Sign in to follow this  
Followers 0
Чжан Гэда

Историческая география ЦА и СА до периода Тан по китайским источникам

305 posts in this topic

Очень важное замечание от Фа Сяня (вышел в свое путешествие в Индию в 399 г.):

Отсюда шли на запад, и все пройденные страны были схожи, а варварские их языки - что ни страна, то иные

 Отнюдь не стандартная для "среднестатистического ученого" ситуация - языков больше, чем принято считать (обычно упоминают восточноиранский в виде 2 сакских, 2 тохарских и китайский с тюркским). Фа Сянь, при всем, был человеком образованным и, как буддийский монах, учил санскрит.
 
Он же конкретно упоминает:

Шли 17 дней, прошли 1500 ли и прибыли в страну Шаньшань.
...
Шел на запад 16 йоджан и прибыл в страну Нагару, в город Сило.

И т.д.
 
Т.е. он либо считает ли на китайский манер, либо пользуется местными данными.
 
Сюань Цзан также считает в китайских ли:

Проследовав отсюда на запад около 200 ли, миновал небольшую гору, переправился через две большие реки, к западу от которых достиг равнины.  Пройдя около 700 ли, прибыл в страну Цюйчжи

И т.д.
 
Соответственным образом поступали и послы, которым НАПРЯМУЮ вменялось в обязанность собирать ВСЕ данные о странах и народах - по возвращению их приводили на аудиенцию к самому императору и посол должен был не только рассказать о том, какой путь, сколько и каких препятствий на пути, сколько переходов потребуется, сколько надо провианта, но и как выглядит и что представляет из себя чужеземный правитель, сколько составляет территория его страны, с кем граничит, с кем воюет или дружит, как к нему относится народ, сколько дворов податного населения и сколько воинов в войске.
 
Первым такую массовую работу провел небезызвестный Чжан Цянь, ставший за это Бован-хоу. Его отчет позволил зафиксировать ВСЕ владения Западного Края с очень точными данными по количеству населения и воинов в каждом. При планировании похода на Давань это было принято во внимание.
 
В свою очередь, принимающая страна обязательно стремилась ограничить посла во всем - встречала на границе, приставляла чиновников и охрану, препятствовала сношениям с местным населением напрямую, вела специальным маршрутом, который подбирался, исходя из того, что планировалось - показать, что страна сильна и процветает, чтобы отпугнуть от вторжения либо привлечь к союзу, либо показать, что в стране голод и разруха, чтобы обмануть относительно реальной силы.
 
Вот как поступил правитель Позднего Чжао Ши Лэ, принимая послов Ван Цзюня:

Чжан Бинь сказал: «Ван Цзюнь, используя силу трех кочевий 135, издает приказы, сидя лицом к югу, и, хотя говорит, что служит заслоном для династии Цзинь, на самом деле вынашивает мысли о мятеже, поэтому, несомненно, думает, как бы добиться согласия с выдающимися людьми, чтобы с их помощью завершить задуманное дело. Слава о вашем могуществе, военачальник, гремит в землях среди четырех морей, ваш приход или уход означают для многих жизнь или гибель, от того, где вы находитесь, зависят их сила и слабость. Желание Ван Цзюня заполучить вас подобно желанию владения Чу привлечь к себе Хань Синя 136. Сейчас вы собираетесь отправить посла, но это ведь хитрость, а не искреннее изъявление покорности. Если это возбудит подозрения и наши замыслы обнаружатся, то, сколько потом не разрабатывай изумительных планов, их все равно не осуществить. Приступая к великому делу, для его успеха нужно обязательно сначала унизить себя. Следует признать себя слугой и выдвинуть Ван Цзюня; впрочем, боюсь, он и в этом случае может не поверить, тем более не принесет пользы обмен письмами, подобно Ян Ху и Лу Кану».
 
Ши Лэ ответил: «План правого хоу правилен» — и отправил к Ван Цзюню своих приближенных Ван Цзычуня и Дун Чжао со множеством драгоценностей, представил челобитную, в которой, выдвигая Ван Цзюня на место Сына Неба, говорил: «Я, Ши Лэ, низкий хусец, родился в далеких жунских землях. Когда устои дома Цзинь ослабли, в землях меж четырех морей возникли голод и смуты. Ища спасения от бедствий и опасностей, я бежал в область Цзичжоу, где вместе с другими собрал войска, чтобы сохранить себе жизнь. Ныне счастливая [49] судьба для дома Цзинь исчерпалась, ему пришлось перебраться в далекие округа Куайцзи и Уцзюнь, Центральная равнина осталась без правителя, народу не на кого опереться. Почтительно полагаю, что все живущие в вашей области и в моих родных краях надеются, что вы займете высокое положение, а живущие в землях среди четырех морей признают вас своим главой, ибо кто может стать императором, кроме вас! Я, Ши Лэ, пренебрегая жизнью, поднял борющиеся за справедливость войска, чтобы уничтожить бунтовщиков, изгнать их ради вас, сиятельный гун. Почтительно прошу в соответствии с волей Неба и потребностями времени вступить на императорский престол. Я, Ши Лэ, буду служить вам, сиятельный гун, как Небу и Земле, поддерживать вас, как отца и мать. Вы должны ознакомиться с моими ничтожными мыслями, милостиво относиться ко мне как к сыну». Одновременно Ши Лэ послал Цзао Суну 137 письмо и щедрые подарки.
 
Ван Цзюнь спросил Ван Цзычуня: «Почтенный Ши — выдающийся человек нашего времени, отличающийся мудростью и военными талантами, он занимает старую столицу владения Чжао и является как бы одной из ножек треножника. Почему он говорит, что хочет стать моим заслоном, и можно ли ему верить?»
 
Ван Цзычунь ответил: «Военачальник Ши — выдающийся талант, превосходящий всех остальных, у него сильные и многочисленные воины и лошади, все действительно так, как вы изволили сказать. Однако он почтительно наблюдает, как живущие в вашей области и его родных краях надеются, что вы займете высокое положение, видит, как вы в сравнении с поколениями ваших предков придали более яркий блеск своему имени, как, отправившись управлять пограничными землями, покрытыми высокими горами, что служат заслоном, вы распространили славу о своем могуществе во все стороны света. Вы пользуетесь уважением в далеких северных землях, занятых хусцами, и в южных землях, населенных юэсцами, а жуны и дисцы восхваляют ваши добродетели, и разве мог мой ничтожный правитель, управляющий маленькой областью, позволить себе не поднять полы одежды и не поспешить совершить поклон в вашем священном дворце. Разве в прошлом не было Чэнь Ина 138, который пренебрег титулом вана и не стал сам ваном, разве не было Хань Синя 139, который пренебрег императором, но не стал сам императором? Он поступает так, зная, что за положение императора нельзя бороться умом и силой. Военачальник Ши в сравнении с вами, сиятельный гун, подобен росе в сравнении с солнцем, реке в сравнении с безбрежным морем. Примеры Сян Цзи 140 и Цзы-яна 141, шедших по пути, приведшему их к гибели, столь недавни, что являются ясным предупреждением для военачальника Ши. Чему вы удивляетесь, сиятельный гун!
 
Кроме того, начиная с древности действительно случалось, [[50] что преданные хусцы становились известными сановниками, но никто из них никогда не становился императором. Военачальник Ши уступает вам место, сиятельный гун, не потому, что он не хочет сам стать императором, а потому, что видит, что его восшествия на престол не допустят ни Небо, ни люди. Прошу вас, гун, не сомневайтесь!»
 
