Saygo

Брусиловский прорыв

2 сообщения в этой теме

НЕЛИПОВИЧ С. Г. НАСТУПЛЕНИЕ РУССКОГО ЮГО-ЗАПАДНОГО ФРОНТА ЛЕТОМ-ОСЕНЬЮ 1916 ГОДА: ВОЙНА НА САМОИСТОЩЕНИЕ?

Наступление Юго-Западного фронта русской армии в мае-ноябре 1916 г. вошло в историю как наиболее яркая и значимая операция на восточноевропейском театре военных действий. Стратегическое наступление по праву получило название "Брусиловский прорыв", поскольку именно главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал от кавалерии А. А. Брусилов так планировал и вел действия на Волыни, в Восточной Галиции и Буковине, как сам считал нужным, оставив, по сути, в стороне автора стратегического замысла - начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала от инфантерии М. В. Алексеева, а также тех, кто подготовил и осуществлял прорыв - управления 8-й и 9-й армий, собственный штаб.

Историография Брусиловского прорыва довольно обширна, тем не менее в ней есть существенные пробелы и нерешенные вопросы. В отечественной исторической науке вполне выкристаллизировалось устойчивое представление о Брусиловском прорыве как о крупнейшей операции Первой мировой войны (хотя бы на русском фронте), имевшей переломное значение для хода всей войны. Признание безусловного успеха операции - "Противник был на грани поражения" - оставляло открытым вопрос о том, почему же Германия и Австро-Венгрия не преступили эту грань вплоть до осени 1918 г., а "победившая" Россия бесславно вышла из войны, заключив унизительный Брестский мир. И если эмигрантские авторы все списывали на большевиков-"германских шпионов", то советским историкам для объяснения причин конечного поражения приходилось использовать другие, не менее сомнительные клише типа "бездарности царских генералов", антинародного характера войны (а в 1916 г. она была "народной"?) и т.д.

Историографию Брусиловского прорыва начинали творить весьма заинтересованные люди - в первую очередь сам А. А. Брусилов и его начальник штаба весной-осенью 1916 г.- В. Н. Клембовский1. Уже в начале 20-х гг. многие исследователи не соглашались с заключениями Брусилова и Клембовского, явно преувеличившими и собственные заслуги, и значение действий руководимых ими войск. Подчеркивая значимость прорыва австро-венгерского Северного фронта для Италии и Франции, А. А. Свечин, П. С. Балуев, А. И. Литвинов, А. М. Зайончковский упрекали Брусилова в недостаточной подготовке войск, просчетах в оценке обстановки и при выборе направления удара, в колоссальных потерях Юго-Западного фронта (только за первые полтора месяца боев - до полумиллиона человек)2.

В 30-е гг. в целом была завершена концепция истории наступления Юго-Западного фронта. Общее заключение сводилось к разделению всей стратегической операции на прорыв (май- июнь) и развитие дальнейшего наступления без ярко выраженной завершающей даты. Если ранее завершением операции считали сентябрь или конец июля3, то в 1940 г. военные историки А. А. Базаревский и Л. В. Ветошников относили время прорыва к маю- середине июня, развитие наступления - к июню-июлю, а дальнейшие действия до конца сентября именовали "разрозненными ударами, имевшими позиционный характер". При этом отмечалась недостаточность подготовки к большому наступлению, неумение А. А. Брусилова связать воедино действия армий Юго-Западного фронта (несмотря на новаторство в методе прорыва по всему фронту), пассивность Ставки Верховного главнокомандующего и приоритет действий, истощавших русские войска4.

Изданный в 1940 г. сборник документов Центрального государственного военно-истори­ческого архива СССР (ныне Российский государственный военно-исторический архив) завершил формирование источниковой базы. Правда, "за бортом" сборника оказались материалы по наступательным действиям Юго-Западного фронта в июле-сентябре 1916 г.5

EasternFront1916b.jpg

Великая Отечественная война породила большое количество популярных и художественных изданий о Брусиловском прорыве, особенно после статьи в "Красной Звезде" 18 августа 1943 г., посвященной 90-летию А. А. Брусилова. Популяризация, однако, не опиралась на серьезные научные исследования. Изучение наступательной операции 1916 г. на Юго-Западном фронте заменялось слепым цитированием мемуаров А. А. Брусилова. На основании этого Н. А. Таленский, например, утверждал, вопреки выводам историков 20-30-х гг., что в ходе Брусиловского прорыва "весь восточный фронт австро-германских войск от Полесья до румынской границы был разгромлен"6.

За последующие полвека по сути не было сделано ничего существенного ни в историческом исследовании, ни в развитии источниковой базы для изучения стратегического наступления русских войск в 1916г. Историки, пытавшиеся добросовестно разобраться в ходе операции, приходили к явному противоречию между уже сложившимися апологетическими оценками и историческими фактами7. Тем не менее, в этих работах имеется определенное построение, дающее некоторое представление об основных фазах Брусиловского прорыва. Прорыв фронта датируется 4-15 июня 1916 г. (н.ст.), развитие прорыва и борьба с резервами противника-16 июня - 8 июля, перенос главного удара на Юго-Западный фронт - с 9 июля до начала сентября. А. А. Строков разделяет летнюю кампанию Юго-Западного фронта условно на три "наступления": Брусиловский прорыв 4-15 июня 1916 г. (н. ст.), отражение контрударов противника во второй половине июня и второе наступление Юго-Западного фронта 4-27 июля (н.ст.), третье наступление с 28 июля до начала сентября. Последующие действия увязываются с операциями в Румынии8.

Принято считать, что Брусиловский прорыв был осуществлен как помощь союзникам России - Италии и Франции, - что он поглотил много сил Центральных держав и привел к их, если не разгрому, то чрезвычайно тяжелому поражению9. При этом продолжает "гулять" по страницам исторических книг и статей мифическая оценка потерь Германии и Австро-Венгрии, принадлежащая самому Брусилову,- свыше 400 тыс. пленных и 1,5 млн. убитых и раненых10. Потери же русской стороны, понесенные 22 мая - 30 июня 1916 г. (ст.ст.), интерполируются на весь период операции. На основе данных зарубежных исследований называется количество дивизий, переброшенных на русский фронт противником, но нигде не приводится число соединений, переданных А. А. Брусилову в ходе наступления, в то время как еще в 1940 г. Л. В. Ветошников опубликовал перечень 36 пехотных и 3 кавалерийских дивизий, передислоцированных на Юго-Западный фронт в июне-сентябре 1916 г.11

Таким образом, очевидно, что без привлечения новых источников дальнейшее изучение Брусиловского прорыва невозможно. Считать же это событие, имевшее, бесспорно, огромное значение для хода и исхода Первой мировой войны, изученным в должной мере нельзя. Новые источники можно почерпнуть в фондах Штаба Верховного главнокомандующего, штаба армий Юго-Западного фронта, армейских и корпусных управлений русской армии, хранящихся в Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА), а также в исследованиях зарубежных авторов.

Историки Брусиловского прорыва главным образом оперировали оперативными доку­ментами штаба Верховного главнокомандующего (Ставка), фронтовых и армейских штабов и управлений. Директивы Ставки и главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, касающиеся тактического замысла летней кампании 1916 г., были использованы уже в изданиях 20-х гг. Однако до сих пор не были введены в научный оборот данные о потерях русских войск в мае-ноябре 1916 г., практически не изучались материалы о численном составе русских войск, задействованных в операции.

Документы о численном и боевом составе армий Юго-Западного фронта из фонда штаба армий Юго-Западного фронта в РГВИА отражают как наличное число бойцов и вооружения на определенный день, так и ход выделения и переброски подкреплений с других фронтов или из тыла. Речь идет об отчетных ведомостях, подававшихся в штаб главнокомандующего дежурными генералами и генерал-квартирмейстерами армий, о телеграммах с извещением об отправке войск и о прибытии их к месту назначения с перечислением частей, соединений и их боевого состава. Кроме того, важным источником являются сводные ведомости Ставки о некомплекте, состоянии обученного запаса и движении маршевого пополнения в армиях фронтов. Такие ведомости, как и армейские рапорты о боевом составе, подавались еженедельно. Использование этого комплекса источников позволяет уточнить численность русских войск в различные моменты наступления армий Юго-Западного фронта в 1916 г.

Данные о потерях зачастую неполны. Это объясняется и различным учетом потерь среди офицеров и нижних чинов (сводки по последним подавались с разными временными инте­рвалами от полков в Главный штаб; они отложились в специальном фонде РГВИА, но эти поименные ведомости имеются не за все дни, и подсчет по ним потерь требует много времени). Суммарные сведения о потерях иногда содержатся в дневниках военных действий дивизий и корпусов, они более полны, но не везде велись с достаточной полнотой. Общие итоговые сводки потерь направлялись армейскими штабами в штаб главнокомандующего армиями фронта. Они сохранились не везде, но содержат, пожалуй, наиболее полную информацию. Фронтовые штабы ежедневно направляли данные о потерях в Ставку, генерал-квартирмейстеру Верховного главнокомандующего. Именно по этим сведениям автор статьи и попытался произвести итоговые подсчеты потерь. Однако и они неполны, поскольку, как удалось установить, имели место несколько попыток штаба А. А. Брусилова занизить или скрыть большие потери (так, за один из боев гвардии фронтовой штаб занизил потери по сравнению с армейским рапортом в 10 раз). Кроме того, сведения из армий, поступившие позже составления фронтовой телеграммы, в нее не включались, а иногда не отмечались и в последующих рапортах. Для проверки нами устанавливалось суммарное число потерь по разнице между фактическим составом, ростом некомплекта и численностью отправленных резервов и подкреплений.

Для рассмотрения вопроса об авторстве планов наступательных операций, особенно Луцкой, были привлечены документы штаба 8-й армии осени 1915 г. Переписка этого времени со штабом главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта свидетельствует, что план прорыва под Луцком был разработан оперативным отделением штаба 8-й армии еще к ноябрю 1915 г., но в зимнем наступлении реализован не был. Сравнение этого плана с реальными действиями мая-июня 1916 г. и отсутствие детальной разработки дальнейшей операции после успеха прорыва показывает, что под Луцком Брусилов использовал именно эти наработки, о которых и пойдет речь.

К сожалению, автор не имел доступа к оперативным документам противоборствующей стороны ввиду сложности международного научного обмена. Материалы Военного архива Государственного архива Австрии и Федерального Военного архива Германии отчасти нашли отражение в трудах австрийских и германских историков межвоенного периода. Авторы "Österreich-Ungams letzter Krieg 1914-1918" (Bd. 4-5. Wien, 1933-1934) и "Der Weltkrieg 1914 bis 1918". Bd. X-XI (Berlin, 1937-1938) приводят данные о потерях австро-венгерской и германской армий в кампании 1916 г. на Восточном фронте, а также численность и боевой состав сил противостоявших армий русского Юго-Западного фронта; имеются и итоговые таблицы переброски войск на различные участки фронтов, а по дивизиям, прибывшим от Вердена и с Соммы, - и данные о потерях на момент переброски (в процентах к боевому составу). Но исследователи не приводят сведений о численности войск Четверного союза на Восточном фронте в конце 1916г. (дан только дивизионный состав). В число же потерь вошли и с трудом вычленяются потери в Румынии, Македонии и в полосе русских армий Западного фронта.

Труды по истории Первой мировой войны английских, американских, французских, итальянских историков в части, касающейся Брусиловского прорыва, уже хорошо изучены отечественными специалистами (И. И. Ростунов, А. А. Строков и др.). Следует только заметить, что пока западные авторы не использовали документы РГВИА и располагали лишь корпусом изданных источников и трудов, а также официальными сообщениями времен войны. Многие их выводы построены на оценочных данных. Судя по всему, в этом и причина отсутствия единой оценки операции: одни считают ее блестящей демонстрацией, другие - отрицают решительный результат.

При обращении к истории прорыва прежде всего возникает вопрос: какова была цель наступления, планируемого в столь широком масштабе? Нет сомнений в том, что стра­тегическое наступление всех фронтов задумывалось не А. А. Брусиловым, а Ставкой и прежде всего М.В. Алексеевым. Накануне совещания в Ставке 1/14 апреля 1916г. он определил в письме к Верховному главнокомандующему Николаю II задачу летней наступательной кампании: "Нанести противнику потери и разбить основательно часть его войск". Такая постановка вопроса была полностью в русле решений конференций в Шантийи (декабрь 1915 г. и март 1916 г.), где союзники по Антанте решили перейти к стратегии измора и предпринять летом концентрическое наступление12.

Вопрос был лишь в направлении удара. Не желая осуществить идею французского главнокомандующего армейского генерала Ж. Жоффра - способствовать наступлением на юге присоединению к Антанте Румынии, - Алексеев решил потрясти фронт Центральных держав могучим ударом Западного фронта на Ошмяны и Вильно с вспомогательными операциями Северного фронта против Видзы, а Юго-Западного— против Луцка13. Решение совещания в Ставке было принято, безусловно, под напором недавно назначенного главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта А. А. Брусилова, который, конечно, не столько проводил свое самостоятельное решение, сколько помог Алексееву "справиться" с главнокомандующими армиями Северного и Западного фронтов генералами от инфантерии А. Н. Куропаткиным и А. Е. Эвертом, сомневавшимися в успехе и критиковавшими проект Ставки, впрочем, справедливо, за слабый анализ технической стороны наступления и выбор неподходящей местности14. Тем не менее, директива Ставки от 11/24 апреля 1916г. предусматривала нанесение демонстративного удара армиями Юго-Западного фронта15.

Подготовка демонстративного наступления проходила в обстановке разногласий между А. А. Брусиловым и М. В. Алексеевым. Первый настаивал на проведении отвлекающих операций всеми армиями Юго-Западного фронта, второй убеждал не распылять сил и нанести один, но крепкий удар по Луцку, детально разработанный штабом 8-й армии и начальником оперативного отдела штаба подполковником П. С. Махровым еще в ноябре 1915 г.16 Брусилов остался непоколебим, в этом его поддерживал начальник штаба армий Юго-Западного фронта генерал от инфантерии В. Н. Клембовский и, судя по всему, генерал для поручений при главнокомандующем армиями Юго-Западного фронта генерал-майор Н. Н. Духонин (есть основания считать именно его автором идеи наступления по всему фронту). Позднее А. А. Брусилов заявлял, что выбрал 8-ю армию в качестве ударной потому, что поддерживал идею Алексеева заставить противника отступить от Ковеля и Брест-Литовска. "Широкое" наступление должно было вконец запутать противника относительно направления главного удара. "Я не гнался за городом или крепостью, а мне нужна была ш ирота операции, чтобы принести возможно больше вреда противнику", - утверждал Брусилов17.

Ставка и военное ведомство планировали начать операции 15/28 мая 1916г. Трудности, переживаемые итальянской армией в Южном Тироле в связи с наступлением там австро­венгерских войск, и обращения итальянской стороны к России практически не повлияли на сроки окончания подготовки к летней кампании. Когда 22 мая/4 июня 1916г. Юго-Западный фронт перешел в наступление, кризис в итальянской обороне был уже преодолен, и операция австро-венгров захлебнулась. Однако вернуть взятую с русского фронта тяжелую артиллерию и пополнить запас снарядов противник уже не успел18.

За счет большого маршевого пополнения к концу мая армии Брусилова имели сверхкомплект в 20 тыс. бойцов, в то время как на Западном фронте выявился более чем 100-тысячный некомплект19. Для усиления удара на Луцк из армий Эверта были изъяты 2 конные и 1 пехотная дивизия в апреле, 2 конные дивизии в мае, а из состава Северного фронта - еще 2 стрелковые дивизии. Эти действия Ставки вызывают недоумение, поскольку ослаблялся фронт, который должен был наносить главный удар.

Всего к началу наступления в 7-й, 8-й, 9-й и 11-й армиях Юго-Западного фронта насчитывалось 603 184 штыка, 62 836 шашек, 223 тыс. бойцов обученного запаса и 115 тыс. безоружных бойцов (не хватало винтовок). На вооружении имелось 2 480 пулеметов, 221 бомбомет (только в 9-й армии, по другим армиям нет сведений), 2 017 орудий полевой и тяжелой артиллерии. Войска фронта располагали 2 бронепоездами, 1 дивизионом и 13 взводами бронеавтомобилей, 20 авиационными отрядами и 2 бомбардировщиками "Илья Муромец". Противник (армейские группы генералов X. Фата и Л. фон Хауэра, 4-я австро­венгерская армия группы армий генерала от инфантерии А. фон Линзингена из германского Восточного фронта, австро-венгерский Северный фронт в составе 1-й, 2-й и 7-й австро­венгерских и Южной германской армий) имел 592 330 бойцов в пехоте и 29 764 бойца в кавалерии, 757 минометов, 107 огнеметов, 2731 орудие полевой и тяжелой артиллерии, 8 бронепоездов, 11 авиационных дивизионов и рот20.

Таким образом, наступление начиналось в условиях превосходства противника в артиллерии (правда, в австро-венгерских войсках не хватало снарядов). Главными козырями становились внезапность атаки, ее масштабы, превосходство в живой силе, особенно ярко выраженное на фронте 8-й армии. Русская разведка сумела вскрыть расположение противника, но ошибалась в подсчете его сил.

Несмотря на то, что австро-венгерское командование перехватило приказ Брусилова о переходе в наступление, принять какие-либо контрмеры оно не смогло. Русская группировка около Ровно была вскрыта, в 4-й армии создавались резервы, но из-за экономии снарядов предупреждающая контратака была отменена. На фронте 4-й армии позиции были построены неудачно, так что вся вторая полоса обороны теряла значение после прорыва первой линии; в ряде мест "вторая позиция уже не могла быть оборудована так тщательно, так как на это не хватало рабочих рук, третья позиция была нанесена на карты штабов большей частью в виде кое-как устроенных окопов или просто в виде линии"21.

22-23 мая/4-5 июня 1916 г. после долгой артиллерийской подготовки (в 7-й армии - двое суток) русские войска обрушились на врага. 23-24 мая/5-6 июня 8-я армия прорвала позиции австро-венгерских армий: 1-й у Сапанова, а 4-й у Олыки. Исключительное значение для успеха имел артиллерийский обстрел, заставивший противника часами не покидать убежища. В ряде мест артиллерия и убежища противника были эффективно поражены русскими химическими снарядами. К вечеру четвертого дня наступления был освобожден Луцк. Командующий 4-й армией эрцгерцог Йозеф Фердинанд был смещен.

11-я русская армия не смогла прорвать австро-венгерские позиции и противодействовать переброске войск с этого участка под Луцк. Однако южнее успех сопутствовал 7-й армии у Язловца, а 9-й - у Окны. Войска генерала от инфантерии П. А. Лечицкого раскололи надвое 7-ю армию австро-венгров и заставили ее отступать к Станиславову и к Карпатам. Если бы 7-я и 9­я армии продолжили преследование вдоль Днестра, весь фронт в Галиции рухнул бы, - отмечали позднее австрийские историки22. Приостановилась, согласно приказу Брусилова, и 8­я армия: противнику была дарована передышка. "То, что русские не сумели в последующие дни использовать свою большую победу, не является нашей заслугой", - отмечал начальник штаба 4-й армии генерал-майор Берндт23.

Остановка русского наступления имела объективные и субъективные причины. Потери 8-й армии за первые три дня наступления достигли 33,5 тыс. человек, 9-я армия потеряла за первый день прорыва более 10 тыс. человек, 7-я за первую неделю - 20,2 тыс., 11-я также за первую неделю - 22,2 тыс. человек. Огромные потери атакующих и отсутствие резервов (резерв фронта был введен в бой на третий день операции, а отправленные из состава Северного и Западного фронтов четыре корпуса еще не были подвезены) не давали возможности развить успех на юге, перенесение срока выступления Эверта заставляло Брусилова опасаться за фланги 8-й армии, и он буквально зад ергал войска генерала от кавалерии А. М. Каледина, приказывая то наступать, то обороняться24. Начальник штаба Верховного главнокомандующего М. В. Алексеев 27 мая/9 июня директивой предложил Брусилову поменять направление удара и следовать не на Ковель, к которому стягивались германские войска, а на Раву Русскую и Львов, чтобы выйти в тыл австро-венгерским армиям, но главнокомандующий Юго-Западным фронтом оставил это без внимания, а позднее убедил Ставку в необходимости штурмовать именно Ковель, тем более что главный удар Западного фронта был перемещен к Барановичам25.

Тем временем противник получил первые подкрепления и начал контратаки на р. Стоход. 3/16 июня 1916г. решило судьбу дальнейшего развития прорыва Юго-Западного фронта. Если на совещании в Тешене начальник Генерального штаба Австро-Венгрии генерал-полковник Ф. Конрад фон Хётцендорф призывал германцев перебросить все, что можно, на фронт от Бреста до Днестра во избежание разгрома австро-венгерской армии, то новая директива русской Ставки подтвердила наступление Юго-Западного фронта на Ковель и Брест, а Западного - на Кобрин и Слоним. В тот же день было объявлено о прекращении наступления австро­венгерских войск в Южном Тироле26.

И в этот же день войска, собранные вокруг Ковеля генералом Линзингеном, нанесли мощный контрудар по выдвинувшимся за Стоход корпусам 8-й армии. В последующие дни они были оттеснены от реки, бои приняли затяжной характер. Уже 5/18 июня начальник Большого генерального штаба германской армии генерал-полковник Э. фон Фалькенхайн заверил Конрада, что "нет оснований опасаться русского прорыва на Волыни и в Буковине" и что русское наступление можно остановить с помощью уже предоставленных сил, "если только каждый на своем месте будет выполнять свои обязанности" . Под влиянием встречных боев на Стоходе Ставка отменила удар 3-й армии на Пинск и передала ее в состав Юго­Западного фронта.

К началу июля только 9-я армия Лечицкого продолжала наступать, отбросив противника за р. Серет. Германские и австро-венгерские дивизии Линзингена отбросили 8-ю армию к Луцку, а соседнюю 11-ю серьезно потеснили, сомкнув крепкий фронт на подступах к Ковелю и Львову. К этому времени ожидалось начало нового большого наступления русских армий. Юго-Западный фронт, ввиду потерь, был пополнен до 880 066 бойцов, в том числе 76 404 в коннице и 120250 в запасных полках, 3 187 пулеметов, 485 бомбометов (без 7-й, 8-й и 11-й армий), 2 637 орудий. Противник мог противопоставить только 506,6 тыс. штыков, 29,9 тыс. сабель и 2 972 орудия28. Успех сопутствовал лишь 3-й и 9-й армиям. Первая смогла выйти на р. Стоход южнее Пинска, а вторая продолжила продвижение в Буковине до Карпатского хребта. К 23 июня/6 июля войска Лечицкого достигли Яблоницкого перевала на венгерской границе.

Одновременно перешли в наступление войска Северного и Западного фронтов. Однако они не смогли прорвать позиции германских войск, несмотря на значительное превосходство в живой силе. 12-я армия Северного фронта была отбита у Митавы, 2-я и 10-я армии Западного фронта не смогли продвинуться у Сморгони и у Вишнева, и только 4-я армия ценой больших потерь имела успех под Барановичами, но вскоре была отброшена в исходное положение. Под влиянием такого развития событий М. В. Алексеев принял решение перенести главный удар в полосу Юго-Западного фронта, усилив его Гвардией и корпусами с Северного и Западного фронтов (хотя они уже дали до 20 дивизий Брусилову, что не могло не сказаться на результатах их наступления). Гвардейские корпуса вошли в организуемую с 4/17 июля 1916г. армию генерал-адъютанта В. М. Безобразова.

Начать же наступление немедленно не удалось: войска Безобразова еще не были готовы, ожидались новые корпуса от Эверта. Наступление Северного фронта вновь было отражено у Бауска. Не дало результата и возобновление сражения под Барановичами. И без того ослабленный Западный фронт стал источником пополнения для войск Брусилова. 11-я русская армия генерала от кавалерии В. В. Сахарова 3/16 июля смогла, получив значительное усиление, прорвать австро-венгерскую 2-ю армию под Бродами и Берестечком и отбросить ее за р. Липа и Стырь. 15/28 июля русские войска заняли Броды. На этот день А.А. Брусилов планировал возобновить наступление на Ковель. В тот же день германский генерал-фельдмаршал П. фон Гинденбург вступил в командование всеми силами Центральных держав от Балтики до Днестра. Ему были подчинены, таким образом, и действующие против Юго-Западного фронта группы армий Линзингена и генерал-полковника Э. фон Бём-Эрмолли. В подчинении австро­венгерского командования остались только вновь формируемая 3-я и 1-я армии.

К началу нового сражения за Ковель А. А. Брусилов располагал 983 986 бойцами, в том числе 91 216 в коннице, 4 158 пулеметами, 10 огнеметами, 681 бомбометом (без учета 7-й, 8-й и 11-й армий), 3 224 орудиями, 2 бронепоездами, 31 вооруженным судном, дивизионом и 18 взводами бронеавтомобилей. Противник имел 580 040 бойцов (20930 в кавалерии), 3 096 пулеметов, 3 446 орудий, 8 бронепоездов29.

Новое сражение под Ковелем привело только к выходу в некоторых местах к р. Стоход. На берегах этой реки полег весь цвет российско-императорской Гвардии. Успех по-прежнему сопутствовал армиям южного крыла: 11-я армия пробилась до Заложце, 7-я овладела Монастержиской и продвигалась по Днестру, 9-я 29 июля/11 августа взяла Надворну и Станиславув. Армии 3-я и Безобразовская были возвращены Западному фронту30. Обеспокоенный положением в Южной армии, во Львов прибыл Гинденбург, а против 9-й армии было начато наступление с помощью переброшенных германских дивизий. В августе в Карпатах велись упорные затяжные бои за ключевые проходы и позиции. Остальные армии Юго-Западного фронта в августе так и не смогли добиться решительного успеха.

Армии уже были измотаны многодневными боями. Высок был некомплект личного состава. После ухода 3-й и Безобразовской армий противник получил возможность перебрасывать войска, действовавшие ранее против Брусилова, в Италию и на румынскую границу. Германской и австро-венгерской авиациям удалось завоевать господство в воздухе. Более того, во избежание прорывов стала применяться тактика "пожарных команд": ударные полки и дивизии собирались на узловых станциях и направлялись туда, где был наиболее серьезный русский натиск, а затем или выводились назад, или сменялись другими соединениями. Элемент неожиданности наступления пропал31.

Сказывались усталость войск и нехватка сил. Если в июне-июле Северный и Западный фронты еще могли вести активные действия и одновременно передавать крупные соединения для развития наступления Юго-Западного фронта (хотя такая практика вела к поражениям в полосе армий Эверта и Куропаткина; так, к началу запланированного главного удара Западный фронт имел некомплект в 89,8 тыс. бойцов, или на 81 тыс. больше, чем в мае, количество безоружных возросло на 25 тыс. человек и Брусилову было передано 16 пехотных и 7 конных дивизий32), то в августе операции армий А. А. Брусилова развивались исключительно за счет оголения других фронтов. С 17/30 июля 1916 г., когда некомплект в армиях Юго-Западного фронта достиг 226 тыс. человек, а в запасе находилось всего 3 750 бойцов, Ставка решила направлять маршевые пополнения только Брусилову33.

Для продолжения наступления в августе, когда у Австро-Венгрии появился новый противник в лице полумиллионной румынской армии, на Юго-Западный фронт вновь была возвращена Гвардия. Однако ударные силы (875 482 бойца, 3 743 пулемета, 2 546 орудий) были сосредоточены против германо-австро-венгерской группы армий А. фон Линзингена на Волыни, а не против сил, действующих в Карпатах. И это несмотря на директиву М.В. Алек­сеева о развитии наступления на Мармарош-Сигет и в Добрудже для содействия Румынии, вторгшейся в Трансильванию35. Атаки закончились неудачей - либо незначительным продвижением вперед, либо даже отступлением: так, германский Карпатский корпус отбросил войска 9-й армии с нескольких ключевых вершин. Было остановлено и румынское наступле­ние.

К концу августа 1916 г. войска Юго-Западного фронта потеряли в боях, согласно ежед­невным донесениям в Ставку, 1 798 офицеров и 114 627 солдат убитыми, 8 819 офицеров и 663 560 солдат ранеными и 475 офицеров и 95 750 солдат пропавшими без вести36 (с 1 июля 1916 г. Брусилов приказал называть их "оставшимися на поле боя"). Германские войска в полосе Брусиловского прорыва потеряли за это же время 59 тыс. убитыми и ранеными и 26 тыс. пропавшими без вести, австро-венгерский Северный фронт (с учетом корпуса под Барановичами) лишился 959 офицеров и 29 286 солдат убитыми, 3 669 офицеров и 149 944 солдата ранеными, 5 348 офицеров и 322 040 солдат пропавшими без вести37. Для укрепления фронта противник перебросил до начала осени 260 тыс. человек маршевого пополнения и 34 дивизии, снятые как с других участков русско-германского фронта, так и с Балканского, Итальянского и Западноевропейского театров военных действий. Правда, уже в августе часть сил стала возвращаться в Италию или перевозиться против Румынии, которая сумела отвлечь на себя до конца года 41 дивизию Германии, Австро-Венгрии и Болгарии38. К тому же следует заметить, что германские дивизии, прибывавшие из Франции (3 из-под Вердена и 4 с р. Сомма), уже потеряли там от 50 до 100%39 состава и пополнялись по пути, так что не было речи о заметном ущербе германской армии на Западном фронте. Ослабление же русской армии было весьма существенным. До осени 1916 г. Брусиловский прорыв поглотил 421 тыс. бойцов маршевого пополнения, не считая подкреплений с других фронтов40. Северный фронт направил за это время на Волынь, в Галицию и Буковину 8 пехотных и 1 конную дивизии - всего 114 048 штыков, 5 329 шашек, 417 пулеметов и 314 орудий, с Западного фронта Брусилов за то же время получил (не считая временного вхождения в июне-июле 3 гвардейских и 3 армейских корпусов) 20 пехотных дивизий - 275 509 штыков, 3 472 шашки, 943 пулемета, 233 бомбомета и 905 орудий. Кроме того, Киевский и Одесский военные округа направили на фронт 3 пехотные дивизии (не считая соединений Добруджанской армии)- 36721 штык, 129 пулеметов и 33 орудия41.

Для нового наступления в сентябре 1916 г. Юго-Западный фронт вновь получил Особую армию (это название было дано после замены в августе генерала от кавалерии В. М. Бе­зобразова генералом от кавалерии В. И. Гурко). Всего было собрано 774 811 штыков, 61 139 шашек и 116 тыс. бойцов запаса при 4 039 пулеметах и 2 710 орудиях. К середине сентября войска Юго-Западного фронта были усилены еще 8 пехотными и 4 кавалерийскими дивизиями, достигнув 1 036,5 тыс. бойцов при 5 056 пулеметах, 3213 орудиях, 538 бомбометах и 59 минометах42. Однако три попытки наступать с целью прорыва на Владимир-Волынский, Львов и Галич были отражены. Только на фронте 8-й армии у деревень Локачи и Свинюхи было потеряно 2871 человек убитыми, 12 428 ранеными и 1 613 пропавшими без вести. Противник, значительно уступавший в силе, потерял 473 убитыми, 1 811 ранеными и 590 пропавшими без вести43. Командующий германским корпусом генерал от кавалерии Г. фон дер Марвиц отмечал, что в районе атак 8-й армии "русская артиллерия стреляла в собственные окопы, чтобы заставить пехоту атаковать".

22 сентября/5 октября после неудачи нового штурма Николай II заявил: "Я решительно против дальнейшего развития операции 8-й и Особой армий, операции, обещающей нам минимальный успех при громадных потерях". А. А. Брусилов же спустя восемь часов сумел убедить Верховного главнокомандующего в целесообразности очередного наступления на Волыни45. Но и четвертый сентябрьский штурм был отражен противником.

В сентябре австро-венгерские и германские войска предприняли ряд успешных контрударов с целью ликвидации русских плацдармов в Карпатах, на Ковельском и Владимир-Волынском направлениях. При этом были разгромлены 3-я Туркестанская, 9-я и 10-я Сибирские стрелковые дивизии. Лишь в Карпатах войска генерала от инфантерии П. А. Лечицкого имели некоторый успех в борьбе за главный хребет, а севернее Днестра 7-я армия генерала от инфантерии Д. Г. Щербачева смогла продвинуться к р. Злота Липа. Однако наступательного порыва уже не было. "Что же тут удивительного. Ведь люди дрались с мая 1916 г. по сентябрь. Они утомились и физически, и нравственно, а с выдохшимся сердцем драться нельзя", -заключал после войны А. А. Брусилов46.

Однако в октябре-ноябре 1916 г. армии Юго-Западного фронта продолжали бесцельные атаки. Ставка и Брусилов надеялись прикрыть ими операции румынских войск. Но румынская армия в октябре была полностью разгромлена, а до зимы войска Центральных держав захватили всю Валахию и Добруджу, взяли Бухарест. Обескровленные войска Лечицкого и Каледина (его 8-я армия в конце сентября была перемещена в полосу фронта от Днестра до карпатских перевалов, между 7-й и 9-й армиями) не смогли оказать содействия румынам.

В декабре для прикрытия Молдавии и устья Дуная был создан Румынский фронт. В него вошли остатки румынских войск, а также русские армии: Дунайская (затем 6-я из Петрограда), 4-я с Западного и 9-я с Юго-Западного фронтов.

Разброс сил помешал осуществить операцию, которая могла бы помочь румынам одержать победу или хотя бы отразить наступление противника. Тем не менее, Румыния приковала к себе 41 дивизию противника, в том числе 20 из состава войск, действовавших против армий Брусилова47. Для отражения новых атак Юго-Западного фронта до начала зимы противник перебросил в группы армий Линзингена и эрцгерцога Карла (с декабря - император Австрии и король Венгрии) 11 дивизий (5 с Западного фронта, 3 с других участков Восточного фронта и 3 нового формирования). Кроме направленных против Румынии на итальянский фронт ушло 2 дивизии и бригада, на другие участки Восточного фронта - 2 дивизии, во Францию - 6 дивизий48. Фактически это уже была обычная ротация соединений, характерная для позиционной войны. Русский Юго-Западный фронт получил за то же время 8 корпусов (2 с Северного и 6 с Западного фронтов) - всего 218 553 штыка и 24 862 шашки, 1 021 пулемет, 169 бомбометов и минометов и 713 орудий в 18 пехотных и 6 конных дивизиях. В ноябре-декабре часть сил Юго-Западного фронта была направлена в Румынию. До конца октября фронт получил еще 223 750 солдат маршевого пополнения. С учетом того, что к 1/14 ноября 1916 г. некомплект составлял 109 тыс. человек49, все наступление Юго-Западного фронта в мае-октябре 1916 г. поглотило 1,5 млн. человек только боевого состава.

