 54). Кстати, слова о шествии с Кириллом Владимировичем во главе, цитируемые из мемуара Сорокина в книге А.Н. Закатова (Закатов 1998: 62), в исходном тексте вложены в уста «матросов-канцеляристов», позднее выдвигающих кандидатуру КВ на выборах нового командира экипажа (Сорокин 1932: 56). Притом, что выше при словах о шествии Сорокин уточняет («исключая разбежавшихся офицеров»), в его подаче апология КВ предстает ложной [3].

      2. До этого автор единожды походя дает понять о своей принадлежности к «минной команде» (с. 10). Неясно, имеется ли в виду та же команда, о которой идет речь позднее, или более специализированная.
      3. Это, к слову, делает бессмысленными упреки Сорокина во лжи о «пулеметах на крышах».

      Текст небогат хронологическими ориентирами. После приведенной даты прибытия следующей упоминается только 26 февраля. Бунт (сперва в виде пассивного неповиновения офицерам) начинается 27 февраля, основные события происходят 28 февраля, в ночь на 1 марта матросы ГЭ и присоединившиеся к ним армейские части выступают из Пулкова в сторону Петрограда. Явка к Таврическому дворцу происходит «после обеда» (Сорокин 1932: 54). Далее хронология вновь становится туманной. «По возвращении из Таврического дворца» (очевидно — в Царское Село, раз личный состав в Петрограде и местные казармы ГЭ автором игнорируются) матросы начали «осуществление на деле идеи выборности». «На следующий день» происходят выборы ротных командиров, «дальше» — выборы экипажного комитета и командира экипажа (Сорокин 1932: 54—55). В некий /90/ момент после этих выборов в экипаж является КВ, выступает перед общим собранием с просьбой оставить его в составе Экипажа, которую оставляют без удовлетворения (Сорокин 1932: 57—58). Помимо этого, «через два-три дня, по возвращении из Таврического дворца» (Сорокин 1932: 58) в Экипаже начинают появляться разбежавшиеся офицеры, некоторых из которых (включая бывшего командира ОБ капитана 1 ранга Мясоедова-Иванова) отправляют в карцер.

      Сам автор-рассказчик действует в мемуарах очень редко. Для этого приводится объяснение: он-де страдал сильной болью в ногах и поэтому редко выходил из дома-квартиры в Редько-Кузьмине (в котором, впрочем, собирались революционно настроенные сослуживцы). Один раз рассказчик выходит из дома для условленной встречи (Сорокин 1932: 17, 21). Тем не менее, большая часть повествования ведется от безучастного третьего лица. Как именно автор узнал о большинстве описанных событий (а они происходят за пределами дома и деревни) — не объясняется.

      Рассказчик, естественно, нигде не говорит о своей принадлежности к эсерам, но любопытнее, что политические партии не фигурируют в мемуаре вообще — восстание предстает совершенно стихийным. Это означает и то, что никакой роли не играют большевики.

      Хотя «беллетристический» эпизод сюжета выглядит сомнительным, а ряд элементов (роль автора в событиях, их ход после явки ГЭ в Таврический дворец) — умышленно затемненными, ничто в тексте не предстает явно ложным или нелепым, кроме одного — прибытия восставших к Путиловскому заводу. Двигаясь из Пулкова к центру Петрограда, было невозможно прибыть к заводу «по пути» — для этого понадобилось бы сделать большой «крюк» на северо-запад (скорее всего, от Средней Рогатки по Царскосельской ул. — совр. Краснопутиловской).

      Перейдем к документальной проверке. Сразу укажем: собственно революционные события в документах упомянутого фонда (как делопроизводства ОБ, так и по ГЭ в целом) отражены только косвенно, и то неполно. В вышеупомянутой статье Д.М. Гузаирова цитируются целиком два документа, составленные уже после революции и утверждающие, что ОБ покинул Царское село с революционными намерениями и что Хвощинский, а также командир третьей роты лейтенант Сольский безуспешно пытались помешать этому, причем первый угрожал морякам расстрелом (Гузаиров 2012: 173—174; РГАВМФ 1: 50, 53). Это — весьма достоверное частичное подтверждение рассказа Сорокина (без приключенческих подробностей), но в остальном документальные свидетельства скудны. Нам не удалось выявить в фонде собственно приказ о переброске ОБ в Петроград, хотя она и оставила иной след. Активность, которая может иметь к этому отношение, начинается еще в декабре 1916 г., когда ОБ находится в Измаиле: из ОБ в Петроград отправляются мичман Левякин[?] и лейтенант Воронов с предписанием явиться к командующему ГЭ или его заместителю. 28 января командир ОБ кап. 1 ранга Мясоедов-Иванов телеграфирует в Петроград Кириллу Владимировичу о том, что командирует к нему «первым транспортом» лейт. Крюера (РГАВМФ 2: 15—17, 18). На /91/ отрезке с 20 января по 9 февраля заведующий строевой частью ОБ старший лейтенант Родионов дважды командируется в Одессу, передавая обязанности ст. лейт. Хвощинскому и, возвращаясь, принимает их вновь (РГАВМФ 3: 72, 74об., 75об., 77). 9 февраля кап. 1 ранга Папафедоров доносит КВ из Одессы о том, что «батальон прибыл 5 февраля. Последний эшелон отбыл 7го нр. 259» (РГАВМФ 2: 19). Приказ по ОБ от 18.02.1917 фиксирует прибытие и расквартировку батальона на станции Александровской. Интересны два из следующих приказов, возможно, выражающие подготовку к подавлению революционных волнений. Приказом от 22.02 № 30 назначается сборный пункт для дежурных рот, пулеметных взводов и батальона на Волхонском шоссе против кают-кампании. Приказ от 26.02 № 32 предписывает заведующим оружием произвести в ротах и командах осмотр огнестрельного оружия (РГАВМФ 4: 67,77,79). Важнейшие революционные дни — с 27 февраля по 3 марта — в делах, на которые мы пока что ссылались, отмечены или лакунами, или малоценной или просто рутинной информацией.

      Не находит четкого решения и вопрос о том, каким образом сменилась власть в Экипаже — во всяком случае, описанные Сорокиным «выборы» непосредственно не отражены. Однако похоже, что выдвижение следующего командира ГЭ, кап. 1 ранга М.М. Лялина, началось еще при командовании КВ. В росписи командного состава на 6 марта Лялин уже значится пом. командира Экипажа (РГАВМФ 3: 78об., 79). Ей же подтверждается описанное Сорокиным отстранение от власти офицеров ОБ, предстающих у него наиболее одиозными: командира Мясоедова-Иванова, пом. командира по хозяйственной части ст. лейт. Кублицкого [4], командира 2 роты ст. лейт. Хвощинского — они заменены в этих должностях, соответственно, на лейт. Кузьмина (представлен у Сорокина участником восстания), инженер-механика кап. 1 ранга Грачева, поручика Панова. Правда, если ориентироваться на список «дореволюционного» командного состава ОБ, приведенный в сочинении Таубе, то сменились командиры всех четырех рот и начальник пулеметной команды (Таубе 1944: 216). К росписи мы еще вернемся далее.

      Под позднейшими датами содержатся записи о зачислении Мясоедова-Иванова (14.07) и Кублицкого (15.07) в резерв; вопреки утверждению Поливанова и Бякина, в переписке по поводу расформирования ОБ от 10—26 марта со стороны ГЭ участвовал не Мясоедов-Иванов, а Лялин (РГАВМФ 3: 89 об.; РГАВМФ 2: 32, 34, 36). В одном из дел отмечено, что новый командир 4 роты ОБ, прапорщик Златоустовский, был назначен в батальон непосредственно Государственной Думой (РГАВМФ 2: 30). Что касается командира всего ГЭ, то Лялин вступает в командование 8 марта. 10 марта датирована запись об утверждении Лялина в должности приказом по флоту и морскому ведомству от 09.03.1917 (РГАВМФ 3: 79 об.). Есть в фонде и другие документы, касающиеся ухода КВ с командования, но о них целесообразнее говорить в связи с этим автором.