Весьма обрадованный, Ван Цэюнь возвел Ван Цзычуня и других в титулы ле-хоу и отправил к Ши Лэ ответного посла, передав с ним подарки, состоявшие из того, что производилось в его землях.
 
В это время Ю Тун, командовавший войсками Ван Цзюня, управлял округом Фаньян. Тайно задумав изменить Ван Цзюню, он срочно отправил к Ши Лэ гонца, сообщая о желании сдаться. Ши Лэ обезглавил гонца, а голову отправил Ван Цзюню, дабы выразить свою преданность и искренность. Ван Цзюнь не наказал Ю Туна, но еще более поверил в преданность и искренность Ши Лэ и бросил всякие подозрения.
 
Когда Ван Цзычунь вместе с послом Ван Цзюня прибыл в Сянго, Ши Лэ приказал спрятать сильных воинов и лучшие доспехи, показать послу пустой дворец и слабые войска, а сам, обратясь лицом к северу, с поклоном принял от посла письмо Ван Цзюня. Ван Цзюнь послал Ши Лэ волосяную мухогонку, но Ши Лэ, притворно заявив, что не смеет держать ее в руках, повесил мухогонку на стену и утром и вечером совершал перед ней поклоны, говоря: «Я не имею возможности видеть почтенного вана, вот гляжу на подарок почтенного вана и будто вижу его самого».
 
Ши Лэ снова послал Дун Чжао представить Ван Цзюню челобитную, в которой указывал срок, когда он лично прибудет в область Ючжоу для поднесения Ван Цзюню высокого титула. Кроме того, он написал Цзао Суну письмо, в котором просил назначить его пастырем области Бинчжоу и предоставить титул Гуанпин-гун, чтобы показать свою преданность, заслуживающую безусловного доверия.

Приступив к разработке планов относительно Ван Цзюня, Ши Лэ вызвал Ван Цзычуня и стал расспрашивать его о [сопернике]. Ван Цзычунь рассказал: «Начиная с прошлого года в области Ючжоу произошло сильное наводнение, народ не имеет зерна для пропитания, но Ван Цзюнь, накопивший огромные запасы зерна, не оказывает помощи. Наказания и законы суровы, налоги и повинности многочисленны. Мудрых и добродетельных зверски убивают, чиновников, пытающихся увещевать [правителя], казнят или изгоняют. Жизнь низших невыносима, почти все они либо разбежались, либо бунтуют. За пределами области сяньбийцы и ухуани замышляют измену, в самой области лихоимствуют и свирепствуют Цзао Сун и Тянь Цзяо. Настроение народа подавленное, воины устали до предела. Несмотря на это, Ван Цзюнь строит для увеселений террасы и пагоды, назначает чиновников и сам говорит, что [51] ханьский император Гао-цзу и вэйский император У-ди недостойны сравнения с ним. Кроме того, в области Ючжоу много говорят о необыкновенных явлениях, причем у тех, кто слушает эти разговоры, от ужаса замирает сердце. Тем не менее у Ван Цзюня обычное настроение, как будто ничего не происходит, незаметно, чтобы он испытывал страх, а это свидетельствует, что его ожидает гибель». Опершись о столик, Ши Лэ со смехом сказал: «Действительно, сейчас можно захватить Ван Пэнцзу!»
 
Когда послы Ван Цзюня вернулись в Ючжоу, они доложили о слабости Ши Лэ и его искренней покорности, свободной от всякого двоедушия. Ван Цзюнь поверил, что это и в самом деле так.

http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/V/Zsinschi_2/frametext1.htm
 
Несложная и эффективная комбинация. Причем Ван Цзюнь попадается на нее, согласно замыслу историографа, именно по причине своей непригодности к тому, чтобы занять императорский престол - он настолько тщеславен и недальновиден, что не проверяет данные, собранные послом, но, в порыве доверительности, позволяет послу Ши Лэ установить истинное положение в своих владениях.
 
Закончилась такая шпионская история классически:


Утром, подойдя к городу Цзичэн, Ши Лэ крикнул привратникам, чтобы те открыли ворота. Опасаясь засады, он гнал впереди себя несколько тысяч голов крупного рогатого скота и овец, объявляя [повсюду], что это подарки для Ван Цзюня; на самом деле он хотел заполнить животными улицы и переулки, дабы воины не смогли выйти из засады. Это напугало Ван Цзюня, который то садился, то вставал.
Ши Лэ поднялся в присутственный зал, приказал воинам схватить Ван Цзюня и поставить его перед ним. Затем он велел Сюй Гуану предъявить Ван Цзюню следующее обвинение: «Ты был первым среди высших сановников и носил самый высокий титул. Ты занимал земли Юду 144, на которых располагается владение отважных воинов, пользовался властью над землями всего [бывшего владения] Янь 145, родины ударных конных отрядов. Однако, имея в руках сильные войска, сидел сложа руки и наблюдал за падением столицы 146, не оказал помощи Сыну Неба, стремясь к собственному возвышению. Кроме того, ты назначал на должности только лукавых и жестоких, убивал преданных и добродетельных, давал полную свободу своим чувствам и желаниям, причинял вред всем землям Янь. Ты сам заслужил нынешнее положение, а не Небо наказывает тебя». Затем Ши Лэ приказал военачальнику Ван Лошэну [53] проводить Ван Цзюня до рыночной площади в Сянго и обезглавить его.

Как говорится - кто ему был злобный Буратино?
 
Ну а после легендарного Чжан Цяня кто только ни ходил в Западный Край! И, собственно, по формулировкам династийных историй при описании царств можно понять, что существовали четкие инструкции, которые посол заучивал наизусть (тот же Чжан Цянь был лишен ВСЕГО пленившими его сюнну, кроме бирки посла) и запоминал всеми возможными образами (вплоть до шифрованных записей), а потом воспроизводил при отчете.
 
Кстати, послами в далекие страны часто посылали незнатных, но честолюбивых людей, готовых к трудам и лишениям, которые ценой своей жизни готовы были вырвать свое место под солнцем. Многие даже по именам не упомянуты в источниках, но через них рекой лился поток информации о состоянии дел в Западном Крае.
 
Ну, а когда связь с тем или иным царством прекращалась - это фиксировалось (см. образцы в приведенных мною отрывках).

Share this post


Link to post
Share on other sites

Вообще, есть 2 проблемы - унификация географических названий в Китае началась только в ХХ в., до этого были общеупотребительные названия, но они имели массу разных записей, различавшихся употребляемыми иероглифами.

 

А еще буддийские паломники часто называли страны не так, как их именовали в официальной документации. Так, у Сюань Цзана Ацини - это Яньци (Карашар), а Самоцзянь - это Кан (Самарканд) официальных хроник.

 

Некоторые паломнические записи с трудом идентифицируются, однако на основании сличения их записей установлено, что они очень точны относительно тех мест, где паломники побывали лично - при сличении записей Фа Сяня и Сюань Цзана было найдено описание одного горного прохода в виде многоступенчатой крутой лестницы в горах. Один шел через нее снизу вверх, другой - сверху вниз. И описания показали, что это действительно одно и то же место именно благодаря описанию движения с разного направления (были зафиксированы характерные для этого особенности).