А до конца года, по данным штаба фронта, направляемым ежедневно в Ставку, потери в результате наступления А. А. Брусилова составили: убитыми - 2 930 офицеров и 199 836 солдат, ранеными- 14 932 офицера и 1 075 959 солдат, пропавшими без вести- 928 офицеров и 151 749 солдат, всего 18 006 офицеров и 1 436 134 солдата50. Австро-венгерский Северный фронт с мая по декабрь (включая действия под Барановичами и в Румынии) потерял 1 294 офицера и 43 764 солдата убитыми, 4 769 офицеров и 211705 солдат ранеными и 5981 офицера и 371 818 солдат пропавшими без вести. Германские войска потеряли в полосе наступления Брусилова 140 тыс. убитыми, ранеными и пропавшими без вести51.

Таким образом, соотношение потерь русских войск к потерям противника составило 2:1. Правда, русские войска захватили большое количество пленных и трофеев - 417 тыс. пленных, 1 745 пулеметов, 448 минометов и бомбометов, 581 орудие и другое военное имущество52. Но людские потери были гораздо тяжелее - в 5 раз выше, чем у противника. Если учесть, что из миллиона раненых в мае-октябре 1916г. в строй вернулось только 204 тыс. человек53, то следует отметить, что русская армия была совершенно обескровлена. С осени начали призывать на службу 16-17-летних подростков, составивших основное ядро запасных полков в 1917 г.

Эйфория в русском обществе после первых побед под Луцком и в Буковине сменилась тяжелым разочарованием. Противник не был сокрушен. Его фронт по-прежнему держался, хотя и откатился на Стоход, Лугу, верховья Серета, Злоту Липу, Быстрицу Солотвинску и Карпатский хребет. Более того: разгром Румынии и отражение генерального русского наступления укрепили дух армий Четверного союза. Не случайно 12 декабря 1916 г. (н.ст.) германское правительство обнародовало условия мира, ясно дающие понять, кто побеждает в войне. Мирный проект предусматривал, в обмен на очищение Франции и Бельгии, возврат германских колоний, "исправление" границ Италии и Сербии, раздел Черногории между Австро-Венгрией и Албанией, включение в состав Германии Курляндии и Литвы, Люксембурга, восстановление независимого Польского королевства54.

На совещании в Ставке 16 декабря 1916 г. подводились итоги кампании. А. А. Брусилов, естественно, считал свой опыт успешным и рекомендовал в 1917 г. возобновить наступление по всему фронту. Видимо, этим совещанием и надо ограничить стратегическое наступление Юго-Западного фронта в 1916 г., развивавшееся вначале как демонстративный удар, затем как главный удар всей российской армии (июль-сентябрь), и, наконец, как содействие румынской армии (октябрь-декабрь). Ни одной из поставленных в ходе кампании 1916 г. целей, вопреки громким декларациям, наступление Брусилова не достигло. Противник перешел к обороне под Верденом только в сентябре, после выступления Румынии на стороне Антанты; Италия спаслась своими силами, массированного оттока с этих фронтов вражеских войск не произошло. Не были оттянуты дивизии врага и из полосы Западного фронта, которому поручался вначале главный удар кампании. Более того, Брусиловский прорыв поглотил те силы, которые предназначались для масштабной операции в районе Барановичей.

"Я русского солдата всегда любил и люблю, и эта любовь вынуждала меня кончать во что бы то ни стало начатое дело, чтобы кровь не была пролита даром... Я действовал по-своему, широким фронтом. Это моя метода, при которой наступление развивается от всего сердца, и никто не знает, где настоящее наступление и где демонстрация", - заявлял впоследствии А. А. Брусилов55 . Не чуждый саморекламы, генерал так и не осознал, что его "наступление от всего сердца" истребило цвет русской армии. Наступление летом 1916 г. стало ярким проявлением менталитета русских военачальников, для которых солдаты остались теми же рекрутами, цель жизни которых - умереть на поле брани. Но ситуация была давно иной: запасный и ратник шли на войну, чтобы вернуться. Поэтому самоубийственное истребление армии вызвало чувство бурного негодования в российском обществе.

Вот лишь некоторые отклики современников и участников событий. "Операция на Юго­Западном фронте велась при значительном превосходстве сил с нашей стороны, но тем не менее порыва едва хватило на учинение прорыва, дальше для использования не было уже ни сил, ни средств" (генерал-лейтенант П. С. Балуев, начальник штаба 8-й армии).

"Брусиловский прорыв действительно удался отлично, но, когда мы вышли в поле, когда мы сбили с себя оковы неприятельских укрепленных полос, когда нам надо было маневрировать, и мы встретились со злой волей противника в более разнообразных ее проявлениях, чем при прорыве, то стратегия отплатила за пренебрежение к ней и привела нас к ковельскому тупику... Традиционная судьба русского народа вытаскивать каштаны из огня для других не оставила его и в летнюю кампанию 1916 года. Она принесла больше пользы нашим союзникам, чем нам" (генерал от инфантерии А. М. Зайончковский, командир 30-го армейского корпуса, затем командующий Добруджанской армией).

"...Летняя операция 1916 г. является первым фактом, обусловившим разложение русской армии, проявившееся осенью и зимой этого года. Это разложение представляется крупным звеном цепи событий падения прежней государственности" (А. А. Свечин, полковник, командир 8-го Финляндского стрелкового полка).

"Русское высшее командование либо не имеет заранее подготовленных планов операций, либо, если их имеет, то их не выполняет... Высшее командование не имеет единообразных методов обороны и нападения и не умеет подготовлять наступление... Высшее командование не считается с потерями живой силы и не проявляет достаточной заботливости о солдатах... Армия отчетливо сознает, что если эти причины не будут устранены, то победы мы, несмотря ни на какие жертвы, не добьемся" (М. В. Родзянко, председатель IV Государственной думы).

"Эти потери были тем более чувствительны, чем слабее было сознание в необходимости их для России... В народных массах доверие к правительству и вера в союзников были окончательно подорваны" (Н. Н. Головин, генерал-лейтенант, начальник штаба 7-й армии)56.

Результаты кампании безусловно повлияли на обострение политического кризиса осенью 1916 г. Но были ли эти результаты итогом чьей-либо злой воли? Уже в то время во всем обвиняли Ставку, оказавшуюся неспособной координировать действия главнокомандующих на фронтах. Руководство армиями Юго-Западного фронта со стороны А. А. Брусилова тоже было не на высоте: он не владел обстановкой (это сказалось и летом 1917 г., когда он стал Верховным главнокомандующим), не мог объединить действия своих армий, не желал видеть просчетов в подготовке операции, был пристрастен к подчиненным, самоуверен в действиях. Но все эти факторы, наряду с реальными возможностями войск, боровшихся с врагом в условиях его технического превосходства, кажутся подчиненными в сравнении с основной чертой действий и М. В. Алексеева, и А. А. Брусилова. Операция не имела четко поставленной цели. Наступление развивалось ради самого наступления, в котором априори предполагалось, что противник понесет большие потери и задействует больше войск, нежели русская сторона. На той же основе были запланированы операции германцев у Вердена и у союзников на Сомме. Они также стали яркими примерами стратегии истощения, на деле обернувшейся самоистощением. Но если кровь германских, французских и английских солдат была возмещена хотя бы снятием с постов творцов этой стратегии - Э. фон Фалькенхайна, Ж. Жоффра, Р. Ж. Нивеля, - то А. А. Брусилов резко "пошел в гору". И лишь после провала июньского наступления 1917 г., которое велось по тем же канонам, что и в 1916г., после разгрома под Тарнополем он был отправлен в фактическую отставку.

Примечания

1. Брусилов А. А. Мои воспоминания. М.; Л., 1929. До 1983 г. вышло 7 изданий (начиная со второго - в сильно урезанном виде). Первые положения этой книги Брусилов высказал во время дискуссии о Луцком прорыве в августе 1920г. (см.: Луцкий прорыв: Сборник материалов Военно-исторической комиссии. М., 1924); Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 5. Период с октября 1915 г. по октябрь 1916 г. Позиционная война и прорыв австрийцев Юго­-Западным фронтом. Сост. В. Н. Клембовский. М., 1920.
2. Литвинов А. И. Майский прорыв IX армии в 1916 г. Пг., 1923. С. 7, 74-76, 83; Луцкий прорыв. С. 5, 13, 16-18, 26­28; Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 6. Период от прорыва Юго-Западного фронта в мае 1916г. до конца года. Сост. A. M. Зайончковский. М., 1923.
3. Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 5. С. 108 (25 октября по ст.ст.); Ч. 6. С. 56 (переход к активной обороне с 28 июля ст.ст.); Зайончковский A. M. Мировая война 1914-1918 гг. Изд. 3. Т.2. М., 1938. С. 59.
4. Базаревский А. А. Наступательная операция 9-й русской армии. Июнь 1916 года. М., 1937. С. 7. 146; Ветошников Л. В. Брусиловский прорыв. М„ 1940. С. 3, 4, 67, 159.
5. Наступление Юго-Западного фронта в мае-июне 1916 года. Сборник документов ЦГВИА. М., 1940. С. 9, 28-29. Предисловие было составлено Л. В. Ветошниковым. Поскольку серия имела подзаголовок "Маневренный период войны", редакция и ограничила рамки сборника маем-июнем 1916 г.
6. Таленский Н. В. Первая мировая война 1914-1918 гг. М., 1944. С. 64-65. Другой автор, Ф. Е. Кузнецов, объявил прорыв прообразом военного искусства Красной Армии (см.: Кузнецов Ф. Е. Брусиловский прорыв. М., 1944. С. 35­36).
7. См.: Ростунов И. И. Русский фронт Первой мировой войны. М., 1976. С. 325-327; Строков А. А. Вооруженные силы и военное искусство в Первой мировой войне. М., 1974. С. 407—411.
8. Строков А. А. Указ. соч. С. 398, 404-406.
9. Ростунов И. И. Указ. соч. С. 327; Строков А.А. Указ. соч. С. 407-408.
10. Ростунов И. И. Указ. соч. С. 325-326. Оценка А. А. Брусиловым потерь противника относится к ноябрю 1916г., русские потери, часто фигурирующие в литературе, приводятся на 30 июня ст.ст. (I 026 офицеров и 61 129 солдат убитых, 4 800 офицеров и 372 110 солдат раненых, 358 офицеров и 59 444 солдата пропавших без вести, а всего 497 987 человек). Впервые цифры русских потерь опубликованы в издании: Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 5. С. 73.
11. Ветошников Л. В. Указ. соч. С. 166-167.
12. Там же. С. 11-12, 16-17, 23.
13. Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 5. С. 27-28.
14. Там же. С. 28. Характерна панегирическая оценка совещания Ф. Е. Кузнецовым: "Так, в муках сомнений и колебаний командующих, среди которых только один генерал Брусилов шел твердой поступью к поставленной цели, зародился Брусиловский план прорыва" (Кузнецов Ф. Е. Указ. соч. С. 14).
15. Ветошников Л. В. Указ. соч. С. 24.
16. РГВИА, ф. 2134, оп. 1, д.З, л. 416-417, 426-427.
17. Луцкий прорыв. С. 21-23.
18. Österreich-Ungarns letzter Krieg 1914-1918. Bd. IV. Wien, 1933. S. 371, 374.
19. РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 426, л. 218-219.
20. Подсчитано по: Ветошников Л. В. Указ. соч. С. 168-178; Литвинов А. И. Указ. соч. С. 84-87; Österreich-Ungarns letzter Krieg 1914-1918. Bd. IV. Bl. 2; РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 426, л. 218-219; ф. 2067, оп. 1, д. 451, л. 328-349.
21. Österreich-Ungarns letzter Krieg 1914-1918. Bd. IV. S. 374-375, 465-466.
22. Ibid. S. 467.
23. Ibid. S. 415.
24. Луцкий прорыв. С. 27-28, 49, 77. Всего за 26 мая - 1 июня A. M. Каледин получил три приказа об остановке и два - о продолжении наступления (Литвинов А. И. Указ. соч. С.  51; Краткий очерк Язловецкой (на р. Стрыпа) операции 7 армии в мае 1916 г. Одесса, 1916. С. 11).
25. Луцкий прорыв. С. 13, 25.
26. Österreich-Ungarns letzter Keieg 1914-1918. Bd. IV. S. 484-486, 489-490, 514-515.
27. Ibid. S. 517-518.
28. РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 426, л. 233-236; ф. 2067, оп.1, д. 450, л. 208-229, 263; д. 452, л. 312-331 (все данные на 26 июня ст.ст.); Österreich-Ungarns letzter Krieg 1914-1918. Bd. IV. Bl. 25 (на З июля н.ст.).
29. Österreich-Ungarns letzter Krieg 1914-1918. Bd. V. Wien, 1934. Bl. 7; РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 426, л. 243-246; ф. 2067, оп. 1, д. 450, л. 338-410, 452-481; ф. 2158, оп. 1, д. 192, л. 70-71. Данные по русским войскам на 16-17 июля ст.ст., по войскам противника - на 28 июля н.ст.
30. Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 5. С. 85, 87, 90-91.
31. Österreich-Ungarns letzter Krieg 1914-1918. Bd. IV. S. 382-383.
32. Подсчитано по: РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 426, л. 218-219, 233-236; ф. 2067, оп. 1, д. 451, л. 365, 385, 389; д. 452, л. 77, 137, 224, 259, 304, 312-315, 421-424, 333; д. 453, л. 25, 221, 325, 495; д. 455, л. 56, 57, 77, 79, 189-190, 195.
33. Там же, ф. 2003, оп. 2, д. 426, л. 243-246.
34. Там же, ф. 2067, оп. 1, д. 454, л. 168; д. 455, л.         320.
35. Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 5. С. 92, 120.
36. Подсчитано по: РГВИА, ф. 2003, оп. 1, д. 613, л. 7-280.
37. Österreich-Ungams letzter Krieg 1914-1918. Bd. V. S. 218; Der Weltkrieg 1914 bis 1918. Bd. 10. Berlin, 1936. S. 566-567.
38. Всего в июне-августе 1916 г. было получено с Западного фронта 7 пехотных дивизий, с Балканского фронта 1 дивизия, с Юго-Западного (австро-венгерского) фронта 6 дивизий, с других участков Восточного фронта 10 пехотных дивизий и 1 бригада и 3 кавалерийские дивизии и 1 бригада, вновь сформированных - 4 дивизии и прислано турецких - 2 дивизии. В то же время снято с фронта и направлено в Италию - 1, против Румынии - 4 и на пополнение - 3 дивизии. Итого прибыло 33 и убыло 8 дивизий (Ibid. S. 564-565).
39. Ibid. Anl. 2, 3.
40. Подсчитано по: РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 426, л. 221-257 об.
41. Подсчитано по: Там же, ф. 2067, оп. 1, д. 451, л. 365, 385, 389; д. 452, л. 77, 137, 224, 259, 304, 312-315, 421­424, 333; д. 453, л. 25, 221, 325, 495; д. 455, л. 56, 57, 77,79, 189-190, 195.
42. Там же, д. 454, л. 170, 259; д. 455, л. 325; д. 456, л. 97.
43. Там же, ф. 2003, оп. 1, д. 613, л. 288; Österreich-Ungarns letzter Krieg 1914-1918. Bd. V. S. 404.
44. Ibid. S. 406.
45. Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 5. С. 107.
46. Луцкий прорыв. С. 23.
47. Подсчитано по: Der Weltkrieg 1914 bis 1918. Bd. 11. Berlin, 1938. Anl. 6.
48. Подсчитано по: Ibid. Anl. 7.
49. Подсчитано по: РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 426, л. 258-279 об.; ф. 2067, on. 1, д. 455, л. 330, 409, 426; д. 456, л. 111, 187,244-245, 194, 290, 291; д. 457, л. 81-113, 144.
50. Подсчитано по: Там же, ф. 2003, оп. 1, д. 613, л. 7-308; д. 614, л. 1-207; д. 615, л. 3-209.
51. Österreich-Ungarns letzter Krieg 1914-1918. Bd. VI. Wien, 1936. Bl. 2; Der Weltkrieg 1914 bis 1918. Bd. 11. S. 394, 407.
52. Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 5. С. 108-109.
53. РГВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 426, л. 289 и об., 304 и об. Сведения о возвращении раненых в строй даны в сумме
по всем фронтам.
54. Österreich-Ungarns letzter Krieg 1914-1918. Bd. V. S. 716.
55. Луцкий прорыв. С. 24.
56. Там же. С. 5, 26; Литвинов А. И. Указ. соч. С. 83; Головин Н. Н. Военные усилия России в  мировой войне.  Т. 2. Париж, 1939. С. 165, 167; Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. Ч. 6. С. 105, 134.

Отечественная история. - 1998. - № 3. - С. 40 - 50.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