      4. Сорокин неверно называет его «кавторангом»

      Мы проверили достоверность мемуара и с другой стороны: поиском в доку-/92/-ментах сведений о лицах, упоминаемых Сорокиным. Оказалось, что для них в большинстве случаев подтверждается не только служба в ГЭ, но и статус, причем это относится не только к офицерам (о которых еще можно было узнать понаслышке), но и к нижним чинам. Таковы, кроме уже названных офицеров, мичман Чигаев и подпоручик Бардаш (Сорокин 1932: 22 и др. РГАВМФ 3: 75 об., 77, 77 об., 85 об. РГАВМФ 5: 115—117, 122 об.), «минер Гриша Давыдов» (Сорокин 1932: 9 и др. РГАВМФ 5: 131. РГАВМФ 6: 11—12 об.), «подрывник Лызлов» (Сорокин 1932: 24. РГАВМФ 5: 132. РГАВМФ 7: 6 об.), «ординарцы А.В. Батурин и П.А. Хорошунов» (Сорокин 1932: 17; РГАВМФ 5: 301). Не удалось определить соответствия «матросу Яковлеву» (Сорокин 1932: 60) (по понятным причинам), а также «товарищу Сухачеву — мастеру по шорному делу» (Сорокин 1932: 21).

      Сложнее и интереснее обстоит дело с документами о самом авторе мемуара. Мы смогли выявить только одно упоминание о подрывнике Федоре Сорокине — это пункт в одном из приказов по ГЭ, согласно которому старший минер Федор Дмитриев (так!) Сорокин 1908 г. службы исключается с довольствия при экипаже с 1 марта 1917 г. (задним числом) ввиду отправки на излечение в Петроградский Адмиралтейский госпиталь Императора Петра Великого (РГАВМФ 5: Л. 219). В описи, содержащей биографические документы о нижних чинах (приемные формуляры, послужные листы и т.п.), человека с таким ФИО, а равно других подходящих на роль автора Федоров Сорокиных или Ковалевых, нет (РГАВМФ 8: 48; РГАВМФ 9: 14). Но наше внимание привлек минер Петр Сорокин 1908 г. сл., призванный из запаса и упоминаемый наряду с уже известным нам Лызловым в одном из дел ОБ (РГАВМФ 7). Из трех Петров Сорокиных, фигурирующих в документах из указанной описи, подходит по возрасту один — Петр Михайлович Сорокин. Для него сохранился т.н. послужной лист — документ, фиксирующий призыв из запаса и последующую службу, однако, что примечательно, не оригинал (как у многих других нижних чинов), а дубликат. Согласно этому дубликату, П.М. Сорокин имел срок службы с 1908 г. и некогда был зачислен в запас ГЭ. Как требует формуляр документа, вверху него значится соответствующий «алфавит уездного воинского начальника» — в данном случае, Симбирского. 30 июля 1914 г. П.М. Сорокин был принят из запаса на действительную службу на Особом сборном пункте запаса флота в Санкт-Петербурге (РГАВМФ 8: 100 — 101 об.; РГАВМФ 6: 11 — 12 об.). Нашлись в документе и иные биографические сведения, но нам было очевидно, что полнее в этом плане сведения из других источников: т.н. алфавитов нижних чинов - специфического вида документов ГЭ, содержащего в себе подобия офицерских послужных списков. Мы обратились к такому алфавиту, фиксирующему службу моряков, срок которой считался с 1908 г. Здесь обнаружились сразу две персоналии, предстающие «двойниками» не только друг другу, но и П.М. Сорокину — «Сорокин Федор Данилов» и «Сорокин Петр Михайлов» (РГАВМФ 10: 490 об. — 491, 518 об. — 519). Соотношение важнейших сведений обо всех трех «биографических близнецах» проще всего представить в виде таблицы: /93/



      Очевидно, что Федор-Петр Михайлович-Данилович Сорокин-Ковалев по крайней мере один раз фальсифицировал свою биографию, а не исключено, что и хотя бы частично присвоил себе биографию другого лица. Напрашиваются вопросы о том, не подготовился ли он заблаговременно к революционной деятельности в рядах ГЭ и не оказывал ли ему кто-то, имевший административно-бюрократические полномочия в Экипаже, поддержку в этих махинациях. /94/ От последнего подозрения особенно трудно отмахнуться, просматривая биографии пары «двойников», расположенные на близких страницах одной и той же учетной книги.

      Предпоследний командир Гвардейского Экипажа великий князь Кирилл Владимирович не нуждается в представлениях, чего нельзя сказать о его мемуаре. Оригинал этой книги вышел в Лондоне на английском языке в 1939 г. (Cyril 1939) — через год после смерти основного автора — с последней главой, написанной его сыном Владимиром Кирилловичем. Отечественному читателю обычно доступны только переводы мемуара на русский: во-первых, вышедший в 1996 г. (Кирилл Владимирович 1996), в котором опущена последняя глава; во-вторых, включающий ее, изданный в 2006 г. (Кирилл Владимирович 2006); наконец, интересующий нас фрагмент о событиях Февраля минимум один раз издан отдельно — в приложении к уже упоминавшейся книге Закатова (Закатов 1998). Мы сочли необходимым обратиться к оригиналу ([S.I.]: a Royalty Digest Reprint 1995). Читателю сразу бросается в глаза такое отличие от переводных изданий, как примечание на титульном листе о том, что первые восемь глав (т.е., собственно, все, написанные КВ) отредактированы барристером князем Леонидом Ливеном («H.S.H. Prince Leonid Lieven, B.A. (Oxon.), Barrister at Law of the Middle Temple») [5]. Об этой редактуре бегло говорится в конце предисловия к изданию перевода 1996 г. (Кирилл Владимирович 1996: 30), в издании же 2006 г. факт не обозначен никак. Считать его малозначительным нельзя: если книгу доверили редактировать профессиональному юристу британского права, это может означать целенаправленное устранение или переработку любых потенциально опасных или неудобных мест. Конечно, нельзя исключить участия в редактуре и Владимира Кирилловича, а равно и других лиц после смерти КВ, но делать выводы об этом было бы можно, только имея доступ к рукописи (рукописям). На этом перейдем к изданному тексту.

      5. Изданный реестр Миддл-Темпла указывает, что князь Леонид Павлович Ливен, имевший 21 год от роду, был принят на учебу при этой юридической корпорации 1 июля 1930 г.: (Register 1949, 923). Этому лицу может соответствовать только обозначенное номером 45 в справочнике: (Гребельский и др. 1995, 167). В рассматриваемом мемуаре говорится о том, как его автор гостил в имении Павла Павловича Ливена (очевидно, номер 32 на той же схеме, т.е. отец редактора) в 1910(?) г.: Cyril 1939, 187.