Share this post


Link to post
Share on other sites

Вот о работах Боровковой от Вяткина-младшего:

Последние двадцать лет к гл. 123 неоднократно обращалась китаевед Л. А. Боровкова, которая разрабатывала тему связей китайцев в древности и средневековье с народами и государствами Центральной Азии. Хотя полный перевод гл. 123 не являлся целью этой исследовательницы, она опубликовала три монографии и множество статей с переводами её фрагментов, предложив собственную интерпретацию текста. Особо следует отметить серьёзные попытки Л. А. Боровковой локализовать многочисленные царства и княжества региона, выстроить географию миграций племён и военных походов. Здесь нет возможности подробно разбирать удачи и провалы в её переводах и интерпретациях, но, отмечая прекрасный язык и логику изложения, нельзя не обратить внимание на отдельные серьёзные ошибки.

Сначала о единицах измерения. Л. А. Боровкова из многих вариантов ханьского ли выбрала спорную версию Ян Куаня (414 м), проигнорировав аналитическую проработку этого сюжета Ю. Л. Кролем и Б. В. Романовским (см. [Кроль, Романовский]), которые пришли к выводу, что для Ранней Хань стоит принять вариант в 498 м. Что уж говорить о менее детализированных оценках в 516 м (см. [БКРС, т. II, с. 204]). Ещё хуже одновременное использование взаимоисключающих соотношений, когда для одних и тех же эпизодов ли равняется то 526, то 400 м, а в другом месте — то 400, то 295 м (см. [Боровкова, 2001, с. 173,191]).

Более существенны сомнительные идентификации важных государственных структур и географических единиц. Пренебрегая точными указаниями Сыма Цяня (вернее — Чжан Цяня) о расстоянии между Дайюанью и Канцзюем и между Канцзюем и Яньцаем, Л. А. Боровкова пытается уместить последние в долину Сырдарьи, возможно с целью подкрепить свою идентификацию Аральского моря как Бэйхая во II в. до н.э. При этом игнорируются не только выкладки Чжан Цяня, но и доказанные отождествления яньцаев с аорсами античных источников (совр. название сарматы), занимавшими степи вокруг северной части Каспийского моря (Бэйхай). А ведь общеизвестно, что сарматы в описываемый период активно контактировали с римскими колониями в бассейне Азовского моря. Вот и получилось, что к югу от Аральского моря водились соболя. Не менее сомнительно ещё одно географическое «открытие» Л. А. Боровковой — присвоение Сырдарье древнего имени Гуйшуй. Спору нет, традиционное применение этого имени к Амударье в некоторых фрагментах гл. 123 вызывает вопросы, но «революционная» замена на Сырдарью порождает их ещё больше. Видимо, для их разрешения наш автор нарисовала на своих картах такую реку Гуйшуй, которой никогда не было и быть не могло (см. [Боровкова, 1989, с. 19; 2001, с. 360]).

 

http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/I/Syma_Tsjan/Tom_IX/primtext123.phtml

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Очень важное замечание от Фа Сяня (вышел в свое путешествие в Индию в 399 г.):

Хорошее расследование. Вообще, я не знаю, проводилась ли такая работа синологами. Но такого рода расследования должны публиковаться отдельными монографиями, а потом собираться в единый комплекс в качестве цельной картины, как дела обстояли в дипломатических отношениях с другими странами. Потом - собрание монографий объединённых единой тематикой по военному делу и стратении (ход сражений и войн). Потом - та же самая работа по внутриполитическому положению (система административного управления, классы общества, доходы, плотность расселения по регионам). И так по династиям и по периодам. Ну, и конечно всё снабжать картами. Тогда китайская история не будет больше тайной для среднего любителя. А то более-менее ясно что там было до эпохи Хань. После Хань пропасть до Тан. Ну, у меня лично как то так.

 

Кстати. Аналогичным образом послов из Китая могли обманывать и в отдалённых землях Средней Азии или Персии. Как можно быть уверенным, что яда имели только 5.000 воинов?

 

 

Кстати, послами в далекие страны часто посылали незнатных, но честолюбивых людей, готовых к трудам и лишениям, которые ценой своей жизни готовы были вырвать свое место под солнцем. Многие даже по именам не упомянуты в источниках, но через них рекой лился поток информации о состоянии дел в Западном Крае.

А что известно о количественных данных? Сколько посольств было отправлено в Среднюю Азию в период 540-612 годов? Есть какие-нибудь знаменитые посольства? Или хотя бы имена послов, сохранившиеся? Путешественников тоже можно назвать.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Ещё такие карты по тому периоду по Средней Азии имеются (по китайским и арабским источникам):

 

HANDBOOK OF ORIENTAL STUDIES
HANDBUCH DER ORIENTALISTIK
SECTION EIGHT
CENTRAL ASIA
edited by
DENIS SINOR · NICOLA DI COSMO
VOLUME NINE
YURI BREGEL
 
AN HISTORICAL ATLAS
OF CENTRAL ASIA
YURI BREGEL
BRILL
LEIDEN • BOSTON
2003
 
Источники дли карт 6-10 (у меня: 1-4):
 
Maps 6-10
No existing maps could be used. For general works on these periods see:
(Map 6) A. H. Dani and B. A. Litvinsky, “The Kushano-Sasanian kingdom,” in: History of civilizations of Central Asia, vol. III, ed. by B. A.
Litvinsky, Zhang Guang-da and R. Shabani Samghabadi, Paris: UNESCO, 1996, pp. 103-118; E. V. Zeimal, “The Kidarite kingdom in Central Asia,”
in: ibid., pp. 119-133; B. A. Litvinsky, “The Hephthalite Empire,” in: ibid., pp. 135-161; Zhang Guang-da, “The city-states of the Tarim basin,” in:
ibid., pp. 281-301; idem, “Kocho (Kao-ch’ang),” in: ibid., pp. 303-314; L. R. Kyzlasov, “Northern nomads,” in: ibid., pp. 315-325; A. D. H. Bivar,
“Hay¸«ila,” in: The Encyclopaedia of Islam, new ed., vol. III, 1971, pp. 303-304.
(Map 7) D. Sinor, “The First Türk Empire (553-682),” in: History of civilizations of Central Asia, vol. III, pp. 327-335; D. Sinor, “The establishment
and dissolution of the Türk empire,” in: The Cambridge history of early Inner Asia, ed. by D. Sinor, Cambridge: Cambridge University Press,
1990, pp. 285-310.
See also: G. Goibov, Rannie pokhodï arabov v Sredniuyu Aziyu (644-704 gg.), Dushanbe, 1989.
(Map 8) S. G. Klyashtorny, “The second Türk Empire,” in: History of civilizations of Central Asia, vol. III, pp. 335-347; D. Sinor, “The establishment
and dissolution of the Türk empire,” in: The Cambridge history of early Inner Asia, pp. 310-316.
(Map 9) A. H. Jalilov, “The Arab conquest of Transoxania,” in: History of civilizations of Central Asia, vol. III, pp. 456-465.