где можно подробно прочитать о фессалоникском фронте и можно ли? 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Екабсонс, Щербинскис В. Участие латышей в военных формированиях белых во время гражданской войны в России 1917-1920 гг. // Россия и Балтия. М., 2000. С. 79-97.
      Автор: Военкомуезд
      УЧАСТИЕ ЛАТЫШЕЙ В ВОЕННЫХ ФОРМИРОВАНИЯХ БЕЛЫХ ВО ВРЕМЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ В РОССИИ 1917-1920 гг.
      Э. Екабсонс, В Щербинскис (Рига)
      До сих пор в исторической литературе необоснованно мало внимания уделялось участию латышей в российском белом движении во время Гражданской войны, хотя общеизвестна, к сожалению, весьма односторонне, значительная роль латышских красных стрелков и латышских большевиков в ней. Однако далеко не все латыши желали или могли бороться на стороне советской власти.
      Исследование рассматриваемой темы долгое время было практически невозможно. Небольшое количество свидетельств об участии латышей в белом движении (в основном анкетные данные военных и документация организаций латышских беженцев) находятся в Латвийском государственном историческом архиве. Эти источники существенно дополняют публикации прессы 20-х — 30-х гг., особенно русской белоэмигрантской прессы Латвии. Латышского читателя сравнительно мало интересовал ход событий на фронтах Гражданской войны. Исключением являлись воспоминания генерала Карлиса Гопперса (Гоппер)1, капитана Индрикиса Рейнбергса (Генрих Рейнберг)2 и прапорщика Сергейса Стапранса (Стапран)3. Все эти воспоминания следует рассматривать критически, поскольку для времени Гражданской войны было характерно взаимное недоверие и неясность. Нередко авторам воспоминаний была неясна общая обстановка, они допускали фактические ошибки и неточности, а также проявляли тенденциозность. На официальном уровне в 20-30-х гг. в независимой Латвии участие латышей в белом движении оценивалось уклончиво, поскольку в большинстве случаев политические цели военных белых формирований шли вразрез с правами самоопределения народов, а нередко и вовсе были откровенно реакционными. Ни кадровые офицеры латвийской армии, ни уволенные в запас не желали напоминать о своем участии в борьбе за восстановление Российской империи или за великорусский национализм. Легко понять, почему этот вопрос не рассматривался в советской историографии. Был создан образ латыша — революционного красного стрелка, а появление на сцене историй латышей — офицеров и солдат белых армии — могло внести сомнения в «единодушном выборе» народа в пользу совет-/79/-ского строя. После второй мировой войны, находясь в эмиграции, свои воспоминания опубликовали ряд бывших военнослужащих белых армий, но этот период обычно упоминается вскользь. После восстановления независимости в Латвии вышли в свет написанные в 60-х гг. воспоминания одного бывшего офицера врангелевских войск4. Единственными опубликованными исследованиями историков Латвии, основанными также и на архивных материалах, являются две статьи авторов этой публикации5. Некоторые позитивные тенденции наблюдаются также в российской историографии, в частности речь идет о статье Александра Колпакиди6, в которой даны полностью новые сведения о латышских офицерах, участвовавших в борьбе против большевиков.
      После первой мировой войны
      В составе русской армии во время первой мировой войны находилось большое количество латышей. Изначально это были в основном мобилизованные, но после образования латышских стрелковых батальонов в 1915 году в армию вступило много добровольцев, которыми руководило желание бороться с Германией и немцами. В латышские отряды могли переходить также и латыши из других армейских частей. Хотя все-таки по разным причинам многие латыши (особенно офицеры) оставались в своих прежних полках. Латышские стрелковые батальоны (позже полки) в 1915-1917 гг. на Северном (Рижском) фронте проявили большую самоотверженность и героизм, но, естественно, не были в состоянии изменить общий ход событий. Во время крайне тяжелых боев латышские стрелки сплотились. Эта сплоченность сыграла важную роль также во время Российской революции и распада старой армии. В довольно большой мере стрелки поддались влиянию большевиков и последовали за ними в Россию как верные и дисциплинированные воинские части. Однако часть стрелков и большинство офицеров полки покинули.
      Уже летом 1917 года офицеры латышских стрелковых полков начали антибольшевистскую деятельность. Чтобы уменьшить влияние большевизма в латышских частях, полковник К. Гопперс и подполковник Фридрихе Бриедис (Бреде), исполняя приказ главного командования, пытались создать т.н. «батальоны смерти». Эти батальоны должны были стать частями, сплачивающими распадающуюся армию. Однако этот замысел провалился в результате противодействия большевиков. Следует отметить, что в июле 1917 г. К. Гопперс и Ф. Бриедис вместе с другими офицерами связались с военным отделом русского Республиканского центра, руководимого генералом Лавром Корниловым, и начали военное /80/ противодействие большевикам. После разгрома войск Л. Корнилова в Валке группа офицеров-латышей связалась со знаменитым подпольщиком эсером Борисом Савинковым. Уже в ноябре 1917 года Латышский временный национальный совет (ЛВНС), а согласно А. Колпакиди — группа офицеров-латышей под руководством К. Гопперса и Ф. Бриедиса, при участии члена Учредительного собрания Николая Чайковского, начала организовывать латышских военнослужащих, готовых защитить Учредительное собрание, вступая в русские части. В целом было зарегистрировано 200 офицеров (А. Колпакиди говорит о 120 офицерах на 13 декабря) и 300 стрелков. Но из-за нерешительности эсеров русские полки отказались участвовать в вооруженном восстании, и латыши вернулись в свои части, полные решительности способствовать уклонению от службы в большевистских частях, в случае демобилизации армии7.
      Организация Савинкова
      После неудачной попытки вооруженного восстания в Петрограде часть группы Гопперса и Бриедиса (около 40-60 офицеров) переехала в Москву, где быстро нашла контакт со схожими по взглядам русскими группами, и уже в феврале 1918 года латыши объединили 800 офицеров в антибольшевистскую организацию. Именно латыши обратились с просьбой к прибывшему в Москву Б. Савинкову взять на себя руководство этой организации. Подпольная организация была названа Союзом защиты родины и свободы. Удивительным и в известной степени сенсационным является вывод российского историка А. Колпакиди, согласно которому эту организацию создала группа офицеров-латышей К. Гопперса и Ф. Бриедиса8. По сведениям действующего в России ЛВНС, в марте 1918. года в ее рядах было около 60 (А. Колпакиди упоминает 40-60) офицеров-латышей. В воспоминаниях К. Гопперса подробно говорится о пережитом им самим и другими латышами, а также о деятельности руководства союза. Он очень критически оценивал численный состав антибольшевистских организаций и с удовлетворением отмечал удивительно активное и преданное соучастие латышей в подотделах союза. Первоначально латыши даже составляли «единственную ячейку» организации9. К. Гопперс вспоминал, что Б. Савинков интересовался настроением и целями группы офицеров-латышей и настроением латышских стрелков10. К Гопперс до середины апреля являлся дежурным полковником союза, Ф. Бриедис был начальником отдела разведки и контрразведки, капитан Карлис Рубис - начальником отдела снабжения, а капитан А. Пинка - ответственным за пехотные формирования в союзе. В организации активно действовали многие бывшие офи-/81/-церы 1-го и 2-го латышских стрелковых полков — штабс-капитаны Лудвигс Болштейнс (Болштейн) и Николайс Вилдбергс (Вильдберг), поручик Петерис Лакстигала, подпоручики Константине Матеусс (Матеус), Янис Скуиньш (Скуинь) и многие другие11. Некоторые офицеры одновременно работали в большевистских учреждениях. Сам Ф. Бриедис был сотрудником органов военного контроля. Особенного внимания заслуживает бывший офицер Адаме Эрдманис-Бирзе (Эрдман-Бирзе), занимающий высокие посты в ЧК и одновременно активно сотрудничавший с группой Гопперса-Бриедиса. Деятельность А. Эрдманиса довольно подробно описана в воспоминаниях. В исторической литературе его личность оценивается неоднозначно. И. Рейнбергс характеризовал Эрдманиса как авантюриста, ищущего славу и деньги, и в то же время как антибольшевистски и национально настроенного бывшего офицера латышских стрелков12. Другой активный деятель того времени — Дугановс-Смилгайнис, считал его чекистом — провокатором13, а бывший офицер Янис Фрейманис подчеркивал элемент таинственности и авантюризма в его действиях14. Подробно рассматривать личность и похождения А. Эрдманиса не является целью этой статьи. Всё же надо отметить, что он, имея широкие связи, стал снабженцем и посредником в денежных делах союза. Очевидно, что в результате его активной деятельности многие латыши, участвовавшие в подпольной борьбе против большевиков, стали членами нелегальных анархистских организаций. То, что А.Эрдманис не был предателем, подтверждал в своих воспоминаниях еще один бывший подпольщик — С. Cтaпpaнc15.
      Исчерпывающие свидетельства о деятельности руководимой Ф. Бриедисом разведгруппы даёт в своих воспоминаниях И. Рейнбергс. С зимы 1918 г. он действовал в союзе в группе, состоявшей из пяти офицеров-латышей под прямым руководством Ф. Бриедиса. И. Рейнбергс, как и многие другие члены тайного союза, одновременно работал в железнодорожной конторе, куда ему удалось устроиться благодаря знакомому большевику — латышу. Вместе со своим товарищем, тоже бывшим офицером С. Стапрансом, И.Рейнбергс многократно исполнял задания Ф. Бриедиса, организуя связь с руководимым Михаилом Алексеевым белым движением на юге России.
      С. Стапранс и еще некоторые офицеры-латыши также оставили воспоминания о деятельности в союзе под руководством Ф. Бриедиса. В целом из их рассказов следует, во-первых, что офицеры-латыши в Москве организовывали антибольшевистские боевые отряды и вербовали для них членов, в основном, из знакомых офицеров латышской национальности. Во-вторых, была проделана /82/ важная работа по организации нелегальной отправки большого количества боеприпасов в не занятую большевиками Сибирь. «Я беру на себя смелость утверждать, что атака чехословаков могла произойти лишь благодаря этим запасам боеприпасов», писал С.Стапранс16. В-третьих, члены союза старались поощрять демобилизацию латышских стрелков из полков с большевистской ориентацией и отправлять их в Сибирь. И в-четвертых, под руководством Ф. Бриедиса, латыши проводили большую разведывательную деятельность, как в советских учреждениях в Москве, где они работали, так и устанавливая связи с другими антибольшевистскими силами.
      Многие офицеры-латыши участвовали также и в организации подполья и вооруженных восстаний, например, в Рыбинске, Казани, Самаре, Симбирске и в других местах. В Ярославле одним из руководителей неудачного восстания был К. Гопперс. Во время уличных боев латыши составили даже отдельное подразделение. Начальником команды связи был Кронбергс (Кронберг) — латыш из московской группы. Бежал из большевистского заключения и участвовал в мятеже подпоручик Янис Эзериньш (Эзеринь). Сам К. Гопперс во время перестрелок принял руководство одним боевым районом после того, как от этого отказались генерал артиллерии и один полковник17. В Рыбинском отделении нелегального Всероссийского воинского союза по борьбе с большевизмом действовал знаменитый штабс-капитан стрелков, позже командир бригады красных стрелков и полковник-лейтенант Латвийской армии Янис Штейне (Штейн)18.
      В июле-августе 1918 года Союз защиты родины и свободы с его разветвлённой сетью отделений был разгромлен. Среди арестованных был и начальник разведки Ф. Бриедис. Московские латыши всячески старались спасти знаменитого полковника, но неудачно. Карлис Кевешанс (Кевешан) — тоже участник союза, позже утверждал, что начальник особого отдела ЧК Александре Эйдукс (Александр Эйдук) говорил: «Если бы Бриедис был только офицером, то тогда мы (т.е. ЧК — авт.) его, как латыша не расстреляли бы, а как вождь белогвардейцев — он был очень опасен»19. Несомненно, что нахождение на важных постах соотечественников и на одной, и на другой стороне, способствовало возможности проникновения во вражескую среду. Этому помогало также и определённое взаимодоверие и солидарность между соотечественниками. Нередко случалось, что встречались даже выходцы из одной волости или знакомые. Сказанное А. Эйдуксом, очевидно, было весьма достоверным и подтверждает то, что офи-/83/-церы-латыши, на которых опирался Ф. Бриедис, являлись в Москве значительной силой.
      В целом надо признать, что антибольшевистская деятельность латышей в подполье во время Гражданской войны фактически далеко превосходит то, что мы знали до сих пор. В одной из крупнейших и влиятельнейших организаций подпольного сопротивления — в союзе Савинкова — значительную роль играли именно латыши. Поскольку им были доступны неформальные связи с соотечественниками — большевиками, и они были отлично организованы и тверды в своих убеждениях, в борьбе против большевиков в Москве они стали важной силой. Причины, почему это движение не добилось успехов, следует искать во взаимосвязи общих событий России.
      Целью латышей, вступивших в Союз, в первую очередь, являлась ликвидация большевистской диктатуры и возобновление действий на германском фронте, что совпадало с устремлениями западных союзников России. Поэтому и в 20-х — 30-х гг. бывшие савинковцы объясняли участие в российских событиях желанием способствовать победе союзников. Так как большинство офицеров-латышей были выходцами из крестьянства, в их среде, в отличие от взглядов большевиков, преобладали ярко выраженные антинемецкие настроения, которые в целом совпадали с настроениями русского офицерства военного времени. Ясно и то, что эти офицеры-латыши в это время Латвию видели в составе России, в лучшем случае, как автономную единицу. Иначе сотрудничество с русским офицерством под знаменами единой России было бы невозможным. Необходимо помнить и о том, что, особенно в 1918 г., кадровые армейские офицеры себя считали русскими офицерами и не отделяли свои интересы от судьбы России.
      На Юге России
      После того, как стало ясно, что методы борьбы с советской властью через подпольные организации обречены на неудачу, наиболее активные антибольшевистски настроенные офицеры-латыши отправились на Юг России и на Урал. На Дону, на Кубани и в близлежащих областях еще ранее нашли убежище как гражданские беженцы из Латвии, так и отдельные военнослужащие, бежавшие от красного террора. Многие из последних уже долгое время находились на Южном и Юго-западном фронтах. Хотя руководство белых развернуло широкую пропаганду, чтобы способствовать дезертирству из Красной армии, перебежчиков среди латышей было немного. Бывший красноармеец, поручик Адолфс Граузе после возвращения в Латвию в 1921 году на допросе в по-/84/-литической полиции свидетельствовал, что отношение «так называемых граждан» к латышам было очень плохим. По его словам, многие считали, что латыши помогли распространить в России большевизм и «за это им придется страдать»20. Другой латыш — корнет 10-го гусарского Ингерманландского полка Янис Акментыньш — наоборот, утверждал, что отношение к латышам было очень хорошим21. Различия в настроениях несомненно зависели от благорасположения командного состава. Но все же надо признать, что преобладало недоброжелательное отношение к латышам.
      Изначально в организации белых войск на Юге России были большие трудности, но в зажиточных казачьих краях антибольшевистские силы получали поддержку. Политика Деникина и позже, Врангеля, по национальному вопросу была однозначной: никакого суверенитета национальным меньшинствам империи, поскольку эти народы считались россиянами, а их земли — древней и законной собственностью России. Настроение в руководстве белых движений в некоторой степени изменилось под давлением союзников. Со временем и Деникин был вынужден считаться с существованием Балтийских государств и признать их независимость де-факто.
      Как в Добровольческой армии Юга России, так и в казачьих войсках Дона и Кубани, а также и в малых воинских формированиях, служило значительное количество латышей. Если немногие вступили в них добровольно, руководимые идеями антибольшевизма, то большая их часть искала в армии возможность выжить в условиях голода и разрухи. Абсолютное большинство (особенно среди рядового состава) мобилизованных в белые воинские соединения считались российскими подданными. До сих пор удалось обобщить только очень приблизительные данные о количестве среди них латышей. Но с полной уверенностью можно говорить о том, что число их было значительным. К тому же многие латыши занимали высокие командные посты. Например, одним из организаторов кубанских казачьих отрядов являлся Карлис Петрусс (Петрус), в организации добровольческих отрядов на Северном Кавказе участвовал Александре Ошиньш (Ошинь), позже служивший в 3 корниловском полку; в штабе казачьих войск Кубани служил капитан Карлис Раматс (Рамат). Латыши были представлены также в авиации и на флоте. Капитан казачьих войск Вилхелмс Земитис (Земит) уже в январе 1918 года вступил в 1-й Терский добровольческий полк, после ликвидации Терско-Дагестанского антибольшевистского правительства активно участвовал в казачьем восстании. После разгрома восстания он скрывался в станицах, но всё же был арестован большевиками. Ему удалось бежать и /85/ продолжать борьбу в рядах Добровольческой армии22. В этой армии до звания генерал-майора дослужился бывший подполковник латышских стрелковых частей Теодоре Биернис, который командовал Якутским полком, позднее — дивизией, с которой он отступил до линии Днестра. Там же служили генерал-майор Янис Ушакс (Ушак) и Янис Буйвидс (Буйвид)23. Звание полковника в сентябре 1919 года получил летчик Эйженс Краулис. В армии Деникина он возглавлял Общий отдел управления начальника авиацией, а позже стал секретарем комиссии по расследованию деятельности офицеров, прибывших из Советской России. В боях в Таврической губернии он был ранен и эвакуирован в Грецию24. Свою кровь пролили многие латыши. Например, в боях за Царицын был ранен подполковник 39 Сибирского стрелкового полка Эдгаре Берзиньш (Берзинь). В боях на Кубани пал бывший командир Латышского резервного стрелкового полка подполковник Каряис Цинате (Цинат) и был ранен штабс-капитан Янис Звирбулис (Звирбул). Во время нападения на Киев 15 августа 1919 года получил ранение подпоручик Александре Ивиньш (Ивинь)25. В 1919 году около Одессы был тяжело ранен поручик 133 Симферопольского полка Теодоре Хартманис (Гартман), и т.д.26
      Интересное свидетельство о белом движении на Юге России в октябре 1920 года оставил тогдашний военный представитель Латвии в Польше Мартыньш Хартманис (Гартман). Согласно оценке военпреда, отношение Врангеля к независимости Латвии являлось более доброжелательным, чем его предшественника — Деникина, но в целом это существенно не меняло реакционного характера его армии. М. Хартманис свидетельствовал, что некоторые прибывшие в Варшаву с Юга России латышские офицеры (например, генерал-майор Т. Биернис27) размышляли о возвращении туда28.
      Некоторые офицеры, будучи уверены в обреченности Временного правительства Латвии в чрезвычайно сложной военно-политической обстановке конца 1918 — начала 1919 г., вернулись из Латвии в Южную Россию. Например, с разрешения министра обороны в начале 1919 года в армию Деникина отправился его помощник капитан Густаве Гринбергс (Грюнберг), который в армии Деникина достиг звания подполковника). В январе 1919 года выехал из Латвии и в марте вступил в армию Деникина офицер для особых поручений Янис Приеде (Преде)29, и. т. д.
      Общее число латышей в белых формированиях на Юге России неизвестно, но в латвийской прессе упомянуты подсчеты некоторых военных, возвратившихся оттуда. Капитан К. Раматс считал, что в январе 1919 года в Добровольческой армии было около 1000 латышеq30. Согласно подсчётам другого очевидца, в 1920 году в /86/ армии Врангеля были около 4700 латышей, из которых только 3-4% было добровольцами31.
      После того как латыши на Юге России получили первые сведения о создании независимой Латвии, многие начали искать пути возвращения домой. Но информация получаемая солдатами была очень односторонней, нередко искаженной и устаревшей. Например, кинооператор, солдат Добровольческой армии Янис Доредс (Доред) узнал об образовании независимой Латвии только в госпитале для интернированных в Польше в апреле 1920 года32.
      В январе 1920 года в Новороссийске под давлением союзников Деникин признал независимость Латвии де-факто и разрешил демобилизовать ее граждан, однако трудности сохранились. Когда Деникин объявил мобилизацию в Кубанской области, латыши отказались ей подчинится. Тогда белые власти организовали против латышей, а также против эстонцев, настоящие карательные экспедиции. Согласно воспоминаниям беженцев, латыши были так напуганы преследованиями со стороны правительства Деникина, что они нигде не могли «открыто выступать как латыши». Более хорошие отношения у латышей «складывались с кавказскими народностями»33. Даже после формального признания Деникиным Латвии де-факто, латышским колонистом было трудно избежать мобилизации. Часто в латвийской прессе публиковались жалобы о повторной мобилизации уже демобилизованных латышей. Приказ о демобилизации просто игнорировался или замалчивался. Нехватка живой силы, а также нежелание признать независимость бывших окраин империи создавали военнослужащим латышской национальности большие сложности во время возвращения на родину. Полномочиями образовывать латышские военные подразделения и организовывать возвращение демобилизованных латышей были наделены не только представители Латвии в Южной России и на Украине Кристапс Бахманис (Бахман) и Алфредс Каценс (Кацен), но и поручик Николайс Фогелманис (Фогельман), командированный с таким заданием из Латвии в марте 1919 г. К. Бахманису удалось достичь некоторого понимания со стороны руководства казачьих властей и он обратился с просьбой к атаману Войска Донского Африкану Богаевскому повлиять на Деникина в вопросе демобилизации латышей34.
      Весной и летом 1920 г. на родину в Латвию время от времени возвращались группы военных. Например, 3 июня в Ригу прибыла группа бывших солдат деникинской армии в количестве 21 человек35, а 11 июля — ещё 94 офицера и 115 солдат. Среди них был также командир полка полковник Карлис Шабертс (Шаберт), которого упоминает в своих мемуарах как одного из осво-/87/-бодителей Армавира36. В июле 1920 г. капитан Миллерс (Мюллер) телеграфировал с Юга России о том, что от армии Врангеля отделилось еще 500 латышей, желающих возвратится на родину37.
      В октябре 1920 года, когда судьба белых в Крыму уже была решена, властями там был раскрыт заговор против Врангеля. Среди 47 офицеров, обвиненных в предательстве и расстрелянных, было шестеро латышей: штабс-капитан Янис Гриезе, поручик Ансис Смилга-Смильгис и др.38 После демобилизации многие солдаты-латыши по пути домой попали в Сербию. Там еще в июле 1920 года, их, вместе с эстонцами, старались повторно мобилизовать в армию, несмотря на протесты белградского латышского и эстонского комитета39. После разгрома армии Врангеля часть ее остатков была интернирована в Галиополе. Согласно некоторым сведениям, там находилось 42 офицера и «много» солдат-латышей. Армия в Греции была расформирована, а бывшим солдатам пришлось жить в нужде — без денег, что означало — без возможности вернутся на родину40. Похожие обстоятельства были и в Турции, где после большой эвакуации из Крыма находилось около 200 латышских солдат41. Следует также заметить, что среди офицеров-латышей были и такие, кто не спешил вернуться в Латвию, оставаясь жить среди русских белоэмигрантов. Например, подполковник Б. Розенталс (Розенталь), прибывший в Сербию вместе с кубанскими казаками, в Латвию вернулся только в конце 1923 г.42
      В Сибири и на Урале
      В 1918 году Латышский Временный народный совет, с целью консолидации латышских военных, организовал, с одобрения западных союзников, две воинские части, переданные в оперативное подчинение союзных сил. Образование 1-го латвийского стрелкового батальона и полка «Иманта», способствовало переходу латышей из смешанных по национальному составу частей в латышские. Из некоторых отрядов белых соединений латыши перешли в новообразованные части без препятствий. В других же подразделениях этому всячески старались мешать или даже вовсе запретить. Так, например, в мае 1919 г. прапорщик Дамбергс (Дамберг) сообщал военному отделу Национального совета латышей Сибири и Урала, что есть только два пути перехода из белых русских частей в латышские. Первый — официальный, но в этом случае командование войск постоянно создавало легальные и нелегальные препятствия. Второй — неофициальный, что означало — перевестись в русскую часть в Яицке, поскольку эту военную часть формировал полковник К. Гопперс43 . Еще одной преградой, мешавшей перехо-/88/-ду офицеров, являлось ограниченное количество вакантных офицерских должностей во вновь формируемых латышских частях.
      Уже с самого начала некоторое число латышей было задействовано в Народной армии Комитета членов Учредительного собрания. После разгрома восстания в Ярославле сюда прибыл и полковник К. Гопперс. После переворота в ноябре 1918 г. в вооруженных силах Колчака продолжали служить многие латыши и еще большее количество было мобилизовано, как из беженцев, так и из местных колонистов. В январе 1919 г., согласно сведениям Национального совета латышей, в антибольшевистской Сибирской армии служило 3000-4000 латышей, значительная часть которых являлась добровольцами44.
      Проживающий в Омске латыш К. Андрейсонс (Андрейсон) 25 сентября 1918 года сообщал Комитету организации латышских стрелков в Самаре, что в Омске «всех латышей считают большевиками и никакая общественная жизнь невозможна. На латышей здесь смотрят так, как при царском режиме на жидoв»45. В свою очередь стрелок Рейнхолдс Бочкинс (Бочкин) из нелатышской воинской части писал: «У русских невозможно служить, это вы сами знаете»46. Латыши из русских частей сообщали, что в первую очередь посылаются в ударные батальоны латыши и эстонцы. Отношение к латышам в русских частях ярко характеризировали материалы расследования. Оно было начато после многочисленных жалоб из-за дискриминации. Солдат-латышей обзывали большевиками, избивали, постоянно посылали во внеочередные наряды. Это происходило потому, что в войсках не только сквозь пальцы смотрели на неуставные отношения, но и из-за нежелания (или неумения) многих военнослужащих понять, что все латыши, так же, как и все русские или евреи, не виноваты в содеянном некоторыми своими соотечественниками. Некий поручик латышской национальности во время мобилизации обратился с просьбой направить его в 1 латвийский стрелковый батальон к начальнику гарнизона города Перми генерал-майору Шарову. Последний ответил, что все латыши без исключения являются большевиками и именно латыши довели Россию до распада47. Однако следует признать, что были и свидетельства иного характера. Например, в 1924 г. начальник Забайкальского военного округа генерал-майор Петерис Межакс (Межак) утверждал, что при атамане Семёнове многие латыши занимали важные должности, и «никогда не подвергались гонениям и многие пользовались доверием самого атамана»48. Но не исключено, что П. Межакс оценивал ситуацию с позиций почти полностью обрусевшего и, по крайней мере в начале, не верившего в независимость Латвии, латыша. /89/
      Одним из высших офицеров-латышей в колчаковской армии был генерал-лейтенант Рудолфс Бангерскис (Бангерский). Он командовал дивизией, позже руководил войсковой группой Читинского района и был также начальником Читинской области. Позже он вспоминал, что во время службы у атамана Семёнова ему пришлось быть посредником в споре атамана с командиром войска Лохвицким49. Местная русская пресса отзывалась о нём очень положительно. В газете «Забайкальская новь» Р.Бангерскис характеризовался как порядочный офицер50. Военные начальники на местах имели большую власть. Например, начальник Барнаульского района — выходец из Видземе (Лифляндии) генерал-майор Рейнис Бисениекс (Бисенек) издал приказ о том, что латыши не обязаны идти по мобилизации в белую армию51. Позже, он был взят в плен и расстрелян красными в марте 1920 года52. Командира группы Сибирской армии генерал-майора Петериса Гривиньша (Гривинь), якобы за невыполнения приказа, расстрелял русский генерал.
      В целом в вооруженных соединениях Сибири и Дальнего Востока находились многие латыши, которые принимали активное действие в борьбе против большевиков53. Кроме офицеров, среди мобилизованных было много и рядовых солдат, как из среды беженцев, так и из жителей местных латышских колоний.
      На Севере России
      Уже в октябре 1918 г. на оккупированной немцами территории — в Пскове и в Режицком уезде Витебской губернии — при помощи германских военных властей было начато формирование так называемого Российского Северного корпуса. Поскольку в занятых немцами областях оставалось сравнительно немного латышей — военных, то и в новообразованных отрядах Северного корпуса их было мало. Правда, в Риге также было открыто бюро для вербовки добровольцев, которых позже отсылали в Псков54. В целом несколько десятков латышей — младших офицеров вступили в части, находящиеся в Пскове. К тому же командование корпуса пыталось сформировать 3-й Режицкий добровольческий полк в Режице (Резекне в Латгалии), командиром которого был назначен капитан Николайс Кикулис (Кикуль)55. В этот полк записались многие латыши. Но всё-же их было недостаточно для того, чтобы сформировать полк полностью. Больший успех имело формирование в Режице конного отряда полковника Михаила Афанасьева В него также вошли несколько латышей, а начальником отдела снабжения был капитан Язепс Саминьш (Самин)56. Однако в ноябре, когда после аннулирования Брестского мира началось наступление Красной армии и деморализованной германской армий /90/ пришлось отступить, то плохо организованный Северный корпус поспешно вышел из Пскова и распался. В свою очередь, переформированный в отдел самообороны Латгалии отряд Афанасьева направился в Ригу, где предложил свои услуги Временному правительству Латвии. Остатки отряда в январе 1919 г. прибыли из Лиепаи (Либавы) в Эстонию, где присоединились к формировавшемуся там Северному корпусу. Последний в июне был переименован в Северную (несколько позже — в Северо-западную) армию. Часть военных-латышей из распавшегося в ноябре корпуса осталась в Латвии или вернулась на родину во время существования там советской власти в конце 1918 — в начале 1919 г. Однако многие оказались в Эстонии и в мае участвовали в нападении на Петроград. Весной и летом 1919 г. особым героизмом отличилась в боях воинская часть под командованием Станислава Булак-Балаховича, в которой служило много латышей57. Именно из этого отряда в латвийскую армию 1 апреля организованно перешли 29 латышей, а 10 мая — еще 30 кавалеристов во главе с подпоручиком Артурсом Апарниексом (Апарниек). Позже Апарниекс, находясь уже в рядах латвийской армии, использовал приобретённые им в боях навыки партизанской борьбы58.
      Кроме того, летом и осенью 1919 года многие латыши продолжали борьбу против большевиков в рядах Северо-западной армии Юденича. Летом в составе отряда (позже — дивизии) князя Ливена сюда прибыло еще несколько латышей. В отряды Ливена и П.Бермонта-Авалова латыши могли попасть в то время, когда генерал Борис Малявин вербовал бойцов для армии Колчака, и позже для армии Юденича59.
      Близость Латвии и возможность остаться в стране, которая летом 1919 г. фактически уже укрепила свою независимость, всё же не повлияли на многих офицеров Северо-западной армии. Неверие в возможность добиться полной независимости переняло часть военных в 1918, а также в 1919 г. Только в 1920 г. отпали последние сомнения в будущем Латвии.
      В целом отношение Северо-западной армии и лично Юденича к Латвийской Республике заметно отличалось от позиции других группировок белых формирований. Это определялось несколькими факторами, прежде всего сравнительной слабостью Северо-западной армии и связанной с этим необходимостью считаться с мнением Антанты. Юденич был вынужден поддерживать постоянную связь с правительством Эстонии, а с августа 1919 года, также с правительством Латвии. В октябре, когда Бермондт не подчинился приказу командования Северо-западной армии прибыть со своими войсками в распоряжение Юденича и вместо этого начал /91/ военные действия против латвийской армии, Юденич провозгласил его предателем родины и в качестве дара для латвийской армии отослал в Ригу несколько артиллерийских орудии60.
      В армию Юденича латыши также попадали, дезертируя из Красной армии, переходя линию фронта около Петрограда, а, кроме того, повинуясь распространяемому среди русских военнопленных в Германии призыву записываться в ряды антибольшеви-, стских сил. Однако в армии Юденича латышей было значительно меньше, чем в армиях на Юге и Востоке России, где находилось большинство беженцев из Латвии и откуда на родину путь был очень сложен из-за политических и географических обстоятельств. В Северо-западной армии служил полковник Екабс Густаве (Густав) — военный начальник Лужского уезда, поручик Владимире Сваре — командир полка, подпоручик Арвидс Миезис (Мезис) — командир дивизиона воздухоплавания, подполковник Мартьшьш Бернхардс (Бернгард), Теодоре Андерсоне (Андерсон), недолгое время — также полковник Кришс Кюкис и др.
      Большая часть из них вернулась в Латвию сразу после распада Северо-западной армии в конце 1919 — начале 1920 г. Например, в декабре 1919 г. из Нарвы прибыло около 700 солдат-латышей61. В Риге до июня 1920 г. работало бюро ликвидации этой армии, которое выплачивало заработную плату и выполняло другие ликвидационные работы. Большинство солдат-латышей было зачислено в латвийскую армию еще до конца войны за независимость (в августе 1920 г.)62
      На Севере России в 1918-1919 гг. действовала сформированная при поддержке англичан Северная армия под командованием генерала Евгения Мюллера. Известно, что в её ряды были мобилизованы переводчики английского языка и среди них было около 40 латышей. Согласно подсчетам Латышского национального комитета, в мае 1919 г. в Архангельске, в армии Мюллера было около 300 военных-латышей. В 1919 г. многие латыши старались освободиться от службы и с помощью англичан выехать на родину63.
      Бывший командир объединенной латышской стрелковой дивизии на Северном фронте (в конце 1916 г. — в боях под Ригой) генерал-майор Аугустс Мисиньш (Мисинь) в 1918 г. был офицером связи британских войск. После неудачной попытки создать в Архангельске латышский легион, он в марте 1919 г. вернулся через Лондон в Латвию. Из высших офицеров в Северной армии следует упомянуть подполковника Яниса Екабса Балодиса (Балод), который в 1919 г. являлся начальником отдела топографии штаба Мурманского фронта, и штабс-капитана Яниса Страупманиса (Страупман) — командира боевой группы правого берега Север-/92/-ной Двины. Для тех, кто хотел вернуться в Латвию, нередко создавались препятствия командирами. В марте 1919 г. министр обороны Латвии обратился с просьбой к командующему британским флотом о помощи в возвращении на родину солдат-латышей с Архангельского фронта. Согласно его сведениям, там находилось более 200 латышей64. По другим источникам, осенью 1919 г. в отрядах белых было около 400 латышей, а в 1920 г., после эвакуации большей части беженцев, в Архангельске находилось еще около 300 солдат и офицеров-латышей. Общее нежелание латышей служить в чуждой им армии подтверждалось свидетельствами очевидцев, согласно которым они мобилизовывались с помощью вооруженного конвоя65.
      Заключение
      В результате революционных событий и распада Российской империи началась Гражданская война, в которой на обеих сторонах воевали представители самых разных национальностей. Миф о том, что латыши находились лишь в красных частях, является явным умолчанием истории. И этому способствовали разные политические обстоятельства. В независимой Латвии в целом не были популярны реакционные и монархические движения белых, поскольку их цели противоречили целям самоопределения народов. Миф о латышах-большевиках широко использовался и в самих белых движениях, таким образом разъясняя распад империи. Сторонники же единой России, если и знали о латышах в своих рядах, считали их русскими.
      Поскольку сам факт службы латышей в армиях белых не вызывает сомнений — по очень приблизительным подсчетам авторов в общей сложности их там насчитывалось не менее 8.000-10.000 человек, — ещё несколько слов следует сказать о том, как они туда, попадали. Большинство, особенно из рядового состава, были мобилизованы из среды беженцев или колонистов Сибири. После: развала армий Российской империи, из воинских частей ушло большинство офицеров, очень многие из которых поселились в незанятых большевиками областях. Среди этих латышей добровольцев было уже значительно больше. Некоторые, например, такие, как К. Гопперс и Ф. Бриедис, руководствовалась идейными соображениями, а другие (и думается, что среди младших офицеров таких было большинство) вступали в армию из-за невыносимых бытовых условий и чрезвычайных обстоятельств времен Гражданской войны вообще. Источники свидетельствуют о том, что очень мало было таких, кто вступил в борьбу, руководствуясь общероссийским патриотизмом. /93/