      Рассказ о революции, интересующий нас, завершает собой мемуар и представляет собой мелкий относительно его общего объема фрагмент: девять с половиной страниц (Cyril 1939: 204—213). Сразу после утверждения о том, как автор и его жена «встретились в столице в начале февраля», следуют слова: «Я получил командование Гвардейским экипажем от Императора…» («I had received the command of the Naval Guards from the Emperor…»). Это — не просто неудачная фраза: ранее автор говорит о предшествующем ходе Первой мировой войны так, как будто не командовал в это время ГЭ. В 1914 г. КВ, по его словам, «был назначен в морское подразделение адмирала Русина при штабе великого князя Николая, который был нашим главнокомандующим в начале войны» (Cyril 1939: 196). Действительно, 03.08.1914 г. КВ отпра-/96/-вился в Штаб Верховного главнокомандующего (РГАВМФ 11: 9. РГАВМФ 12: 88), но в остальном цитата состоит из путаницы. Адмирал А.И. Русин возглавлял т.н. Морской штаб Ставки, сформированный только в январе-феврале 1916 г., когда верховным главнокомандующим был уже сам царь; при верховенстве великого князя Николая Николаевича существовало т.н. Военно-морское управление при его штабе, возглавляемое контр-адмиралом А.В. Ненюковым (Назаренко 2011: 185— 186). Далее, если верить мемуару, только в 1916 г. рассказчик «был произведен в контр-адмиралы и получил командование военно-морским отрядом, который выполнял полезные саперные работы на наших реках и озерах» (Cyril 1939: 199). Согласно послужным спискам КВ, отложившимся не только в фонде Экипажа, но и в специальном фонде-коллекции, великий князь был назначен и.о. наблюдающего за морскими командами в действующей армии вместо заболевшего контр-адмирала графа Толстого 21.10.1914 г. (позднее назначение стало постоянным, а должность дважды переименовывалась). В контр-адмиралы КВ был произведен (с зачислением в Свиту) 23.02.1915 г., а менее чем через месяц (16.03) был назначен командиром ГЭ с сохранением прежней должности (РГАВМФ 11: 9. РГАВМФ 12: 88). Далее, не некий отряд, а Отдельные батальоны ГЭ действительно выполняли упомянутые в мемуаре работы — но только в конце 1914 — первой половине 1915 г. (Поливанов, Бякин 1996: 235— 261). Полностью умалчивая о боевом пути ОБ, автор избегает противоречия с той линией, которую проводит вплоть до конца мемуара — что фронтовые части якобы сплошь состояли из пылких монархистов, а «гидра революции» смогла поднять голову только в тылу. Само собой, это отчасти снимает с командира ответственность за позднейшие революционные настроения в ГЭ.

      Вернемся в 1917 г. Хронология излагаемых событий расплывчата, кое-где хромает: после экспрессивного описания беспорядков «во второй половине февраля» («during the later part of February») говорится, что «следом было получено сообщение о мятеже Балтийского флота в Гельсингфорсе» («Next the report of the mutiny of the Baltic Fleet at Helsingfors was received»). На самом деле, как известно, восстание в Гельсингфорсе началось только 3 марта [6]. Впрочем, ГЭ «до сих пор сохранял верность… и не был заражен тем, что происходило в тылу» (Cyril 1939: 204—205). Далее в некоторый момент, когда ситуация в столице стала критической, автор приказал «одному из своих батальонов Гвардейского экипажа, охранявших императорскую семью в Царском Селе» [7], отправиться в Петроград для соединения с остальным ГЭ — «почти единственной верной частью, на которую можно было бы положиться для поддержания порядка», причем сделано это было с согласия императрицы (Cyril 1939: 206). Позднее «однажды» («one day») к КВ является офицер Экипажа с сообще-/96/

      6. (Февральская революция 1927b: 35—36 и далее). Ранее, но все равно не «во второй половине февраля», а 1 марта, началось восстание в Кронштадте. (Февральская революция 1927a: 40 и далее).
      7. One of my Naval Guard battalions…». К тому времени единственным «батальоном» ГЭ был Отдельный — на остальные подразделения батальонная структура не распространялась.

      нием, что «матросы заперли офицеров» и «в казармах назревают серьезные неприятности». Командир отправляется в казармы и, обратившись к матросам, «восстанавливает порядок». При этом Экипаж «очень разозлен» («in an ugly temper»), но сохраняет личную преданность командиру (Cyril 1939: 207—208).

      «В последние дни февраля» «Правительство» (не уточняется — какое) ради поддержания порядка обращается ко всем войскам и их командующим с призывом явиться к Думе и заявить там о своей лояльности («the Government issued an appeal to all troops and their commanders to show their allegiance to the Government by marching to the Douma and declaring their loyalty»). Поколебавшись, хотя «Правительство» и «не было еще открыто или официально революционным», автор решает подчиниться воззванию — чтобы, опять-таки, спасти порядок и сохранить ГЭ под контролем от «революционной заразы» [8]. Когда КВ вновь является в казармы, матросы сами требуют, чтобы их вели к Думе, что он и делает, после обстрела по пути пешком пересев в автомобиль. В Думе автор якобы не делал ничего, пребывая «под охраной своих людей». Вечером автор возвращается назад уже на машине, поданной студентом Горного института («a mining student»).

      8. (Cyril 1939, 208—209). Из слов автора следует, что колебался он, сомневаясь не столько в законности самого правительства, сколько потому, что ему могло понадобиться «пожертвовать личной гордостью» («with the sacrice of my personal pride») — видимо, подчинившись тем, кто доселе не были его начальниками.

      Через еще несколько эмоциональных пассажей сообщается о том, что 3 марта наступила «развязка ужасной трагедии»: пришли вести об отречении Николая II. Едва узнав об этом («as soon as I heard what had happened»), КВ подает в отставку и отправляется в Экипаж для последнего обращения к бывшим подчиненным. КВ убеждает их сохранять дисциплину и верность стране и повиноваться начальству (т.е. уже новому). Экипаж якобы встречает новости об отречении «со слезами на глазах» и заявляет о личной преданности бывшему командиру, которая продолжает проявляться и после его отставки — до отъезда КВ из Петрограда в Финляндию в июне 1917 г. (Cyril 1939: 210-212).

      Рассказ о Феврале вызывает минимум четыре сомнения в правдивости и откровенности автора, на которые нельзя ответить ссылкой на изъяны памяти. Во-первых, слова об уводе матросов ГЭ из Царского Села прямо противоречат изданным письмам царицы Александры Федоровны к Николаю II от 2 марта, из которых явствует, что КВ не согласовывал с ней своих действий (Переписка 1927: 228, 230). Во-вторых, ничего достоверно не известно о таком февральском правительственном воззвании, о каком говорит автор. Самое близкое к этому — воззвание М.В. Родзянко от имени Временного Комитета членов Государственной Думы, которое опубликовано во втором выпуске т.н. «“Известий” революционной недели» от 28 февраля. Оно содержит только общие фразы о «взятии в свои руки восстановления государственного и общественного порядка» и об уверенности в помощи от населения и армии «в трудной задаче создания нового правительства» (Первые шаги 1917). Днем ранее было опубликовано воззвание к войскам с призывом присылать выборных представителей в здание /97/ Думы — но не от Временного Комитета, а от Совета рабочих депутатов (Воззвания совета 1917). Единственный современный событиям источник, говорящий о подобном воззвании — телеграмма, направленная в ночь на 1 марта из Ставки генералом Алексеевым в Царское Село и позднее дублированная для командующих и штабов всех фронтов (Февральская революция 1927a: 31). Оставляя в стороне вопрос о правдивости этой телеграммы, в обоснование которой Алексеев ссылался на некие «частные сведения», подчеркнем: адресатами ее были генералы в штабах фронтов и двигавшийся с отрядом из Ставки в Царское Село генерал Иванов, а не Кирилл Владимирович, который пребывал в гуще событий.

      В-третьих, странны слова о том, что «Правительство» (Временное — иначе понимать текст нельзя) в некоторый момент «еще не было революционным». В первом выпуске «Известий» от 27 числа было опубликовано постановление совета старейшин Государственной Думы, объявленное тем же Родзянко и начинающееся со слов: «Основным лозунгом момента является упразднение старой власти и замена ея новой» (Делегация 1917). Трудно не назвать эти слова революционными — а ведь они публиковались еще на пороге создания Временного правительства. В-четвертых, рассказчик умалчивает о ряде важных событий. Ничего не говорится ни о переписке, происходившей 1—2 марта между КВ и великим князем Павлом Александровичем, ни о подготовленном КВ еще в первой половине февраля проекте конституционной реформы — фактах, которые сейчас признаются и «кирилловцами» (Немирович-Данченко 2006: 16, 18—20; Переписка 1927). Ничего не сказано и о собственном «условном отречении» КВ по образцу отречения великого князя Михаила Александровича — документе, хранящемся в ГАРФ (Назаров 2004: 167).

      Для проверки слов Кирилла Владимировича по документам из фонда ГЭ ключевой является книга приказов по строевой части Экипажа за интересующее нас время (РГАВМФ 5). Все приказы в ней собственноручно подписаны командиром, т.е. являются собственно оригиналами приказов. Картина, восстанавливаемая на их основании, резко противоречит нарисованной в мемуарах.