 

1. 6. 3rd-6th centuries A.D.: the Sasanids, Kidarites, and Hephthalites

 

post-75-0-57361800-1428766296_thumb.jpg

 

2. 7. 6th-7th centuries A.D.: the Sasanids, Soghd, and the First Türk Qaghanate

 

post-75-0-18942900-1428766547_thumb.jpg

 

3. 8. The second half of the 7th century: early Arab raids, the Türgesh Qaghanate, the Tang expansion, and Tibet

 

post-75-0-01860500-1428766551_thumb.jpg

 

4. 9. The first half of the 8th century: the Arab conquests, Türks, Tang, and Tibet

 

post-75-0-21860200-1428766683_thumb.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Напутешествовавшись вдоволь, Чжан Цянь многократно менял направление пути, делал частые и длительные остановки. Ему пришлось проделать огромную аналитическую работу, чтобы сориентироваться в положении и что-то вразумительно рассказать после более чем 10 лет отсутствия. И он с этим справился:

По моим, Цяня, расчётам, Дася отстоит от Хань на двенадцать тысяч ли, находится к юго-западу от Хань.

 

 

Огромное количество посольств из Китая на Запад не должно смущать - по сути, это была замаскированная торговля.

 

Вот что пишет Сыма Цянь о первом этапе развития "посольских" отношений:

http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/I/Syma_Tsjan/Tom_IX/frametext123.htm

Сын Неба обрадовался и одобрил доклад [Чжан] Цяня. Повелел Цяню направить посланников одновременно по четырём дорогам через [области] Шу и Цяньвэй 44. Они выехали из Ман, Жань, Си, Цюн[ду] и Бо[дао] 45. Все миссии прошли одну-две тысячи ли. Те, кто двигался севернее, были задержаны ди и цзо 46, те, кто двигался южнее, были задержаны си и куньмин 47.

 

Куньмин не имеют правителя, склонны к воровству и разбою. [Они] неожиданно напали на ханьских посланников, убили их и ограбили. В итоге никто так и не смог добраться [до Шэньду]. 

...

 

После этого Сын Неба часто расспрашивал Цяня о [землях], подвластных Дася.

...

Сын Неба счёл [его слова] правильными и назначил Цяня чжунланцзяном, подчинив ему триста человек с лошадьми, по две головы на каждого, быков и баранов десять с лишним тысяч. Предоставил им огромное количество денег и шёлковых тканей. Придал ему множество помощников с верительными знаками, которых по пути можно было направлять посланниками в соседние государства.

...

Тогда Цянь направил своих помощников в ранге посланников в Дайюань, Канцзюй, Даюэчжи, Дася, Аньси, Шэньду, Юйтянь, Ганьми и другие соседние государства. Усуни же отрядили проводников и переводчиков сопровождать Цяня на обратном пути. Чжан [Цянь] разрешил усуням направить посольство из нескольких десятков человек с десятками лошадей для выражения благодарности [ханьскому императору]. Вместе с тем [посланцам] было приказано разведать, какова Хань, и узнать, насколько она велика.

 

Цянь, вернувшись, был назначен [на должность] дасина и включён в число девяти цинов. Через год с небольшим он умер (113 г.).

 

Увидев многочисленность и богатство ханьцев, усуньские послы вернулись, чтобы сообщить [об этом] в своей стране. Там стали значительно больше уважать Хань. Через год после этого направленные [Чжан] Цянем послы, установив связи с Дася и другими [странами], возвратились [в Хань] с их людьми. С этого времени государства северо-запада стали поддерживать отношения с Хань. Так Чжан Цянь первым проложил путь [туда]. В дальнейшем все [ханьские] послы прославляли Бован-хоу как проявлявшего искренность в отношениях с иностранными государствами, вследствие чего там прониклись к нему доверием.

...

Сын Неба настолько полюбил [дай]юаньских коней, что посланники то и дело встречали друг друга в дороге. Посольствам в иноземные государства присваивался одинаковый ранг, но среди них были большие, в несколько сот человек, и малые-более ста. То, что они брали с собой, в основном было тем же, что и во времена Бован-хоу [Чжан Цяня]. Впоследствии эти посольства стали обыденным явлением и их значение упало. В год Хань отправляла до десяти посольств, но не менее пяти-шести. Дальние посольства возвращались через восемь-девять лет, ближние-через несколько лет.

...

Когда Бован-хоу открыл путь в иноземные страны, [поездку на запад] считали почётным поручением. Впоследствии все чиновники, сопровождавшие [посольства], наперебой подавали доклады, в которых описывали иноземные диковинки и выгоды [для Хань], и просили направить их послами. Сын Неба считал, что [иноземные страны] очень далеки и что нет людей, которые охотно отправились бы туда. Познакомившись с их докладами, он стал давать им верительные знаки [и разрешил] подбирать чиновников и прочих [208] независимо от их происхождения, чтобы набиралось необходимое количество людей 56.

 

На [трудном] пути туда и обратно нельзя было избежать и грабежей, и хищений. Также послы теряли наказы [императора], и ему приходилось давать их повторно. Если они совершали тяжкие преступления, то [он] сильно ругал их за это и приказывал откупиться, а затем вновь назначал их [послами]. Послы сначала отправлялись непрерывно, и нарушения закона были незначительны.

Такие чиновники представляли доклады об иноземных странах. Те, у кого доклады были большие, получали верительные знаки [послов], а те, у кого поменьше, становились их помощниками. Поэтому бессовестные люди несли всякий вздор, а другие его повторяли. Все эти посланники были детьми бедняков. Свои уездные чиновники снабжали их товарами, причём они стремились взять подешевле, чтобы нажиться в иноземных странах 57. Иноземным странам ханьские послы надоели, и местное население говорило о них неуважительно. Рассчитывая, что ханьские войска далеко и не смогут прийти, там начали запрещать снабжение посольств съестными припасами, чтобы этим навредить ханьцам. Ханьские послы терпели нужду, копили гнев; доходило и до взаимных стычек. В таких малых государствах, как Лоулань и Гуши 58, перекрывали дороги и захватывали ханьских послов, особенно пострадал Ван Хуй. Банды сюнну нередко из засад нападали на тех, кого посылали в западные государства. Послы наперебой сообщали о стихийных бедствиях в иноземных странах, о том, что во всех них есть обнесённые стенами города, но войска слабы и их легко разбить.

...

К прибытию ханьского посла в Аньси правитель Аньси распорядился, чтобы на восточной границе его встречали двадцать тысяч всадников. От восточной границы до столицы правителя несколько тысяч ли. По дороге они миновали несколько десятков городов. Подвластное ему население очень многочисленно. Когда ханьский посол выехал в обратный путь, [правитель Аньси] направил с ним своего посла убедиться в величии Хань. [Посол] поднёс [ханьскому императору] яйца «большой птицы» и искусных фокусников из [страны] Лисюань.

 

[Представители] лежащих на запад от [Дай]юани малых стран, Хуаньцянь и Дайи, и лежащих на восток от [Дай]юани стран Гуши, Ганьми и Сусе 62, следуя за ханьскими послами, являлись на аудиенции к Сыну Неба. Сын Неба был очень доволен.

 

[Ещё один] ханьский посол изучил истоки [Хуан]хэ. Истоки реки находятся в Юйтянь. В тех горах много самоцветов, [он] собрал их и доставил [ко двору]. Сын Неба, справившись в древних картах и писаниях, сказал, что горы, откуда вытекает река, называются Куньлунь 63.