      Об основании независимого Латвийского государства служившие в белых армиях латыши по военным и географическим причинам узнавали с большим опозданием. Мысль о независимом государстве представлялась многим слишком дерзкой. Среди общей массы латышей, ориентировавшихся на единую Россию, сторонников независимости было немного. Естественно, что в такой ситуации последним было трудно и даже невозможно пропагандировать идеи национального и независимого государства — такого государства, о котором их родители даже и не мечтали. Многие кадровые офицеры старой армии большую часть своей жизни провели вне Латвии и в значительной мере были ассимилированы в русской среде. Поэтому для них являлось само собой разумеющимся присоединение к общим стараниям русского офицерства. В статье о служившем в Сибири полковнике Янисе Курелисе (Курел), опубликованной в 1919 г. в газете «Яунакас Зиняс», отмечалось, что таких уверенных и горячих борцов за латвийскую государственность среди офицеров «старого режима» осталось немного66. Признаки неверия в независимость можно усмотреть и в том, что некоторые офицеры — уже латвийской армии, после решающего наступления большевиков на Ригу вернулись 1919 г. в белые воинские соединения.
      После возвращения в Латвию многие из бывших белых офицеров продолжали службу в латвийской армии, нередко, наряду с бывшими военнослужащими Красной армии. Ни полученные после октября 1917 года звания, ни награды не признавались.
      1.Goppers К. Četri sabrukumi. Rīga, 1920. Имена собственные латышей даны согласно настоящим нормам правописания этих имен на русском языке. В кавычках дано предполагаемое написание этих имен в документах того времени.
      2. Reinbergs 1. Trīs šāvieni. 1. ѕēј. Rīga, 1992. (переиздано)
      3. Staprans S. Caur Krievijas tumsu pie Latvijas saules. Rīga, 1928.
      4. Kursītis S. Atmiņu сеļоѕ. Rīga, 1994.
      5. Jēkabsons Е., Šcerbinskis V. Latvieši krievu pretlielinieciskājā kustībā.
      1917-1920 // Latvijas Vēstures Institūta Žurnā1s. 1997. Nr. 1. 90. 105. lрр.;
      Šcerbinskis V. Latvieši «balto» аrmіјāѕ // Latviešu Strēlnieks. 1995. Febr.
      6. Колпакиди А. Белые латышские стрелки. Неизвестные страницы деятельности «Союза защиты родины и свободы» // Родина. 1996. Nsl. С.
      77-80.
      7. Latvijas Valsts vēstures arhīvs (далее - LVVA; Латвийский Государственный исторический архив), 5965. f. (фонд) 1. арr. (опись) 19. 1. (дело), 375. lр. (лист).
      8. Колпакиди А. Белые латышские стрелки... С. 78.
      9. Goppers К. Četri sabrukumi... 15. lрр.
      10. Смирновъ Н. Генерал Гопперъ, поли. Бриедисъ и Б. Савинковъ // Сегодня вечером. 1926. 7 мая.; Колиакиди А. Белые латышские стрелки... С. 78.
      11. Здесь и далее использованы материалы фонда (ф. 5601) личных дел штаба Латвийской армии.
      12. Reinbergs 1. Trīs Šāvieni. 1. ѕёј. Rīga, 1992.
      13. Duganovs-Smilgainis. Рulkv. Frīdriha Brieža nobēndēašnаs aizkulises. Čekista - provokatora Ādаmа Еrdmaņa gaitas // Zemgales Balss. 1934. 20., 27. маіјѕ, 5. jūn.
      14. Я.Фрейманис описывал кал как А. Эрдманис зимой 1919 года пытался его уговорить взять большую сумму денег для нужд Временного правительства Латвии. Freimanis J. Ādama Еrdmaņa nos1ēpumainā lоmа 1919. gada Liepājā // Pēdējā Вrīdī. 1934. 28. jūn.
      15. Staprans S. Caur Krievijas tumsu pie Latvijas saules... 75. lрр.
      16. Там же, 46. lрр.
      17. Goppers К. Četri sabrukumi..57. 1рр.
      18. LVVA, 3318. f., 1. арг., 2932. 1., [b. р.].
      19. Kevešāns К. Pulkveža Brieža traģēdija // Latviešu Strēlnieks. 1931. Nr. 9. 15. lрр.
      20. LVVA, 6281. f., 1. арr., 13. 1., [b. р.].
      21. Там же, 1. 1., 61. lр.
      22. Там же, 3318. f., 1. арr., 2032. 1., [b. р.].
      23. Там же, 2574. f., 2. арr., 5. 1., 99. 1р.
      24. Там же, 3407. f., 1. а т. 82. 1., [b. р.]. Кроме упомянутых, в Южнороссийской Добровольческой армии служили полковники латышской национальности: кассир Главного управления снабжения Карлис Балтиньш, начальник севастопольских складов артиллерии Рейинс Стучка, командир дивизиона конной артиллерии Павилс Лескиновичс, начальник Уманского военного округа Екабс Вейшс, начальник отдела военных строителей Петерис Ирбе, интендант Петерис Мозертс, начальник Киевского военного округа Карлис Тобис, командир полка и бригады Яинс Звайгзне, командиры полков Эдуардс Яуинтс и Мартыньш Еске, комендант Петровска (Махачкалы) Карлис Зоммерс, начальник штаба генерал-губернатора Новороссийской области Эдуардс Айре-Веслов, помощник интенданта Черноморского военного флота Александрс Апситис, расстрелянный в большевистском плену Эдуардс Пуксис; подполковники: летчик Эдвинс Бите, Яинс Эйхенбаумс, Борис Розенталс, Александрс Вилюмс, Фридрихс Екабсонс, начальник Новороссийского военного округа Марцис Камолс, интендант армии Петерис Скрапце и мн. др.
      25. Jaunākās Ziņas. 1920. 8. арr.
      26. LVVA, 3318. f., 1. арr., 1378. 1., [b. р.].
      27. В конце концов Т. Биернис вернулся в Латвию, где умер в 1930 году.
      28. Там же, 6033. f., 1. арr., 24. 1., 59. 1р.
      29. Там же, 5601. f., 1. арr., 2154., 5067. 1.
      30. Jaunākās Ziņas. 1920. 22. јūl.
      31. Šcerbinskis V. Latvieši «balto» аrmіјāѕ // Latviešu Strēlnieks. 1995. Febr.
      32. Doreda Е. Zeme ir араја. Riga, 1993. 54. 62. Ірр.
      33. Jaunākās Ziņas. 1920. 20. janv.
      34. Jaunākās Ziņas. 1920. 26. арr.
      35. Jaunākās Ziņas. 1920. 5. jūn.
      36. Деникин А. Белое движение и борьба Добровольческой армии // Белое дело. 1992. С. 290.
      37. Jaunākās Ziņas. 1920. 5. јūl.
      38. Jaunākās Zinas. 1920. 29. okt.
      39. Вrīvā Zeme. 1920. 30. јūl.
      40. Latvijas Kareivis. 1921. 23. арr.
      41. Latviešu virsnieku atgriešanās no Konstantinopoles// Kurzemes Vārds. 1921. 11. febr.
      42. LVVA, 5601. f., 1. арr., 5448. 1., 4. lр.
      43. Там же, 5965. f., 1. арr., 47. 1., 24. lр.
      44. Там же, 19. 1., 376. 1р.
      45. Там же, 3.1.
      46. Там же, 47. 1., 344. lр.
      47. Там же, 1313. f., 1. арr., 21.1., 33. lр.
      48. Там же, 2570. f., 14. арr., 996. 1., [b. р.]
      49. Оречкин Б. Ген. Бангерский о6 атамане Семенове// Сегодня. 1931. 8 ОКТ.
      50. Jaunākās Zinas. 1920. 9. okt.
      51. LVVA, 1313. f., 1. арr., 21. 1., 34. 1р.
      52. Latvijas Valsts arhīvs (LVA, Государственный архив Латвии), 1986. f., 1. арr., 41005. 1.
      53. Известны несколько полковников-латышей в войсках Колчака: командир полка Александрс Каупиньш, начальник отделения оперативного отдела штаба главнокомандующего Петерис Даукшс, помощник командира дивизиона Эрнестс Долмаинс; подполковники: Теодорс Бредже, помощник начальника Иркутского военного училища Петерис Лиепиньш, военный судья Петерис Блукис (позже, в 1921-1922 году он был директором департамента полиции министерства внутренних дел Приамурского временного правительства братьев Меркуловых, а в 1922 - министром внутренних дел Сибирской демократической республики), военный инженер Фридрихс Упе и др. Генерал-майор запаса П. Межакс во время Гражданской войны являлся генерал-губернатором Читы. (LVA, 1986. f., 2. арr., 9660. 1.)
      54 LVVA, 5601. f., 1. арr., 5855. 1., [h. р.].
      55 Там же, 3431. 1., [b. р.].
      56. См.: Jēkabsons Е. Latgale vācu okupācijas laikā un pulkveža М. Afanasjeva partizānu nodaļas darbība Latvijā 1918. gadā// Latvijas Vēstures Institūta Žurnāls. 1996. Nr. 1. 49.-56. lрр. /96/
      57. Jēkabsons Е. Ģenerā1is S. Bu1ak-Balahovics un Latvija. // Latvijas Arhīvs. 1995. Nr. 1. 16., 17. lрр.
      58. LVVA, 1526. f., 1. а т. 1. l., [b. p.]; 5601. f., 1. apr. 192. 1. 5. lp.
      59. LVVA, 3601. f., 5. арr., 2. 1., 21. lр.
      60. Там же, 2574. f., 2. apr. 2. 1. 27. lp.; 3601. f., 1. apr. 4. l. 102. lp. 
      61. Отдельные латыши служили также и в Западной армии Бермонта. Например в ее резервном корпусе служил подполковник Берзиньш. В свою очередь штабс-капитан Теодорс Берзиньш, в декабре 1919 года перешедший на сторону Временного правительства Латвии, был из- за службы в неприятельских войсках разжалован в рядовые солдаты латвийской армии.
      62 LVVA, 2570. f., 14. арr., 1209. 1., [b.p.].
      63 Armijas virspavēlnieka pavēles 1920. gadam. 22. maijs, 18. jūnijs. 6з LVVA, 2575. f., 1. арr., 79. 1., 33. lр.
      64. Там же, 1468. f., 1. арr., 130. 1., 91. lр.
      65. Jaunākās Ziņas. 1920. 7. janv.; Šcerbinskis V. Latvieši «balto» armijās// Latviešu Strēlnieks. 1995. Febr.
      66. Jaunākās Zinas. 1919. 26. nov. /97/
      Россия и Балтия. Народы и страны. Вторая половина XIX - 30-е гг. XX в. М., 2000. С. 79-97.
    • Восприятие китайцев в России до революции
      Автор: Чжан Гэда
      В ходе работы над книгой о КВЖД возник вопрос о том, как русские воспринимали Китай и китайцев.
      Я уже и ранее поднимал этот вопрос - например, записки Певцова и Пржевальского рисуют 2 совершенно разных Китая. Все зависело от изначальной установки на восприятие в том или ином ракурсе.
      И, что интересно, очень часто "знатоки" Дальнего Востока (даже побывавшие в Китае и встречавшиеся с местным населением) противопоставляли "блаародных епонцев" и "китайскую сволочь". Правда, в 1904 году "японские чары" пропали и выяснилось, что они - макаки и т.п. Но тем не менее - штришок показательный.
      В качестве примеров буду подкидывать материалы, в т.ч. литературные, о том, как создавался образ китайцев, которые не ходили, меньше чем по 10 000 человек, но храбро бежали от одного огневого взгляда русскАго офицера!
      Что уж говорить, что большинство этих героев, бушевавших на страницах, не только не участвовали в каких-либо "делах" против китайцев, но и знали их весьма поверхностно, будучи пропитанными самым оголтелым шовинизмом.
      На их фоне контрастно смотрятся люди типа Д. Янчевецкого, В.К. Арсеньева и других, умевших отделить хорошее от плохого и создать вполне объективные картины Китая и Приморья конца XIX - начала ХХ веков.
    • Ричард Пайпс. Московские центры. Политический фронт в гражданской войне в России
      Автор: Saygo
      Ричард Пайпс. Московские центры. Политический фронт в гражданской войне в России // Вопросы истории. - 2009. - № 2. - С. 51-67.
      Военный аспект борьбы между красными и белыми хорошо изучен. Гораздо менее известен политический аспект гражданской войны, сопротивление политических деятелей, главным образом либеральной ориентации. Оно было организовано несколькими тайными объединениями в Москве, которые имели отделения в других частях страны и установили связи как с белыми генералами, так и с представителями иностранных государств. Они готовились помогать наступавшим белым армиям и участвовать в устройстве будущей посткоммунистической России. Самой важной из этих организаций был Национальный центр, состоявший преимущественно из кадетов, во главе с Н. Н. Щепкиным, памяти которого и посвящается эта статья.
      Осенью 1919 г., когда ВЧК раскрыла существование Национального центра, советские издания много писали о "контрреволюционных тайных организациях", но вскоре информация иссякла, и Московские центры были практически забыты. По всей видимости, советская власть не хотела раскрывать как масштаб этих замыслов, так и неэффективность действий своей политической полиции, которая так поздно их обнаружила. В немногих советских исследованиях на эту тему подобные организации неизменно рассматривались как "буржуазные" попытки реставрировать монархию, старый режим. По словам постсоветского российского историка, "в отечественной историографии несколько десятилетий господствовала тенденция изображать течения, оппозиционные большевизму и советской власти, враждебными народу"1. Их лидеры представлены самовлюбленными доктринерами, предателями подлинных интересов России. Закреплению этой оценки способствовало то, что у них самих не было возможности высказаться.
      Мой интерес к этим организациям возник впервые около полувека назад, когда я начал работу над тем, что затем стало двухтомной биографией П. Б. Струве, являвшегося активным членом одной из этих тайных организаций, пока не покинул Россию в декабре 1918 года. Я много работал в США, Англии, Франции и СССР, собираясь писать книгу на эту тему. Мне даже выпала большая удача лично интервьюировать нескольких участников событий. Но в итоге я понял, что имевшегося у меня материала недостаточно. И поэтому мои многочисленные записи остались неиспользованными.
      Ситуация изменилась, когда в России в последние десятилетия появился ряд монографий и сборников документов, которые помогли заполнить бреши в моих материалах. Наиболее ценным явился переизданный двухтомник "Красная книга ВЧК", в котором собраны показания арестованных членов Московских центров2. Монографии Д. Л. Голинкова и Н. Г. Думовой, при всей их политической ангажированности, содержат значительный объем новой информации. И, наконец, опубликованный в 2001 г. сборник документов "Всероссийский Национальный центр", включающий, вместе с другими материалами, протоколы заседаний отделения Национального центра в Екатеринодаре. Эти публикации побудили меня стряхнуть с моих папок пыль и вернуться к работе, которая долгое время находилась в забвении.
      Февральская революция, завершившаяся 2 марта 1917 г. отречением Николая II, вызвала энтузиазм в Российской империи, особенно в армии и в крупных городах. Повсюду господствовало настроение, что страна под руководством известных общественных деятелей, а не чиновников, быстро преодолеет поражения на фронте и, когда наступит мир, решит политические и социальные проблемы, одолевавшие ее на протяжении десятилетий. Эйфория длилась недолго. 26 апреля, менее чем через два месяца после своего утверждения у власти, Временное правительство публично признало, что неспособно поддерживать порядок. 10 июня Украинская рада выпустила манифест, в котором потребовала исключительного права представлять народ Украины и таким образом определять его судьбу - требование, ставившее под вопрос целостность государства, уже нарушенную немецкими завоеваниями. Июньское наступление против австро-германских войск, на которое многие возлагали надежды, вскоре провалилось. В начале июля большевики предприняли неудачное восстание, после которого первый состав Временного правительства ушел в отставку, и А. Ф. Керенский занял пост премьер-министра.
      В этой тревожной обстановке росло стремление политических деятелей отказаться от старых партийных структур во имя широких коалиций и предпринять нечто необычное для предотвращения грозящей анархии. В конце июля М. В. Родзянко, бывший председатель IV Государственной думы, выпустил обращение к известным деятелям России - политикам, предпринимателям, генералам и интеллигенции - принять участие в совещании общественных деятелей 8 - 10 августа в Москве. Среди тех, кто согласился участвовать, были известные либералы, члены Конституционно-демократической (кадетской) партии П. Н. Милюков и В. А. Маклаков, генералы М. В. Алексеев, А. А. Брусилов, Н. Н. Юденич, а также такие выдающиеся интеллектуалы, как П. Б. Струве и Н. А. Бердяев. Кульминацией совещания стал доклад генерала Алексеева о плачевном состоянии вооруженных сил, которые под влиянием печально известного Приказа N 1 Петроградского Совета, а также призывов радикально настроенных агитаторов утратили дисциплину и превратились в неуправляемую толпу. Участники совещания согласились с тем, что восстановление боеспособности армии является безусловной необходимостью, поддержав требование генерала Л. Г. Корнилова, назначенного месяцем ранее по приказу Керенского верховным главнокомандующим, и направили ему телеграмму со словами, что "вся мыслящая Россия смотрит на вас с надеждой и верою"3.
      Следующее такое совещание было намечено на октябрь, но не состоялось в связи с захватом власти и установлением диктатуры большевиков. Возмущение их беспрецедентной политикой сглаживалось почти всеобщим убеждением в недолговечности правительства В. И. Ленина. Оно воспринималось лишь как эпизод в хаосе, охватившем Россию после падения самодержавия. По словам участника тех событий В. А. Мякотина, всем или почти всем представлялось, что эта власть должна рухнуть, как только у обманутых масс раскроются глаза на жестокие последствия большевистского переворота и большевистской политики...4
      Неприятие большевиков еще более усилилось из-за Брест-Литовского договора, заключенного советской Россией с кайзеровской Германией, Австро-Венгрией и Оттоманской империей в начале марта 1918 года. Принимая во внимание то, что произошло с Россией в последующем, может быть трудно понять, почему ее политически активные граждане были так взволнованы этим мирным договором. Но для людей, воспринимавших Россию как "единую и неделимую", было абсолютно неприемлемым, что их правительство уступает враждебным государствам огромные куски своей территории. По условиям этого договора, который Ленин справедливо рассматривал как неизбежность, позволившую ему консолидировать свою власть, Россия отказалась от Польши, Финляндии, Эстонии, Латвии и Литвы. Россия была вынуждена также признать независимость Украины. В целом, она лишилась 26% предвоенного населения, 37% сельскохозяйственных земель и 28% промышленных предприятий. Эти уступки делегитимизировали большевистский режим в глазах политически активного класса больше, чем отмена демократии и частной собственности, и даже больше, чем чекистский террор, и в итоге привели к появлению организованной оппозиции.
      Негодование охватило как левые, так и правые силы политического спектра, но эти два лагеря обнаружили неспособность к сотрудничеству, настолько глубока была разделявшая их пропасть. Либералы и консерваторы видели в большевиках фанатиков, разрушивших сами основы российской государственности, и считали, что они должны быть силой отстранены от власти. Левые же рассматривали большевизм как закономерное, хотя и незаконное порождение российского кризиса. Они отказывались сотрудничать с большевиками, но отказывались и бороться с ними, видя в них заблудившихся братьев, которые рано или поздно одумаются. Во время гражданской войны левые были пассивными, считая - вполне ошибочно, как показало время, - что у большевиков в конце концов не будет иного выхода, как пригласить их в свое правительство, тогда как активные противники большевистского режима, будь то либералы или консерваторы, по их мнению, ставили целью ликвидировать "завоевания революции" и восстановить старый порядок.
      Первыми сорганизовались либералы и консерваторы, которые в марте 1918 г. основали то, что стало известным как Правый центр. Номинально его возглавлял А. В. Кривошеин, бывший царский министр земледелия, но фактически центром руководил П. И. Новгородцев, кадет, профессор философии в Московском университете. Члены этой организации, больше обеспокоенные внутренней ситуацией в России, чем германским империализмом, начали переговоры с посольством Германии, прибывшим в Москву 22 апреля, стараясь убедить Берлин прекратить поддержку большевистского режима. Новым послом Германии был граф В. фон Мирбах, но переговоры с русскими вел его советник К. Рицлер. У них обоих сложилось невысокое мнение о российских партнерах. Мирбах, служивший перед войной (1908 - 1911 гг.) в германском посольстве в Петербурге, 20 июня 1918 г. сообщил рейхсканцлеру Г. фон Гертлингу о том, что его приемная заполнена русскими гражданами, которые просят Германию свергнуть большевиков. Но он не мог предпринять каких-либо шагов в этом направлении. Во-первых, инструкцией Министерства иностранных дел ему предписывалось поддерживать большевистский режим и политически, и деньгами. Во-вторых, он сам не считал, что эти просители заслуживают серьезного внимания: "Неспособные к действию, к организации, к дерзанию, они отнюдь не производят впечатления людей, способных вырвать кнут из рук Ленина"5. Тем не менее он сохранял с ними контакт для того, чтобы предотвратить объединение антигерманских элементов, а также чтобы подготовиться к иному развитию событий в случае краха большевистского режима.
      В Берлине Рицлер считался экспертом по России, хотя не говорил на русском языке и был на самом деле специалистом по философии истории и эстетике. Это через него, когда он работал в посольстве в Стокгольме во время войны, переправлялись из Германии деньги, предназначенные помочь большевикам захватить власть. В Москве он встретился с Кривошеиным и князем С. Е. Трубецким, а также С. А. Котляревским, юристом и одно время кадетом (затем беспартийным). Находясь под арестом в 1920 г., Котляревский рассказал чекистам о беседе с Рицлером. Он утверждал, что познакомился с ним в Мюнхене еще до войны, когда учился у отца Рицлера, "известного баварского историка". (На самом деле, отец Рицлера, хотя и происходил из известной семьи, являлся скромным чиновником.) По его словам, немецкий дипломат говорил ему о беспомощности российских консерваторов, в то время как левые ненавидели Германию; поэтому в ее интересах - поддерживать большевиков, так как любое другое правительство выступило бы за восстановление восточного фронта против Германии.
      Такова была официальная позиция германского посольства. В частном порядке, однако, и Мирбах и Рицлер высказывали сомнения относительно жизнеспособности советского режима. 25 июня Мирбах сообщил министру иностранных дел Р. фон Кюльману, что советский режим "тяжело болен" и конец его близок. Если он падет, то просоюзнически настроенные эсеры вместе с антисоветским корпусом чехословацких легионеров вернут Россию в ряды противников Германии. Он предлагал работать с кадетами и консервативными октябристами, чтобы предотвратить такую возможность6. Однако эти предложения оказались настолько неприемлемыми для кайзера, что он собирался отозвать Мирбаха из Москвы7. В итоге посольство Германии не стало поддерживать прогермански настроенных членов Правого центра.
      В результате неудавшейся попытки убедить немцев отказаться от поддержки Ленина Правый центр распался: кадеты вышли из него в середине мая. Его место в мае-июне 1918 г. занял Национальный центр, ставший наиболее эффективной из всех антибольшевистских политических организаций.
      Партии левой направленности (главным образом народные социалисты и правые эсеры, а также несколько меньшевиков-оборонцев и кадетов) тоже сорганизовались в апреле 1918 г. на твердой антигерманской и просоюзнической платформе. Их организация - Союз возрождения России - имела отделения во многих российских городах. Среди его членов были известные социалисты А. Н. Потресов, В. Н. Розанов, В. О. Левицкий-Цедербаум и В. А. Мякотин. По признанию одного из них, Союз был скорее органом связи, созданным для обмена информацией между социалистами и либералами левой ориентации, чем формальной организацией8. Однако эта характеристика, данная Союзу одним из арестованных членов на допросе в ЧК, возможно, сознательно преуменьшала его деятельность, чтобы облегчить наказание: существует свидетельство, что организация участвовала в распределении средств для Добровольческой армии, предоставленных союзниками9. Согласно программе, Союз ставил своей задачей "воссоздание русской государственной власти, воссоединение с Россией насильственно отторгнутых от нее областей и защиту ее от внешних врагов".
      "Задачу воссоединения России, - говорилось далее, - Союз рассчитывает осуществить в тесном согласии с союзниками России, добиваясь того, чтобы Россия вместе с ними вела борьбу против Германии и союзных с нею держав, захвативших части русской территории.
      Задачу воссоздания разложенной ныне русской государственности Союз будет стремиться выполнить в согласии с народной волей, выраженной путем всеобщего и равного голосования. В соответствии с этим Союз считает необходимым, чтобы та новая власть, которая должна будет возникнуть в борьбе за свободу и целость России и которой он будет оказывать поддержку, опиралась по мере своего создания на органы местного самоуправления, а с освобождением русской территории от врага собрала Учредительное собрание, которое и должно будет установить формы государственной жизни России"10.
      В переговорах с союзниками обсуждалось прежде всего их предложение о переброске войск на российскую территорию для открытия восточного фронта.
      Немало научного вздора написано о союзной интервенции в России не только советскими, но и западными историками. Существует масса книг с такими вводящими в заблуждение заголовками или подзаголовками, как "Британская интервенция в России", "Необъявленная война Америки, или Неудавшийся крестовый поход", авторы которых стремились доказать, что США и Великобритания размещали военные силы на территории России для того, чтобы сбросить советский режим. Вообще-то, у западных государств были все основания стремиться к свержению большевистского режима, потому что с самых первых дней этот режим стал призывать к уничтожению западных правительств, то есть делал то, в чем обвинял Запад по отношению к советской России. "Воззвание" Коммунистического Интернационала, созданного в марте 1919 г. и на деле являвшегося отделом РКП(б), начиналось следующей декларацией: "Захват политической власти пролетариатом означает уничтожение политической власти буржуазии... Захват же государственной власти состоит в уничтожении государственного аппарата буржуазии и организации нового, пролетарского аппарата власти"11.
      Такие заявления были явной "интервенцией" в дела других государств. И если в ответ они не начали борьбу за свержение большевистского режима, то только потому, что увязли в военных действиях на Западном фронте.
      Высадка союзных войск на российской территории в 1918 г. имела целью открытие восточного фронта, а не свержение большевистского режима. Правление большевиков в России, которое союзники, как и большинство российских наблюдателей, считали недолговечным без поддержки Германии, волновало их гораздо меньше, чем подготовка немцев к весеннему наступлению во Франции, которое могло решить исход войны. Поэтому союзники отчаянно хотели заставить своего врага перебросить силы с западного фронта на восток. Их войска, высадившиеся в России, не собирались втягиваться во внутреннюю политику России. Американцы, прибывшие во Владивосток в августе 1918 г., имели строгие указания не вмешиваться в российские внутренние дела12. Что касается английских и французских войск, высадившихся в Мурманске весной 1918 г., которым предстояло стать авангардом при открытии нового восточного фронта, то, как показали рассекреченные материалы советских архивов, в действительности они были приглашены для этого Лениным и Сталиным, чтобы предотвратить захват порта немцами и финнами13.
      Аналогичная роль отводилась и японским формированиям. Но когда союзники обращались к российским оппозиционерам за одобрением высадки японских войск во Владивостоке, откуда предполагалось их продвижение на Урал, те, вполне справедливо, испытывали скепсис. Они считали, что японцы больше заинтересованы в аннексии российской территории, чем в изменении соотношения военных сил в Европе в пользу союзников, и к тому же не верили в реальность открытия нового фронта на Урале.
      В апреле и мае, после того как ратификация Брест-Литовского договора развеяла все надежды на то, что Россия останется в войне, Верховное командование союзников решило открыть новый фронт в России, запросив Москву о праве разместить японские наземные войска с символической поддержкой союзников. Эти предложения были направлены одновременно наркому по военным делам Л. Д. Троцкому и членам Московских центров. Полученные ответы были поразительно схожи.
      Троцкий проинформировал военных атташе союзников о своей позиции в начале апреля 1918 г. в устной ноте, на которую потребовал письменного ответа. В ней говорилось, что его правительство принимает предложение при условии, что войска будут действительно союзнические (то есть не исключительно японские), что это будет чисто военное предприятие, что иностранные войска не будут вмешиваться в российские внутренние дела и что, в ответ на это разрешение, союзники окажут помощь в организации Красной армии14. Союз Возрождения, со своей стороны, соглашался на высадку союзников при условии, что в результате итогового мирного соглашения Россия не понесет территориальных потерь и не будет платить за размещение этих войск, что иностранные силы не будут вмешиваться в российские внутренние дела - то есть, по всей вероятности, не предпримут попытки устранить большевиков от власти - и что силы интервенции будут уважать пожелания правительства, которое придет на смену советскому. Представитель союзников нашел эти условия полностью приемлемыми15.
      5 апреля 1918 г. ограниченный контингент японских сил высадился во Владивостоке, за ними последовали американские, британские, французские и итальянские соединения. Хотя численность японцев в итоге возросла до 70 тыс. человек, они не намеревались дойти до Урала. Самым западным пунктом, занятым ими, была Чита (почти в 3500 км от Урала). Между тем германское наступление во Франции провалилось, и вскоре вопрос об открытии второго, восточного фронта вообще сошел с повестки дня.
      В это время на исторической сцене появился Николай Николаевич Щепкин, человек, вскоре ставший лидером как политических, так и военных сил, противостоявших большевистскому режиму на его собственной территории, невоспетый герой гражданской войны в России16.
      Род Щепкиных был хорошо известен в России. Основатель семейства, М. С. Щепкин (1788 - 1863), был рожден в крепостной неволе; в 30 лет он получил свободу и стал прекрасным комедийным актером. Дружил с А. С. Пушкиным, Н. В. Гоголем и В. Г. Белинским. Его сын Николай Михайлович (1820 - 1886) изучал естественные науки в Московском университете и в Берлине. Он служил в Московской городской думе и в губернском земском собрании. Его сын Николай Николаевич, родившийся в 1854 г., стал юристом и предпринимателем, говорят, вполне успешным17. Н. Н. Щепкин вступил в кадетскую партию, был избран в III Государственную думу. В 1918 г. он участвовал как в Правом центре, так и в Союзе общественных деятелей. Сохранилось описание его непростой личности, сделанное в эмиграции одним из его соратников: "[Щепкин] был как бы соткан из контрастов и противоречий: веселость и порывы гнева, повышенная чувствительность, нередко выражавшаяся в едва скрываемых слезах, ласковость и доброта и беспощадное обличение противников - сменялись в нем быстро, но не изменяли его основного существа...
      Эти свойства делали его незаменимым и интересным и в беседе, и в личных сношениях, и, еще больше, в общей работе. Он был ярок и блестящ и всегда внезапен в выражении своих мыслей и впечатлений, в обнаружении ускользавшего иногда для других понимания смысла вещей и явлений... В работе с другими, подавая яркие реплики, схватывая чужую полезную мысль и отбрасывая острой шуткой или саркастическим замечанием вредную, путаную чужую мысль, он на глазах у собеседников или членов совещания творил и создавал, приводил к точному разрешению иногда очень сложный вопрос. Наблюдать Щепкина в общей работе, участвовать с ним в этой работе было большим наслаждением. Но иногда работа эта не клеилась. Праздная болтовня, тупое сопротивление мешали. Тогда он становился резок до нестерпимое...
      Та же неудержимая подвижность часто делала его трудным в личных отношениях. Он казался иногда заносчивым, несдержанным, вне общеобязательной дисциплины. Может быть поэтому в числе окружавших его было немного таких, кто любил его по-настоящему. С ним редко и трудно сближались. Да и он сам, будучи очень общительным, редко допускал посторонних в свой интимный мир"18.
      После того как большевики захватили власть, Щепкин уехал в Киев "по делам бизнеса" и вернулся в Москву в феврале 1918 года. Тогда он и включился в общественную деятельность. Как и другие кадеты, в мае он вышел из Правого центра и вступил во вновь созданный Национальный центр.
      Эта организация, хотя и открытая для сторонников других партий, по сути, была продуктом кадетской партии. Во время выборов в Учредительное собрание в ноябре 1917 г. партия в целом набрала лишь 4,7% голосов, по сравнению с 40,4% у эсеров и 24% у большевиков. Но в больших городах кадеты были представлены довольно хорошо. В Петрограде и Москве они шли сразу за большевиками, заняв первое место на выборах в 11 из 38 провинциальных центров19. Поскольку, по мнению Ленина, судьба революции решалась в городских районах, населенных "буржуазией" и "пролетариатом", эти результаты были для него слишком важными, чтобы оставить их без последствий. Поэтому 28 ноября 1917 г., в день, на который намечалось открытие Учредительного собрания, Совнарком объявил членов кадетской партии "врагами народа" и приказал арестовать ее лидеров20. Таким образом, главная прозападная либеральная партия в России была запрещена. И хотя ведущие деятели этой партии продолжали собираться в частном порядке еще несколько месяцев, свою энергию они направили на создание Национального центра - коалиции общественных деятелей, противостоявших советскому режиму и придерживавшихся тех же либеральных, прозападных взглядов.
      Основателем Национального центра был Д. Н. Шипов, политик либерально-консервативного направления. Его репутация патриота и человека кристальной честности была такова, что его ценили все либералы. В 1905 - 1906 гг., когда Шипов был председателем Московского земства, он разошелся с кадетами, потому что, в отличие от них, выступал за парламент скорее как совещательный, чем законодательный орган, и считал, что Россия должна управляться самодержцем, но таким, который уважает закон. Некоторое время он возглавлял партию октябристов.
      Во второй половине 1918 г., когда Шипов был во главе Национального центра, его участники занимались в основном академическими дискуссиями, в центре которых было будущее устройство России после военного поражения Германии и свержения большевиков. Над этими планами работали специалисты (во главе с юристом С. А. Котляревским) в таких областях, как трудовое законодательство, роль православной церкви и положение национальностей. Они не были "реакционерами". По словам Котляревского, "общая тенденция была - найти равнодействующую между старым и новым строем"21. Другой участник этих дискуссий утверждал, что члены Национального центра не хотели возвращения к царским временам, а были готовы принять то, что они считали лучшими чертами советской политики22. Результаты своей работы они направляли в Добровольческую армию генералу А. И. Деникину.
      Вскоре Шипов устал от этих дискуссий, казавшихся ему "академическими и бесплодными", которые и другими участниками воспринимались как "интеллигентская говорильня"23, и перестал посещать их, посвятив себя публикации мемуаров. В январе 1919 г. его место в Национальном центре занял Щепкин. Шипов же в 1919 г. был арестован за участие в "контрреволюционной деятельности" и умер в тюрьме в начале следующего года.
      Щепкин придал деятельности Центра новое направление: из дискуссионного кружка он превратился в организацию для борьбы против большевиков. Щепкин приобрел в ней ведущую роль из-за необычной способности выполнять роль арбитра: по словам одного из участников Центра, он был "несравненный мастер сглаживать различия и приводить их к единству"24. Это было чрезвычайно важно, потому что генералы, возглавлявшие белое движение, как и большинство русских офицеров, считали себя аполитичными - профессионалами, которые служат государству; не отзываясь на восхищение ими демократических политиков, они стремились оставаться вне политических распрей. Довольно характерным в этом отношении был в 1918 г. ответ великого князя Николая Николаевича, бывшего верховного главнокомандующего, на предложение возглавить белое движение: "Я родился сразу после смерти императора Николая I и всецело воспитан в его традициях. Я солдат, привыкший к командам и послушанию. Сейчас слушаться некого. При определенных обстоятельствах я сам решу, кому подчиниться"25.
      Это представление о своем месте вне политики, распространенное у белых, дорого им обошлось, потому что гражданская война была не просто военным конфликтом, где "слушаются и приказывают"; это была политическая и социальная борьба, требовавшая также завоевания общественного мнения.
      Национальный центр взял на себя функцию политического руководства белым движением, а точнее Добровольческой армией, организованной Алексеевым и Корниловым, а после их смерти возглавлявшейся Деникиным. Для этой цели Центр делегировал своих членов в Екатеринодар, а затем в Ростов-на-Дону. Однако, если деятельность этого отделения Национального центра представлена в недавно опубликованных протоколах его заседаний, то практически ничего неизвестно о работе других отделений, которых на местах было не менее 16 - в Петрограде, Киеве, Одессе, Яссах, Новороссийске, Таганроге, Харькове, Батуме, Тифлисе, Баку, Кисловодске, Симферополе, Мурманске, Архангельске, Уфе и Омске26. Существование этих отделений позволяет предположить, что если бы Деникину или А. В. Колчаку удалось свергнуть советскую власть, то в их распоряжении по всей стране были бы почти готовые органы политической власти.