      Первое отражение революционных событий появляется в приказе № 61 от 2 марта (РГАВМФ 5: 143об. — 144об.). Пункт 2 предписывает провозгласить в Экипаже приказы члена Временного комитета М. Караулова, по которым требуется арестовывать, среди прочих, «чинов наружной и тайной полиции и корпуса жандармов», а также «сановников и генералов, буде таковых придется задерживать». Из подписи КВ под собственно приказом по Экипажу исчезает присутствовавшее ранее свитское звание (слова «Свиты Его Величества…»).

      Приказ № 62 от 3 марта (РГАВМФ 5: 144об. — 147) также воспроизводит тексты, исходящие от думских властей. Во-первых, оглашается состав теперь уже Временного правительства. Во-вторых, воспроизводится воззвание последнего, содержащее фразы о достижении «успеха над темными силами старого режима», «полной и немедленной амнистии по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим /98/ покушениям военным восстаниям аграрным преступлениям и т.д.» [9], наконец, о неразоружении и невыводе из Петрограда «воинских частей, принимавших участие в революционном движении», что позволяет заключить, что ГЭ к этому времени воспринимался и воспринимал себя сам как часть революционная. Из прочих цитируемых текстов отметим воспроизводимый «задним числом» приказ Временного комитета от 2 марта, содержащий слова о «свержении старой власти».

      В начале приказа № 63 от 4 марта (РГАВМФ 5: 147—149об.) объявляется для оглашения телеграмма Николая II генералу Алексееву о назначении председателем совета министров князя Львова, а сразу за ней — манифест об отречении Николая II («переданный Командующим флотом Балтийского моря вице-адмиралом Непениным по юзограмме»), а также отречение в. кн. Михаила Александровича. В этом же приказе оглашается предписание Военной комиссии при Временном правительстве к Гвардейскому экипажу «состоять в полном распоряжении Петроградского Общественного Градоначальника, профессора Юревич [так — В.С.]» (от 2 марта за № 255). Из подписи Кирилла Владимировича исчезают и слова «великий князь» — вместо них и перед именем стоит росчерк, который можно понять, как монограмму «КВ».

      9. Пунктуация оригинала.

      Приказы № 64 от 5 марта и № 65 от 6 марта (РГАВМФ 5: 150—151об., 151об. — 153) подписаны уже просто «Контр-адмирал Кирилл Владимирович». Последний из них содержит объявление списка «офицеров и чиновников, несущих службу в Гвардейском экипаже» — совершенно совпадающего с тем, что мы встречали в книге перемены личного состава, анализируя мемуар Сорокина (РГАВМФ 3: 78об. — 79 об.).

      Как предыдущий, подписан и приказ № 66 от 7 марта (РГАВМФ 5: 153—155). Через небольшой промежуток после подписи, внизу того же листа, содержится дополнение к приказу от того же числа, содержащее заявление об уходе Кирилла Владимировича в отставку. Хотя основной текст дополнения явно написан рукой иного писаря, нежели предыдущие приказы, почерк новой подписи («Контр-адмирал Кирилл») ничем не позволяет усомниться в ее подлинности. Следующий приказ подписан уже новым командиром Гвардейского экипажа М.М. Лялиным (РГАВМФ 5: 158).

      Итак, Кирилл Владимирович принял революцию, свержение старой власти и новую власть Временного правительства. При его же командовании Гвардейский экипаж стал революционной частью, и Кирилл же не позднее 6 марта санкционировал свершившуюся смену офицеров на командных должностях. Новости об отречении Николая II, опубликованные в столице вечером 3 марта и объявленные в Экипаже на следующий день [10], не подтол-/99/

      10. В подшивке «Известий…», хранящейся в Библиотеке Российской академии наук, имеются №№ 6—7 «от 2—3 марта» (2 варианта верстки), № 7 (от 3 марта, 3 варианта) и № 8 (4 варианта, 3 — от 3 марта, один датирован 4 марта). Тексты отречений Николая II и Михаила Александровича напечатаны только в № 8. В записи беседы ген. Алексеева по прямому проводу с А.И. Гучковым, закончившейся около 18 ч. 30 мин. 3 марта, Гучков говорит, что «обнародование обоих манифестов произойдет в течение предстоящей ночи»: (Февральская революция 1927b: 37). В этой же публикации воспроизведены документы о том, как объявление манифестов в войсках задерживалось до 4 марта.

      кнули командира к уходу со своего поста. Отставка состоялась только 7 марта или, в крайнем случае (если допустить датировку задним числом), 8 марта. Единственное объяснение даты такого выбора — в том, что именно поздно вечером 7 марта на заседании Временного правительства было принято решение об аресте царской семьи (Додонов 2001: 49—50). Можно предположить, что крутые меры по отношению к царской семье повлекли за собой и давление на Кирилла — подобно тому, как чуть позднее был принужден к отставке великий князь Николай Николаевич (Февральская революция 1927b: 60—69). Но не менее вероятно, что Кирилл подал в отставку вполне добровольно — чтобы не выглядеть причастным к аресту. (Притом — достоверно никак публично не высказавшись против него). Не исключено, что его осведомили об этом действительно 7 марта — как только решение об аресте было принято или даже заранее.

      Мемуар В.В. Дубровина, до сих пор не опубликованный целиком, цитируется только в очень легковесной книге М.А. Столяренко (Столяренко 1969: 166) со ссылкой на Ленинградский партархив (ЛПА. Ф. 4000. Оп. 5. Св. 516. Е.х. 1433). В преемнике ЛПА — Центральном государственном архиве историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб) — эти воспоминания хранятся с почти не изменившимся шифром (ЦГАИПД 1). Текст мемуара, озаглавленный «НАКАНУНЕ», набран на машинке на лицевых сторонах 5 с половиной листов — от руки написана только подпись в конце, за которой следует полное имя («Вас. Вас. Дубровин») и адрес автора на тот момент («Ленинград, Красная ул. 51, кв. 16»). Текст не датирован. Явных признаков составления текста другим лицом нет, весьма безыскусный стиль, недостаток пунктуации и орфографические ошибки выглядят подходящими для сочинения простого матроса.

      Рассказ от безучастного третьего лица начинается с вводной характеристики ГЭ, в которой ничего не выглядит явно ложным или нуждающимся в проверке, кроме фразы про то, что «к началу империалистической войны он [ГЭ — В.С.] был на 300% «разбавлен» запасниками срока службы 1900 г. и моложе годов, т.е. людьми видевшими и даже активно участвовавшими в собраниях 1905-7 гг.» Следом высказывается мнение о нецелесообразности формирования сухопутных батальонов ГЭ, а равно — подобных им сухопутных полков из моряков («Беломорского и других») в Гражданскую войну.

      Большая часть остального рассказа посвящена событиям в Петрограде. Сперва автор сообщает о «предусмотрительном» (кавычки его) поступке «царских заправил» — формировании в конце 1915 в казармах ГЭ запасной роты. По словам автора, эта рота комплектовалась из специально отобранных солдат гвардейских полков петроградского — «сплошь сыновей деревенского кулачества». Далее описывается постепенное нарастание с конца 1916 г. революционных настроений и подготовка к восстанию «на случай начала революции». Указываются разнородные факторы: как внешние (листки с выдержками антиправительственных речей в Думе, «прокламации партий с-р и с-д», «землячки» с заводов и фабрик), так /100/ и внутренние (влияние «запасных товарищей», которые «виды видывали» в 1905 г. и позже). Уже в конце февраля на фоне волнений в городе в казармах становится известно, что прибывший в Царское Село ОБ (у автора — «батальоны») не пойдет против рабочих, а командиру экипажа «б. в. к.» Кириллу — «некогда, он тоже “за революцию”». 23 февраля к воротам казарм прибывает грузовик с рабочими Невского и Путиловского заводов, которые требуют открыть ворота. По известному восставшим плану, во дворе казарм выстраивается запасная рота во главе с кап. 2 ранга кн. Вадбольским, готовая открыть огонь по матросам, однако выстрелы с чердака рассеивают ее (Вадбольский скрывается). Матросы открывают ворота и, захватив оружие из арсенала, присоединяются к революции. Выстроившись, Экипаж под командованием «мичмана Кузмина» отправляется (очевидно, вместе с рабочими) к Крюковским казармам 2-го Балтийского флотского экипажа. Несмотря на попытку вооруженного отпора, устроенную «новобранцами по приказанию шкурья» [11], 2-й БФЭ в ответ на призывы рабочих и гвардейцев переходит на их сторону.