 

В то время государь, неоднократно совершавший объезды своих земель, всегда [приглашал] гостей из иноземных стран сопровождать его. Когда [приезжих] людей было много, то он сверх [меры] раздавал им ценные вещи и шёлковые ткани в качестве подарков, жаловал им различные предметы, чтобы этим продемонстрировать щедрость Хань. Тогда же [устраивали] состязания в силе, показывали удивительные трюки и разные диковинные вещи. Стекавшихся во множестве зрителей ожидали пруды вина и леса яств. [Император] давал возможность гостям из иноземных стран посещать амбары и сокровищницы, [позволяя им] увидеть богатство Хань, дабы произвести на них впечатление. Именно тогда решили, что если повышать мастерство фокусников, ежегодно проводить разнообразные состязания в силе и устраивать диковинные [210] представления, то [сведения] о процветании [Хань] распространятся по всему миру.

 

Послы из иноземных стран северо-запада постоянно сменяли друг друга. На запад от Дайюани все [государства], вследствие отдалённости, проявляли своеволие, пребывали в спокойствии, покорить их было невозможно, только ритуалами удерживали их.

...

Также Хань отправило свыше десяти посольств в иноземные страны, расположенные к западу от [Дай]юани, чтобы собирать диковинные вещи и довести до сведения [их правителей], что могущественная [Хань] разгромила [Дай]юань.

 

 

Что видно?

 

Что посольство и торговля быстро срослись между собой.

 

Что разведывательные миссии - обычное дело для посольства - как китайского, так и не китайского.

 

Что при визите посла пытались "надуть щеки", создавая выгодное впечатление о своей стране.

 

Что многие врали. Что приходилось "фильтровать" их сообщения. Что посольства были очень часты и можно было проверять данные. В т.ч. за счет опроса чужеземных послов, прибывавших в Китай. Что, собственно, давало наиболее точные представления о странах - взгляд китайского посла сопоставлялся с рассказом иноземного посла, далее все фиксировалось, депонировалось в архивы, потом, согласно разработанной процедуре, выдавалось для работы историографов. 

 

Т.е. информация китайских хроник весьма точна и базируется всецело на архивных данных.

 

А главное - ВСЕ китайские послы правильно отметили, что в странах ВТ очень много крепостей (мелких, естественно - под стать народонаселению), но войска слабы, что их часто поражают стихийные бедствия. Только вот чтобы завоевать их - надо было перестроить всю военную машину Хань и напрягать страну так, чтобы в 90% случаев бороться с расстояниями и бедствиями, и только 10% - с врагом.

 

При Троецарствии объем связей сократился очень резко, т.к. Китай раскололся на 3 враждующих царства, но связи не прервались окончательно (собственно, некоторое сокращение связей началось еще на рубеже нашей эры, но потом контакты вновь несколько расширилось).

 

При Цзинь связи были своеобразны - до 317 г. связей было относительно немного, а с 317 г. связи поддерживались преимущественно с южными народами, т.к. на севере сложилось государство Вэй. А вот у Вэй были гигантские связи с северными и западными странами, но почти не было связей с югом.

 

Фактически возвышение туцзюэ подошло вплотную к падению Вэй (534) и созданию Суй (581). 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Достаточно обширная критика работ Л.А. Боровковой в комментариях от Вяткина-младшего:

http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/I/Syma_Tsjan/Tom_IX/primtext123.phtml

 

Как я и говорил, не все у нее бесспорно, но из масштабных исследований по исторической географии ЦА и СА ее работы - одни из самых последних и значительных.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Археология и исторические свидетельства. Гипотезы. По указанной книге (издана ЮНЕСКО в 1996 году).

 

Гунны-кидариты. Упомянутые Аммианом Марцеллином союзники персов при осадк Амиды ок. 350 года. Также упоминаются Приском Панийским, веком позже. Их присутствие в Согдиане было лишь временным и краткосрочным, однако. Потому что из примерно 2.000 монет того времени с изображением лучника, обнаруженных в Самарканде, только 7 имеют надпись "Кидара". Причём подчинение кидаритами Согдианы не могло произойти ранее середины 4 века, на что указывает датировка этих 7 монет.

 

Kidarite Huns or ‘Huns who are Kidarites’; in Indian chronicles they were known as Huna, in Armenian literature as both Honk‘ and Kushans, and in the Chinese annals as the Ta Yüeh-chih, or Lesser Yüeh-chih (i.e. the same name that denoted their forerunners in those lands, who founded the Kushan Empire). Their ruler was called Kidara or Chi-to-lo (Ancient Chinese, kjie-tâ-lâ). The use of different names sometimes makes it difficult to evaluate the information provided by the written sources1 and to reconstruct a general historical picture. An important prerequisite is to make a clear distinction between the Kidarites and another tribal group known as the Hephthalites (Hua, I-ta, Hep’tal, Tetal, Hephtal, Abdel and Hayatila in the sources; see also Chapter 6).

 

The terms Huns and Chionites seem to reflect the general ethnic appellation of this people (Neither here nor elsewhere does this term have any ethnolinguistic significance, since we know practically nothing definite about the language(s) of these peoples. Just as in the twelfth– thirteenth century the term ‘Mongol’ referred not only to those who spoke the Mongol language proper but also many other ethno-linguistic groups forming part of that society, so too could Huns and Chionites have apparently ‘incorporated’ ethnic groups speaking a variety of languages), whereas Kidarites should be understood as a dynastic designation derived from the name of their king, Kidara. Kushan (widely used in the Armenian sources to designate the tribes and state of the Huns) and Ta Yüeh-chih (used in the Chinese sources) refer to the country where they established their kingdom, and may reflect their claims to be successors to the Kushan kings. The primary basis for identifying the Huns or Chionites with the Kidarites is the fact that they are called Kidarite Huns (or ‘Huns who are Kidarites’) by the fifth-century Byzantine author and historian Priscus.4 None of the other information we possess (including numismatic data) contradicts this identification. The earliest report on these peoples dates from c. 350 when, according to Ammianus Marcellinus (XVI, 9.4), the Chionites (i.e. the Kidarites) fought in Syria as allies of the Sasanian king, Shapur II (309–379), at the siege of Amida (the modern Diyarbekir). They were led by Grumbates, ‘the new king of the Chionites, a middle-aged man, his face already deeply lined, possessing an outstanding intellect and famous for the multitude of his victories. With him was his son, a fine young man, who fell in the battle’ (Ammianus Marcellinus, XVIII, 6.20; XIX, 1.7–11). The Chionites (i.e. the Kidarites) assisted the Sasanians because of an alliance they had concluded with Shapur II (Ammianus Marcellinus, XVII, 5.1), who at that time was driven to war against the enemy on the eastern borders of his kingdom.

 

The only corroboration of the presence of the Kidarites in Sogdiana is provided by early Sogdian coins (see also pages 128 et seq.) with the image of an archer on the reverse and the word kydr (Kidara) in the obverse legend (Isamiddinov and Suleimanov, 1984.). These coins were minted in Samarkand from the first to the fifth century. But out of some 2,000 such coins, only 7 bear the name of Kidara, indicating that Kidarite rule was short-lived. The chronology of early Sogdian coinage of the archer type helps to date the coins with the name of Kidara, which cannot be earlier than the middle of the fourth century – thus the conquest of Sogdiana by the Kidarites cannot have occurred prior to this time.

 

Foundation of the Kidarite state The alliance between the Kidarites and Shapur II did not apparently last long. The nature of the relations between the Kidarites and Sasanian Iran is indicated by the Kidarite issues of silver drachms, copying coins of the Sasanian kings.8 Martin9 takes the Kidarite coins of the Sasanian type as evidence of the existence of a Kidarite state as early as the last quarter of the fourth century and dates these coins as close as possible to the time when their Sasanian prototypes were issued...