      Собрания московского отделения Центра проходили обычно в кабинете профессора Н. К. Кольцова в возглавляемом им Институте экспериментальной биологии при Наркомздраве РСФСР. По словам Котляревского, Кольцов был "чистым ученым-теоретиком", который мало интересовался политикой. Собирались, как правило, два раза в месяц, и не более 15 членов27. "Это были скорее беседы за чашкой чая на темы дня, - говорил Трубецкой на допросе в ЧК. - Всякий рассказывал, что он слышал о продвижении Колчака, о разложении Красной армии и т.п., больше всех рассказывал Н. Н. Щепкин... Все сетовали на недостаток информации и ждали чего-то"28.
      Московский центр под руководством Щепкина, кроме политических советов Добровольческой армии, поставлял ей разведывательные данные о численности и размещении подразделений Красной армии; эту информацию он получал от ее командиров, сочувствовавших Центру.
      Большевистский режим, столкнувшись с возросшей угрозой со стороны белых, неохотно отдал в июле 1918 г. приказ о мобилизации офицеров царской армии. Этим удалось обеспечить Красную армию "военными специалистами", в которых она отчаянно нуждалась, но в то же время появилась опасность военной измены, поскольку многие из этих "специалистов" ненавидели Советскую власть. Сотни и даже более офицеров, служивших в Красной армии, сотрудничали с Национальным центром, не только снабжая его сведениями, но и тайно подбирая кадровый состав военных на случай падения советского режима.
      Военными операциями руководила комиссия под руководством Щепкина, в которую входили С. М. Леонтьев и Н. А. Огородников (позднее замененный Трубецким). Комиссия действовала в обстановке строжайшей секретности: ее деятельность никогда не обсуждалась на общих собраниях Центра. Имена военных, сотрудничавших с Центром и его военной комиссией, знал только Щепкин. Штат военных, действовавших под их началом, назывался Штабом добровольческой армии Московской области. Во главе его в разное время стоял ряд офицеров, начиная с генерала Н. Н. Стогова и заканчивая полковником В. В. Ступиным. Офицеры, участвовавшие в заговоре, получали жалованье от Щепкина. Что касается разведки, то, по сведениям ЧК, "наряду с политической информацией через курьеров [Национальным центром] передавались в штабы Деникина и Юденича сведения о количественном и качественном составе Красной армии, дислокации войск, сведения о передвижениях Красной армии, о ее вооруженном довольствии (так в тексте. - Р. П.), командном составе и пр."29.
      Точность этих данных была высоко оценена советским официальным лицом30. Они могли бы серьезно помочь, если бы силам Деникина удалось прорвать оборону красных с юга. Петроградское отделение Национального центра играло такую же роль, снабжая разведывательными данными белые войска в своем регионе.
      Щепкин к тому же пытался подобрать небольшую военную силу непосредственно при самом Центре, хотя трудно сказать, насколько ему это удалось. По всей видимости, он не только платил жалованье офицерам при Центре, но и закупил для них небольшое количество оружия и обмундирования.
      Чекист Я. С. Агранов, который вел дело Центра и занимался допросами его членов, утверждал, что целью Центра было "свержение Советской власти путем вооруженного восстания", но это обвинение не подтверждается доступными источниками31. Национальный центр понимал, что какая-то тысяча офицеров, находившихся в его распоряжении, с несколькими артиллерийскими орудиями не могла реально противостоять Красной армии. У членов Центра не было планов свержения советского режима путем военного переворота: они рассчитывали на то, что этот режим развалится сам под собственной тяжестью или будет уничтожен белыми армиями.
      Первоначально в задачу военных, привлеченных Центром, входило поддержание порядка в Москве на случай ее возможного перехода к белым, так как существовало опасение, что взятие города будет сопровождаться беспорядками. В ноябре 1918 г. Щепкин писал в Добровольческую армию, что на этот случай "есть военная организация, небольшая, но понемногу растущая"32. Однако осенью 1919 г., когда Добровольческая армия, казалось, неудержимо приближалась к Москве, Национальный центр стал готовиться к захвату столицы. Город был разделен на военные сектора. Существовали планы захвата радиостанции, которая возвестит о падении советской власти33.
      Помимо всего этого, Национальный центр, как и Союз возрождения, являлся каналом передачи Добровольческой армии средств, предоставленных союзниками. Размер этих средств трудно определить: согласно показаниям одного из курьеров, передававшего деньги Национальному центру, всего от союзников было получено 25 млн. рублей34. Это очень скромная сумма, если учесть, что только бюджет ЧК (не считая средств на ее вооруженные формирования) на 1920 год насчитывал около 4,5 млрд. рублей35.
      Связи с Деникиным и Колчаком удавалось поддерживать с огромным трудом: приходилось использовать случайных связных. Письма на Юг и в Уфу шли неделями. Щепкин подписывал свои послания "дядя Кока".
      Политическая программа Национального центра была изложена намеренно расплывчато, чтобы привлечь как можно более широкий спектр сторонников. Среди материалов Национального центра в Государственном архиве Российской Федерации имеется следующий документ, в котором выражались намерения Центра: "Борьба с Германией, борьба с большевизмом, восстановление единой и неделимой России, верность союзникам, поддержка Добровольческой армии как основной русской силы для восстановления России, образование Всероссийского правительства в тесной связи с Добровольческой армией и творческая работа для создания новой России, форму правления которой может установить сам русский народ через свободно избранное им народное собрание".
      В документе ничего не говорится о возвращении к старому режиму: сам Щепкин был "совершенно непримиримым противником монархической идеи"36. По словам Кольцова, в кабинете которого прошло немало собраний Национального центра, основной идеей программы было заявление "о невозможности возврата к старому режиму" и о том, что он стремится "сохранить возможно более освободительных приобретений революции"37. После избавления от большевиков Россия должна быть "единой и неделимой", то есть скорее унитарным, чем федеративным государством, но с предоставлением широкой автономии национальностям. Частная собственность должна быть возвращена во всех областях, кроме сельского хозяйства, где крестьянам разрешалось сохранить землю, полученную за время революции, при условии возмещения ущерба ее собственникам. П. Дьюксу, агенту английской разведки в России, посетившему его летом 1919 г., Щепкин говорил, что хочет сохранить Советы. А в письме, адресованном Деникину 22 августа 1919 г., за несколько дней до своего ареста, Щепкин убеждал его ничего не говорить о Советах в обращениях Добровольческой армии - "о Советах умалчивайте"38. Существуют также свидетельства того, что некоторые члены Национального центра благосклонно относились и к "рабочему контролю" - действительному, а не устроенному по-большевистски39.
      Центральным пунктом программы Национального центра было установление переходной диктатуры после падения большевиков. Первоначально Центр склонялся к диктатуре одного человека, но в итоге, чтобы привлечь социалистов, согласился на триумвират в составе профессионального военного, кадета и социалиста. Триумвират должен был иметь диктаторские полномочия40. Этому органу предстояло созвать демократически избранное Народное собрание, которое и определило бы форму власти для России. (Считалось, что старое Учредительное собрание этой цели служить не сможет.)
      Первым результатом антисоветской деятельности Национального центра стал мятеж в трех стратегически важных фортах: "Красная Горка", "Серая Лошадь" и "Обручев" у входа в Финский залив, на подступах к Петрограду. Мятеж произошел в ночь на 14 июня 1919 г., когда белые армии, базировавшиеся в Финляндии и Эстонии, приближались к бывшей столице. Красная Горка была современной крепостью, расположенной в 22 км к западу от Петрограда, с гарнизоном в 150 человек и несколькими дальнобойными орудиями; крепость считалась ключом от ворот Петрограда. Ее комендант, бывший поручик Н. Неклюдов, сын царского генерала, был членом Петроградского отделения Национального центра.
      Само отделение возглавлял кадет инженер В. фон Штейнингер, владелец патентной конторы "Фосс и Штейнингер" и депутат Петербургской городской думы. Среди его сообщников был полковник В. Г. Люндеквист, начальник штаба 7-й армии красных, защищавшей Петроград; через него белая армия Северо-Западного фронта получала сведения о противостоявших ей силах красных. У Штейнингера была частая, хотя и нерегулярная связь с командованием Северо-Западной белой армии через курьеров, которым удавалось переходить границу с Финляндией и Эстонией. Особый отдел ЧК, созданный в январе 1919 г. для раскрытия организованной антисоветской деятельности, не подозревал о деятельности Штейнингера до июня-июля, пока не ознакомился с документами, изъятыми у убитого связного, пытавшегося пробраться к белым. Эту информацию дополнили данные, полученные в ходе допроса двух других курьеров, пытавшихся пересечь финскую границу41. Как видно из документов военных и политических органов Красной армии, в ходе мятежа и сразу же после него им не было известно о роли Национального центра в событиях42.
      Балтийский фронт в гражданской войне в России был второстепенным, по сравнению с Южным и Сибирским фронтами. Силы, имевшиеся здесь в распоряжении белых, не превышали 10 тыс. человек. Так называемая Северо-Западная Добровольческая армия вела свое начало с сентября-октября 1918 г., когда по немецкой инициативе было сформировано войсковое соединение - слабо экипированная армия, составленная из бывших царских офицеров, захваченных немцами, а затем освобожденных, и частично - из антибольшевистски настроенных латышей и эстонцев. Тем не менее был момент, когда эта армия представляла серьезную угрозу советскому режиму и оказалась близка к захвату Петрограда. В начале мая 1919 г., при подходе белых к городу, вожди Петросовета объявили осадное положение и рассматривали возможность эвакуации некоторых предприятий и затопления стоявших там судов Балтийского флота43. Падение Петрограда было бы серьезным ударом для режима.
      Белой армией на Петроградском фронте командовал 57-летний генерал Н. Н. Юденич, участник войн с Турцией и Японией. Во время Первой мировой войны он удачно командовал Кавказским фронтом. После революции Юденич эмигрировал во Францию, но спустя год оказался вблизи Петрограда, курсируя между Эстонией и Финляндией. Чтобы обеспечить поддержку финнов для наступления на Петроград, он готов был признать независимость Финляндии, но в этом вопросе встретил противника в лице адмирала Колчака, признанного белыми Верховным правителем. Позиция Колчака помешала Юденичу получить дополнительные силы для разгрома 7-й армии красных и лишила возможности наступления с ближайшего плацдарма в финской Карелии.
      Не была безусловной и та поддержка, которую оказывала Великобритания. Белые получали от нее финансовую помощь; эскадры британского флота время от времени сдерживали Красный флот. Но вместе с тем британские дипломаты убеждали финнов не оказывать помощи белым в их попытке захватить Петроград.
      Наступление началось 14 мая из Эстонии. Российско-эстонские силы захватили Псков и после передышки продолжили движение в восточном направлении. В этот момент и произошел мятеж на Красной Горке. В 2 часа ночи на 13 июня, когда белые войска были уже в 7 - 8 километрах, Неклюдов и его помощники подняли гарнизон. Они объявили, что советская власть в Москве и Петрограде свергнута и что Красная Горка окружена белыми. Некоторые из коммунистов были разоружены и арестованы, другие разошлись по домам или присоединились к повстанцам44. В 9 часов утра Неклюдов по радио предъявил ультиматум о сдаче Кронштадту. Не получив ответа до 3 часов 15 мин. дня, он дал артиллерии команду открыть огонь: несколько снарядов было выпущено холостыми, в ответ из Кронштадта и с кораблей красные стали обстреливать Красную Горку. После непрерывного трехдневного обстрела Красная Горка, превращенная в руины, была взята в ночь на 16 июня подразделением матросов из Ораниенбаума. Неклюдову и его сторонникам удалось скрыться.
      И. В. Сталин, которому была поручена организация обороны Петрограда, по имеющимся данным, не сыграл в этом деле сколько-нибудь заметной роли, но захотел приписать себе заслугу взятия мятежной крепости. Поэтому в 2 часа того же дня он отправил Ленину телеграмму: "Вслед за Красной Горкой ликвидирована Серая Лошадь. Орудия на них в полном порядке. Идет быстрая проверка всех фортов и крепостей. Морские специалисты уверяют, что взятие Красной Горки с моря опрокидывает морскую науку. Мне остается лишь оплакивать так называемую науку. Быстрое взятие Горки объясняется самым грубым вмешательством со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных. Считаю своим долгом заявить, что я и впредь буду действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой". Ленин записал на полях сообщения: "??? Красная Горка взята с суши". Что и было в действительности45.
      Советские власти, похоже, считали мятеж этих гарнизонов, охранявших Петроград, единичным случаем, пока в июле не обнаружили документы, свидетельствовавшие о заговоре. На теле человека, который пытался пересечь границу, но был убит, оказались бумаги, подтверждавшие личность поручика Александра Никитенко, направленного в штаб генерала А. П. Родзянко, которому Юденич поручил полевое командование своей армии. В мундштуке сигареты у Никитенко было обнаружено письмо, подписанное "ВИК", в котором говорилось: "Генералу Родзянко или полковнику С. При вступлении в Петроградскую губернию вверенных вам войск могут выйти ошибки, и тогда пострадают лица, секретно оказывающие нам весьма большую пользу. Во избежание подобных ошибок просим вас, не найдете ли возможным выработать свой пароль. Предлагаем следующее: кто в какой-либо форме или фразе скажет слова "во что бы то ни стало" и слово "Вик" и в то же время дотронется правой рукой до правого уха, тот будет известен нам; и до применения к нему наказания не откажите снестись со мной. Я известен господину Карташеву, у кого обо мне можете предварительно справиться. В случае согласия вашего благоволите дать ответ по адресу, который вам передаст податель сего. Вик"46. "ВИК", как оказалось, были инициалы Штейнингера (Вильгельма Ивановича; его фамилия при переводе на русский язык - "Камнев")47.
      Неясно, как ЧК удалось идентифицировать ВИКа, но 23 июля он был арестован, как и генерал М. М. Махов, представитель Юденича в Петроградском отделении Национального центра, а также меньшевик В. Н. Розанов на собственной квартире. В конце июля - начале августа Штейнингер и несколько его соратников были доставлены в Москву. Их видели ехавшими в открытом грузовике недалеко от здания ЧК на Лубянке, когда они кивнули знакомым, случайно проходившим мимо48.
      Время от времени Щепкин информировал друзей в белых армиях о положении дел в стране. Его письма, как правило, были мрачными относительно настоящего, но оптимистичными в отношении будущего. В марте 1919 г. он сообщал: "Верхние и беспартийные слои, часть крупного и среднего землевладения для освобождения от большевиков готовы принять все, что предпишут освободители. Крайние правые непоправимы и стоят за восстановление свергнутого самодержавия и прежних земельных отношений. Рабочие начинают понимать, что большевики оставят их без промышленности, и поэтому отнесутся к их ниспровержению довольно пассивно, но в главной массе активной помощи не окажут, считая советскую власть своей. На почве голода и разрухи идет агитация, но в акцию не перейдет: некого выдвинуть на место большевиков. С.-д. и с.-р. в полном распаде и теряют корни в массе, а новых своих вожаков пока еще не видят... Крестьянство за мелкими исключениями поддержит всякую власть, которая обеспечит возможность на законном основании воспользоваться плодами революции и захвата земель и пустить в оборот свои крупные сбережения. Но и оно опасается возмездия и мести за содеянное и отобрание земель и возврата старого уклада. При приближении организованной силы, напр[имер] Колчака, крестьянство жестоко расправится с теми, кто был с большевиками"49.
      Сам Щепкин жил в постоянном ожидании ареста и был готов к смерти: в октябре 1918 г. он потерял жену и с тех пор говорил друзьям о бессмысленности своего существования50. Незадолго до ареста он сказал своей сподвижнице: "Чувствую, что круг сжимается все уже и уже, чувствую, что мы погибнем, но это неважно, я давно готов к смерти, жизнь мне недорога, только бы дело наше не пропало"51.
      ЧК, а за нею советские историки сочинили целую историю о связях Щепкина с английской разведкой, прежде всего с Дьюксом. Выдвинув подобные обвинения против Щепкина и далее против всего Национального центра, можно было клеймить этих противников советского режима не только как контрреволюционеров, но и предателей. Имеющиеся же данные не подтверждают этих обвинений.
      Дьюкс в молодости восемь с половиной лет жил в России, обучаясь музыке. С началом революции он вернулся в Англию, а в июне 1918 г. его вызвали в Лондон, где разведывательная служба предложила ему вернуться в советскую Россию по подложным документам советского служащего. Ему было поручено информировать британское посольство в Финляндии о состоянии общественного мнения в России, об отношении к союзникам, немцам и к собственному режиму. Как объяснял сам Дьюкс, он был направлен в Россию "не заговоры устраивать, а спрашивать"52.
      То ли в силу своей романтической натуры, то ли из желания представить себя мастером шпионажа, Дьюкс преувеличивал свою роль. И вполне в этом преуспел: на Георга V его история произвела такое впечатление, что король присвоил ему титул рыцаря - впервые в английской истории такая честь выпала за службу в разведке. В одном из имевшихся у него фальшивых документов он значился как "чрезвычайный комиссар" Петроградского совета. Дьюкс же впоследствии утверждал, что работал в ЧК53 - хотя общим между этими двумя должностями было лишь слово "чрезвычайный".
      Обосновавшись в Петрограде, Дьюкс завязал контакты со Штейнингером и местным отделением Национального центра. В июне 1919 г. он прибыл в Москву и там познакомился со Щепкиным. Он восхищался Национальным центром, называя его "несомненно, самым здоровым из всех антибольшевистских образований". На вопрос о возможной реакции в России на английскую оккупацию ее территории он получил от Щепкина решительный ответ: "С нашей стороны не может встретить сочувствия попытка иностранцев взять на себя устройство русских дел". Щепкин, похоже, отказался принять и предложенное ему Дьюксом месячное содержание в 500 тыс. рублей. Своему соратнику Щепкин говорил об англичанине как о человеке, "не возбудившем в нем большого доверия"54. Дьюкс покинул Россию в конце июня или в июле, после ареста Штейнингера, завершив на этом свою миссию.
      27 июля 1919 г. в Вятской губернии был задержан молодой человек, который пытался пробраться в Москву, но не имел необходимых документов. Он вызвал подозрение тем, что хотел заплатить извозчику больше, чем это тогда стоило55. При обыске у него нашли запрятанные 985 820 рублей "керенками", два револьвера и нож. Он назвался Михаилом Карасенко. На самом деле, как вскоре выяснилось, это был поручик Н. П. Крашенинников, агент Колчака. В феврале 1919 г. он выступал на заседании Национального центра в Екатеринодаре с докладом о белом движении в Сибири56. В середине июня правительство Колчака направило его вместе со вторым курьером, по имени В. В. Мишин, в Москву; у каждого из них было по миллиону рублей. Деньги предназначались Щепкину для выплаты жалованья командирам Красной армии и другим добровольцам, сотрудничавшим с ним, а также семьям арестованных членов Центра.
      Оба курьера сначала держали путь вместе, но затем стали пробираться к Москве поодиночке. Мишину это удалось, а Крашенинников не только не сумел доставить деньги, но и оказался ответственным за провал Московского отделения Национального центра и за гибель его членов, в том числе Щепкина.
      Понимая важность персоны задержанного, 8 августа вятские власти, проведя допрос и установив его настоящее имя, отправили Крашенинникова в Москву. На Лубянке он был помещен в камеру с подставным лицом, якобы политическим заключенным. На самом деле это был некто Сергей Гевлич, в прошлом белый офицер, присвоивший деньги, предназначенные для калмыцких формирований, а затем сдавшийся ЧК57. Он вошел в доверие к Крашенинникову и сказал, что у его жены есть возможность передать на свободу любую записку. Крашенинников поверил и 20 августа дал Гевличу первое из двух писем. В нем говорилось: "Я спутник Василия Васильевича [Мишина], арестован и нахожусь здесь, прошу подательнице сего выдать 10.000. Все благополучно"58. Второе письмо датировано 28 августа: "Прошу В. В. М[ишина] или, если нет его, то кого-либо заготовить несколько документов для 35 - 40-летн[его], 25 - 30-летн. и 24 - 25-летн. и передать их по требованию предъявительнице сего, кто знает условленный знак В. В. М. для меня. Прошу обязательно к 30 августа достать 1 гр. цианистого калия или какого другого сильно действующего яда, необходимо в интересах дела. Прошу также сообщить к 30 августа, арестован ли Н. Н. Щ[епкин] и другие, кого я знаю, можно их вызвать (?) или нет, также прошу сообщить общее положение. Н. Крашенинников. 31 августа"59.
      Второе письмо было адресовано человеку по имени Алферов на случай, если Щепкин окажется под арестом.
      Чекисты связали имя этого человека с семейной парой А. Д. и А. С. Алферовыми, учителями частной гимназии в Москве. Летом 1919 г. они открыли для своих учеников лагерь в окрестностях столицы. Нет никаких данных о том, что они были вовлечены в подпольную деятельность или вообще интересовались политикой. Они явно стали жертвой ошибочного совпадения - таково было мнение современников60. Настоящим Алферовым мог быть их однофамилец Дмитрий Яковлевич, игравший активную роль в Национальном центре, которого тоже впоследствии допрашивали в ЧК61. В пользу такой догадки говорит тот факт, что показания Алферовых отсутствуют и их имен нет в списке активных членов Национального центра, составленном Аграновым62. Но ЧК неохотно признавалась в своих ошибках, поэтому чета Алферовых была обречена63.
      В 10 часов вечера 28 августа, в день, когда Крашенинников написал свое второе письмо, в доме Щепкина на углу Неопалимовского переулка и Трубной улицы в Москве раздался звонок. Когда Щепкин открыл дверь и увидел группу чекистов, он дал сигнал находившемуся в доме посетителю, и тот благополучно скрылся. Скорее всего, это и был Мишин, курьер, доставивший ранее деньги от Колчака64. В 2 часа ночи Щепкин был взят на Лубянку. Вместе с ним арестовали его зятя Сергея Лагучева и домработницу. Дочь Щепкина была оставлена в доме в качестве заложницы. Тогда же чекисты объявились и в летнем лагере Алферовых. Жена Алферова сказала, что мужа нет, и ученики подтвердили ее заявление, но Алферова выдала прислуга, и супруги тоже оказались на Лубянке.
      В течение следующих трех недель в засаду, расставленную в домах Щепкина и Алферовых, попали все, кто пришел их навестить. Щепкин договаривался со своими соратниками о том, что знаком безопасности его дома будет стоящий на подоконнике цветочный горшок. Но из-за постоянного присутствия в доме чекистов дочь Щепкина не смогла убрать горшок с окна и предупредить об опасности65. В результате многие члены Центра и немало случайных знакомых были арестованы. С арестом Щепкина Национальный центр фактически прекратил свое существование66.
      В саду у дома Щепкина чекисты нашли закопанную жестяную коробку с документами. Некоторые были зашифрованы, другие расшифрованы, там же находились "ключи" к шифрам, рецепты проявления химических чернил и фотографические пленки. В документах в деталях сообщалось о составе и размещении соединений Красной армии67. Там было также письмо Щепкина от 22 августа, адресованное членам кадетской партии, служившим в штабе Деникина, где говорилось о возможности через две недели поднять восстание в Москве68.
      19 сентября 1919 г. благодаря информации, полученной от арестованных членов Национального центра, ЧК раскрыла и уничтожила военную организацию при Центре; было арестовано более 1000 офицеров69. Они, как было объявлено, понесли "заслуженное наказание".
      В то время чекисты еще не поставили пытки на поток, как было при Сталине. Но показания арестованных давали возможность "копать" дальше. Щепкин дал четыре таких показания (3, 4, 10 и 12 сентября). Самое раннее из них, в котором от него требовалось описать создание Национального центра и Союза возрождения, Щепкин начал следующим заявлением: "Обстановка, в которой приходится писать и думать, настолько необычна и унизительна для моего человеческого достоинства, что я не в состоянии предаваться спокойному историческому и политическому исследованию"70. В своих показаниях он никого не назвал и всю ответственность за деятельность Национального центра взял на себя. Так же поступил и Штейнингер.
      Допросы членов Национального центра продолжались две с половиной недели, после чего - без суда, без опроса свидетелей - ЧК приговорила арестованных к расстрелу. Казнь состоялась в ночь на 15 сентября в подвалах Лубянки под шум моторов, заглушавших выстрелы. Всего было расстреляно 67 человек, среди них Щепкин, Штейнингер, Алферовы, генерал Махов и Крашенинников. Их тела захоронены в общей могиле на Калитниковском кладбище на восточной окраине Москвы.
      Это была там уже не первая могила. Ряд могильных холмов возвышался на этом узком и пустынном пространстве. Несколько могильных крестов, поставленных то здесь, то там, свидетельствовали о чьем-то внимании, о чьей-то заботливой руке по отношению к погубленным и погребенным здесь людям71. В течение недели факт расстрела держался в тайне и был объявлен в прессе только 23 сентября 1919 года.
      Не все заключенные, арестованные в связи с разгромом Национального центра, вели себя так же достойно, как Щепкин и Штейнингер. По крайней мере два человека - юрист С. А. Котляревский и профессор Н. Н. Виноградский - рассказали все, что знали 72. На основании их показаний ЧК арестовала в феврале 1920 г. еще ряд "контрреволюционеров", обвинив их в принадлежности к организации под названием "Тактический центр". Само название было придумано Аграновым. Согласно С. П. Мельгунову, который был одним из 28 обвиняемых на "процессе", устроенном ЧК в августе 1920 г., такой организации на деле не существовало73. Его вдова рассказывала автору настоящей статьи, что, когда Мельгунов впервые услышал это название, ему показалось, что речь идет о "Практическом центре".
      В действительности существовала лишь бесформенная группа под названием "шестерка". Она была создана в апреле 1919 г., чтобы координировать связь между либеральным Национальным центром и левым Союзом возрождения, к которому примкнул Совет московских совещаний. У них не было ни денежных средств, ни штата сотрудников. Группа собиралась время от времени на разных частных квартирах, в том числе на квартире Александры Львовны Толстой. Членов группы объединяла широкая платформа, предполагавшая установление власти диктатора, который после свержения большевиков созовет Народное собрание, восстановит право частной собственности и вместе с тем сохранит существующие социальные и экономические институты до создания нового правительства74.
      По каким-то причинам коммунистические власти решили провести публичный процесс так называемого Тактического центра. В сравнении с тайными судебными фарсами ЧК это было шагом вперед, но в то же время весьма своеобразным нововведением: как верно заметил проживавший за границей русский обозреватель, такой суд служил не справедливости, а пропаганде75.
      Приговоры на процессе были оглашены 20 августа 1920 г.: все обвиняемые, за исключением одного, приговорены к смертной казни, но затем приговор (видимо, из-за того, что советское правительство стремилось добиться признания за рубежом) был заменен для одних обвиняемых 10 годами заключения, другие же вообще были амнистированы. В частности был освобожден Котляревский, ставший впоследствии известным советским юристом. А. Виноградский вернулся к своей работе в коллегии Главтопа.
      Агранов, который не только руководил следствием по делу Национального центра, но и лично допрашивал многих его членов, в 1938 г. был сам обвинен в "контрреволюционной деятельности" и расстрелян. Главная военная прокуратура, в 1955 г. пересматривавшая его дело, отказала в реабилитации на том основании, что за время службы в органах госбезопасности Агранов совершал "систематические нарушения социалистической законности"76.
      Когда осенью 1919 г. в советских газетах было объявлено о расстреле Щепкина и 66 его соратников, их называли "кровожадными пауками", ответственными за смерть "бесчисленных рабочих и крестьян"77. В действительности же это были мужественные патриоты России, которые хотели избавить свою страну от чудовищного кровопролития, в которое ее вверг большевистский режим, и направить ее по пути политического и социального прогресса. Они проиграли в той борьбе, но моральная победа осталась за ними.
      Примечания
      Перевод д.и.н. И. В. Павловой.
      1. Всероссийский национальный центр (ВНЦ). М. 2001, с. 5.
      2. Изданная в 1920 - 1922 гг., эта книга нескольким поколениям советских людей оказалась недоступной. В 1930-е годы ее авторы и составители были репрессированы, а книга изъята и уничтожена. Уцелело лишь несколько экземпляров в специальных хранилищах двух-трех библиотек (Красная книга ВЧК. Т. 1. М. 1989, с. 41).
      3. Революция 1917 года. Хроника событий. Т. 4. М. - Л. 1924, с. 33.
      4. МЯКОТИН В. А. Из недалекого прошлого. - На чужой стороне (Берлин), 1923, т. 2, с. 185.
      5. BAUMGART W. Die Mission des Grafen Mirbach in Moskau April-Juni 1918. - Vierteljahreshefte fur Zeitgeschichte (Munchen), 1968, Heft 1, S. 91.
      6. Ibid., S. 72, 94; THOMPSON W. V. In the eye of the storm: Kurt Riezler and the crisis of modern Germany. Iowa City. 1980, р. 151 - 152.
      7. После Первой мировой войны Рицлер вернулся в Германию. Он преподавал во Франкфуртском университете, откуда был уволен нацистами, возможно, из-за того, что его жена была еврейкой, дочерью художника-импрессиониста М. Либермана. В 1938 г. он эмигрировал в США, где занимал должность профессора в Новой Школе в Нью-Йорке. Умер в 1955 году.
      8. Документы белогвардейского заговора. Протокол показаний В. Н. Розанова. - Известия ВЦИК, 24.X.1919.
      9. ВНЦ, с. 476; Письмо А. Деникина. - Последние новости, 26.V.1927.
      10. МЯКОТИН В. А. Ук. соч., с. 181.
      11. The Communist International, 1919 - 1943: Documents. Vol. 1. London. 1956, р. 19.
      12. GRAVES W. S. America's Siberian adventure (1918 - 1920). N.Y. 1931, р. 7 - 8.
      13. The unknown Lenin. New Haven, CT. 1996, р. 42 - 46.
      14. NOULENS J. Mon ambassade en Russie sovietique; 1917 - 1919. Vol. 2. Paris. 1933, р. 44 - 46, 65 - 68.
      15. МЯКОТИН В. А. Ук. соч., с. 189.
      16. Его брат, Е. Н. Щепкин, профессор истории Новороссийского университета в Одессе, выбрал другую дорогу, став ярым коммунистом (ДУМОВА Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром. М. 1982, с. 68 - 69).
      17. ROSENBERG W. G. Liberals in the Russian revolution. Princeton. 1974, р. 155.
      18. АСТРОВ Н. Николай Николаевич Щепкин. - Памяти погибших. Париж. 1929, с. 86 - 87.
      19. ЗНАМЕНСКИЙ О. Н. Всероссийское Учредительное собрание. Л. 1976. Приложение, табл. 1 и 2.
      20. Декреты Советской власти. Т. 1. М. 1957, с. 161 - 162.
      21. Красная книга ВЧК. Т. 2. М. 1989, с. 305. См. также: "Национальный центр" в Москве в 1918 г. (Из показаний С. А. Котляревского по делу "Тактического центра"). - На чужой стороне, 1924, т. 8, с. 136 - 139.
      22. ВНЦ, с. 494.
      23. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 152; ВНЦ, с. 486.
      24. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 156.
      25. Отрывки из дневника кн. Григория Трубецкого (Bakhmeteff Archive, Columbia University, Denikin Papers. Box 2, р. 52).
      26. ВНЦ, с 8. ДУМОВА Н. Г. (Ук. соч., с. 151) дает несколько другой список местных отделений Центра.
      27. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 299, 49, 377. Кольцов не понес никакого наказания за свою антисоветскую деятельность, потому что позже признал ленинский режим. Он стал известным советским генетиком, но в 1940 г. тоже был репрессирован и расстрелян (Красная книга ВЧК. Т. 1, с. 39). В показаниях Котляревский подробно рассказал о собраниях Национального центра в 1919 г. (Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 131 - 171).
      28. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 377 - 378.
      29. Там же, с. 379, 48.
      30. Там же, с. 276 - 280.
      31. Там же, с. 18.
      32. Протоколы Центрального комитета конституционно-демократической партии. Т. 3. М. 1998, с. 530.
      33. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 47.
      34. Письмо А. Деникина. - Последние новости, 26.V.1927; Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 8 (Свидетельство Крашенинникова).
      35. LEGGETT G. The Cheka: Lenin's political police. Oxford. 1986, р. 207.
      36. ДУМОВА Н. Г. Ук. соч., с. 121; ВНЦ, с. 509.
      37. ВНЦ, с. 494.
      38. DUKES P. The story of "St 25." adventure and romance in the Secret intelligence service in red Russia. London. 1938, р. 314; СОФИНОВ П. Г. Очерки истории Всероссийской чрезвычайной комиссии. М. 1960, с. 176.
      39. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 145.
      40. Там же, с. 43, 54, 197; ДУМОВА Н. Г. Ук. соч., с. 128.
      41. Красная книга ВЧК. Т. 1, с. 32.
      42. Балтийские моряки в борьбе за власть Советов в 1919 г. Л. 1974, с. 154 - 156.
      43. Там же, с. 71.
      44. Там же, с. 154 - 155.
      45. Там же, с. 132 - 133; ЛЕНИН В. И. Поли. собр. соч. Т. 50, с. 389. Спустя два года, когда наступила очередь Кронштадта выступить против советского режима, именно с Красной Горки Красная армия начала подавление мятежников.
      46. Петроградский Национальный Центр, военно-техническая и шпионская организация при нем. - Петроградская правда, 27.IX.1919.
      47. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 9.
      48. МЕЛЬГУНОВА-СТЕПАНОВА П. Трагедия Неопалимовского переулка. - Памяти погибших, с. 81 - 82.
      49. Протоколы Центрального комитета, с. 476 - 477, 564 - 566. Впечатления Котляревского были такими же (Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 162 - 163).
      50. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 419, 168. Этот источник ошибочно датирует ее смерть октябрем 1919 года.
      51. МЕЛЬГУНОВА-СТЕПАНОВА П. Ук. соч., с. 81.
      52. DUKES P. Op. cit., р. 180.
      53. Ibid., р. 48 - 49.
      54. Ibid., р. 314; ВНЦ, с. 518; Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 44, 382.
      55. Красная книга ВЧК. Т. I, с. 33.
      56. ВНЦ, с. 87.
      57. " - ский". Чекист-предатель (письмо из Бельгии). - Независимая мысль (Париж), 1947, N 7, с. 43 - 44.
      58. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 8.
      59. Там же. Дата "31 августа" под этим письмом непонятна, так как письмо было написано и отправлено 28 августа.
      60. Там же, с. 167. Например, Котляревского (там же, с. 313).
      61. Там же, с. 409 - 412. Некоторые из арестованных членов Национального центра тоже считали это ошибкой (там же, с. 167, 313).
      62. Там же, с. 49 - 51. В 1957 г. журнал "Нева" опубликовал историю о том, как скромно одетая учительница из гимназии Алферова пришла к Дзержинскому и рассказала ему о "подозрительных" людях, которые посещают ее директора. ЧК организовала наблюдение и выявила участие Алферовых в контрреволюционной организации. Никакие источники не подтверждают эту крайне сомнительную версию (Нева, 1957, N 12, с. 140 - 141).
      63. В именном указателе к "Красной книге ВЧК" супруги Алферовы также спутаны с Д. Я. Алферовым.
      64. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 430.
      65. Интервью с П. Мельгуновой. Париж, март 1962 года.
      66. ДУМОВА Н. Г. Ук. соч., с. 262 - 263.
      67. ГОЛИНКОВ Д. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М. 1975, с. 326 - 328.
      68. ВНЦ, с. 488.
      69. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 18, 48; ЛАЦИС (СУДРАБС) М. Я. Два года на внутреннем фронте. М. 1920, с. 45 - 46.
      70. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 192 - 202, 417 - 425.
      71. СМИРНОВ С. Как были арестованы и расстреляны Н. Н. Щепкин, А. Д. и А. С. Алферовы. - Памяти погибших, с. 112.
      72. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 298 - 345 (показания Виноградского и Котляревского).
      73. Там же, с. 375. Показания Мельгунова, июнь 1920 г. См. также: МЕЛЬГУНОВ СП. Суд истории над интеллигенцией (к делу "Тактического центра"). - На чужой стороне, 1923, т. 3, с. 137 - 163.
      74. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 202 - 214. Показания СМ. Леонтьева, ЗОЛИ.1920.
      75. МИРСКИЙ Б. Дело "Тактического центра". - Последние новости, 19.IX.1920.
      76. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 62.
      77. Заговор шпионов Антанты и Деникина. - Известия ВЦИК, 23.IX.1919.