      10. Сверхсрочнослужащих.

      Тем временем в Царском Селе матросы отказываются охранять царицу и, после некоторых колебаний, направляются в Петроград на соединение с остальным ГЭ при самоустранении или бегстве офицеров. Засаду на Волхонском шоссе, возглавляемую ст. лейт. Хвощинским, «снимают без единого выстрела». Наконец, «1-го марта экипаж, под командой Кирилла, будучи обстрелянным с провокационной целью на Садовой улице, потеряв лишь одного убитого с несколькими раненными прибыл в Таврический дворец» [12].

      Из пока что пересказанного явно не соответствует действительности только датировка восстания в казармах 23 февраля — будь это правдой, Гвардейский экипаж обрел бы репутацию первой восставшей части в Петрограде [13]. Есть и детали, внушающие некоторое доверие: верно указаны звания ряда офицеров (кроме Вадбольского и Хвощинского, это контр-адмирал Зеленецкий [14] и кап. 1 ранга Папа-Федоров (ЦГАИПД 1: 3); в противоположность Сорокину, который почти отрицает наличие у ГЭ боевых судов (Сорокин 1932: 5), Дубровин верно называет таковые: (крейсер) «Олег», (эсминцы) «Войсковой» и «Украина» («Украйна») (ЦГАИПД 1: 4) [15]. Автор показывает, что верно знает план казарм ГЭ, их петроградский адрес (Екатерингофский пр., 22), маршрут от них до Крюковских казарм. Рассказ о событиях в Царском Селе по большей части укладывается в канву мемуара Сорокина за исключением того, что умалчивает о роли лейтенанта /101/

      12. Орфография и пунктуация оригинала.
      13. И современники, и историография единодушно датируют открытый мятеж войск 27 февраля, причем в качестве первого восставшего чаще всего указывается лейб-гвардии Волынский полк. В «“Известиях” революционной недели» от этой же даты наряду с ним «перешедшими на сторону народа» называются «Преображенский, Литовский, Кексгольмский и саперные полки».
      14. Верно сказано и о замещении им КВ в его отсутствие, и (в целом, хотя с неточностью) о том, что последний «командовал всеми морскими батальонами на фронте».
      15. Дубровин говорит о слухах, что корабли «будут вызваны из Ревеля». Единственный неназванный корабль — крейсер «Варяг» — со времени покупки у Японии и зачисления в ГЭ в 1916 г. никогда не появлялся в Балтийском море.

      Кузьмина — притом, впрочем, что в то же время в Петрограде действует «мичман Кузмин». Увы, поскольку мемуар Дубровина не датирован, невозможно быть уверенным, что его автор не черпал сведения о царскосельских событиях из книги Сорокина.

      Проверка по документам их фонда ГЭ снижает ценность рассмотренного мемуара как источника до исчезающе малой. Дело в том, что во время революционных событий их автор отсутствовал в Петрограде: не позднее 25 февраля член музыкантско-писарской команды матрос 2 статьи Василий Дубровин был отправлен в город Романов-на-Мурмане (совр. Мурманск) в распоряжение начальника Кольской базы (РГАВМФ 3: 169 об.). 14 марта на основании рапорта этого начальника вышестоящий — начальник Кольского района и отряда судов обороны Кольского залива контр-адмирал Бестужев-Рюмин — приказал вернуть Дубровину прежнее звание писаря 1 статьи «за хорошее поведение и усердие к службе» (РГАВМФ 5: 225об.). Точно такое же распоряжение появилось в приказе по ГЭ № 76 от 17 марта (РГАВМФ 5: 186 об.; РГАВМФ 14: 151 об.). По книге перемены нижних чинов (РГАВМФ 3) возвращение Дубровина из этой командировки не прослеживается вплоть до 8 октября.

      В том же фонде ЦГАИПД СПб находятся еще три дела с воспоминаниями Дубровина. Оказывается, в 1928 г. Дубровин написал мемуар, в котором признавал, что во время февральских событий находился в Мурманске (ЦГАИПД 2). Но мало и этого: Дубровин, который, судя по всем доступным биографическим сведениям (см. ниже), родился ок. 1892 г., умудрился в 1928 г. сочинить мемуар «о прохождении обучения на Обуховском заводе матросами Черноморского флота в 1902—1906 гг.», а в 1935 г. — о событиях «Кровавого воскресенья» (ЦГАИПД 3; ЦГАИПД 4) [16]. Если в более раннем из этих текстов еще выдерживается позиция безучастного рассказчика (которая, впрочем, ввиду дат не может «спасти» источник), то в позднейшем Дубровин представляет себя участником событий, причем, судя по всему, не подростком, а взрослым рабочим. Ознакомившись со всеми этими текстами, трудно не счесть их автора завзятым сказочником.

      16. Ко времени просмотра нами этих дел (декабрь 2016 г.) они были перепутаны обложками. В конце воспоминаний от 09.05.1928 г. указано, что одна из копий текста была направлена в редакцию журнала «Красный флот». Мы не обнаружили этого мемуара во всей подшивке журнала за этот год (последний год его выхода – не путать с одноименной позднейшей газетой). В воспоминаниях от 1935 г. присутствует обильная рукописная правка поверх машинописного текста, с записью о возможности публикации после доработки. Такая публикация нами не обнаружена.

      Биографические сведения о Дубровине, добытые поверхностным поиском, скудны, хотя интересны. В беглых упоминаниях о нем, найденных нами в документах из фонда ГЭ, фигурирует срок службы 1914 г., однако в соответствующем алфавите нижних чинов Дубровин отсутствует. Нет в фонде и приемного формуляра. В одном из фондов ЦГАИПД СПб имеется дело, содержащее два экземпляра личной карточки и партбилет Дубровина (ЦГАИПД 5). Из них мы узнаем, что мемуарист родился в 1892 г. (что соответствует сроку службы), происходил, очевидно, из Костромской губернии (Ветлужского уез-/102/-да, Николошанской волости) [17]. Строевое обучение прошел в Гвардейском экипаже. Через два года после уже известного нам членства в Мурманском совете в 1917 г., 20.10.1919 г., вступил в РКП(б) в Москве. Делая одновременно партийную и флотскую карьеру, к 1920 г. Дубровин стал комиссаром службы связи Штаморси Республики и начальником шифровально-телеграфной части Штаба. В 1921 г. — зав. шифротдела и заместитель (позднее — помощник) комиссара Штаба. В апреле того же года — комиссар штаба наморси Черного и Азовского морей, позднее (после, вероятно, кратковременного возвращения в Штаморси РСФСР) еще несколько месяцев — «в командировке на Юг Республики». Однако в ноябре этого же года Дубровин был исключен из РКП(б) «как дискредитирующий своими поступками советскую власть и коммунистическую партию».

      17. Указаны в графах о «хорошо известных местностях в России» наряду с Петроградом и Москвой.

      Рассмотренными источниками практически исчерпывается круг воспоминаний о роли Гвардейского экипажа в Февральской революции, написанных его же чинами. Единственное исключение составляют слова контр-адмирала Р.Д. Зеленецкого, приводимые «кирилловцами» в полемике о «красном банте» (Закатов 1998: 67—68). Но они, во-первых, и касаются только этого вопроса, а во-вторых, фигурируют в очень неаутентичном источнике: в пересказе третьего лица, опубликованном в 1939 г. — через 11 лет после смерти Зеленецкого (За Веру, Царя и Отечество 1939: 3; Волков 2004: 179; Волков 2009: 549). Поэтому данный «мемуар» никак нельзя отнести к значимым.