 

Enoki10 has shown that the establishment of the kingdom of Kidara took place somewhat later, and Göbl11 has dated the prototypes of the Kidarite drachms to the period of Shapur II and Shapur III (383–388).

 

Самое подробное описание Кидаритов содержится в Пей-ши (Летописях династии Вэй, написанных в 643 году). Там же говорится о глубокой экспансии кидаритов в Северную Индию (вероятно, примерно с 400 года). Косвенно эти данные подтверждаются надписями Кумарагупты.

 

Kidara’s conquest of Gandhara and Kashmir

 

The most detailed account of Kidara’s reign is provided by the Chinese chronicle, the Pei-shih [Annals of the Wei Dynasty], written in 643 and covering events between 386 and 581 (Information about Kidara in another Chinese dynastic history, the mid-sixth century Weishu [History of the Wei], was borrowed entirely (with a few divergences in the transcription of place names) from the Pei-shih and has no significance of its own). The original nucleus of the Kidarite state was the territory of Tokharistan (now northern Afghanistan and southern Uzbekistan and Tajikistan), which was previously part of the Kushan Empire and subsequently of the Kushano-Sasanians. The capital of the Kidarites, the city of Ying-chien-shih (In the Wei-shu, the Kidarites are said to have transferred their capital to another city called Liu-chien-shih. However, Enoki has clearly shown that both cities are in fact one and the same, because the accounts regarding the Kidarites’ transfer of their capital were misunderstood by the author of the Wei-shu, who tried to explain why the capital of the Ta Yüeh-chih was called by a different name at the time of the Han and the Northern Wei (Enoki, 1969, pp. 8–10)), was probably located at the ancient capital of Bactria (The ‘city of Balaam’, referred to as the capital of the ‘Kidarite Huns’ by Priscus of Panium, evidently corresponds to Bactria-Balkh. For geographical details of events relating to the struggle between the Sasanians and the Kidarites and then the Hephthalites in the fifth century, see Marshak, 1971), near Balkh. The lands of the Kidarites were known in Armenian sources as ‘Kushan lands’. The Pei-shih relates that Kidara, having mustered his troops, crossed the mountains and subjected Gandhara to his rule, as well as four other territories to the north of it.15 Thus, during Kidara’s reign, the Kidarite kingdom occupied vast territories to the north and south of the Hindu Kush. According to another passage from the Pei-shih, referring to the Lesser Yüeh-chih, the principal city of the Kidarites south of the Hindu Kush was situated near presentday Peshawar and called (in its Chinese transcription) Fu-lou-sha (Ancient Chinese, pyéu-léu-sa, which probably represents Purushapura). Its ruler was Kidara’s son, whose name is not mentioned. Historians have found it difficult to determine the exact period of Kidara’s reign, one reason being that, from the second half of the third century to the fifth century, news reaching China about events in the Western Regions was generally sporadic and patchy. Li Yen-nien, the author of the Pei-shih, writes that ‘from the time of the Yan-wei (386–550/557) and Chin (265–480), the dynasties of the “Western Territories” swallowed each other up and it is not possible to obtain a clear idea of events that took place there at that time’. A painstaking textual analysis enabled Enoki (and Matsuda before him) to establish that information about Kidara in the Pei-shih was based on the report of Tung Wan sent to the West in 437.16 From this we can infer that, although the Chinese sources do not provide any dates in connection with Kidara, the Pei-shih describes the situation as it existed in c. 437. On the other hand, Kidara’s rise to power, the founding of his state and the annexation of the territories to the south of the Hindu Kush (including Gandhara) should be dated to an earlier period, that is to say, some time between 390 and 430, but probably before 410. The Kidarites’ advance to the south-east apparently continued even in the middle of the fifth century. This is indirectly proved by Indian inscriptions depicting the events which befell the Gupta king, Kumaragupta I (413–455), when a considerable portion of central and western Panjab was under Kidarite rule. Thus, it was in the first half of the fifth century that the greatest territorial expansion of the Kidarite state occurred.

 

The decline of the Kidarites

 

Indian sources, which refer to all nomadic conquerors (Kidarites and Hephthalites alike) as Hunas, cast little light on the final stage of the Kidarite state, during which it came into conflict with the Guptas. Having captured Gandhara, the Kidarites apparently tried to build on their success and extend their territories eastwards into India. The only evidence of the war between the Kidarites and the Guptas is the mention of Huna invaders in Indian inscriptions referring to the reign of Skandagupta (455–467). The first encounter between the two rival powers apparently took place in the reign of Skandagupta’s father and predecessor, Kumaragupta I. On the evidence of the Bhitari pillar inscription, towards the end of that king’s reign the Gupta state was on the verge of extinction. In this critical situation, Kumaragupta I put his son and heir in command of the army with the task of restoring the country’s power.17 Before Skandagupta and his army had ‘established his lineage that had been made to totter’ (line 14), he suffered many hardships. According to the inscription, there were times when he had to ‘spend a night sleeping on the bare earth’ (line 10). It seems that the enemies who threatened the very existence of the Gupta state included not only their feudatories, the Pushyamitras, but also the Kidarites. In the Junagadh inscription,18 which dates from c. 457 and also refers to the reign of Skandagupta, it is obviously the Kidarites (or the Hephthalites; see pages 141–2) who are referred to under the name of the Mlecchas. Skandagupta’s victories over them were described as the conquest ‘of the whole world’. It is hard to establish what this claim implies in terms of geographical fact, but it appears that Skandagupta’s armies repulsed the Kidarite invasion somewhere on the River Sutlej (or perhaps further east). Thus, even after Skandagupta’s victories, central and western Panjab probably remained in the hands of the invaders,19 although he had managed to stop their advance eastwards. Yet another inscription – the Kahaum inscription (460–461)20 – already describes Skandagupta’s reign as ‘peaceful’ and calls him the ‘commander of a hundred kings’. On some silver coins, Skandagupta is given the honorific title of Vikramaditya earlier bestowed on his famous grandfather, Chandragupta II (c. 375–413). Numismatic evidence shows, however, that war with the Kidarites and other enemies had exhausted the strength of the Guptas: considerably fewer gold coins were minted under Skandagupta than under his predecessors, and the quality of the metal was poorer. Despite the victories over the Hunas, the inscriptions show that the Gupta state had already lost a considerable area of its Western Territories by the beginning of Skandagupta’s reign. The most striking proof of this is the total absence of Gupta coins in the western regions of India and in Pakistan.21 The war between the Guptas and the Hunas is reflected in a semilegendary form in other Indian sources, in particular in Book XVIII of Somadeva’s Kathasaritsagara (a collection of folk tales in Sanskrit literature in the eleventh century), where these events are described from roughly the same viewpoint as in the inscriptions of Skandagupta’s reign. Despite the triumphant tone of the inscriptions, the might of the Guptas declined after these encounters, while the Kidarite state continued to exist in western Panjab. It was probably not Skandagupta’s victories but a new wave of nomadic invaders from the north – this time Hephthalites – that put an end to the Kidarite state in Gandhara and Panjab. The surviving sources give no clues as to how power passed from the Kidarites to the Hephthalites (This is probably not the event narrated in the 97th chapter of the Pei-shih, in the section dealing with the territory of the Lesser Yüeh-chih, whose capital was the city of Fu-lou-sha or Peshawar: ‘Their king was originally a son of the Great Yüeh-chih king Chi-to-lo. When Chi-to-lo had moved westward under pressure of the Hsiung-nu, he ordered his son to hold this city’ (Zürcher, 1968, p. 373))  – whether as the result of a clash between opposing armies or of the overthrow of one dynasty by another (in a ‘palace revolution’). It is known, however, that the name Kidara was kept, although now as an honorific title (meaning ‘honoured’, ‘hero’, ‘valiant’), long after the Kidarite state had ceased to exist,23 just as the original Kidara used to style himself on coins Kuqana Wahi (king of Kushan) many years after the fall of the Empire of the Kushans.