    • Кузнецова О. Н. Дальний Восток и развитие русско-французских отношений в 1902-1905 гг.
      Автор: Saygo
      Кузнецова О. Н. Дальний Восток и развитие русско-французских отношений в 1902-1905 гг. // Вопросы истории. - 2009. - № 3. - С. 29-47.
      Русско-французские отношения рубежа XIX-XX вв. - одна из ключевых проблем в международных отношениях этого времени1. Несмотря на существование богатой историографии, до сих пор не прослежено влияние российской дальневосточной политики и войны с Японией на развитие отношений между Россией и Францией и на внутренние изменения в Двойственном союзе.
      Система взаимоотношений держав, складывавшаяся на Дальнем Востоке на рубеже XIX - XX вв., и уже имевшийся опыт сотрудничества с Францией и Германией давали российской дипломатии известные основания рассчитывать на возможность тройственного соглашения. Этот расчет основывался на том, что Россия, Франция и Германия имели одних и тех же соперников: Англию и Японию. Однако верным это положение было лишь отчасти.
      В том, что касалось Франции, для которой Англия была "естественным противником в этих краях"2, союзные отношения могли оказаться полезными для обеих сторон. Франция была готова к активным действиям в Китае и не замедлила воспользоваться в своих целях начавшейся борьбой за его раздел. В прессе республики прозвучало мнение, что "после акций Германии и очевидных замыслов Англии для Франции настал момент, когда надо не дремать"3. Правительство направило в китайские воды несколько военных судов и попыталось навязать Китаю новый заем, который был отвергнут из-за слишком тяжелых условий. Это побудило Францию начать в январе 1898 г. переговоры с Англией о предоставлении совместного займа. При этом министр иностранных дел Г. Аното предупредил китайского посланника в Париже о том, что Франция, не имея территориальных амбиций, "не будет колебаться, чтобы воспрепятствовать всякой концессии или монополии, нарушающей ее договоры с Китаем"4. В случае предоставления каких-либо привилегий Англии, Франция потребует того же для себя.
      В английской прессе раздавались призывы к вооруженному захвату китайских портов; английская эскадра в китайских водах была приведена в полную боевую готовность и получила приказ идти к побережью. В парламенте прозвучали угрозы: "если грянет война, она застанет британскую армию в прекрасном состоянии"; Англия готова "подвергнуться риску войны за жизненно важные для нее интересы в Китае"5.
      Колониальные круги подталкивали французское правительство к более решительным действиям. Было предложено создать франко-китайский банк, который сосредоточил бы в своих руках все французские финансовые, торговые и промышленные операции в стране, поскольку аналогичный русский банк, по мнению ряда политиков, не удовлетворял требованиям Франции, В действительности Русско-Китайский банк принимал активное участие во всех крупных предприятиях республики в Цинской империи, а его руководители считали, что "в возможных пределах служат французским интересам"6.
      Кроме опоры на банки, в целях укрепления своих позиций в Южном Китае французская дипломатия активно боролась за контроль над рядом доходных объектов. Посланнику в Пекине предоставлялись значительные суммы из специального фонда для подкупа китайских чиновников. Но поставить Южный Китай под свой контроль Франции не удалось; более того, в регионе значительно укрепились позиции Англии. Между двумя державами установилось своеобразное равновесие сил, не позволявшее изгнать противника, "не развязав европейской войны"7.
      Английские предложения о разграничении сфер влияния рассматривались в Петербурге с точки зрения политических и финансовых интересов России на севере Китая, причем подчеркивалось, что переговоры не могли отразиться на взаимоотношениях России и Франции, поскольку в северной части Китая Франция не была заинтересована. Что же касается разграничения сфер влияния на юге Китая, то здесь русское вмешательство было едва ли возможно. Широковещательное предложение Лондона Петербург превращал в соглашение по конкретному региональному вопросу. Ведь, рисуя радужную картину будущего сотрудничества от берегов Босфора до тихоокеанского побережья, правительство Великобритании в то же самое время добивалось в Пекине ряда уступок: в начале января - согласия не отчуждать в пользу третьей державы территории в долине Янцзы, а через две недели - контракта о займе. Очевидная нелояльность этих шагов не внушала доверия к партнеру в переговорах о китайских делах.
      В политике на Ближнем Востоке царизм предпочитал не связывать себя определенными обязательствами. Финансово-экономических интересов он там не имел, а "поделить" политическое влияние вряд ли было вообще возможно. К тому же серьезное сотрудничество с Великобританией не вписывалось во внешнеполитическую систему, основанную на союзе с Францией.
      Переговоры были прерваны, а после их возобновления в конце лета 1898 г. приняли иной, более конкретный характер размежевания сфер железнодорожного строительства. К тому времени попытки Лондона в марте 1898 г. искать другие варианты подкрепления своих позиций в колониальном соперничестве ни к чему не привели. Заявление министра колоний Дж. Чемберлена послу Германии в Лондоне П. Гатцфельду о готовности Англии присоединиться к Тройственному союзу в интересах борьбы против русско-французской группировки в Китае встретило сдержанное отношение в Берлине.
      Тем не менее Англия не пошла на риск войны из-за полученной Россией аренды Порт-Артура, удовлетворившись компенсацией - уступленным Цинской империей портом Вейхайвей. По оценке Ф. Ф. Мартенса, сложилась такая ситуация, когда в Печилийском заливе утвердились Германия, Англия и Россия "и столкновение совершенно неминуемо"8. Великие державы стремились не отстать друг от друга в дележе Цинской империи на сферы влияния, требуя от Китая их признания, но оспаривая их между собой. Наиболее эффективным средством установления влияния европейских держав в Китае было получение ими концессий на строительство железнодорожных линий.
      По мнению военного министра А. Н. Куропаткина, политика России в отношении Китая на ближайшие годы должна была заключаться 1) в отказе от каких бы то ни было приобретений за счет Китая; 2) в недопущении укрепления вооруженных сил Китая, особенно с помощью иностранных инструкторов; 3) в развитии экономических отношений с Китаем, в первую очередь с северными провинциями; 4) в предотвращении, сколь возможно, столкновений в Китае с европейскими державами, для чего следовало ограничиться сферой северного Китая и отказаться "от железнодорожных предприятий южнее великой стены и в особенности в долине Янцзы". Крайне нежелательным представлялось Куропаткину присоединение к России той или иной части Маньчжурии, что нарушило бы "вековые мирные отношения наши к этому соседу" и, кроме того, повело бы к массовому поселению китайцев в российских Амурском и Уссурийском краях9.
      Признание центрального Китая сферой влияния Англии сталкивало ее с Францией, заключившей предварительные контракты на строительство железных дорог в этом регионе. В этом противостоянии Третья республика использовала франко-русское сотрудничество и под прикрытием Русско-Китайского банка противодействовала получению Англией концессии на железнодорожное строительство в этом регионе. В конце концов Англия смогла договориться с Германией о разделе сфер железнодорожного строительства. Завеса секретности, окутывавшая эти переговоры, создала довольно высокую степень неопределенности и вызвала колебания в оценках русскими военными и дипломатами дальнейшего развития событий, сопровождавшиеся ссылками на "двусмысленность" конкретных шагов англичан и немцев в отношении друг друга.
      Англо-германское соглашение 3 (16) октября 1900 г. поначалу породило тревогу в российских правящих кругах, ибо оно могло оказаться первым шагом к присоединению Великобритании к центрально-европейским державам. Однако довольно скоро на основе донесений военных агентов министр иностранных дел В. Н. Ламздорф пришел к мысли, что до политического соглашения общего характера тут еще далеко10. Напротив, с заключением этого соглашения идея общего союза между Англией и Германией как раз окончательно была похоронена: удовлетворившись частным соглашением периферийного характера, они к этим переговорам могли уже больше не возвращаться. Победил мотив, связанный с общим соотношением сил: Германия не собиралась идти на союз со своим главным соперником, а Англия не пожелала оказаться в роли младшего партнера Германии, стремительно наращивавшей свою военно-экономическую мощь.
      Убедившись в невозможности сохранить прежний внешнеполитический курс на Дальнем Востоке, основу которого составляло тактическое маневрирование между русско-французским блоком и Тройственным союзом в лице Германии, правящие круги Великобритании оказались перед необходимостью пересмотра политики "блестящей изоляции", правда, пока на региональном уровне. Речь шла о нейтрализации России и предотвращении какого бы то ни было германо-русского раздела Китая при молчаливом согласии Франции и бесполезных, с точки зрения реальной значимости, протестах Японии и США.
      Колониальная политика держав в Китае вызвала народное движение, вылившееся в 1900 г. в большое восстание. Империалистические державы прибегли к военной интервенции с целью его подавления. Их представители направили китайскому правительству ноты, в которых требовалось подавить все антимиссионерские выступления, запретить деятельность ряда обществ, наказать чиновников тех районов, где происходят волнения, и т.д.11.
      Летом 1900 г. военный агент в Лондоне Н. С. Ермолов сообщил в Генеральный штаб, что "события в Китае не производят здесь (в Лондоне. - O. K.) еще пока того волнения, которое можно было бы ожидать. Конечно, события эти принимают близко к сердцу, но в политическом, так сказать смысле, насколько я могу судить, здесь такое общее впечатление: что делать? что будет дальше? В военных, мне знакомых, сферах, повторяют только: "Как плохо, как плохо в Китае""12.
      В связи с распространением восстания на новые регионы Китая европейские державы стали сосредоточивать в Китае морские и сухопутные силы. Уже в середине 1900 г. на рейдах ряда портов Китая стояли десятки иностранных военных судов, большая часть которых были британскими. Связанный войной с бурами, но, не желая терять инициативу в китайских делах, британский кабинет решил использовать устремления японской военщины. По замыслам Англии, Япония должна была направить в Китай свои войска13. Правительства России и Германии выступили против предоставления Японии особых прав на подавление восстания. В октябре русские войска оккупировали Маньчжурию. Ламздорф, как и С. Ю. Витте, высказывался за скорейший вывод иностранных войск из Пекина, чтобы устранить влияние других держав на китайское правительство. Но ушли только русские войска.
      Переговоры Китая с державами завершились 7 сентября 1901 г. подписанием унизительного для него грабительского заключительного протокола. Россия вступила в сепаратные переговоры с Китаем о Маньчжурии, требуя за вывод войск права монопольной эксплуатации края.
      Подписание "заключительного протокола" обострило межимпериалистические противоречия. Англия стремилась установить тесные связи с Японией и США для борьбы с Россией и пыталась втянуть в русло антирусской политики и Германию. Германия же была не прочь обсудить вопрос о сотрудничестве с Британией, но считала, что в основе этого сотрудничества должно быть присоединение Англии к Тройственному союзу. Однако многие члены лондонского кабинета считали, что Германия не только не может быть союзником Англии, а наоборот, становится ее основным соперником14.
      Когда в 1900 г., используя международную интервенцию в Китае, Россия ввела войска в Маньчжурию, официально это было "временное занятие", и русское правительство обязалось вывести их из Маньчжурии в три этапа. Оно действительно эвакуировало войска из южной Маньчжурии; но когда речь зашла о центральной части, начало искать всевозможные основания, чтобы не выводить свои войска без принятия Китаем на себя определенных обязательств, что и послужило одной из причин будущей русско-японской войны.
      Боксерское восстание поставило перед Россией сложную задачу. Французский посол отмечал: "Русская пресса радуется беспорядкам в Китае. Они полагают, что анархия нанесет ущерб интересам других держав и она благоприятна для России. Поскольку Россия граничит с Китаем, она сможет оккупировать китайскую территорию и тогда, под прикрытием своих войск, она сможет развивать эти районы, когда Сибирский железнодорожный путь будет завершен. Из всех христианских наций Россия имеет наилучшие шансы на установление добрососедских отношений с азиатами, из-за ее мягкости с этими народами, с которыми остальные цивилизованные нации обращаются без особых церемоний". По сообщениям французского военного атташе полковника Л. Э. Мулена, русская оккупация Маньчжурии была необходима и для защиты местного населения от банд хунхузов15.
      Российское правительство некоторое время питало необоснованную надежду договориться с Японией, рассчитывая уступками в Корее нейтрализовать ее сопротивление своим планам в Маньчжурии. Царских министров ввела в заблуждение миссия маркиза X. Ито, которая в действительности сыграла роль прикрытия готовившегося союза Японии с Англией. В Петербурге недооценили возможности отхода Англии от традиционной политики неучастия в блоках и не разглядели двойной игры Токио.
      Не совсем удачные англо-германские переговоры происходили одновременно с переговорами с Японией. В момент, когда совместными усилиями противников России было сорвано русско-китайское соглашение, 9 марта 1901 г. японский министр иностранных дел Като поручил посланнику в Лондоне Хаяси запросить британского министра иностранных дел Г. Ленсдауна, "в какой мере может Япония рассчитывать на помощь Великобритании в случае если Япония найдет необходимым оказать противодействие России"16. 7 декабря совет генро17 принял решение подписать союзный договор с Англией. 19 декабря и английский кабинет принял постановление о союзе с Японией. Подписание соглашения 30 января 1902 г. упрочило позиции Великобритании в азиатско-тихоокеанском регионе, не допустив превращения бассейна Янцзы - в "германскую Индию", а Маньчжурии - в "российскую Бухару".
      Опубликованный трактат явился для всех неожиданностью. Правда, тождественное отношение Англии и Японии ко всем вопросам, касавшимся Китая и дальневосточных дел, уже не раз проявлялось во время пекинских переговоров. Как отмечалось, в Англии "все органы печати более или менее открыто высказывают мнение, что "другая держава", против которой соединились Англия и Япония - Россия"18; как консервативная, так и либеральная английская пресса одинаково приветствовали заключение соглашения.
      Российский военный агент в Лондоне в то же время указывал на неподготовленность вооруженных сил Британской империи к войне современного характера: "Упорядочение и приведение в стройность английской военной системы после войны (на что так рассчитывают английские джинго и империалисты) есть мечта почти несбыточная или по крайней мере такая, которая потребует долгих и долгих годов". По его оценке, "военная система Англии - это импровизация, которая не имеет ни устойчивости, ни силы". Для представителя державы, обладавшей крупнейшей по численности сухопутной армией, похоже, оставалось загадкой, как огромная империя, "где никогда не заходит солнце", смогла наскрести к 1 января 1902 г. для отправки в Африку лишь около 240 тыс. человек регулярных войск19.
      Французское правительство было обеспокоено тем, что Россия ввязывалась в дальневосточные дела, так как чем больше русских войск направлялось на Дальний Восток, тем более русское правительство ослабляло свои позиции в Европе и усложняло функционирование франко-русского союза в случае франко-германского войны. Возможно, именно поэтому с середины 1902 г. французское правительство пыталось начать разговор с Великобританией. В то же самое время русское правительство отказалось эвакуировать Маньчжурию, а это могло привести к конфликту на Дальнем Востоке. Французскому правительству надо было сочетать политику примирения с Великобританией с политикой поддержки России.
      Между тем союз Японии с Великобританией был направлен против России. Таковы были основные трудности, с которыми сталкивалась политика Т. Делькассе и которые начались с момента, когда Япония заключила союз с Великобританией. "На договор 30 января господин Делькассе смотрит очень недоверчиво, - доносил из Парижа посол князь Л. П. Урусов. - Он не скрывает, что преследуемая в нем цель и возможные его последствия представляются ему весьма неясными и потому возбуждают в нем довольно тревожное чувство". "По его мнению, лучший ответ на смелый план английской дипломатии есть ускорение работ на Ташкентской железной дороге. Эта мера, не могущая возбудить ни в ком удивления, лучше всего наведет англичан на размышления и укротит запальчивый их тон". По сообщению русского представителя, на французское общественное мнение англо-японский договор произвел тяжелое впечатление. По словам Урусова, во Франции новый союз рассматривался как прямая угроза России и Франции. "Здешние пессимистические отзывы крайне преувеличенны, и было бы трудно предсказать, какие выгоды извлечет Англия из своего нового союза. Ныне можно признать, что она добилась лишь одного успешного результата: создала препятствие сближению Японии с Россией". Урусов считал, что положение в Маньчжурии и Северном Китае "зависит не от каких бы то ни было держав, а определено историческими и географическими условиями, которых, в конце концов, не могут не признать как англичане, так и их случайные союзники японцы". Русское правительство, недовольное этим союзом, предложило правительству Франции, со ссылкой на франко-русский союз, выступить с общей декларацией по поводу маньчжурского вопроса. У Петербурга была идея декларации трех держав - России, Франции и Германии. Делькассе не захотел отклонить эту идею, но предложил сформулировать декларацию в самом широком смысле, дополнив упоминанием, что в случае "новых беспорядков в Китае" - теоретически Маньчжурия являлась частью Китая - два союзных правительства, Франции и России, "оставляют за собой право на выбор средств для защиты своих интересов"; это не связывало Францию формальным обязательством. По словам Делькассе, "союз Франции с Россией представляет все, какие только можно желать, благоприятные условия: согласие обоюдных интересов и соответствие взаимных чувств. Поэтому истекшие со времени его подписания годы скрепили его и расширили его значение. Он служил вначале обеспечением общей безопасности, ныне он сделался гарантией нашей политической свободы в мире, в будущем он явится уравновешивающей и удерживающей силой, которая оградит от нарушения наших общих интересов"20. П. Ренувен, цитируя слова министра, делал однако следующий вывод: совместной декларацией французское правительство не пожелало расширить принятые на себя союзнические обязательства на случай войны между Россией и Японией21.
      Позиция, занятая французским правительством, позволяла ему не обострить отношения с Великобританией, выступавшей на стороне Японии. Русский посол доносил из Парижа, что "обнародованная франко-русская декларация 3/16 марта произвела во французской публике глубокое впечатление и, можно сказать, в общем благоприятное". Главными причинами тому были "сознание большего скрепления союза с Россией", а также "сильно развившееся за последние годы недоброжелательство к Англии... В последующие дни, однако, некоторые газеты начали выражать сомнения в том, соответствует ли декларация в равной степени нуждам каждой из подписавших ее держав и не кроется ли в ней для Франции опасность быть завлеченной в грозные осложнения из-за исключительно русских выгод. Обнаруживая такие опасения, газеты, надо заметить, не высказывали неудовольствия или недоверия к русскому правительству; они ограничивались изъявлением сомнения относительно предусмотрительности и политического умения французского кабинета". При этом по поводу декларации печать прямо высказывала соображения против "расширения условий франко-русского соглашения на Дальний Восток. Заключенное первоначально в видах восстановления политического равновесия исключительно в Европе, оно ныне применяется и к другим частям света". Газеты "ставят вопрос: насколько могут согласовываться и сливаться повсюду интересы Франции и России и достаточно были ли обсуждены и взвешены все последствия означенного расширения союза". В заключение обзора французской прессы Урусов не без горечи отмечал, что "ни одна из здешних газет не отдает себе отчета в том, что французские интересы в Китае связаны с нашими и что наша поддержка, при известном стечении обстоятельств, будет более полезна Франции, чем французская помощь нам. Из всех французских органов печати только умеренно либеральные относятся к данному вопросу более всех остальных трезво и беспристрастно"22.
      В целом же Франция, заинтересованная в русской поддержке в Европе, не была склонна поощрять дальневосточные увлечения Николая II и была готова поддерживать его исключительно морально и материально23.
      Русский военный агент в Париже полковник В. П. Лазарев в одном из донесений начала 1902 г. обращал внимание на беспрецедентные военные приготовления Парижа против Лондона: "Во французском Главном штабе почти закончен проект десанта в пределы Великобритании. План десанта основан на идее внезапности, дабы лишить англичан возможности сосредоточить сильную эскадру в Ла-Манше. Для десанта предназначено два корпуса численностью в 90 тыс., снабженных лишь крайне необходимыми вспомогательными средствами. Всю операцию имеется в виду закончить в 48 часов... исходными пунктами избраны Дюнкерк и Булонь... Пункт высадки намечен на южном побережье Англии... К этой стране враждебные чувства французов несравненно более развиты, чем даже к Германии, которая еще не так давно захватила после победоносной войны две лучшие провинции Франции"24. Проекты вторжения на Британские острова должны были продемонстрировать Петербургу хотя бы косвенную поддержку в условиях англо-японского сближения и заигрывания Берлина с Лондоном.
      Немецкой прессой русско-французская декларация была принята весьма сочувственно - как новая существенная гарантия принципа "открытых дверей" в Китае и Корее. Правда, видели в ней и расширение сферы действия русско-французского союза на Дальний Восток; высказывалось опасение, что кроме опубликованных положений, существуют еще и другие, секретные, еще более связывающие Россию с французской политикой в Европе25. Настороженность немецкой прессы вполне понятна. Ведь некоторый тактический выигрыш, полученный Берлином в Китае, никак не мог компенсировать стратегический просчет, допущенный творцами ее дальневосточной политики.
      В предгрозовой обстановке конца 1903 г. в российских правящих сферах не раз вставал вопрос о позиции Англии в русско-японском споре. Посол в Лондоне сообщал, что "Англия опасается быть втянутой в войну на Крайнем Востоке и желает длительного мира в Азии"26, но это не могло развеять опасения русского правительства. В беседе с русским дипломатом король Эдуард VII выразил сожаление по поводу недоразумений в англо-русских отношениях и добавил, что "он искренне желает настоящего дружественного сближения со своим августейшим племянником". По его словам, почвой для него могли бы стать азиатские дела27.
      Между тем английское и американское правительства просили Делькассе убедить Николая II отказаться от захвата Маньчжурии. П. Камбон в декабре 1903 г. писал своему министру из Лондона. "Ленсдаун обратился ко мне за тем, чтобы я попросил ваше превосходительство оказать в Петербурге воздействие в пользу мира, в то время как он сам будет действовать в том же направлении в Токио. Время прошло, сказал Ленсдаун, и над нами нависли события, которые могут стать очень серьезными". В том, что подействовать можно через Францию, был убежден и президент США Т. Рузвельт: "поднять свой голос", говорил он, должна та сторона, "бескорыстие которой вызовет меньшее сомнение в Петербурге, то есть Франция"28.
      Однако Делькассе понимал, что попытка воздействовать на царя привела бы к ухудшению франко-русских отношений и даже к расколу союза, и ограничился лишь тем, что дал ряд инструкций своему представителю в Токио и провел несколько бесед с японским послом в Париже Мотоно, о чем и проинформировал Петербург. В ответ император выразил признательность за очередное проявление дружбы и просил предостеречь Японию от крайностей29. Позже глава французского министерства иностранных дел сожалел о пассивности своего правительства в предвоенный период.
      Всеми возможными способами Франция стремилась не допустить перерастания русско-японских и русско-английских противоречий в военный конфликт. Но в ночь на 27 января японский флот атаковал русскую эскадру в Порт-Артуре. В тот же день сотрудник французского МИД М. Палеолог в своем дневнике сделал примечательную запись. Он отметил, что "война неизбежна". По его мнению, это обстоятельство явилось "ударом для Делькассе, тем более тяжелым, что накануне в совете министров под нажимом своих обеспокоенных коллег он решительно заявил: "Я вам ручаюсь, что мир сохранится""30.
      Первые неудачи русской армии вызвали разочарование на парижском финансовом рынке. Бои в Маньчжурии едва начинались, А. И. Нелидов уже сообщал Ламздорфу, что необходимо субсидировать французские газеты, чтобы побудить их успокоить общественное мнение. В начале февраля 1904 г. русская казна выделила 200 тыс. франков для субсидирования французских газет и влиятельных журналистов31.
      Царское правительство, хотя и сознавало недостаточность своих военных приготовлений на далекой окраине, недооценивало опасность возможного конфликта. Приступая к переговорам, оно не было готово ни расстаться со своими замыслами об установлении монопольного положения в Маньчжурии, ни предоставить Японии свободу рук в Корее и шло на уступки под давлением обстоятельств, но, будучи разобщено и отягощено "безответственными влияниями", проявляло непоследовательность и отсутствие гибкости. Колеблющаяся линия правительства затрудняла деятельность дипломатии, к тому же по воле царя раздвоенной и в силу этих обстоятельств медлительной и малоэффективной.
      Война выдвинула перед царским внешнеполитическим ведомством задачу ее дипломатического обеспечения. Наилучшим для России вариантом могло, по-видимому, стать возрождение тройственной комбинации 1895 года. Некоторые предпосылки к этому как будто имелись. Речь идет о русско-французской декларации 1902 г. и благожелательных заверениях, полученных незадолго до войны от кайзера Вильгельма. Тем не менее, от попыток создать антияпонскую коалицию пришлось почти сразу отказаться: Франция в этот момент завершала урегулирование отношений с Англией.
      Между тем наместник на Дальнем Востоке Е. И. Алексеев официально заявлял правительству о тщетности уступок, которые, по его мнению, могли бы только поощрить японцев к увеличению их требований. Они не удовлетворятся только Кореей и будут требовать Маньчжурию, в любом случае удовлетворять японские требования бесполезно. Непримиримость японцев - результат английской интриги. Лучшим путем к успокоению на Дальнем Востоке будет угроза афганским границам.
      Однако в действительности в случае возникновения англо-французского конфликта вследствие войны между Россией и Японией вся тяжесть войны против Англии легла бы на одну Францию. Единственным районом, где Россия могла бы эффективно угрожать Британской империи, была русско-индийская граница. Но до окончания строительства железной дороги Оренбург-Ташкент численность сконцентрированных там войск не могла быть более 75 - 80 тыс., тогда как все ресурсы были направлены на Сибирскую железную дорогу; центрально-азиатская дорога в лучшем случае могла быть окончена в 1905 году.
      Англия еще оставалась врагом Франции, в то время как Россия уже перестала уравновешивать германскую угрозу. Делькассе считал, что единственным путем избегнуть затруднительного положения является установление дружеских отношений с Англией. В свою очередь английские государственные деятели беспокоились, как бы их союз с Японией, направленный на укрепление морских позиций в Китае и на Тихом океане, не привел к войне, которая могла бы быть более тяжелой, чем южноафриканская. Рост же морской опасности со стороны Германии, принимавшей угрожающие размеры, отодвигал противоречия с Францией на задний план. "Сердечное согласие" должно было устранить все опасности франко-английского конфликта, и оно было достигнуто в 1904 году32.
      С началом войны на Дальнем Востоке Германия заняла двусмысленную позицию. Обещая русскому правительству не создавать осложнений на западной границе, она в то же время проявляла заинтересованность в отвлечении сил России на восток. Одновременно Токио получил из Берлина заверения в том, что Германия сумеет нейтрализовать возможные попытки Франции прийти на помощь союзнице. По оценке Ламздорфа, "вообще нейтралитет Германии вернее всего назвать не "дружественным", а "беспристрастным""33. Выступление какой-либо державы на стороне России обязывало Англию, по договору 1902 г., встать на сторону Японии. Т. Рузвельт предупредил как Францию, так и Германию о том, что в случае их присоединения к России США поддержат микадо.
      Действия французских правящих кругов в начале войны иначе как паническими назвать нельзя. С одной стороны, ожидаемое со дня на день соглашение с Великобританией делало невозможной активную поддержку России. С другой - не окажи Франция помощь России, это привело бы к охлаждению отношений между союзниками. В данный период для Франции важнее было договориться с Великобританией и получить ее поддержку своей колониальной политики, направленной на захват Марокко. Поэтому было решено провозгласить строгий нейтралитет, предоставив России и Японии помериться силами. Более того, некоторые действия Франции приобрели антироссийский характер. 10 сентября 1904 г. в Сайгоне был задержан русский крейсер "Диана", экипаж которого французы отказались отпустить, ссылаясь на невозможность отступить от нейтралитета. 19 сентября Ламздорф писал в Париж Нелидову: "Отказ дружественной нам Франции отпустить на родину команду крейсера "Диана", несомненно, имеет решающее влияние на образ действий других держав в аналогичных случаях. Это обстоятельство производит впечатление крайне невыгодное для Франции, которую обвиняют в чрезмерном страхе перед Японией". Ламздорф упомянул Японию, но было понятно, что Франция боится отнюдь не ее, а стоящей за ней Англии. Французское правительство отказалось даже протестовать против занятия японцами дома русской миссии в Инкоу. К тому же России было отказано во всякой помощи при покупке военных судов34.
      В декабре 1903 г., когда лондонский кабинет напряженно взвешивал возможные шансы победы России или Японии, соглашение с Францией связывалось с вопросом об ее позиции в войне. Накануне войны в Лондоне были уверены, что англо-японский союз служит гарантией против вступления в войну Франции на стороне России, ибо это неминуемо привело бы к вооруженному столкновению с Англией. Основной вопрос, который занимал британский кабинет в этой связи, сводился не к тому, придется ли воевать Англии в случае присоединения Франции к России, а к тому, не придется ли Англии вступить в войну для предупреждения разгрома Японии и как и при этом поступит Франция. В последние дни перед войной Камбон отмечал, что в Лондоне не знают точно обязательств Франции "и спрашивают себя: обязаны ли будут французы присоединиться к России в случае вмешательства Великобритании". Точно так же понимал этот вопрос и А. К. Бенкендорф. В английских правящих кругах было распространено убеждение, что Россия одержит верх. Именно такую перспективу учитывал и такого исхода войны боялся британский кабинет35.
      Вопрос этот имел первенствующее практическое значение: в зависимости от оценки ожидаемого исхода войны строило свое поведение английское правительство в момент ее начала. Он дебатировался в течение всего декабря 1903 года. Ленсдаун полагал, что, возможно, придется спасать японцев; он был далек от мысли воевать на стороне Японии и, стараясь предотвратить войну, предлагал, в частности, выступить в качестве посредника. Сначала кабинет склонялся к такой точке зрения. На заседании кабинета Ленсдаун, отстаивая идею посредничества, указывал, что "война между Россией и Японией может втянуть" и Англию36.
      В те же дни он прямо заявил Камбону, что Англия пойдет на войну в случае поражения Японии. "Наш договор с Японией не обязывает нас вмешиваться, если Япония воюет только с одной державой... Но я боюсь общественного мнения. Если бы конфликт разразился и, если бы Япония проиграла, я не знаю, куда бы нас это завело". Эти слова выглядели как своего рода ультиматум Франции и России. Францию предостерегали от втягивания в конфликт на Дальнем Востоке, а России давали понять, что она может иметь дело не только с Японией, но и с Англией. На деле английское правительство отнюдь не хотело втягиваться в войну. По словам Камбона, "такая перспектива рассматривалась Сити с истинным страхом"37. Своим заявлением Ленсдаун пытался побудить французских дипломатов воздействовать на своего союзника. Он просил Делькассе повлиять на Петербург, обещая, со своей стороны, воздействие на Токио. В те же дни Ленсдаун единственный раз за все время конфликта посоветовал японскому правительству пойти на определенные уступки. Это было время, когда для британского кабинета приобретал значение вопрос о позиции Франции, а французское правительство, в свою очередь, почувствовало себя сидящим между двух стульев. Это на время завело в тупик англо-французские переговоры в декабре 1903 года.
      Но в конце декабря лондонский кабинет пришел к заключению, что Англии не придется спасать Японию от полного разгрома, и опасения неизбежного столкновения с Францией, хотя бы дипломатического, потеряли свою актуальность. Из бесед с японским послом в Лондоне Ленсдаун понял, что Япония уверена в победе и рассчитывает только на благожелательный нейтралитет Англии38. Ленсдаун, как и глава кабинета Л. Бальфур, по-прежнему исключал победу Японии. По их мнению, поражение последней привело бы к занятию русскими Кореи. Такой исход войны вполне устраивал лондонский кабинет. По оценке Р. Пинона, "Англия заняла нейтралитет и стала ждать нового Сан-Стефано"39.
      Поскольку английское правительство в начале войны временно потеряло заинтересованность в примирении с Россией, то англо-французское соглашение рассматривалось весной 1904 г. кабинетом Бальфура как средство возможного ослабления франко-русского союза. Однако по мере роста напряженности в англо-германских отношениях и поражений русской армии на полях Маньчжурии английские правящие круги начали менять свои взгляды на состоявшееся соглашение. Особенно ярко это проявилось в дни марокканского кризиса 1905 года. Тогда перед английским правительством встала задача укрепления англо-французского блока. Сотрудничество с Францией, рассматриваемое поначалу как средство возможного ослабления франко-русского союза, в ходе марокканского кризиса превратилось в способ сближения с Россией.
      Еще в середине апреля 1904 г. Ленсдаун в официальных беседах с Бенкендорфом и Камбоном высказывал пожелания, чтобы примирение с Францией привело к примирению с ее союзницей. Но по записям этих бесед видно, что тогда это было простое изъявление вежливости. Английский министр говорил о стремлении своего правительства "избегать недоразумений", но еще больше он говорил о трудностях на этом пути и тут же предупреждал, что Англия не пропустит суда Черноморского флота через проливы40. Тем не менее в английских правительственных сферах в момент опубликования договора с Францией обозначился поворот в сторону Петербурга.
      Французское правительство, подписывая соглашение с Англией, не исключало возможности создания в будущем Тройственного согласия вместе с Россией и Англией. Однако следует учесть, что в апреле 1904 г. эти действия Франции не могли не расцениваться в Петербурге как акт нелояльности. Николай II официально выразил одобрение, но, по мнению французского посла в Петербурге М. Бомпара, испытывал недовольство41.
      В конце апреля он доносил в Париж, что, по его мнению, российская дипломатия после заключения англо-французского соглашения оказалась перед дилеммой: или пойти по стопам союзницы, в свою очередь, сближаясь с Англией, или же начать сближение с Германией. Официальная дипломатия склоняется в пользу Лондона; многие министры, поначалу недоверчивые, пришли к этой точке зрения не без усилий со стороны посла, пресса в своем большинстве расположена в пользу Англии, меньшинство склоняется в пользу Германии. Посол подчеркивал, что прогерманские настроения сильны как в администрации, так и при дворе. По сведениям французского дипломата, результатом создавшейся неопределенности мог стать союз Петербурга с Берлином и ослабление франко-русского союза42. Примечателен комментарий А. Ф. Остальцевой: в телеграммах послам в Лондоне и Париже содержалось официальное заверение, что опубликованная конвенция не воспринимается царским правительством как акт, противоречащий франко-русскому союзу. По словам Бенкендорфа, это произвело "наилучшее впечатление в Лондоне"43.