      Возвращаясь к трем проанализированным мемуарам, подведем итоги проверки. Один из них (воспоминания Кирилла Владимировича) оказывается в интересующей нас части очень ложным. Другой (воспоминания Сорокина) — в некоторых утверждениях правдив, в иных сомнителен и в целом скрытен касательно роли рассказчика. Третий (воспоминания Дубровина) — отчасти правдив (но только в том, о чем мог знать любой чин ГЭ), отчасти по-прежнему нуждается в проверке, будучи, в любом случае, крайне неаутентичным рассказом человека, явно лгавшего в других своих сочинениях. При этом ни один из них сам по себе не наводит нас путем проверки на такие нетривиальные сведения, которые не были бы с не меньшей скоростью получены обращением к документам с самого начала. Нетривиальны биографические данные Сорокина и Дубровина — но это результат проверки личностей мемуаристов, а не мемуаров как таковых. Рискнем предположить, что именно в проверке первого рода и заключается наиболее плодотворный подход к мемуарам, изучение непосредственного содержания которых историком может быть оправдано только особенными обстоятельствами и, в любом случае, всегда требует проверки по более надежным источникам. Так или иначе, историю многих аспектов Февральской революции еще только предстоит написать с последовательной опорой на документальные источники, о недостатке которых говорить не приходится. /103/

      Литература и источники:
      Бескровный 1969 — Бескровный Л.Г. и др. (ред. колл.) Борьба большевиков за армию в трех революциях. М., 1969.

      Воззвания совета 1917 — Воззвания совета рабочих депутатов // «Известия» революционной недели. № 1 (27 февраля).

      Волков 2004 — Волков С.В. Офицеры флота и морского ведомства: Опыт мартиролога. М., 2004.

      Волков 2009 — Волков С.В. Генералитет Российской империи: энциклопедический словарь генералов и адмиралов от Петра I до Николая II. Т. 1. М., 2009.

      Голоса АрхипеЛАГа 2014 — Голоса АрхипеЛАГа // Голос Эпохи. № 1 — 2014. С. 241—244. [Электронный ресурс] URL: http://golos.ruspole.info/node/5185. Дата обращения — 09.03.2019.

      Гузаиров 2012 — Гузаиров Д.М. К истории Гвардейского флотского экипажа в дни Февральской революции 1917 года // Труды II международных исторических чтений, посвященных памяти […] Николая Николаевича Головина (1875—1944). СПб., 2012. С. 167—175.

      Гребельский и др. 1995 — Гребельский П. и др. (авт.-сост.) Дворянские роды Российской империи. Т. 2: Князья. СПб., 1995.Делегация 1917 — Делегация революционных войск в Г. Думе // «Известия» революционной недели. № 1 (27 февраля).Додонов 2001 — Додонов Б.Ф. (отв. ред.) Журналы заседаний Временного правительства. Том 1. Март-апрель 1917 г. М., 2001.

      За Веру, Царя и Отечество 1939 — За Веру, Царя и Отечество. Однодневная газета по случаю пятнадцатилетия утверждения Корпуса Императорских Армии и Флота. Белград, 15/28 июля 1939 г.Закатов 1998 — Закатов А.Н. Император Кирилл I в февральские дни 1917 г. М., 1998. Кирилл Владимирович 1996 — Кирилл Владимирович, великий князь. Моя жизнь на службе России. М., 1996.

      Кирилл Владимирович 2006 — Кирилл Владимирович, великий князь. Воспоминания. М., 2006.

      Коршунов 1999 — Коршунов Ю.Л. Августейшие моряки. СПб., 1999.

      Красильников и др. 2002 — Красильников С.А. и др. (сост.) Судебный процесс над социалистами-революционерами (июнь-август 1922). Подготовка. Проведение. Итоги. Сборник документов. М., 2002.

      Малышев 2011 — Малышев Л.А. Морской Гвардейский экипаж. СПб., 2011.

      Малышев 2017 — Малышев Л.А. Морская лейб-гвардия России. 1690-1918 гг. СПб., 2017.

      Мартынов 1927 — Мартынов Е.И. Царская армия в февральском перевороте. Л., 1927.

      Морозов 2005 — Морозов К.Н. Судебный процесс социалистов-революционеров и тюремное противостояние (1922—1926): этика и тактика противоборства. М., 2005.

      Мультатули 2002 — Мультатули П.В. «Господь да благословит решение мое…» Император Николай II во главе действующей армии и заговор генералов. СПб., 2002.

      Назаренко 2011 — Назаренко К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917—1921. М., 2011.

      Назаров 2004 — Назаров М.В. Кто наследник Российского Престола? 3-е изд. М., 2004.

      Немирович-Данченко 2006 — Немирович-Данченко К.К. (ред.) Кирилл I Владимирович, государь император всероссийский в изгнании. 1876—1938. М., 2006.

      Первые шаги 1917 — Первые шаги Исполнительного комитета. II. // «Известия» революционной недели. № 2 (28 февраля).

      Переписка 1927 — Переписка Николая и Александры Романовых. Том V. М.;Л., 1927.

      Петрова, Битюков 2009 — Петрова Е.Е., Битюков К.О. Великокняжеская оппозиция в России 1915—1917гг. СПб., 2009. /104/

      Поливанов, Бякин 1996 — Поливанов В.Т., Бякин Г.И. Морской Гвардейский экипаж. СПб., 1996.

      РГАВМФ 1 — Российский государственный архив Военно-Морского Флота (далее — РГАВМФ). Ф. 935. Оп. 1. Д. 2207.

      РГАВМФ 2 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 1. Д. 2124.

      РГАВМФ 3 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 1. Д. 2166.

      РГАВМФ 4 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 3. Д. 203.

      РГАВМФ 5 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 1. Д. 2193.

      РГАВМФ 6 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 4. Д. 182.

      РГАВМФ 7 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 3. Д. 188.

      РГАВМФ 8 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 4. Д. 350.

      РГАВМФ 9 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 4. Д. 231.

      РГАВМФ 10 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 1. Д. 1600.

      РГАВМФ 11 — РГАВМФ. Ф. 406. Оп. 9. Д. 1766.

      РГАВМФ 12 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 4. Д. 35.

      РГАВМФ 13 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп. 1. Д. 2196.

      РГАВМФ 14 — РГАВМФ. Ф. 935. Оп.1. Д. 2202.

      Соболев 1985 — Соболев Г.Л. Петроградский гарнизон в борьбе за победу Октября. Л., 1985.

      Сорокин 1932 — Сорокин Ф. Гвардейский экипаж в февральские дни 1917 г. М., 1932. [Электронный ресурс] URL: http://elib.shpl.ru/ru/nodes/33589 (дата обращения: 30.07.2017).

      Сорокин-Ковалев — Сорокин-Ковалев Федор Данилович // Жертвы политического террора в СССР [Электронный ресурс] URL: http://base.memo.ru/person/show/2655158 (дата обращения 10.11.2018).

      Столяренко 1969 — Столяренко М.А. Сыны партии — балтийцы. Л., 1969.

      Таубе 1944 — Таубе Г.Н. Описание действий Гвард. экипажа на суше и на море в войну 1914—17 гг. // Морские записки. Том II, № 3. Нью-Йорк, 1944. С. 195—216.

      Февральская революция 1927а — Февральская революция 1917 года // Красный Архив. Т. 2 (21). М.;Л., 1927.

      Февральская революция 1927б — Февральская революция 1917 года // Красный Архив. Т. 3 (22). М.;Л., 1927.

      ЦГАИПД 1 — (Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга, далее — ЦГАИПД СПб). Ф. 4000. Оп. 5-1. Д. 1433.ЦГАИПД 2 — ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 5-1. Д. 818.

      ЦГАИПД 3 — ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 5-1. Д. 230.

      ЦГАИПД 4 — ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 5-1. Д. 330.

      ЦГАИПД 5 — ЦГАИПД СПб. Ф. 1728. Оп. 1. Д. 696576.