 

The new conquest of Bactria by the Sasanians (467)

 

During the second quarter of the fifth century the Kidarite state was again involved in serious fighting to the west with the Sasanian kings, who could not accept the loss of the territories they had conquered earlier from the Kushan Empire. Yazdgird II (438–457) took active measures to restore them to Sasanian rule and several eastern campaigns were undertaken during his reign. The struggle continued under Hormizd III (457–459) and also under Peroz (459–484). Western sources – Armenian,24 Greek, Syriac and others – provide much information about the deeds of Yazdgird II and subsequent Sasanian kings in the east but, as mentioned above, give different names for Iran’s enemies. Often the ‘land of the Kushans’ or ‘Kushan regions’ are mentioned, which suggests that the term ‘Kushan’ may be understood not so much in an ethnic sense as to mean the inhabitants of the ‘land of the Kushans’, that is the former territory of the Kushan Empire (or, more narrowly, the Kushano-Sasanians). The Hephthalites, who are mentioned from the second half of the fifth century, appear on the historical scene here, as in India, much later than the Kidarites and as a tribal group distinct from and apparently sometimes hostile to them. Western, and especially Armenian, authors had a somewhat vague conception of the geography of the areas where the campaigns of Yazdgird II and Peroz took place, and this has led to conflicting readings and a confusion that is reflected in the conclusions of modern researchers.25 The theory that these battles took place not only in the territory of northern Afghanistan but also near the Caspian Sea26 has proved implausible.27 There are no grounds for identifying two arenas of military action: all the fighting occurred mainly in, or in the immediate vicinity of, Tokharistan (one of Yazdgird II’s battles was at Mervi Rud), and the Sasanians’ main stronghold in the east was Merv. Yazdgird II’s first eastern campaign was in 442. By 449 the advantage was on his side, and the Kushanshah (king of the Kushans) had been rendered powerless. The Sasanian army laid waste territories subject to the Kidarites and took fortresses. During the campaign of 450, Taliqan was captured. Nevertheless, the struggle continued, and sometimes the balance was in favour of the Kidarites. Their refusal to pay tribute to Yazdgird, mentioned by Priscus, prompted renewed military action by the Sasanians in 456. As a result, the Kidarites came close to losing all their territories in Tokharistan. This was prevented only by the outbreak of civil war (457–459) between Yazdgird II’s sons – Hormizd III, who had succeeded his father on the throne of Iran in 457, and Peroz, who at that time ruled as governor in the ‘Kushan regions’. The war between the brothers continued for two years and ended in victory for Peroz, who owed it to the help of the Hephthalites and handed Taliqan over to them. When war with Iran broke out again in the 460s, Balkh (Po-ho or b’âklâ in the Ancient Chinese sources) was in the possession of the Kidarites, if we accept that the town of Balaam mentioned by Priscus is in fact Balkh.28 At that time, the ruler of the Kidarites was Kunkhas, whose father (the source does not name him) had earlier refused to continue to pay tribute to the Sasanians. Peroz, however, no longer had the strength to continue the eastern campaign; in 464, according to Priscus, the envoys of Peroz turned to Byzantium for financial support to ward off invasion by the Kidarites but it was refused.

In an attempt to put an end to the war, Peroz made peace overtures to King Kunkhas, offering him his sister’s hand in marriage, but sent him a woman of lowly birth instead. The deception was soon discovered and Kunkhas decided to seek revenge. He asked Peroz to send him experienced Iranian officers to lead his troops. Peroz sent 300 of these ‘military instructors’, but when they arrived Kunkhas ordered a number of them to be killed and sent the others back mutilated to Iran, with the message that this was his revenge for Peroz’s deception. The ensuing war against Kunkhas and the Kidarites ended in 467 with the capture of their capital city of ‘Balaam’. It appears that the Hephthalites were again Peroz’s allies, as they had been in his struggle with Hormizd for the throne of Iran. This put a final end to Kidarite rule in Tokharistan. After their defeat the Kidarites were probably forced to retreat to Gandhara, where, as previously mentioned, the Hephthalites again caught up with them at the end of the fifth century.

 

Итак, персы захватили у "кидаритов" после середины 5 века Бактрию, а к эфталитам отошла столица кидаритов, город Балх. Государство кидаритов с Средней Азии было ликвидировано. Отныне в регионе намечается соперничество эфталитов и персов.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Li Yen-nien, the author of the Pei-shih, writes that ‘from the time of the Yan-wei (386–550/557) and Chin (265–480), the dynasties of the “Western Territories” swallowed each other up and it is not possible to obtain a clear idea of events that took place there at that time’. A painstaking textual analysis enabled Enoki (and Matsuda before him) to establish that information about Kidara in the Pei-shih was based on the report of Tung Wan sent to the West in 437.16

 

Это что за отсебятина?

 

Автором "Бэй ши" является Ли Яньшоу (李延寿, ?-?), а не какой-то там Ли Яньнянь!

 

Янь Вэй не было - было Юань Вэй. Так называлась династия Вэй после того, как там произошла китаизация правящей верхушки из кочевников-тоба. Это произошло с 471 г. - правящий род сменил фамилию Тоба на фамилию Юань. И существовала империя Вэй в 386-534 годах, а не в 386-550/557 годах!  

 

Цзинь существовала в 265-420 гг., а не в 265-480 гг.

 

Что государства ВТ постоянно дрючили друг друга с переменным успехом, никак не сказывалось на том, что о них все было известно (местоположение, примерная территория, численность населения и войска). Уже известно. 

 

А вот что там наотождествляли Мацуда и Эноки - это в меру их собственных домыслов. Слова "кидарит" никто не найдет в китайских хрониках и НИКАК не доказать, что яда = эфталиты и кидариты = народ Х из "Бэй ши".

 

В общем, мягко говоря, бред. И вообще, нумизматический материал - это очень слабая зацепка, т.к. есть и подражательный чекан, и бытование одного типа монеты на самых разных территориях (скажем, арабские дирхемы у славян или в Заполярном Урале). 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Вот что пишут об отождествлении народа цитоло из "Вэй шу" с кидаритами:

The first information about Kidara in “Weishu”, probably reaching China as a result of Tong Wan’s embassy in AD 437 because the Chinese pilgrim Faxian who visited Gandhara at that time did not mention any such event. 