      Ламздорф, как и послы в Париже и Лондоне, подходил к оценке англофранцузского договора с точки зрения основной дипломатической задачи, сформулированной в начале войны с Японией. Они надеялись, что французские дипломаты при новых отношениях с Англией смогут оказать свое воздействие на Лондон и помогут предотвратить повторение Берлинского конгресса, когда военные успехи русских были обесценены поражением дипломатическим. Возможное присоединение России к хедивскому декрету, служившему приложением к англо-французскому соглашению, было расценено французскими дипломатами как новое усиление франко-русского союза44.
      Нелидову было поручено осторожно прозондировать почву, возможно ли посредничество Делькассе в деле заключения англо-русского соглашения. Первым шагом к нему и явилось согласие России на издание хедивского декрета. С соответствующей просьбой Делькассе обратился к Нелидову, предложив сделать это до формального обращения английского правительства. По словам французского министра, тем самым можно будет продемонстрировать нерушимость франко-русской дружбы, единство взглядов и наличие тесных контактов между союзниками. Телеграммой от 10 (23) апреля 1904 г., адресованной Нелидову, Ламздорф выразил готовность русского правительства одобрить издание декрета хедива относительно Кассы Долга. Со своей стороны, английское правительство должно было выказать свое желание устранить недоразумения с Россией, прежде всего в вопросе о Тибете, и дать заверения в том, что Великобритания не стремится к захватам в этой стране45.
      Впрочем, начавшиеся переговоры натолкнулись на некоторые трудности. 14(27) апреля 1904 г. британский поверенный в делах в Петербурге вручил Министерству иностранных дел официальную просьбу о согласии на издание хедивского декрета. Но 29 апреля (11 мая) Ленсдаун передал Бенкендорфу меморандум, заканчивавшийся словами: "Однако английское правительство самым категорическим образом заявляет, что поскольку ни одна иностранная держава не пытается вмешаться в дела Тибета, постольку Англия не аннексирует его, не установит над ним протектората в какой-либо форме и никоим образом не будет стараться контролировать его внутреннее управление". При этом Ленсдаун указал, что оговорка, предшествовавшая заключительному параграфу меморандума, относится лишь к настоящему положению. По прошествии "разумного срока" английская экспедиция продолжит свое движение на Лхасу. Ленсдаун не пожелал разъяснить, что он разумеет под "разумным сроком". Наконец, он высказал пожелание, чтобы формулировка русского согласия на издание декрета хедива находилась в соответствии с первой статьей англо-французской декларации относительно Египта и Марокко. Поэтому в текст русского документа должны быть включены не только слова: "оно (русское правительство) присоединяется к проекту хедивского декрета" и т.д., но и предшествовавшие, то есть "...заявляет, что оно не будет стеснять действия Англии" и т.д. На замечание Бенкендорфа о том, что ведь до сих пор речь шла лишь о простом ответе русского правительства на английское обращение, Ленсдаун заявил: согласие русского правительства "имело бы ограниченную ценность, если бы оно сохранило за собой право когда-либо потребовать эвакуации или установления срока эвакуации Египта"46.
      В июле 1904 г. Бомпар не без тревоги сообщил в Париж, что отношения между Петербургом и Берлином день ото дня становятся все более доверительными. По его сведениям, германское правительство переносило свои козни против франко-русского союза на новую почву. Германофильские органы российской прессы перепечатывают статьи из итальянской "Perseveranza", которые произвели сильное впечатление и могут быть использованы против Франции. В частности в корреспонденции из Петербурга утверждалось, что стремление английского короля содействовать сближению с Россией охладилось в течение его поездки в Киль, что "сердечное согласие" установило некое подобие моральной солидарности между Англией и Францией; что в публике возникает вопрос: неужели Франция оставила Россию, чтобы договориться со своим непримиримым оппонентом47. Англия якобы осознала, что ее главным соперником является Германия, не в момент решения германского правительства строить флот, а в разгар событий, связанных с русско-японской войной.
      Поражения русской армии и флота, а также внутриполитические события приковали всеобщее внимание к положению в России. Нелидов из Парижа сообщал, что при известиях о "кровавом воскресенье" 9 (22) января "во всех слоях буржуазии поднялась настоящая паника". По словам Бомпара, "правительство доказало не только свою жестокость, но и слепоту"48.
      Начало революционных событий в России совпало по времени с правительственным кризисом во Франции. На смену ушедшему в отставку кабинету А. Комба был сформирован новый кабинет под председательством Ш. Рувье. Однако портфель министра иностранных дел сохранил Т. Делькассе. При выступлении с правительственной программой в парламенте министру пришлось отражать атаки членов социалистической фракции. Нелидов добивался мер для прекращения доступа во Францию враждебной России информации. Он просил об этом министра, указывая, что из Петербурга и Варшавы в Париж поступают сведения, подрывающие престиж России в глазах французов49.
      По словам В. Н. Коковцова, события 9 января крайне негативно повлияли на ход его переговоров с французскими банкирами об очередном займе. Из беседы с главой "русского синдиката" банков Э. Нецлином стало очевидно, что "в широких кругах политических деятелей Франции сомневаются, удастся ли русскому правительству овладеть положением и не будет ли оно вынуждено... уступить общественному движению... встав на путь конституционного образа правления"50.
      Несмотря на следовавшие одно за другим поражения в Маньчжурии, в российских правящих кругах не теряли надежды на благоприятный исход войны.
      Для Франции, по мнению министра иностранных дел, в данных обстоятельствах было необходимо: 1) любой ценой сохранить союз с Россией, который утратит свое значение, если Россия погибнет в результате внутренней катастрофы; 2) равно необходимо сохранить 12 млрд. франков, вложенных в русские фонды и промышленность; 3) учитывать, что эскадра Рожественского еще находится на Мадагаскаре, и дальнейшее ее пребывание во французских колониальных водах может осложнить франко-японские отношения; 4) учитывать также, что если революционный кризис парализует российскую мощь, то Германия не преминет воспользоваться этим обстоятельством, дабы оспорить права Франции в Марокко51.
      После поражения под Мукденом активизировалась кампания за прекращение войны. За ее продолжение до победного конца высказывались лишь "Московские ведомости" и "Новое время", но и они выражали недовольство правительством. Виднейшие сановники убеждали Николая II согласиться на подписание мира с Японией. Витте писал Куропаткину: "Основная причина нашего ужасного положения - это война... Ведь эта война беспричинная и бесцельная". Вначале была вспышка "во многом искусственная" патриотизма. А теперь осознали, что это "похоже на государственную авантюру... Прежде министров ненавидели, а теперь презирают"52.
      Министерство финансов остро почувствовало исход мукденских боев, когда французские банкиры, прибывшие в Петербург подписать соглашение о займе, уехали, даже не предупредив министра53, хотя Николай II верил, что "противник вместе со своими союзниками заплатит нам все, что мы издержали"54.
      Стало очевидно, что момент для предложения посреднических услуг созрел. Все же осторожности ради Делькассе, прежде чем отправлять личное послание царю, решил прощупать почву и просил Бомпара выяснить реакцию на Мукденское поражение. Ответ посла был неутешительным. По его словам, многие из тех, кто желал ранее мира, теперь выступают за продолжение войны. Бомпар предлагал министру повременить с предложением мирных услуг. В то же время Нелидов в разговоре с Делькассе сказал, что он "будет писать Ламздорфу, чтобы убедить министра прибегнуть к услугам" французского министра55.
      В английской и французской прессе началась кампания за финансовый бойкот русского правительства. В марте 1905 г. она достигла своего апогея. "Times" упорно развивал тезис о его неплатежеспособности. Министр финансов Коковцов был вынужден обратиться в редакцию с предложением проверить золотые запасы Госбанка. Два корреспондента западных изданий воспользовались предложением министра. "Нет оснований предполагать, что Россия будет вынуждена в скором времени заключить мир вследствие недостатка в денежных средствах", - писал один из них56.
      Сразу после Мукдена Коковцов доложил царю, что с "чисто финансовой точки зрения продолжение войны становится для нас все более и более затруднительным". Его записку обсуждало особое совещание министров под председательством вел. кн. Николая Николаевича. Однако сам Николай II и военные верхи еще не считали войну проигранной. Куропаткин, уже смещенный с поста главнокомандующего, писал Витте: "На суше мы только входим в силу... Неожиданная война с Японией составляет несчастье России, но невовремя оконченная война прибавит к несчастью позор". По наблюдению английского дипломата, "в настоящий момент Россия закусила удила и не хочет говорить о мире. Весь интерес сосредоточен на адмирале Рожественском. Все зависит от него: реформы, мир и жизнь императора"57.
      После неудачи с займом Ламздорф направил Нелидову секретную телеграмму, смысл которой сводился к тому, что "России необходим мир больше, чем когда-либо". Единственно, что, по его словам, удерживало Россию от выступления с предложением мира, были опасения, что японцы могли выставить неприемлемые требования. Послу предписывалось начать зондаж, но держать его в тайне от Японии. Нелидов начал действовать. 23 марта после продолжительной беседы с русским послом Делькассе принял японского посланника и предложил ему свои услуги мирного посредничества. Он предупредил, что передаст подобное предложение российским представителям только в том случае, если Япония не предъявит требований, несовместимых с престижем России. Таким образом, министр приглашал японского дипломата изложить японские условия мира. В ответ услышал, что ему необходимо подумать58.
      30 марта японский посланник Мотоно сообщил, что его правительство ценит посредничество французского министра, но в свою очередь спрашивает, действительно ли Россия желает мира? Делькассе вновь повторил, что огласит мирные предложения России только в том случае, если Япония не предъявит невыполнимых требований, и уточнил, что невыполнимые требования это - контрибуция и территориальные уступки. Японец обещал передать своему правительству слова французского министра, но от себя добавил, что если Япония сможет согласиться со вторым условием, то, будучи истощенной войной, она, скорей всего будет настаивать на возмещении убытков59. Параллельно был начат зондаж в Вашингтоне. Однако, по мнению Нелидова, не в российских выгодах было допускать на Дальнем Востоке такого опасного посредника, как Америка. Ламздорф согласился с его мнением и просил его продолжать зондаж в Париже, рассчитывая "на ловкую помощь Делькассе"60. Но 16 апреля из Парижа пришла неутешительная весть: Япония не согласилась выставить предварительные условия до начала мирных переговоров. Нелидов писал, что если будет решено начать переговоры немедленно, то "можно попросить Делькассе о содействии, поскольку он по-прежнему к нашим услугам". Тот в свою очередь пообещал, что если Россия даст твердое согласие начать переговоры, то он сможет просить Ленсдауна оказать давление на японцев, чтобы те отказались от территориальных претензий61. (Уже весной 1905 г. Япония требовала передачи острова Сахалин.) Вскоре всякие разговоры о мире между Делькассе и Мотоно были прекращены: Япония избрала в качестве посредника президента США Рузвельта.
      Международная ситуация для французского правительства обострялась с каждым днем. Япония все настойчивее протестовала против французского "нейтралитета". Некоторые японские газеты указывали, что помощь, оказываемая России со стороны Франции, такова, что для Англии настал момент выполнить свои союзнические обязательства перед Японией. Об этом официально напомнил Ленсдауну японский посланник Хаяси62.
      К концу русско-японской войны практически все великие державы выступали за ее скорейшее завершение. Мотивы действий каждой из них были разные, но все опасались, что продолжение войны нарушит равновесие на континенте.
      Исход боев под Мукденом обсуждался лондонской прессой и Форин оффис в различных аспектах. Внимание прессы привлекали четыре основные темы: внутреннее положение в России, будущее англо-русских отношений, дальнейшая судьба англо-японского союза и перспективы мира63. Требования Лондона к российскому правительству в первые дни после мукденской катастрофы сформулировал "Standard". В редакционной статье 18 марта отмечалось, что надежды на победу России похоронены. "Поражение России имеет огромное значение для ее взаимоотношений с азиатскими народами. Они увидели, что русская армия сильна только перед лицом неорганизованных народов. Россия как страна не потерпела поражения. Она будет сильнее, чем когда-либо была прежде, если встанет на путь свободы во внутренней жизни и на путь мирной внешней политики". Газета хотела, чтобы царское правительство провело реформы и заключило мир. Это требование стало лейтмотивом всей английской прессы и оставалось им вплоть до окончания войны.
      На внутреннее состояние страны указывал в беседе с Бенкендорфом банкир Ротшильд. По его словам, в марте главной причиной отказа в займе являлся страх перед революцией в России. В начале марта английское посольство в Петербурге предупреждало об "опасности революции, идущей из России"; дипломаты передавали слухи о советах германского императора царю заключить мир ввиду "опасности революции"64.
      Насколько ощущалась в Англии связь войны и революции, видно из того, что в течение нескольких последующих лет английское правительство исходило в своих расчетах из убеждения, что "война бросит Россию в руки революционеров"65. Перспективы мира и перспективы развития революции взвешивались в Лондоне как взаимно обусловливающие друг друга. По мере нарастания революционного брожения мир стал рассматриваться как средство предупреждения революции.
      Другой причиной, побудившей английские и французские правящие круги желать окончания войны, было ясно выраженное во время марокканского кризиса убеждение, что от ослабления России выиграет только Германия. Французский посол в Лондоне Камбон, доказывая Бенкендорфу взаимосвязь действий германского правительства с ослаблением России, говорил: "Вот результаты вашей несчастной войны. В Европе она выгодна только Германии. Вот почему в Лондоне так желают мира и внутренней реорганизации России". По мнению Палеолога, в России вновь "настали времена Бориса Годунова и Пугачева"66.
      Российское посольство в Лондоне сообщало, что после Мукдена прославление японских побед и ратование за англо-японский союз уже не сопровождалось русофобией, как это было раньше. "После Мукденской битвы, - доносило германское посольство, - которая уже обеспечила победу Японии, выступает желание соглашения с Россией, которое и раньше проявлялось, но должно было отступать на задний план"67. "Standard" в статье, посвященной визиту короля Эдуарда в Париж, утверждал, что идет дипломатическая подготовка четверного союза Англии, Франции, России и Японии. В мае 1905 г. лондонский корреспондент французской газеты "Petit Parisien" поинтересовался у ряда влиятельных либералов их мнением по вопросу: желательно или нежелательно сближение между Англией и Россией после войны? В большинстве они высказались в пользу такой коалиции68.
      После цусимской катастрофы в окружении Николая II проявились панические настроения. Правительство начало обсуждать вопрос о прекращении войны. На совещании под председательством царя все его участники, за исключением адмирала Ф. В. Дубасова, высказались за ее прекращение69. Царь и министр иностранных дел начали переговоры с американским послом Дж. Мейером о возможном посредничестве Рузвельта.
      Французские дипломаты обращали пристальное внимание на внутреннее положение империи, требовавшее окончить непопулярную войну, восстановить порядок и провести реформы. Одним из последствий марокканского кризиса, разразившегося весной 1905 г., было всеобщее во французских правящих кругах, по словам Нелидова, "признание немного забытого важного значения, которое имеет для Франции союз с Россией". Видный журналист А. Тардье писал по этому поводу: "Парламент, убаюканный пацифистской песенкой, что война в Маньчжурии его не касается, внезапно пробудился и заметил, что путь от Мукдена до Феца оказался гораздо короче, чем думали, и этот путь пролегает через Париж"70. Германскую циркулярную ноту с требованием созыва конференции по Марокко обсуждал 6 июня 1905 г. французский совет министров.
      Своих коллег Делькассе старался убедить, что Германия не пойдет на риск войны, если узнает, что воевать придется с Англией. За год до этого он говорил, что "нахальная политика Вильгельма II не имеет иного исхода, кроме военного". Сейчас же "вопрос стоит не о личности и не о коммерции, - утверждал министр, - он более широк и серьезен. Речь идет о всей политике и о будущем, а также о том, разорвем ли мы союз с друзьями в угоду Германии". По сообщению Бенкендорфа, заявление Делькассе о том, что Англия готова пойти с Францией до конца, не было голословным71. "Но нам бы от этого легче не стало", - пожаловался впоследствии один французский политик Нелидову; премьер-министр Рувье был уверен, что Германия скорее будет воевать, если Англия поддержит Францию, но Францию в этой войне Англия не спасет, "поскольку английский флот не имеет колес и не сможет защитить Париж"72. Бомпар вспоминал, что при встрече с министром за десять дней до его отставки, тот показал ему документы, свидетельствующие, что Рувье вел секретные переговоры с германским послом в Париже73. Впрочем, правительство приняло решение согласиться на созыв конференции по Марокко. Делькассе был вынужден уйти в отставку.
      Рувье, взявший себе портфель министра иностранных дел, стремился реализовать соглашение с Англией о Марокко на конференции, договорившись заранее с Германией по спорным вопросам. Франко-германский спор временно потерял остроту. Отставка Делькассе в конкретных условиях того времени способствовала определению курса английского правительства на привлечение России на свою сторону. Дипломатическая уступка Франции 6 июня 1905 г. окончательно сорвала планы противопоставления Франции России. По мнению "Times", единственной ошибкой Делькассе было то, что он не смог предвидеть поражения России74.
      Однако марокканский кризис показал, что англо-французский блок не мог противостоять не только Германии и России одновременно, но бессилен перед серьезным дипломатическим натиском одной Германии. Показательна в этом отношении беседа лорда Розбери, бывшего главы Форин оффис, с Э. Греем - главой будущим. Розбери заявил, что "наши друзья-французы трепещут как овцы. Надо искать сильного союзника, поскольку Германия имеет 4 миллиона солдат"75. Правительство решило продолжить дипломатическую поддержку Франции, даже пригрозить Германии вмешательством в возможный военный конфликт на стороне Франции76. Ленсдаун изложил политику по отношению к Франции в беседе с Спринг Райсом, приехавшим из Петербурга. "Со времени 1870 г. Германия дважды хотела развязать войну против Франции, - говорил он. - Оба раза суверены России и Англии предотвратили ее. Сейчас нет русской армии, чтобы помешать нападению на Францию. Германия использовала это в Марокко. Англия не может допустить превращения Франции в германскую провинцию. Она должна для собственной безопасности защищать ее"77.
      Марокканский кризис доказал, что Франция без поддержки со стороны России не может противостоять Германии. Именно в этих событиях выявилась жизненная важность для Франции союза с Россией и ценность франко-русского союза для Англии, как единственно возможной опоры в борьбе с германскими притязаниями. После отставки Делькассе война между английской и немецкой прессой достигла своего апогея. Бенкендорф писал в эти дни, что в Лондоне "Германия является пугалом", и что "отставка Делькассе усилила в Англии германофобию". В это же время германский посол писал из Лондона: "Марокканский кризис обостряется для англичан борьбой за дружбу с Францией; чтобы не допустить гегемонии Германии в Европе, англичане готовы воевать"78. "Одним из самых замечательных моментов внешней политики Франции, - писал Нелидов, - является всеобщее признание немного забытого важного значения, которое имеет для нее союз с Россией, и горячее стремление к миру на Дальнем Востоке". По сообщению "Нового времени", в Париже в те дни жалели о том, что "не смогли ни предвидеть, ни предупредить русско-японской войны"79.
      Поддержать Францию Англия должна была силой обстоятельств. Но, они, же предполагали укрепление позиций России, и ее привлечение на сторону англо-французского блока. Сотрудничество с Францией, рассматриваемое лондонским кабинетом в свое время как средство ослабления франко-русского союза, в новой обстановке превратилось в средство сближения с Россией.
      Англия и Франция, каждая по своим причинам, пристально следили за гибелью на полях Маньчжурии и в водах Тихого океана военной мощи их соперника и союзника. Но затем, когда могущество России оказалось сломленным, и на длительный период она стала безопасной, положение изменилось. К этому времени вражда между Англией и Францией, с одной стороны, и Германией - с другой, чрезвычайно обострилась. В ближайшем будущем она грозила перерасти в вооруженное столкновение. Срочно требовалось найти многочисленную сухопутную армию, ради чего Англия и добивалась соглашения с Россией.
      В Петербурге также проявляли интерес к урегулированию отношений с Англией, а финансовая и политическая зависимость от Франции оказалась сильнее недовольства действиями союзницы. Огромные денежные суммы, которые Третья Республика предоставила России, сыграли свою роль80. Между тем русская казна остро нуждалась в пополнении, поскольку финансовое положение страны подрывалось продолжавшейся войной и разгоравшейся революцией. Наличных денег могло хватить до августа-сентября 1905 года. Средства можно было изыскать только путем заключения очередного займа во Франции. Однако французское правительство обусловливало предоставление его политическими обязательствами.
      Для России после цусимского разгрома мир был крайне необходим; не приходилось теперь выбирать и посредников.
      Предлагая России свои услуги посредника, Рузвельт просил французского посла в Вашингтоне о поддержке со стороны французского правительства81. Французское правительство сознавало, что мир, заключенный при содействии прояпонски настроенных американских политических и дипломатических кругов не может быть благоприятным для России. Но при создавшейся обстановке в Европе Франции этот мир был крайне необходим.
      Чрезмерные японские претензии вызвали со стороны Франции отрицательную реакцию. Несмотря на ряд серьезных поражений, Россия имела больше возможностей для продолжения военных действий, чем истощенная Япония, и поэтому не могла принять слишком тяжелые условия. Бомпар указывал, что, по мнению Ламздорфа, Россия скорее решит продолжать войну, чем согласится на унизительный мир. Необходимо, заключал французский дипломат, чтобы Рузвельт воздействовал на оба правительства, но при этом был осторожнее в требованиях к России, иначе все может провалиться82. Незадолго до начала мирной конференции Рувье объяснил Нелидову, что
      Россия могла бы уплатить контрибуцию в скрытой форме, например в виде оплаты японских займов, заключенных во время войны83. Впоследствии контрибуцию все же пришлось уплатить.
      Ход переговоров показал, что Портсмутский мир вырос на почве общей заинтересованности Японии и России в прекращении войны. Соотношение сил, складывавшееся в Маньчжурии, становилось для Японии все более грозным. Победа при Цусиме дала возможность Японии в третий раз, и теперь успешно, поставить вопрос о мире.
      В последние годы и в России и в Японии были опубликованы ранее неизвестные архивные документы, относящиеся к Портсмутским переговорам. Они показывают, что главе японской делегации Д. Комуре была поставлена жесткая задача - заключить мир любой ценой. Такую задачу перед российской делегацией и Витте Николай II не ставил. Напротив, у него теплилась надежда, что японцы, не приняв жесткие условия, сорвут переговоры и тогда продолжение войны, к которому уже готовилась Россия, будет неизбежно. Но переговоры шли по японскому сценарию: японцы уступали одну позицию за другой: сняли требования уплаты контрибуции, уступки земель в Приморье, овладение всем Сахалином с прилегающими островами, выдачи Японии всех русских военных кораблей, задержанных в нейтральных водах, ликвидации военных укреплений Владивостока и пр. В Петербурге по всем этим позициям Япония получила отказ. Комура стремился любой ценой заключить мир и выжать из ситуации максимум возможного.
      У каждой из великих держав были свои расчеты, а порой и опасения, связанные с окончанием дальневосточной авантюры царизма. Франция ожидала, что возвращение союзницы в Европу облегчит ей задачу противостояния германскому натиску в Северной Африке. Германия стремилась реализовать положения Бьёркского соглашения. Англия новым союзом с Японией рассчитывала положить конец российской экспансии в Средней Азии, но в перспективе видела урегулирование отношений.
      Однако, по мнению Ламздорфа, "чтобы быть действительно в хороших отношениях с Германией, нужен союз с Францией. Иначе мы утратим независимость, а тяжелее немецкого ига я ничего не знаю"84. Этот тезис развивал и Бенкендорф в письмах на имя министра. Он считал невозможным объединить в одном блоке Францию и Германию. Русско-германский союз привел бы к объединению Франции, Англии и Японии против России. "Тогда, - писал Бенкендорф, - мы останемся вдвоем при худших для нас обстоятельствах, так как Германия сильна, а мы ослабли"; Россия "займет второе место, ибо Германия находится в апогее силы", причем союз с Германией сделает для России невозможным финансовые заимствования в Париже и Лондоне85. "Лишь только распространится слух, что в случае войны между Францией и Германией Россия обязалась всей своею мощью поддержать последнюю, - мрачно предрекал он, - весь наш кредит во Франции, очевидно, иссякнет"86.
      В конце года оказалось, что "Россия всем нужна"87. Ламздорф в одном из официальных писем в конце 1905 г. с удовлетворением отмечал, что международный престиж России, несмотря на поражение и внутренние беспорядки, "стоит по-прежнему на высоком уровне. Европейские державы наперебой ищут сближения с ней, стремясь войти в особые соглашения"88.
      В Двойственном союзе, не без влияния событий на Дальнем Востоке, обозначились неблагоприятные для России тенденции. Было бы, однако, неправильным трактовать ход событий, таким образом, что Россия якобы превратилась в младшего партнера Франции и оказалась в односторонней зависимости от нее. Заинтересованность Франции в дипломатической и военной поддержке России в случае перерастания марокканского кризиса в военное столкновение оставалась значительной. Что касается финансовых отношений двух стран, то они представлялись взаимовыгодными для обеих сторон. Борьба внутри союза оказалась тем более упорной, что российское правительство привыкло к иному положению в группировке и рассматривало свое ослабление как явление временное.
      События на Дальнем Востоке не только сыграли определяющую роль в изменениях внутри Двойственного союза, но и повлияли на курс французской политики. Франция, обеспокоенная за свои восточные границы, начинает искать новых союзников, в результате чего изменились ее взаимоотношения с Англией.
      Примечания
      1. ТЕЙЛОР А. Дж. П. Борьба за господство в Европе. 1848 - 1918. М. 1958; ХВОСТОВ В. М. История дипломатии. Т. 2. М. 1963.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Политархив, оп. 482, д. 2980, л. 26-33 об.
      3. Цит. по: КОРЯКОВ В. П. Политика Франции в Китае в конце XIX в. М. 1985, с. 142 - 155.
      4. РЫБАЧЕНОК И. С. Союз с Францией во внешней политике России в конце XIX в. М. 1993, с. 219.
      5. КОРЯКОВ В. П. Ук. соч., с. 142 - 153.
      6. РЫБАЧЕНОК И. С, Ук. соч., с. 219 - 220.
      7. КОРЯКОВ В. П. Ук. соч., с.156.
      8. АВПРИ, ф. Коллекция документальных материалов из личных архивов чиновников МИД, оп. 787. Архив Ф. Ф. Мартенса, д. 4, л. 34об.
      9. Там же; СУББОТИН Ю. Ф. А. Н. Куропаткин и дальневосточный конфликт. В кн.: Россия: международное положение и военный потенциал в середине XIX - начале XX века. М. 2003, с. 138.
      10. СЕРГЕЕВ Е. Ю. Политика Великобритании и Германии на Дальнем Востоке. 1897 - 1903. М. 1998, с. 132.
      11. ОСТРИКОВ П. И. Политика Англии в Китае в 1900 - 1914 гг. В кн.: Международные отношения в Азии: новое и новейшее время. М. 1998, с. 23.
      12. СЕРГЕЕВ Е. Ю., УЛУНЯН А. А. Военные агенты Российской империи в Европе. 1900 - 1914. М. 1999, с. 58.
      13. ОСТРИКОВ П. И. Ук. соч., с. 23.
      14. Там же, с. 24.
      15. LUNTINEN P. The French information on the Russian war plans, 1880 - 1914. Helsinki. 1984, p. 82 - 83.
      16. British documents on the origins of the war (BD). Vol. 2. London. 1927, N 51.
      17. С конца XIX в. и до 1940 г. внеконституционный орган Японии, состоявший из старейших руководящих политических деятелей страны. Давал рекомендации императору по важнейшим политическим делам, включая объявление войны и заключение мира.
      18. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 64, л. 71.
      19. Цит. по: СЕРГЕЕВ Е. Ю., УЛУНЯН А. А. Ук. соч., с. 58.
      20. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 74, т. 1, л. 33 об., 36об. - 37об.
      21. RENOUVIN P. La politique exterieure de Th. Delcasse. Paris. 1954, p. 17.
      22. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 74, т. 1, л. 66 - 67об., 69об.
      23. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Россия в Маньчжурии. Л. 1928, с. 25.
      24. Цит. по: СЕРГЕЕВ Е. Ю. Франция глазами военных атташе Российской империи. В кн.: Россия и Франция. XVIII - XX века. Вып. 3. М. 2000, с. 200.
      25. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 14, л. 66-66об.
      26. Там же, л. 243.
      27. Там же, л. 206.
      28. Documents diplomatiques francais. Ser. 2me (DDF). Т. 4. Paris. 1932, p. 175; ВОРОНОВ Е. Н. Франко-русские дипломатические отношения накануне и в период марокканских кризисов. Канд. дисс. Курск. 2004, с. 32.
      29. ВОРОНОВ Е. Н. Ук. соч., с. 32.
      30. PALEOLOGUE М. Un grand tournant de la politique mondiale. Paris. 1934, p. 22.
      31. ГРЮНВАЛЬД К. Франко-русские союзы. М. 1968, с. 219.
      32. LUNTINEN P. Op. cit., p. 89 - 90.
      33. АВПРИ, ф. Отчеты МИД, оп. 475, д. 1904, л. 6.
      34. ВОРОНОВ Е. Н. Ук. соч., с. 34.
      35. DDF. Vol. 4, N 246; NEWTON Р. С. Lord Lansdown. A biography. Lnd. 1929, p. 308; BD. Vol. 4. Lnd. 1929, p. 211; DDF. Vol. 4, N 121.
      36. Цит. по: ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-французское соглашение 1904 г. и англо-русские отношения. - Ученые записки Саратовского университета, 1958, т. 66, с. 243.
      37. BD. Vol. 2. N 259; DDF. Vol. 4, N 121; DDF. Vol. 4, N 246.
      38. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М. - Л. 1955, с. 262.
      39. PINON R. Origines et resultats de la guerre Russo-Japonais. Paris. 1936, p. 216.
      40. BD. Vol. 3. Lnd. 1928, p. 401.
      41. BOMPARD M. Mon ambassade en Russie. 1903 - 1908. Paris. 1937, p. 54 - 55.
      42. DDF. Vol. 5. Paris. 1934, N 122.
      43. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1904 г., оп. 470, д. 85, л. 562, 616.
      44. ОСТАЛЫДЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 64; DDF. Vol. 5, N 145.
      45. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 2747, л. 17 - 18, 29, 44.
      46. Там же, л. 88, 150, 191 - 192.
      47. DDF. Vol. 5, NN 269, 310.
      48. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 24; DDF. Vol. 6, N 53.
      49. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 41 - 42; д. 866, л. 125 - 128.
      50. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Минск. 2004, с. 56.
      51. DDF. Vol. 6, р. 259.
      52. Новое время 1(14).II.1905; Московские ведомости 2(15).II.1905; ОСТАЛЫДЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 261; ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960, с. 74.
      53. DDF. Vol. 6, N 148.
      54. Цит. по: КОКОВЦОВ В. Н. Ук. соч., с. 39.
      55. DDF. Vol. 6, N 147; PALEOLOGUE M. Op. cit, p. 261.
      56. The Times, 8, 11, 14.III.1905; ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 года. Саратов. 1977, с. 85.
      57. Красный архив, 1925, т. 6(19), с. 77 - 78; The letters and friendship of Sir Cecil Spring Rice. Vol. 1. N.Y. 1929, p. 471.
      58. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 87, л. 695; д. 866, л. 163.
      59. Там же, л. 201.
      60. Там же, л. 205; д. 87, л. 718.
      61. Там же, д. 866, л. 220, 261.
      62. Там же, л. 268.
      63. Там же, д. 74, л. 139 - 159.
      64. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 102 - 105; The letters and friendship of Sir Cecil Spring Rice. Vol. 1, p. 464.
      65. BD. Vol. 5, p. 326.
      66. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 449; PALEOLOGUE M. Op. cit., p. 318.
      67. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 198 - 203; Die groBe Politik der europaischen Kabinette 1871 - 1914 (GP). Bd. 20, Heft 2. Brl. 1927, N 6846.
      68. Русское слово, 25.IV.(8.V.)1905; ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 г., с. 100, 24, 262.
      69. Красный архив, 1928, т. 3(28), с. 201.
      70. BOMPARD M. Op. cit., р. 129; РОЗЕНТАЛЬ Э. М. Дипломатическая история русско-французского союза в начале XX века. М. 1960, с. 225.
      71. PALEOLOGUE M. Op. cit., p. 98; АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 1385, л. 34.
      72. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 76; DDF. Vol. 4, р. 557 - 559.
      73. BOMPARD M. Op. cit., p. 126.
      74. The Times, 7.VI.1905.
      75. TREVELYAN G. M. Grey of Fallodon being the life of sir Edward Grey afterwards viscount Grey of Fallodon. London. 1938, p. 170.
      76. GP. Bd. 20, Heft 2, N 6860.
      77. GWINN S. Op. cit, vol. 1, p. 474.
      78. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 322, 410; GP. Bd. 20, Heft 2, N 6867.
      79. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 76; Новое время, 24.V.(8.V1.)1905.
      80. Русские финансы и европейская биржа в 1904 - 1906 гг. М. - Л. 1926, с. 23.
      81. DDF. Vol. 7. Paris. 1937, N 41, 46.
      82. Ibid., N 57.
      83. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 87, л. 245.
      84. Красный архив, 1924, т. 5, с. 35.
      85. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 513 - 514, 520; д. 75, л. 62 - 69.
      86. Там же, ф. Секретный архив, оп. 462, д. 236/237, л. 9.
      87. Новое время, 28.XII.1905.
      88. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 80, л. 117об.
    • Горский А. А. Москва, Тверь и Орда в 1300 - 1339 годах
      Автор: Saygo
      Горский А. А. Москва, Тверь и Орда в 1300 - 1339 годах // Вопросы истории. - 1995. - № 4. - С. 34-46.
      К началу XIV в. в Северо-Восточной Руси сильнейшими княжествами стали Московское и Тверское. Между их князьями развернулась борьба за стол великого княжения Владимирского, обладатель которого считался верховным правителем во всей Северной Руси, включая Новгород Великий. Борьба эта происходила в условиях, когда прерогатива поставления великих князей Владимирских принадлежала ханам Золотой Орды. Естественно поэтому, что князья, претендовавшие на владимирский стол, должны были занимать определенную позицию в отношении Орды.
      История Тверского княжества знает такие трагические эпизоды, как казнь в Орде князя Михаила Ярославича (1318 г.), антитатарское восстание и последующий карательный поход на Тверь (1327 - 1328 гг.), убийство в Орде князя Александра Михайловича и его сына Федора (1339 г.). Эти события произвели сильное впечатление на современников, каждое из них послужило поводом для создания литературных произведений, в которых в той или иной степени выражено отрицательное отношение к ордынскому владычеству1; Михаил Ярославич позднее был канонизирован. В истории Московского княжества первой половины XIV в. нет ни столь трагических эпизодов, ни памятников литературы с антиордынской окраской. Поэтому неудивительно, что в исторической науке распространено (и фактически становится общим местом) мнение, что тверские князья в первые десятилетия XIV в. тяготились ордынской властью, а то и предпринимали попытки освободиться он нее, московские же князья проводили проордынскую политику2. Окажется ли справедливым такой вывод, если рассмотреть отношения тверских и московских князей с Ордой, не ограничиваясь тремя названными наиболее яркими эпизодами?