      Чернышев 2013 — Чернышев А.А. Морская гвардия отечества. М., 2013.

      Cyril 1939 — Cyril, H.I.H. the Grand Duke. My Life in Russia’s Service — Then and Now. L., 1939.

      Hasegawa 1981 — Hasegawa T. The February revolution: Petrograd, 1917. Seattle, 1981.

      Register 1949 — Register of Admissions to the Honourable Society of the Middle Temple. Vol. III. L., 1949. /105/

      References:

      Beskrovny 1969 – Beskrovnyi L.G. i dr. (red. koll.) Bor’ba bol’shevikov za armiiu v trekh revoliutsiiakh. [The Bolsheviks’ struggle for the Army in the three revolutions]. Moscow, 1969 [in Russian] /105/

      Chernyshev 2013 – Chernyshev A.A. Morskaia gvardiia otechestva [The naval guard of the fatherland]. M., 2013.

      Cyril 1939 – Cyril H.I.H. the Grand Duke. My Life in Russia’s Service – Then and Now. L., 1939.

      Delegation 1917 – Delegatsiia revoliutsionnykh voisk v G. Dume. “Izvestiia” revoliutsionnoi nedeli. № 1 (27 fevralia) [The delegation of the revolutionary troops at the State Douma. “Izvestiia” of the Revolutionary week, no. 1 (27 February [1917])] [in Russian].

      Dodonov 2001 – Dodonov B.F. (otv. red.) Zhurnaly zasedanii Vremennogo pravitel’stva. Tom 1. Mart-aprel’ 1917 g. [The journals of the meetings of the Provisionary government, vol. 1, March-April 1917] Moscow, 2001 [in Russian].

      February Revolution 1927a – Fevral’skaia revoliutsiia 1917 goda [The February Revolution of 1917]. Krasnyi Arkhiv, vol. 2 (21). Moscow, Leningrad, 1927 [in Russian].February Revolution 1927b – Fevral’skaia revoliutsiia 1917 goda [The February Revolution of 1917]. Krasnyi Arkhiv, vol. 3 (22). Moscow, Leningrad, 1927 [in Russian].

      Golosa ArkhipeLAGa 2014 – Golosa ArkhipeLAGa [The voices of the ArkhipeLAG]. Golos Epokhi, no. 1, 2014, p. 241–244. Available at: http://golos.ruspole.info/node/5185 (accessed: 09.03.2019) [in Russian].

      Grebelsky 1995 – Grebel’skii, P. i dr. (avt.-sost.) Dvorianskie rody Rossiiskoi imperii. T. 2: Kniaz’ia. [The noble lineages of the Russian Empire. Vol. 2. The Princes.] St. Petersburg, 1995 [in Russian].

      Guzairov 2012 – Guzairov, D.M. K istorii Gvardeiskogo flotskogo ekipazha v dni Fevral’skoi revoliutsii 1917 goda. Trudy II mezhdunarodnykh istoricheskikh chtenii, posviashchennykh pamiati […] Nikolaia Nikolaevicha Golovina (1875–1944) [Concerning the history of the Naval Guard in the days of the February Revolution of 1917. Transactions of the II international historical conference dedicated to the memory of […] Nikolai Nikolaevich Golovin (1875–1944)]. St. Petersburg, 2012, p. 167–175. [in Russian].

      Hasegawa 1981 – Hasegawa, T. The February revolution: Petrograd, 1917. Seattle, 1981.

      Kirill Vladimirovich 1996 – Kirill Vladimirovich, velikii kniaz’. Moia zhizn’ na sluzhbe Rossii. [Cyril Vladimirovich, Grand Duke. My life in Russia’s service] Moscow, 1996 [in Russian].

      Kirill Vladimirovich 2006 – Kirill Vladimirovich, velikii kniaz’. Vospominaniia. [Grand Duke Cyril Vladimirovich, Grand Duke. The memoirs]. Moscow, 2006 [in Russian].

      Korshunov 1999 – Korshunov Iu.L. Avgusteishie moriaki. [The Most August seamen]. St. Petersburg, 1999 [in Russian].

      Krasilnikov 2002 – Krasil’nikov S.A. (ed.) Sudebnyi protsess nad sotsialistami-revoliutsionerami (iiun’-avgust 1922). Podgotovka. Provedenie. Itogi. Sbornik dokumentov. [The trial of Socialist Revolutionaries (June – August 1922). The preparation. The conduct. The outcome. A collection of documents.] Moscow, 2002 [in Russian].

      Malyshev 2011 – Malyshev L.A. Morskoi Gvardeiskii ekipazh [The Naval Guard]. St. Petersburg, 2011 [in Russian].

      Malyshev 2017 – Malyshev L.A. Morskaia leib-gvardiia Rossii. 1690–1918 gg. [The Naval Life Guards in Russia. 1690–1918]. St. Petersburg, 2017.Martynov 1927 – Martynov E.I. Tsarskaia armiia v fevral’skom perevorote [The Tsarist Army in the February coup d’état] Leningrad, 1927 [in Russian].

      Morozov 2005 – Morozov K.N. Sudebnyi protsess sotsialistov-revoliutsionerov i tiuremnoe protivostoianie (1922–1926): etika i taktika protivoborstva. [The trial of the Socialist Revolutionaries and the prison resistance (1922–1926): the ethics and tactics of the struggle]. Moscow, 2005 [in Russian]. /106/

      Multatili 2002 – Mul’tatuli P.V. «Gospod’ da blagoslovit reshenie moe…» Imperator Nikolai II vo glave deistvuiushchei armii i zagovor generalov. [“God bless my decision…” Emperor Nicholas II at the head of the acting Army and the conspiracy of the generals] St. Petersburg, 2002 [in Russian].

      Nazarenko 2011 – Nazarenko K.B. Flot, revoliutsiia i vlast’ v Rossii: 1917–1921. [The Navy, the revolution and the power in Russia: 1917–1921]. Moscow, 2011 [in Russian].

      Nazarov 2004 – Nazarov M.V. Kto naslednik Rossiiskogo Prestola? 3-e izd. [Who is the heir to the Russian throne? 3rd ed.] Moscow, 2004 [in Russian].

      Nemirovich-Danchenko 2006 — Nemirovich-Danchenko K.K. (ed.) Kirill I Vladimirovich, gosudar’ imperator vserossiiskii v izgnanii. 1876–1938. [Cyril I Vladimirovich, the Sovereign Emperor of All Russias in exile] Moscow, 2006 [in Russian].

      Perepiska 1927 – Perepiska Nikolaia i Aleksandry Romanovykh. Tom V. [The correspondence of Nicholas and Alexandra Romanov. Vol. V.] Moscow, Leningrad, 1927 [in Russian].

      Pervye shagi 1917 – Pervye shagi ispolnitel’nogo komiteta. II. «Izvestiia» revoliutsionnoi nedeli. № 2 (28 fevralia). [The first steps of the executive committee. II. “Izvestiia“ of the Revolutionary week, no. 2 (28 February [1917])] [in Russian]

      Petrova, Bitiukov 2009 – Petrova E.E., Bitiukov K.O. Velikokniazheskaia oppozitsiia v Rossii 1915–1917gg. [The Grand Dukes’ opposition in Russia, 1915–1917]. St. Petersburg, 2009 [in Russian].

      Polivanov, Biakin 1996 – Polivanov V.T., Biakin G.I. Morskoi Gvardeiskii ekipazh. [The Naval Guard]. St. Petersburg, 1996 [in Russian].

      Register 1949 – Register of Admissions to the Honourable Society of the Middle Temple. Vol. III. L., 1949.RGAVMF 1 – Rossiiskii gosudarstvennyi arkhiv Voenno-Morskogo flota [Russian State Naval Archives, henceforth RGAVMF]. Coll. 935, aids. 1, fol. 2207.

      RGAVMF 2 – RGAVMF. Coll. 935, aids 1, fol. 2124.

      RGAVMF 3 – RGAVMF. Coll. 935, aids 1, fol. 2166.