      До 1300 г. Орда в течение двух десятилетий была расколота на две части: Волжскую Орду со столицей в Сарае и Орду Ногая, являвшегося фактически самостоятельным правителем западной части улуса Джучи - от Нижнего Дуная до Днестра3. В Северо-Восточной Руси существовали две противоборствовавшие княжеские группировки: одна, во главе с городецким князем Андреем Александровичем (с 1294 г. - великий князь Владимирский), ориентировалась на волжского хана, другая - на Ногая. Московский князь Даниил Александрович (младший сын Александра Невского, младший брат Андрея Александровича) и его двоюродный брат тверской князь Михаил Ярославич входили во вторую группировку, при этом в последние годы XIII в. главенствующее положение в ней занимал Даниил4.
      После того как Ногай в 1300 г. потерпел поражение от волжского хана Тохты и погиб5, Орда снова стала единым государством. Князья, ориентировавшиеся на Ногая, вынуждены были признать себя вассалами Тохты, и их союз раскололся: в 1300 г. в Дмитрове состоялся княжеский съезд, на котором Михаил Тверской рассорился с третьим членом коалиции - Иваном Дмитриевичем Переяславским. После этого тверской князь стал союзником великого князя Андрея. Осенью того же года Даниил Александрович ходил походом на Рязанское княжество: "Данило князь московъскыи приходил на Рязань ратью и билися у Переяславля, и Данило одолѣклъ, много и татар избито бысть, и князя рязаньского Костянтина нѣкакою хитростью ялъ и приведъ на Москву"6. Наступательные действия против князя, пользовавшегося военной поддержкой Орды, на его земле аналогий не имеют: даже в период двоевластия в Орде известен только один факт прямого удара по татарскому отряду, но это было действие, предпринятое в защиту своей территории7; позже князья решались только на оборонительные бои против войск, включавших в себя татарские отряды.
      15 мая 1302 г. умер бездетный переяславский князь Иван Дмитриевич. После этого великий князь Андрей Александрович послал в Переяславль своих наместников, а сам осенью того же года отправился в Орду за ярлыком на Переяславское княжество. Но в конце 1302 г. Переяславль занял Даниил8. Это являлось нарушением прав великого князя, под чью власть, по традиции, должны были отходить выморочные княжества.
      5 марта 1303 г. Даниил Александрович умер, а осенью Андрей возвратился из Орды, после чего в Переяславле состоялся княжеский съезд. По его итогам Переяславль остался за сыном Даниила Юрием (занявшим по смерти отца московский стол), но, по-видимому, с условием, что после смерти Андрея Александровича город отойдет к его преемнику на великокняжеском столе9.
      Великий князь Андрей скончался 27 июля 1304 года. Если бы Даниил Московский пережил брата, он, как следующий по старшинству среди князей Северо-Восточной Руси, имел бы преимущественные права на владимирский стол. В сложившейся же ситуации старейшим был Михаил Тверской: он остался единственным внуком князя Ярослава Всеволодича (отца Александра Невского), за потомками которого закрепилось с середины XIII в. великое княжение. Но прерогатива поставления великого князя принадлежала хану Золотой Орды, куда и отправился в том же году Михаил. Следом за ним в Орду двинулся и Юрий, рассчитывая склонить выбор хана в свою пользу. Во время отсутствия Михаила и Юрия тверское войско пыталось взять Переяславль, но было разбито москвичами и переяславцами во главе с братом Юрия Иваном Даниловичем (будущим Калитой)10.
      Хан Тохта решил вопрос о великом княжении в пользу Михаила. Осенью 1305 г. тверской князь вернулся на Русь и еще в том же году ходил на Москву; результатом этого похода стало, очевидно, признание московским князем прав Михаила на Переяславль11.
      В 1306 г. "князь Юрьи выѣха на Москву съ Рязани, а на осень бысть Таирова рать. Тое же осени князь Александр и Борис (младшие братья Юрия Даниловича. - А. Г.) отъѣхали въ Тферь съ Москвы. Тое же зимы князь Юрьи князя Костянтина убилъ Рязанского"12. В отношении "Таировой рати" исследователи обычно отмечают, что направление ее и цели неясны13; лишь Дж. Феннелл предположил, что "Таирова рать" была связана с визитом Юрия в Рязань и имела целью усилить его позиции на переговорах о присоединении к Московскому княжеству Коломны14. Такое предположение подразумевает поддержку в 1306 г. Москвы Ордой. Однако ни в последующие, ни в предшествующие годы факты такой поддержки неизвестны: наоборот, годом ранее Тохта поддержал противника Юрия, Михаила Тверского.
      Сразу после "Таировой рати", "тое же осени", отъехали в Тверь братья московского князя - факт беспрецедентный, могущий свидетельствовать только о крайней непрочности положения Юрия (и непонятный, если допустить его поддержку ханом); зимой 1306/1307 гг. Юрий убил рязанского князя, в 1300 г. тесно сотрудничавшего с Ордой. Скорее всего, "Таирова рать" имела как раз антимосковскую направленность. Дело в том, что Юрий не признал прав Михаила на Новгород Великий: еще в 1307 г. Михаил с Юрием воевали из-за новгородского княжения15, а окончательно великий князь сел в Новгороде только 14 июля 1308 года16. Княжение в Новгороде со времен Александра Невского было составной частью прерогатив великого князя Владимирского17: следовательно, своими действиями Юрий нарушал волю хана, отдавшего великое княжение Михаилу. Это и могло повлечь за собой татарский поход на Московское княжество (или/и на его рязанских союзников18).
      После вокняжения Михаила в Новгороде он еще раз ходил на Москву. К этому времени великий князь утвердился в обоих пунктах, за которые с ним пытался бороться Юрий, - Переяславле и Новгороде. По-видимому, теперь он рассчитывал окончательно сокрушить своего соперника и, возможно, посадить на московский стол одного из отъехавших в Тверь братьев Юрия. Но бой у стен Кремля 25 августа 1308 г. ("на память святого апостола Тита") не принес Михаилу успеха19.
      Вскоре Юрий Данилович овладел Нижегородским княжеством, оставшимся выморочным после кончины князя Михаила Андреевича (сына Андрея Александровича)20. Тем самым московский князь вновь пытался присвоить себе права великого князя. Основанием для притязаний на Нижний Новгород было то, что Даниловичи оказались ближайшими родственниками - двоюродными братьями умершего князя. В 1311 г. старший сын Михаила Ярославича Дмитрий двинулся на Нижний Новгород "на князя на Юрия", но эта попытка была парализована митрополитом всея Руси Петром, "не благословившим" Дмитрия во время его нахождения во Владимире21.
      Митрополит Петр был поставлен в Константинополе в 1308 г., причем патриарх предпочел его другому кандидату - ставленнику Михаила Ярославича Геронтию. По приезде в Северо-Восточную Русь в 1309 г. Петр был обвинен союзником Михаила тверским епископом Андреем в симонии (поставлении на церковные должности за мзду). Обвинение разбиралось в присутствии посланника патриарха на соборе в Переяславле; Петр был оправдан, причем, по-видимому, во многом благодаря поддержке московских князей22. "Житие" Петра свидетельствует, что великий князь Михаил находился во время Переяславского собора в Орде23. Очевидно, там он был и во время похода своего сына на Нижний Новгород: в противном случае необъяснимо, почему это предприятие возглавил не Михаил (это было бы естественно, так как в Нижнем находился сам Юрий), а 13-летний княжич. Переяславский собор датируется концом 1309 г.24, а поход Дмитрия - началом 1311 года25. Вряд ли можно предполагать два визита Михаила в Орду с небольшим интервалом, по-видимому, была одна длительная, с конца 1309 по 1311 г., поездка. Скорее всего, она была связана с захватом Юрием Даниловичем Нижнего Новгорода26. Поскольку Нижегородское княжество (бывшее Городецкое) было отчиной дяди Юрия и политического противника его отца - Андрея Александровича, предшественника Михаила Ярославича на великокняжеском столе, московский князь придавал большое значение такому приобретению. Пребывание Михаила в Орде затянулось, предполагаемая военная поддержка оттуда не приходила, и правящие круги Тверского княжества совершили в 1311 г. попытку своими силами изгнать московского князя из Нижнего Новгорода.
      В 1312 г. Михаил был уже на Руси27, и данных о том, чтобы он получил военную помощь Орды против Юрия, нет. Но все же можно полагать, что безрезультатной поездка великого князя не была. В 1312 г. митрополит Петр "сня санъ" с сарайского епископа Измаила28. Измаил известен как проводник политики Тохты: в 1296 г. он вместе с ханским послом Неврюем участвовал в княжеском съезде во Владимире, где разбирались споры противоборствующих группировок29. В Сарай Петр в 1312 г. не ездил, следовательно, его конфликт с Измаилом имел место на Руси. Возможно, сарайский епископ приехал в качестве посланника хана с целью оказать воздействие на Юрия и лишение его сана дружественным Москве митрополитом было вызвано антимосковской позицией Измаила.
      В августе 1312 г. умер Тохта30. В следующем году, после восшествия на престол нового хана - Узбека, великий князь Михаил, как это было принято в подобных случаях, отправился в Орду31. Юрий получил, казалось бы, шанс оспорить в данной ситуации великое княжение. Но московский князь, очевидно, опасаясь расправы за свое неподчинение прежнему хану, в Орду не поехал. Михаил вновь задержался в Орде надолго, и в его отсутствие Юрий возобновил борьбу за Новгород Великий, где у него было немало сторонников. В 1314 г. он прислал туда своего подручного князя Федора Ржевского; наместники Михаила были схвачены, а новгородцы с Федором двинулись к Волге. Навстречу им выступил Дмитрий Михайлович. Войска простояли друг против друга "до замороза", после чего был заключен мир, по которому Новгород отходил к Юрию; зимой 1314 - 1315 гг. московский князь приехал туда "на столь" с братом Афанасием32.
      Новое посягательство Юрия на права великого князя привело к тому, что он был вызван ханом в Орду и 15 марта 1315 г. выехал из Новгорода. С Юрием отправились и его сторонники из числа новгородских бояр33, очевидно, рассчитывавшие добыть в Орде для московского князя ярлык на новгородское княжение (а может быть, и на владимирский стол). Между Михаилом и Юрием в Орде "бывши прѣ велице"34. Узбек принял решение в пользу Михаила: осенью 1315 г. великий князь после двухлетнего пребывания в Орде пришел на Русь в сопровождении посла Таитемера, возглавлявшего крупный татарский отряд. 10 февраля 1316 г. Михаил и Таитемер разбили под Торжком новгородцев во главе с Афанасием Даниловичем. Новгородцы вынуждены были выдать Афанасия и Федора Ржевского и принять наместников Михаила35.
      Победа великого князя казалась полной. Но новгородцы в 1316 г. вновь выступили против него. На этот раз поход Михаила окончился неудачей36. А на следующий год обстановка коренным образом изменилась: Юрий, женившийся за время пребывания в Орде на сестре Узбека Кончаке (приняла православие под именем Агафьи), получил ярлык на великое княжение и двинулся на Русь с послом Кавгадыем37. Лишение князя владимирского стола при жизни и при отсутствии каких-либо признаков неподчинения с его стороны хану - факт почти исключительный38. Вероятно, главную роль здесь сыграли опасения Узбека в связи с чрезмерным усилением Михаила; можно полагать, что имели также значение влияние на хана его сестры и поддержка (в первую очередь материальная) Юрия новгородцами, окончательно рассорившимися с Михаилом после битвы под Торжком, где пало много видных новгородских бояр.
      Михаил встретил Юрия и Кавгадыя у Костромы. Здесь после переговоров он признал переход великого княжения к Юрию ("съступися великаго княжениа Михаилъ князь Юрию князю") и уехал в Тверь39. Но подобно тому, как в 1308 г. Михаил стремился добить побежденного соперника и ходил на Москву, так теперь и Юрий не удовлетворился достигнутым. В конце 1317 г. он вместе с Кавгадыем стал разорять Тверское княжество40. Михаил попробовал вести переговоры, но безуспешно: послы от Кавгадыя приезжали "все съ лестию (неискренне. - А. Г.) и не бысть межи ими мира". В конце концов тверской князь вынужден был оказать сопротивление. 22 декабря 1317 г. у села Бортенево (в 40 км от Твери) он нанес Юрию поражение: новый великий князь бежал в Новгород, его жена и брат Борис попали в плен. Кавгадыю пришлось пойти на почетную капитуляцию: он "повелѣ дружинѣ своей стяги поврѣщи", а наутро заключил мир с Михаилом и отправился вместе с ним в Тверь. Тверской князь явно не желал ссориться с ханом: он "почтил" Кавгадыя и отпустил41.
      Вскоре, в начале 1318 г., Юрий выступил на Михаила вместе с новгородцами. Был заключен мир, по которому князья договорились, что оба пойдут в Орду42. В сохранившемся тексте договора Михаила с Юрием и Новгородом Юрий именуется "великим князем", а Михаил - просто "князем"43. Таким образом, Михаил, несмотря на одержанную военную победу, не оспаривал у Юрия великого княжения: он только защитил свое Тверское княжество44.
      Тем временем жена Юрия, Кончака-Агафья, умерла в тверском плену, и появилась версия, что она была отравлена45. Вряд ли это было так на самом деле46: Михаил не стремился создавать себе новые сложности в отношениях с Ордой; хватало и того, что ему пришлось биться с войском, в состав которого входил татарский отряд. В том же 1318 г. Юрий и Кавгадый отправились в Орду. Прибыл туда по требованию хана и Михаил. В Орде ему были предъявлены обвинения в невыплате дани, сопротивлении ханскому послу и смерти Кончаки. 22 ноября 1318 г. Михаил Ярославич с санкции Узбека был казнен47.
      Юрий Данилович выступал одним из обвинителей Михаила, однако не был, по-видимому, самым активным участником трагедии48. Даже пространная редакция "Повести о Михаиле Тверском", созданная в Твери вскоре после описываемых событий (скорее всего, духовником Михаила игуменом Александром) и изображающая Юрия в исключительно черных красках, называет главным виновником случившегося не его, а Кавгадыя49. Казнь Михаила была предопределена, скорее всего, не утайкой дани (об обоснованности этого обвинения данных нет50), а оскорбительными для Узбека фактами смерти в тверском плену его сестры и пленения ханского посла (последнего, разумеется, не мог простить и сам Кавгадый).
      В 1321 г. Юрий двинулся на Тверское княжество. Дмитрий Михайлович и его братья вынуждены были заплатить требуемую великим князем для передачи в Орду дань, а Дмитрий обязался не оспаривать у Юрия великое княжение51. Но дальше произошло неожиданное: вместо того, чтобы отправиться навстречу ханскому послу и передать ему собранную дань, Юрий зимой 1321 - 1322 гг. уехал в Новгород52. В историографии нет единого мнения о мотивах поступка великого князя. А. Е. Пресняков и А. Н. Насонов полагали, что Юрий стремился соблюсти свое право непосредственно выплачивать "выход" Орде53. Л. В. Черепнин, напротив, предположил, что Юрий "сделал попытку освободиться от тягостной опеки Орды"54. По мнению Э. Клюга, Юрий скрылся в Новгороде от посла, которым был Ахмыл, дружественно настроенный к Твери55. Последнее предположение наименее вероятно, так как Ахмыл был послан на Русь позже; имени посла, навстречу которому не поехал Юрий, источники не называют56. К тому же кем бы ни был посол, направлявшийся к великому князю за "выходом", угрозы для него он не представлял. Права самостоятельного сбора дани Юрия никто не намеревался лишать: посол должен был только взять уже собранный "выход" и отвезти в Орду. Но даже если считать, что поступок Юрия был вызван нежеланием вносить "выход" через посла, это все равно является нарушением воли хана, направившего этого посла. Надо полагать, великий князь сознательно пошел на неподчинение Орде.
      Поступком Юрия воспользовался Дмитрий Михайлович Тверской. Уже в марте 1322 г. он поехал в Орду57. Узбек сначала отправил "по Юрия князя" посла Ахмыла; с ним был вынужден пойти брат Юрия Иван58. Ахмыл "много створи пакости... много посѣче христьянъ, а иных поведе въ Орду". Юрий отправился из Новгорода в Северо-Восточную Русь, но по дороге на него напал брат Дмитрия Александр Михайлович; обоз великого князя достался нападавшим, а сам Юрий бежал в Псков, откуда вернулся в Новгород59. Целью поездки Юрия в Северо-Восточную Русь явно была встреча с Ахмылом60, но в результате тот возвратился в Орду, так и не встретившись с Юрием, и тогда осенью 1322 г. Узбек отдал великое княжение Дмитрию Михайловичу. Зимой он пришел на Русь с послом Севенчбугой и занял владимирский стол61.
      В 1322 - 1324 гг. Юрий Данилович находился в Новгороде. 12 августа 1323 г. он заключил со Швецией Ореховецкий договор, определивший шведско-новгородскую границу. Примечательно, что в этом договоре Юрий именуется "великим князем"62. О передаче великого княжения Дмитрию было, конечно, уже давно известно. Следовательно, московский князь пошел на то, на что не решился Михаил Ярославич в 1317 - 1318 гг.: вопреки воле хана он продолжал считать себя великим князем и выступал в этом качестве в международных переговорах. Юрий явно не намеревался расставаться с новгородским столом и тем самым самовольно сохранял за собой часть великокняжеских прерогатив.
      В 1324 г. Юрий с новгородцами совершил поход на Устюг. Город был взят, и устюжские князья вынуждены были заключить мир63. Мнение, что Юрий действовал в ордынских интересах64, основано на словах Никоновской летописи XVI в.: "И докончаша мир по старинѣ и выходъ давати по старинѣ во Орду"65. Согласно ранним летописным источникам, стороны "докончаша миръ по старой пошлине"; об ордынском выходе в них ничего не говорится66. Термин "пошлина" в новгородских памятниках употреблялся для обозначения договорных обязательств, в которых одной из сторон выступал Новгород67. Следовательно, речь шла о защите интересов Новгорода, а не Орды. Вызван поход был тем, что в предыдущем году устюжане схватили и ограбили новгородцев, ходивших на Югру68.
      С Двины Юрий, не возвращаясь в Новгород, по Каме отправился в Орду. Туда же в 1325 г. прибыли Дмитрий и Александр Михайловичи. В том же году "приде изъ Орды князь Олександръ Михайловичь и татарове с ним должници, и много бысть тягости на Низовьскои земли"69. Александр, таким образом, выполнял поручение хана, как бы замещая брата, задержанного вместе с Юрием при ханском дворе.
      Несмотря на то, что вина Юрия перед ханом представлялась очевидной (налицо было невыплата дани и неподчинение ханскому решению о передаче великого княжения Дмитрию), Узбек все же медлил; возможно, его удерживало то, что Юрий был прежде его зятем. Тогда Дмитрий Михайлович и "без цесарева слова" убил Юрия. Это случилось 21 ноября 1325 г.70 - накануне седьмой годовщины гибели Михаила Тверского. Узбек не простил Дмитрию самосуда, и 15 сентября 1326 г. казнил великого князя71. Несмотря на то, что в 1326 г. в Орде побывал Иван Данилович72, великим князем Узбек поставил не его, в Александра Михайловича73. Этот шаг, кажущийся на первый взгляд лишь проявлением особой изощренности хана (одного брата убил, другого обласкал)74, был на самом деле вполне логичен75. Московские князья не оправдали доверия Узбека: Юрий Данилович дважды пошел на неподчинение хану. Тверские же князья выполняли свои обязанности перед Ордой76, а лично Александр продемонстрировал свою покорность в предыдущем году.
      Александр Михайлович вернулся на Русь, а вскоре произошло событие, круто и надолго изменившее соотношение сил в пользу Москвы. 15 августа 1327 г. в Твери поднялось восстание против татар, пришедших туда с послом Шевкалом (Чолханом, двоюродным братом Узбека); татарский отряд был перебит. Это событие отражено в нескольких разнящихся между собой летописных рассказах (в так наз. "Повестях о Шевкале") и фольклорном произведении - "Песне о Щелкане"77. Источниковедческие исследования78 показали наличие в этих памятниках поздних наслоений. Это касается, во-первых, представления об экстраординарности миссии Чолхана, якобы имевшего целью погубить "князя великого Александра" и "всѣхъ князей Рускихъ", "разорить христианство" (тверская версия)79, самому сесть в Твери на княжении, посадить в других русских городах татарских князей, а население обратить в мусульманскую веру (версия, восходящая к своду - протографу Новгородской IV и Софийской I летописей); во-вторых, изображение восстания как настоящего сражения с татарами войска, возглавлявшегося князем Александром (вторая версия)80. Ранние, достоверные свидетельства о восстании содержатся в Новгородской I летописи старшего извода81 и второй части "тверской" версии, дошедшей в составе Рогожского летописца и Тверского сборника82.
      Прибытие на Русь отряда Чолхана не представляло собой ничего необычного. Сопоставление даты восстания (15 августа 1327 г.) со временем прибытия на Русь Александра Михайловича в качестве великого князя (не ранее зимы 1326 - 1327 гг., так как Дмитрий был казнен 15 сентября 1326 г.) заставляет предполагать, что Чолхан был либо тем послом, который пришел вместе с Александром для утверждения нового великого князя на столе83, либо прибыл несколько позже для взимания поборов в счет уплаты за великокняжеский ярлык Александра. Что касается характера восстания, то, согласно тверской версии, оно имело стихийный характер, будучи ответом на чинившиеся татарами притеснения84, а по новгородской - инициатива избиения татар исходила от великого князя85. Последнее может быть интерпретацией новгородского летописца - современника событий, сделанной в начале 30-х годов XIV в., когда Александр сел во Пскове в качестве вассала великого князя Литовского Гедимина и Псков, таким образом, вышел из-под влияния Новгорода (признавшего своим сюзереном тогдашнего великого князя Владимирского Ивана Калиту, а следовательно, и ордынского хана)86. Но не исключено, что данное известие отображает тот факт, что Александр в условиях вспыхнувшего восстания, поняв необратимость случившегося (а также будучи оскорблен поведением ордынцев), поддержал тверичей.
      Иван Калита, узнав о происшедшем, отправился в Орду. Узбек дослал на Тверь зимой 1327 - 1328 гг. крупное войско; московский князь шел вместе с ним. Тверское княжество подверглось сильному разорению. Александр Михайлович бежал в Новгород; новгородцы его не приняли, и тогда он отправился во Псков87. По вопросу о великом княжении Узбек принял неординарное решение: власть была поделена между двумя князьями. Ивану Калите достались Новгород и Кострома, а суздальскому князю Александру Васильевичу - Владимир и Поволжье88. Очевидно, имевшие место акты неповиновения великих князей Владимирских (Юрия Даниловича и Александра Михайловича) привели хана к мысли о нежелательности усиления одного князя, которое неизбежно происходило при единоличном властвовании его во всем великом княжестве.
      В 1329 г. Иван Калита двинулся на Псков против Александра Михайловича. Тот вынужден был бежать в Литву, но спустя два года вернулся оттуда и сел во Пскове "из руки" великого князя Литовского Гедимина89. Здесь он княжил шесть лет.
      Иван Калита, сумевший путем щедрых даров и обещания больших выплат получить после смерти Александра Васильевича Суздальского в 1331 г. все великое княжение90, и ставший тверским князем следующий по старшинству сын Михаила Ярославича - Константин в последующие годы соблюдали полную лояльность к Орде91. В 1337 г. Александр Михайлович приехал из Пскова в Орду и повинился перед Узбеком92. Хан простил Александра и пожаловал ему тверское княжение; в следующем году Александр приехал в Тверь с татарскими послами, сотворившими много "тягости христианомъ" (т. е. взимавшими поборы в уплату за ярлык, выданный князю). Но в 1339 г. Александр Михайлович был вызван Узбеком в Орду и там казнен вместе со своим сыном Федором93.
      По-видимому, главной причиной резкой перемены отношения хана к тверскому князю были его литовские связи94. В 1338 г. между Ордой и Литвой началась война, и Узбек в следующем году предпринял действия как против Александра, шесть лет бывшего псковским вассалом Гедимина, так и против смоленского князя Ивана Александровича, признававшего сюзеренитет великого князя Литовского: на Смоленск совершило поход (безуспешный) большое войско во главе с Товлубием (приближенным хана, руководившим перед этим казнью Александра и Федора) и Иваном Калитой95. Великий князь, видя в возвращении Александра опасность для своей власти, был заинтересован в его гибели. Иван с сыновьями побывал в Орде перед поездкой туда Александра96.
      Историю отношений московских и тверских князей с Ордой в первые четыре десятилетия XIV в. можно разделить на пять периодов.
      1. 1300 г. (восстановление единства Орды) - 1305 г. (получение Михаилом Ярославичем великого княжения). В этот период тверской князь являлся союзником верного вассала хана Тохты великого князя Андрея Александровича, тогда как Даниил Московский совершает действия, "нелояльные" по отношению к Орде: разбивает татарский отряд, действовавший на стороне рязанского князя, захватывает Переяславль, который по праву должен был отойти к великому князю. В 1304 - 1305 гг. и Михаил Тверской, и новый московский князь Юрий Данилович стараются добиться милости хана и получить великое княжение.
      2. 1305 - 1317 гг. (великое княжение Михаила Ярославича Тверского). В это время Михаил является верным вассалом Орды. Неизвестно ни одного его действия, имевшего прямую или косвенную антиордынскую направленность. Юрий Данилович постоянно ведет борьбу с Михаилом, оспаривая часть его великокняжеских прав: княжение в Новгороде Великом (до 1308 и в 1314 - 1315 гг.), выморочное Нижегородское княжество (1309- 1311 гг.)97. Вражда с Михаилом влечет за собой недружелюбие хана: против московских князей были организованы, по-видимому, два ордынских похода - в 1306 ("Таирова рать") и 1315 - 1316 гг. (поход Михаила и Таитемера на Афанасия Даниловича и новгородцев). Московский князь не пытается домогаться в Орде ярлыка на великое княжение: он не едет туда при воцарении нового хана, а в 1315 г. отправляется не по своей воле, а по требованию Узбека. В сложившейся ситуации, однако, московский князь предпринимает все, чтобы заслужить ханскую милость. Нет никаких данных о поддержке Ордой Москвы до получения Юрием в 1317 г. ярлыка на великое княжение (исключая, возможно, временное оставление за Юрием Даниловичем Переяславля в 1303 г.)98.
      3. 1317 - 1318 годы. Михаил Ярославич подчиняется ханскому решению о передаче Юрию Даниловичу великого княжения, но оказывает сопротивление (как и Юрий в 1305 и 1308 гг.) вторжению в свое собственное княжество. "Слишком" решительная победа, одержанная им при этом, унижение, испытанное ордынским послом, и смерть в тверском плену ханской сестры решают судьбу Михаила. Вина Юрия состояла в том, что он поддерживал обвинение. Исходя из нравов княжеской среды того времени, вряд ли можно было ожидать от московского князя иного: Михаил был его злейшим врагом, не раз наводившим на него с братьями татарские войска, добивавшимся его свержения (и, вероятно, гибели) в 1308 году99.
      Подводя итоги деятельности Михаила Ярославича, можно утверждать, что характеристика его как борца с ордынским игом ошибочна: тверской князь оказал сопротивление только однажды, когда попал в безвыходное положение, грозившее ему гибелью; при этом он сделал все возможное, чтобы не обострять отношений с ханом. Действия Михаила в 1317 г. были нисколько не более "антиордынскими", чем действия Афанасия Даниловича в 1316 г. (отличие состояло в том, что Михаил одержал победу, а Афанасий потерпел поражение) и Даниила Александровича в 1300 г., когда тот осмелился биться с татарами, не угрожавшими его владениям. Мученическая смерть Михаила и панегирическое изображение этого князя в сочинении, написанном его духовником, не должны заслонять того факта, что Михаил не только никогда не помышлял о ликвидации ордынской власти над Русью, но и в течение 12 лет своего великого княжения ни разу не противился ханской воле 100.
      4. 1319 - 1327 годы. Тверские князья в этот период ведут себя лояльно по отношению к Орде. Дмитрий Михайлович по своей инициативе отправляется туда с жалобой на Юрия, его брат Александр препятствует попытке великого князя оправдаться перед ханом, и в результате Дмитрию достается великое княжение. Нарушением воли Узбека является убийство Дмитрием Юрия, вызванное стремлением отомстить за отца и устранить соперника; но, очевидно, тверской князь рассчитывал на прощение ему самосуда, так как Юрий был виноват перед ханом. Что касается Юрия Даниловича, то он в 1322 - 1323 гг. идет сначала на неуплату собранной дани, а затем на непризнание ханского решения о лишении его великокняжеских прав. (Михаил Ярославич таких проступков против сюзерена не совершал.)
      Говоря о деятельности Юрия за 1303 - 1325 гг., следует отметить, что осознанного стремления сбросить иноземную власть в его действиях не просматривается. Борясь в период великого княжения Михаила за первенство среди князей Северо-Восточной Руси, Юрий не пытался самостоятельно полностью овладеть великим княжением, право распоряжения которым принадлежало хану: он старался отнять у великого князя лишь часть его прерогатив (княжение в Новгороде, право на выморочные княжества). Когда представилась возможность получить в Орде все великое княжение, Юрий ее использовал. Однако вскоре он осмелился не подчиниться воле хана, а утратив ярлык, продолжал считать себя великим князем и княжить в Новгороде. В целом элементы сопротивления воле (именно воле, а не власти в принципе) Орды в деятельности Юрия Даниловича можно заметить в намного большей степени, чем у Михаила Ярославича Тверского.
      5. 1327 - 1339 годы. В результате тверского восстания 1327 г. Александр Михайлович оказался (больше волею обстоятельств, чем своей) виноватым перед ханом. После 1327 г. ни его преемник на тверском столе Константин, ни сам Александр по возвращении в Тверь в 1337 г. не проявляли нелояльности к Орде; гибель Александра в 1339 г. не была связана с какими-либо антиордынскими настроениями тверского князя. Иван Калита, в отличие от своего старшего брата, был в период своего самостоятельного княжения верным вассалом хана. Дважды - в 1327 и 1339 гг. - его визиты в Орду способствовали нанесению ударов по Твери и ее князьям.
      Подведем итоги. Мнение, что московские и тверские князья в первые десятилетия XIV в. проводили две принципиально разные политики по отношению к Орде (первые - откровенно проордынскую, вторые - более независимую), не соответствует фактам. И те и другие не подвергали сомнению сюзеренитет ханов над русскими землями. При этом до 1325 г., в последние годы княжения Даниила Александровича и в княжение Юрия Даниловича, московские князья многократно проявляли косвенное неподчинение ханской воле, оспаривая часть великокняжеских прерогатив, предоставленных их противникам правителями Орды, а Юрий Данилович, став великим князем, дважды пошел на прямое неподчинение хану. Очевидно, по меньшей мере два раза - в 1306 и 1315 - 1316 гг. - Орда направляла против московских князей войска; также не менее двух раз - в 1300 и 1316 гг. - московские князья вступали в военные столкновения с татарами101. У тверских князей за тот же период известен только один случай неповиновения (1317 г.), связанный с защитой своего княжества в условиях, когда Михаил Ярославич подчинился ханскому решению о передаче его противнику великого княжения. Позднее, во второй половине 20- х - 30-х годах XIV в. московский князь Иван Калита соблюдал полную лояльность к Орде. Тверские князья проявили неподчинение еще однажды - в 1327 г.; это, однако, не было продиктовано сознательным стремлением свергнуть иноземную власть.
      Примечания
      1. См.: ЧЕРЕПНИН Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV - XV вв. М. 1960, с. 468 - 472, 476 - 497, 507 - 508; КУЧКИН В. А. Повести о Михаиле Тверском. М. 1974.
      2. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 2. М. 1988, с. 19 - 20; САФАРГАЛИЕВ М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск. 1960, с. 66; КУЧКИН В. А. Ук. соч., с. 274 - 275; ЛУРЬЕ Я. С. Общерусские летописи XIV-XV вв. Л. 1976, с. 36, 259; ЮРГАНОВ А. Л. У истоков деспотизма. В кн.: История Отечества: Люди, идеи, решения. Очерки истории России IX - начала XX в. М. 1991, с. 46 - 59.
      3. ЕГОРОВ В. Л. Историческая география Золотой Орды в XIII-XIV вв. М. 1985, с. 33 - 36, 200 - 201.
      4. НАСОНОВ А. Н. Монголы и Русь. М. -Л. 1940, с. 69 - 80; КУЧКИН В. А. Роль Москвы в политическом развитии Северо-Восточной Руси конца XII в. В кн.: Новое о прошлом нашей страны. М. 1967, с. 59 - 64.
      5. ТИЗЕНГАУЗЕН В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 1. СПб. 1884, с. 113; т. 2. М. -Л. 1941, с. 70 - 71.
      6. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 1. М. 1962, стб. 485 - 486. О датах событий 1300 - 1306 гг. см.: БЕРЕЖКОВ Н. Г. Хронология русского летописания. М. 1963, с. 119 - 120, 122 - 123, 351.
      7. В 1285 г. великий князь Дмитрий Александрович (ум. 1294), старший брат Даниила и Андрея, прогнал царевича, пришедшего из Волжской Орды (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. Пг. 1915, с. 246; т. 5. СПб. 1851, с. 201).
      8. ПСРЛ. Т. 1, стб. 486; ПРИСЕЛКОВ М. Д. Троицкая летопись. М.-Л. 1950, с. 350; КУЧКИН В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X- XIV вв. М. 1984, с. 128 - 130.
      9. ПРИСЕЛКОВ М. Д. Ук. соч., с, 351; ПСРЛ. Т. 18. СПб. 1913, с. 85 - 86; КУЧКИН В. А. Формирование, с. 129 - 131.
      10. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов (НПЛ). М.-Л. 1950, с. 92; ПСРЛ. Т. 18, с. 86; ПРИСЕЛКОВ М. Д. Ук. соч., с. 351 - 352.
      11. ПСРЛ. Т. 18, с. 86; КУЧКИН В. А. Формирование, с. 132 - 139.
      12. ПСРЛ. Т. 18, с. 86.
      13. НАСОНОВ А. Н. Ук. соч., с. 81; ЕГОРОВ В. Л. Ук. соч., с. 205.
      14. FENNELL J. L. I. The Emergence of Moscow. 1304 - 1359. Lnd. 1968, p. 66.
      15. КУЧКИН В. А. Формирование, с. 136 - 138.
      16. НПЛ, с. 92; Russia mediaevalis. Т. VII, 1. Munchen, 1992, S. 93 - 94, прим. 39.
      17. См. ЯНИН В. Л. Новгородские посадники. М. 1962, с. 143 - 144.
      18. Ими были, по-видимому, враждебные Константину сыновья его брата Ярослава Романовича (см.: ЭКЗЕМПЛЯРСКИЙ А. В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период, с 1238 по 1505 год. Т. 2. СПб. 1891, с. 574 - 577).
      19. ПСРЛ. Т. 18, с. 87. О дате см.: БЕРЕЖКОВ Н. Г. Ук. соч., с. 19, 27, 351.
      20. КУЧКИН В. А. Формирование, с. 209 - 211.
      21. ПСРЛ. Т. 18, с. 87; ПРИСЕЛКОВ М. Д. Ук. соч., с. 354.
      22. ГОЛУБИНСКИЙ Е. Е. История русской церкви. Т. 2. Первая половина. М. 1900, с. 99 - 113; КУЧКИН В. А. "Сказание о смерти митрополита Петра". В кн.: Труды Отдела древнерусской литературы. Т. 18. М. -Л. 1962, с. 68, 76.
      23. СЕДОВА Р. А. Святитель Петр, митрополит московский, в литературе и искусстве Древней Руси. М. 1993, с. 25.
      24. См.: КЛЮГ Э. Княжество Тверское (1247 - 1485 гг.). Тверь. 1994, с. 135, прим. 22. Ранее собор обычно датировали 1310 или 1311 годом.
      25. 21 марта 1311 г. митрополит Петр, находясь в Твери, поставил епископом в Ростов Прохора (см.: КЛЮГ Э. Ук. соч., с. 135 - 136, прим. 24), а сообщение о походе Дмитрия Михайловича предшествует известию об этом событии (ПСРЛ. Т. 18, с. 87); следовательно, поход состоялся не позже февраля - начала марта.
      26. Одновременно с Михаилом в Орде побывал с жалобой еще один князь - Василий Александрович Брянский: его согнал с княжения в 1309 г. дядя - Святослав Глебович, очевидно, при поддержке Юрия Даниловича. С приданными ему татарскими войсками Василий в 1310 г. вернул себе брянский стол (Russia mediaevalis. Т. VII, 1. S. 94 - 105).
      27. НПЛ, с. 94.
      28. ПСРЛ. Т. 18, с. 87.
      29. ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1, с. 249; т. 5, с. 202.
      30. Согласно продолжателю Рашид-ад-дина, Тохта скончался на пути "в сторону урусов" (ТИЗЕНГАУЗЕН В. Г. Ук. соч. Т. 2, с. 1411). Ранее я разделял основывающееся на этом сообщении мнение, что хан собирался в поход на Русь (НАСОНОВ А. Н. Ук. соч., с. 79; ЕГОРОВ В. Л. Ук. соч., с. 205) и предположил, что поход этот должен был быть против Юрия Даниловича (Russia mediaevalis. Т. VII, 1. S. 107). Но известие продолжателя Рашид- ад-дина (автора первой половины XV в.) восходит к непереведенной на европейские языки "Истории Улджаиту" аль-Кашани (современника событий начала XIV века). А в этом источнике говорится, что Тохта заболел и умер на пути в свой "главный юрт" (АЛЬ- КАШАНИ. Тарих-е Улджаиту. Тегеран. 1969, с. 144. На перс. яз. Переводом этого места автор обязан А. П. Новосельцеву). Отсюда следует, что "сторона урусов" появилась под пером продолжателя Рашид-ад-дина, и похода хана на Русь не предполагалось.
      31. ПСРЛ. Т. 18, с. 87.
      32. НПЛ, с. 94.
      33. Там же; ПСРЛ. Т. 18, с. 88.
      34. ПСРЛ. Т. 5, с. 208.
      35. НПЛ, с. 95; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 36; т. 18, с. 88.
      36. НПЛ, с. 95; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 36; т. 18, с. 88.
      37. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 36 - 37; т. 18, с. 88.
      38. С ним сопоставимо только отнятие ханом Туда-Менгу великого княжения у Дмитрия Александровича в 1281 году (ПСРЛ. Т. 18, с. 78), но тогда гнев хана могло вызвать то, что после его воцарения Дмитрий не явился в Орду почтить ее нового правителя, как то было принято.
      39. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 37.
      40. Там же, стб. 37 - 38; т. 18, с. 88; НПЛ, с. 96.
      41. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 37 - 38.
      42. НПЛ, с. 96; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 38.
      43. Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М. -Л. 1949, с. 25 - 26. N 13.
      44. А. Н. Насонов полагал, что Михаил после своей победы вновь занял территорию великого княжества Владимирского (НАСОНОВ А. Н. Ук. соч., с. 85). Но при этом он исходил из мнения издателей договора Михаила с Новгородом в "Собрании государственных грамот и договоров", полагавших, что в утраченном месте текста перед словами "княземь с Михаилом" стоит слово "великимь" (в этом случае получалось бы, что и Юрий и Михаил поименованы в договоре великими князьями); в действительности оно там не помещается (см.: ЧЕРЕПНИН Л. В. Русские феодальные архивы XIV-XV вв. Т. 1. М. 1948, с. 291, 293 - 294; Грамоты Великого Новгорода и Пскова, с. 25, прим. 1). Сообщение о пребывании Михаила в 1318 г. во Владимире не дает оснований считать, что он выступал как великий князь: он просто останавливался там по пути в Орду (ПСРЛ. Т. 5, с. 210). Поскольку его поездка совершалась по воле хана и соответствовала договоренности с Юрием, наместники последнего во Владимире не имели оснований препятствовать Михаилу в проезде через столицу (сам великий князь уже был в это время в Орде).
      45. НПЛ, с. 96; ПСРЛ. Т. 15, с. 88; ПРИСЕЛКОВ М. Д. Ук. соч., с. 356.
      46. Ср. КЛЮГ Э. Ук. соч., с. 108.
      47. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 38 - 40; т. 5, с. 210 - 214; КУЧКИН В. А. Повести о Михаиле Тверском, с. 211 - 265.
      48. Ср.: НАСОНОВ А. Н. Ук. соч., с. 88.
      49. См.: КУЧКИН В. А. Повести о Михаиле Тверском, с. 224 - 234, 248 - 250.
      50. НАСОНОВ А. Н. Ук. соч., с. 86, прим. 5. На суде Михаил утверждал, что выплатил все положенное (ПСРЛ. Т. 5, с. 211).
      51. НПЛ, с. 96; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 41. Нежелание тверских князей платить дань великому князю не означает, что они вообще не хотели вносить "выход" в Орду: вопрос стоял о том, как они будут это делать - самостоятельно или через великого князя (ПРЕСНЯКОВ А. Е. Ук. соч., с. 132 - 133).
      52. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 41: "Князь Юрии... не шелъ протива царева посла, нъ ступиль съ сребромъ въ Новгородъ Великыи" (ср.: Т. 18, с. 89).
      53. ПРЕСНЯКОВ А. Е. Образование Великорусского государства. Пг. 1918, с. 133; НАСОНОВ А. Н. Ук. соч., с. 90.
      54. ЧЕРЕПНИН Л. В. Образование Русского централизованного государства, с. 474.
      55. КЛЮГ Э. Ук. соч., с. 114, прим. 129.
      56. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 41; НАСОНОВ А. Н. О тверском летописном материале в рукописях XVII века. В кн.: Археографический ежегодник за 1957 г. М. 1958, с. 37.
      57. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 42; НАСОНОВ А. Н. О тверском летописном материале, с. 37; КЛЮГ Э. Ук. соч., с. 115, 145, прим. 130.
      58. Иван Данилович находился в Орде с 1320 года (ПСРЛ. Т. 18, с. 89).
      59. НПЛ, с. 96 - 67; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 42; т. 18, с. 89.
      60. FENNELL J. L. I. Op. cit., p. 97.
      61. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 42; т. 18, с. 89.
      62. Грамоты Великого Новгорода и Пскова, N 38, с. 67 - 68. В латинском и шведском текстах - соответственно rex magnus, mykle konungher (см.: ШАСКОЛЬСКИЙ И. П. Борьба Руси за сохранение выхода к Балтийскому морю в XIV веке. Л. 1987, с. 104, 110, 123). В новгородских актах данного периода великокняжеским титулом обозначались исключительно великие князья владимирские. См.: Грамоты Великого Новгорода и Пскова, NN 4 - 14, 34 - 35, с. 14 - 28, 63 - 64 (грамоты 1296 - 1327 гг.).
      63. НПЛ, с. 97.
      64. НАСОНОВ А. Н. Монголы и Русь, с. 189.
      65. ПСРЛ. Т. 10. М. 1965, с. 189.
      66. НПЛ, с. 97; ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1, с. 259.
      67. См.: Грамоты Великого Новгорода и Пскова, с. 9 - 10, 12, 15, 17, 19 - 21, 24, 27; НПЛ, с. 97, 350, 391 - 392, 419.
      68. НПЛ, с. 97.
      69. Там же; ПСРЛ. Т. 18, с. 89.
      70. НПЛ, с. 97; ПСРЛ. Т. 18, с. 89.
      71. ПСРЛ, т. 18, с. 89 - 90; т. 15. Вып. 1, стб. 42.
      72. КУЧКИН В. А. "Сказание о смерти митрополита Петра", с. 69 - 70.
      73. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, с. 42.
      74. Предположение, что Узбек дал великое княжение Александру, уже имея намерение погубить его и Тверское княжество (FENNELL J. L. I. Op. cit., p. 105, 109), не выдерживает критики (КЛЮГ Э. Ук. соч., с. 120)
      75. Ср.: БОРЗАКОВСКИЙ В. С. История Тверского княжества. СПб. 1876, с. 120.
      76. Это касается не только Дмитрия и Александра, но и Михаила Ярославича: в бытность свою великим князем он ни разу не поступал вопреки ханской воле.
      77. См.: Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вторая половина XIV-XVI в. Ч. 2. Л. 1989, с. 208 - 209.
      78. FENNELL J. L. I. The Tver Uprising of 1327. A Study of Sources. - Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas, Bd. 17, 1967, H. 2; КОНЯВСКАЯ Е. Л. Повести о Шевкале. В кн.: Литература Древней Руси. Источниковедение. Л. 1988.
      79. НАСОНОВ А. Н. О тверском летописном материале, с. 37 - 38; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 42 - 43; т. 15. М. 1965, стб. 415.
      80. ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1, с. 261; т. 5, с. 217 - 218.
      81. НПЛ, с. 98.
      82. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 43; т. 15, стб. 415 - 416.
      83. Такова была обычная практика: Юрия Даниловича при приезде с ярлыком на великое княжение сопровождал Кавгадый, Дмитрия Михайловича - Севенчбуга.
      84. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 43.
      85. НПЛ, с. 98.
      86. НПЛ, с. 343 - 344; Псковские летописи. Вып. 1. М. -Л. 1941, с. 17.
      87. НПЛ, с. 98; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 43 - 44; т. 18, с. 90.
      88. НПЛ, с. 469.
      89. НПЛ, с. 98 - 99, 343; Псковские летописи. Вып. 1, с. 16 - 17.
      90. КУЧКИН В. А. Формирование, с. 141.
      91. См. об их поездках туда: ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 44 - 47; НПЛ, с. 344, 347. Тверской летописец отмечает, что Константин, получив в Орде в 1329 г. ярлык на Тверь, стал княжить "тихо-мирно" (ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 46; НАСОНОВ А. Н. О тверском летописном материале, с. 38).
      92. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 48: "Господине царю, аще много зло сътворихъ ти, во се есмь предъ тобою, готовь есмь на смерть".
      93. НАСОНОВ А. Н. О тверском летописном материале, с. 38 - 40; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 47 - 51; т. 18, с. 92 - 93.
      94. Мнение, согласно которому литовские связи тверских князей сыграли роль уже при вынесении приговоров Михаилу Ярославичу и Дмитрию Михайловичу, неубедительно (критический разбор см.: КЛЮГ Э. Ук. соч., с. 123 - 128).
      95. ПСРЛ. Т. 18, с. 92 - 93; т. 15. Вып. 1, стб. 51 - 52; НАСОНОВ А. Н. Монголы и Русь, с. 101 - 102, 112; КЛЮГ Э. Ук. соч., с. 122 - 123, 148 - 149.
      96. ПСРЛ. Т. 18, с. 92; т. 15. Вып. 1, стб. 48, 51; ЧЕРЕПНИН Л. В. Образование Русского централизованного государства, с. 508; КЛЮГ Э. Ук. соч., с. 122.
      97. Нижегородское княжество было вассальным по отношению к Москве до 1320 г., когда умер княживший там брат Юрия Борис (см.: КУЧКИН В. А. Формирование, с. 210- 211). Поскольку он не оставил потомства, Нижний Новгород должен был отойти в состав великого княжества Владимирского. На сей раз Юрию не было нужды препятствовать этому, так как великим князем был он сам. Но с утратой Юрием великого княжения был утерян и Нижний Новгород.
      98. Другое дело, что у Юрия еще до 1317 г. могли быть в Орде благожелатели: согласно "Повести о Михаиле Тверском", во время первого, в 1305 г., приезда московского князя в Орду часть ордынских вельмож была склонна поддержать его претензии на великое княжение (ПСРЛ. Т. 5, с. 207 - 208). Возможно, союзнические отношения Юрия с Кавгадыем берут свое начало с этого времени.
      Подход, при котором всякое выступление Юрия (или Новгорода) против великого князя априорно трактуется как происшедшее благодаря поддержке Орды (ГРЕКОВ И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М. 1975, с. 38 - 44), представляется ошибочным. Главной целью ордынской политики было обеспечение регулярного поступления дани; великий князь Владимирский являлся гарантом этого. Хотя в деятельности ханов (особенно Узбека) и прослеживается стремление не допустить чрезмерного усиления великих князей владимирских, разжигание на Руси войн против них не соответствовало интересам Орды, так как в подобных случаях осложнялась своевременная выплата "выхода" с мятежных территорий. Для предположения о поддержке Юрия Даниловича Ордой в период 1305 - 1317 гг. нет фактических оснований. Наоборот, Тохта и Узбек в это время неоднократно оказывали помощь Михаилу (для 1305 и 1315 - 1316 гг. источники свидетельствуют об этом прямо, а в отношении "Таировой рати" 1306 г. и эпизода с епископом Измаилом 1312 г. в пользу такой трактовки говорят косвенные данные).
      99. Тот факт, что Юрий способствовал убийству русского князя врагами Руси, в начале XIV в. не имел того звучания, которое появилось в период активной борьбы за национальное освобождение. Иноземная власть считалась в то время злом, но злом, посланным Богом за грехи (см.: КУЧКИН В. А. Монголо-татарское иго в освещении древнерусских книжников (XIII - первая четверть XIV в.). В кн.: Русская культура в условиях иноземных нашествий и войн. Вып. 1. М. 1990). Ордынский хан рассматривался как в определенной мере законный сюзерен русских князей; он именовался "царем", т. е. более высоким титулом, чем кто-либо из них. Примечательно, что "Повесть о Михаиле Тверском" осуждает Юрия не за пособничество "поганым", а за то, что он, вопреки традиции, выступил против "старшего" в роду князя, не имея законных, по старшинству, прав на великое княжение (см.: КУЧКИН В. А. Повести о Михаиле Тверском, с. 255 - 263).
      100. Можно констатировать, что автор "Повести о Михаиле Тверском", в которой ярко выражено негативное отношение к иноземному владычеству (см.: КУЧКИН В. А. Повести о Михаиле Тверском, с. 247 - 265), был настроен более "антиордынски", чем его герой: трагические события, имевшие место в жизни Тверского княжества, будили общественную мысль, способствовали (независимо от истинной позиции тверских князей по отношению к иноземной власти) возникновению в ней освободительных идей.
      101. Не исключено, что татарские отряды участвовали и в походах Михаила на Москву 1305 и 1308 гг. (особенно вероятно это для 1305 г., так как тогдашний поход имел место сразу после возвращения Михаила с ярлыком на великое княжение, при котором князя наверняка сопровождал ханский посол с отрядом).
  • Сейчас на странице   0 пользователей

    Нет пользователей, просматривающих эту страницу