      RGAVMF 4 – RGAVMF. Coll. 935, aids 3, fol. 203.

      RGAVMF 5 – RGAVMF. Coll. 935, aids 1, fol. 2193.

      RGAVMF 6 – RGAVMF. Coll. 935, aids 4, fol. 182.

      RGAVMF 7 – RGAVMF. Coll. 935, aids 3, fol. 188.

      RGAVMF 8 – RGAVMF. Coll. 935, aids 4, fol. 350.

      RGAVMF 9 – RGAVMF. Coll. 935, aids 4, fol. 231.

      RGAVMF 10 – RGAVMF. Coll. 935, aids 1, fol. 1600.

      RGAVMF 11 – RGAVMF. Coll. 406. aids 9, fol. 1766.

      RGAVMF 12 – RGAVMF. Coll. 935, aids 4, fol. 35.

      RGAVMF 13 – RGAVMF. Coll. 935, aids 1, fol. 2196.

      RGAVMF 14 – RGAVMF. Coll. 935, aids 1, fol. 2202.

      Sobolev 1985 – Sobolev G.L. Petrogradskii garnizon v bor’be za pobedu Oktiabria. [The Petrograd garrison in the struggle for the October victory]. Leningrad, 1985 [in Russian].

      Sorokin 1932 – Sorokin F. Gvardeiskii ekipazh v fevral’skie dni 1917 g. [The Naval Guard in the February days of 1917]. Moscow, 1932.

      Sorokin-Kovalev – Sorokin-Kovalev Fedor Danilovich. ZHertvy politicheskogo terrora v SSSR. Available at: http://base.memo.ru/person/show/2655158 (accessed: 10.11.2018) [in Russian]

      Stoliarenko 1969 – Stoliarenko M.A. Syny partii – baltiitsy. [The sons of the Party – the Baltic seamen] Leningrad, 1969 [in Russian].

      Taube 1944 – Taube G.N. Opisanie deistvii Gvard. Ekipazha na sushe i na more v voinu 1914– 17 gg. [The description of the actions of the Naval Guard on land and on sea in the war of 1914–17]. Morskie zapiski, vol. II, no. 3. New York, 1944, p. 195–216. /107/

      TsGAIPD 1 – Tsentral’nyi gosudarstvennyi arkhiv istoriko-politicheskikh dokumentov Sankt-Peterburga [Central State Archive of the historico-political documents of Saint Petersburg, henceforth – TsGAIPD SPb]. Coll. 4000, O. 5-1, fol. 1433.

      TsGAIPD 2 – TsGAIPD SPb. Coll. 4000, aids 5-1, fol. 818.

      TsGAIPD 3 – TsGAIPD SPb. Coll. 4000, aids 5-1, fol. 230.

      TsGAIPD 4 – TsGAIPD SPb. Coll. 4000, aids 5-1, fol. 330.

      TsGAIPD 5 – TsGAIPD SPb. Coll. 1728, aids 1, fol. 696576.

      Volkov 2004 – Volkov S.V. Ofitsery flota i morskogo vedomstva: Opyt martirologa. [Officers of the Navy and the Naval department. A martyrology.] Moscow: 2004 [in Russian]

      Volkov 2009 – Volkov S.V. Generalitet Rossiiskoi imperii: entsiklopedicheskii slovar’ generalov i admiralov ot Petra I do Nikolaia II. vol. 1. [The generals of the Russian Empire: an encyclopedic dictionary of the generals and admirals from Peter I to Nicholas II. Vol. 1] Moscow, 2009 [in Russian].

      Vozzvaniia soveta 1917 — Vozzvaniia soveta rabochikh deputatov. “Izvestiia“ revoliutsionnoi nedeli. № 1 (27 fevralia) [The proclamations of the Soviet of the Workers’ Deputies. “Izvestiia“ of the Revolutionary week, no. 1 (27 February [1917])] [in Russian].

      Za Veru, Tsaria i Otechestvo 1939 — Za Veru, Tsaria i Otechestvo. Odnodnevnaia gazeta po sluchaiu piatnadtsatiletiia utverzhdeniia Korpusa Imperatorskikh Armii i Flota. Belgrad, 15/28 iiulia 1939 g. [For the Faith, Tsar and Fatherland. The one-day newspaper dedicated to the 15th anniversary of the establishment of the Corps of the Imperial Army and Navy. Belgrade, 15/28 July 1939] [in Russian].

      Zakatov 1998 — Zakatov A.N. Imperator Kirill I v fevral’skie dni 1917 g. [Emperor Cyril I in the February days of 1917] Moscow, 1998 [in Russian].

      Стасевич Владислав Александрович
      Кандидат исторических наук, научный сотрудник Библиотеки Российской академии наук.E-mail: vlad_stasevich@yahoo.com

      Stasevich Vladislav A.
      PhD (History), researcher of the Library of the Russian Academy of Sciences E-mail: vlad_stasevich@yahoo.com

      Новые исторические перспективы 2019, № 1 (14) 87. С. 87-108.
    • Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      By hoplit
      Просмотреть файл Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      Cambridge University Press, 2015. 586 pages.

      Andrew Monson and Walter Scheidel. Studying fiscal regimes.
      Terence N. D’Altroy. The Inka Empire.
      Michael E. Smith. The Aztec Empire.
      Michael Jursa and Juan Carlos Moreno García. The ancient Near East and Egypt.
      Andrew Monson. Hellenistic empires.
      James Tan. The Roman Republic.
      Walter Scheidel. The early Roman monarchy.
      Gilles Bransbourg. The later Roman Empire.
      Mark E. Lewis. Early imperial China, from the Qin and Han through Tang.
      Kent Gang Deng. Imperial China under the Song and late Qing.
      John Haldon. Late Rome, Byzantium, and early medieval western Europe.
      Hugh Kennedy. The Middle East in Islamic late antiquity.
      Metin M. Coşgel. The Ottoman Empire.
      Philip C. Brown. Early modern Japan.
      Emily Mackil. The Greek polis and koinon.
      Josiah Ober. Classical Athens.
      David Stasavage. Why did public debt originate in Europe?
      Peter F. Bang. Tributary empires and the New Fiscal Sociology: some comparative reflections
      Edgar Kiser and Margaret Levi. Interpreting the comparative history of fiscal regimes.
      Автор hoplit Добавлен 13.05.2019 Категория Общий книжный шкаф
    • Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      By hoplit
      Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      Cambridge University Press, 2015. 586 pages.

      Andrew Monson and Walter Scheidel. Studying fiscal regimes.
      Terence N. D’Altroy. The Inka Empire.
      Michael E. Smith. The Aztec Empire.
      Michael Jursa and Juan Carlos Moreno García. The ancient Near East and Egypt.
      Andrew Monson. Hellenistic empires.
      James Tan. The Roman Republic.
      Walter Scheidel. The early Roman monarchy.
      Gilles Bransbourg. The later Roman Empire.
      Mark E. Lewis. Early imperial China, from the Qin and Han through Tang.
      Kent Gang Deng. Imperial China under the Song and late Qing.
      John Haldon. Late Rome, Byzantium, and early medieval western Europe.
      Hugh Kennedy. The Middle East in Islamic late antiquity.
      Metin M. Coşgel. The Ottoman Empire.
      Philip C. Brown. Early modern Japan.
      Emily Mackil. The Greek polis and koinon.
      Josiah Ober. Classical Athens.
      David Stasavage. Why did public debt originate in Europe?
      Peter F. Bang. Tributary empires and the New Fiscal Sociology: some comparative reflections
      Edgar Kiser and Margaret Levi. Interpreting the comparative history of fiscal regimes.
    • Военные столкновения русских и Цинов (1652-1689)
      By Kryvonis
      Предлагаю обсудить проблему приграничных конфликтов в 50-80-х гг. 17 в. Особенно меня интересуют китайские и корейские данные о войнах. Прошу сообщите онлайн-ссылки на материалы. Меня также интересует статья А. Пастухова о поселениях приамурских народов. Думаю Чжан Геда поможет.