 

“Weishu” reports:

“The king Chi-to-lo (Kidâra), who was brave warrior, at last organized troops and marched to the south to invade the Northern India, crossing the Great Mountains [Hindûkush] and completely subjugated five countries to the north of Ch’-ien-t’o-lo (Gandhâra).” 644

 

 

Ссылка 644 идет на: Enoki 1969

K. Enoki, On the date of the Kidarites. Memoirs of the Research Department of the Toyo Bunko (The Oriental Library) 27, 1969, 1-26

 

Итак, что имеем по факту - не "Бэй ши", а "Вэй шу", и не "кидариты", а некие цитоло. А вот кто они - непонятно. На всякий случай вот про них:

Правитель цитоло (Кидара), бывший храбрым воином, в конце концов собрал войска и направился к югу для завоевания северной Индии, перейдя Большие Горы (Гиндукуш) и полностью подчинил страны на север от Цяньтоло (Гандхара)

 

 

Естественно, ни про каких яда не упомянуто. Откуда взялись эти цитоло - тоже непонятно. Отождествления сделаны Эноки и исходный пункт для похода цитоло неясен. С чего взяли, что это кидариты - ума не приложу. Тем более, что тут не пиньинь, а устарелый Уэйд-Джайлз, по которому правильно прочесть китайское название практически бесполезно.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Вообще, в тексте главы о Западном Крае в "Вэй шу" идет речь о 60 (!) владениях. Правда, большая часть - просто упоминание в одну строку. Это именуется в историографии "кратким" или "сверхкратким" упоминанием.

 

Вот весь список:

1.     Владение Шаньшань (Пишань)

2.     Владение Цемо (Черчен)

3.     Владение Юйтянь (Хотан)

4.     Владение Бошань

5.     Владение Сицзюйбань

6.     Владение Цюаньумо

7.     Владение Цюйша

8.     Владение Цзюйши (тж. Чэши)

9.     Владение Цеми

10.  Владение Яньци (Карашар)

11.  Владение Гуйцы (Куча)

12.  Владение Гумо

13.  Владение Вэньсу (Онсу)

14.  Владение Вэйтоу

15.  Владение Усунь

16.  Владение Шулэ (Кашгар)

17.  Владение Юэбань

18.  Владение Чжэчжиба

19.  Владение Мими (Маймург)

20.  Владение Сиваньцзинь

21.  Владение Нюйми

22.  Владение Лона

23.  Владение Сутэ (Согд)

24.  Владение Босы

25.  Владение Фулуни

26.  Владение Сэчжисянь

27.  Владение Цзясэни

28.  Владение Бочжи

29.  Владение Моучжи

30.  Владение Афутайхань

31.  Владение Хушими

32.  Владение Носэболо

33.  Владение Цзаоцзячжи

34.  Владение Цзябудань

35.  Владение Чжэшэ

36.  Владение Цзябэй

37.  Владение Чжэсюэмусюнь

38.  Владение Цяньдунь

39.  Владение Фудиша

40.  Владение Яньфуе

41.  Владение Большое Юэчжи

42.  Владение Аньси

43.  Владение Дацинь

44.  Владение Агоуцян

45.  Владение Болу

46.  Владение Малое Юэчжи

47.  Владение Цзибинь

48.  Владение Тухуло

49.  Владение Фухо

50.  Владение Южное Тяньчжу

51.  Владение Бадоу

52.  Владение Яда

53.  Владение Чжуцзюй

54.  Владение Кэпаньто

55.  Владение Бохэ

56.  Владение Бочжи

57.  Владение Шэми

58.  Владение Учан

59.  Владение Цяньто

60.  Владение Кан

Share this post


Link to post
Share on other sites

Владение Аньси по "Вэй ши":

Владение Аньси, расположено к западу от хребта Цунлин, находится в городе Вэйсоу. На севере граничит с Канцзюй, на западе смыкается с Босы, лежит на северо-запад от Большого Юэчжи, от Чанъани отстоит на 21 500 ли.

 

 

Сведения, как видим, более чем недостаточны и относятся к разным временам. Потому что Кан к тому времени уже сменил Канцзюй (см. список стран из "Вэй шу"), Босы - это точно не Иран, т.к. когда Сасаниды уничтожили Парфию, то остался только Иран, да и выяснили уже, что Босы тут - совсем не Иран. Большой Юэчжи в V в. - это анахронизм, т.к. это владение давным давно превратилось в Кушанское царство и уже даже успело погибнуть. А расстояние, если по всяким хитрым тропам идти - можно и не такое намотать. 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Собственно, что теперь ясно о Яда?

 

Что прародиной их были степи где-то к северу от китайской укрепленной линии. Восточнее Ордоса кочевали другие народы - сяньби и т.п. Значит, яда кочевали в северо-западном-западном секторе, т.к. северо-запад был занят жужанями. Т.е. это земли восточной части Джунгарии.

 

Сначала это было небольшое владение. О кочевании юэчжи в тех местах при сюнну ничего не известно. Можно только допустить, что какая-то часть юэчжи осталась в Ганьсуском коридоре после глобального разгрома больших юэчжи сюнну во II в. до н.э. и перекочевала впоследствии северо-западнее, подчиняясь сюнну как вассал. Но об этом в "Ши цзи" и "Хань шу" не говорится. Странно, но надо отметить сей факт.

 

Скорее всего, жужани в V их подвинули на запад и они сражались с гаочэ за земли от Яньци (Карашар) примерно в 499-501 гг. После чего они окрепли и стали большим государством, которое покорило многие малые царства ВТ.

 

Сношения с Вэй они не прекращали практически на протяжении 80 лет (455-534), т.е. были хорошо известны вэйцам. Но численность яда была невелика - всего около 100 тысяч собственно яда. 

 

Яда по всем данным кочевники, живут в войлочных юртах, но не монголоязычны, не тюркоязычны, практикуют полиандрию, религия неизвестна. У высшего слоя есть полигамия, при этом жен расселяют так, чтобы они жили на разных кочевьях. Не используют телеги, но используют колесницы! Стригут волосы, носят одежду, украшенную подвесками из самоцветов. В состав их владений входят обрабатываемые вассальным оседлым населением земли. О торговле яда неизвестно, но известно о внеэкономическом принуждении (грабежи и взимание дани). Очень строгие законы, но сведений о письменности и кодификации законодательства нет. В результате войн расширили свои территории на 1000 ли (около 500 км.).

 

В общем, как-то не тянут они ни по каким признакам на "государство эфталитов" с городами (город один - ставка правителя с храмами и пагодами), с монетами, письменностью, развитой торговлей и т.д. Да и признаков нет, что они - где-то за Гиндукушем имели земли.

 

Думайте сами, кто это.

Share this post


Link to post
Share on other sites
THE HEPHTHALITE EMPIRE*
B. A. Litvinsky
Origins
From the mid-fifth to the mid-sixth century Central Asia was ruled by the
Hephthalite tribes. There are many gaps in our knowledge of the origin of the
Hephthalites and the formation of their state, the first difficulty being that they
are given different names in the various sources. In Chinese sources the name
of the dynasty is I-ta (a variant of I-tien, ancient *iep-t’ien) and their king bears
the name Yen-tai-i-li-t’o (ancient *Yeptalitha) (Enoki, 1959, p. 7.). In Syriac sources they are called
eptalit, аbdel; in Greek-language sources, Abdelai, Ejqalitai; in Armenian
sources, hep‘t’al; in Middle Persian sources, heftal, and also hyon; in Arabic
sources, haital; and in New Persian sources, hetal.2 Another name for them is
Chinese Hua. According to Balcami, the etymology of the word ‘Hephthalites’
is as follows: ‘in the language of Bukhara’, it means ‘strong man’.3 In Khotanese
Saka a similar word exists, meaning ‘brave, valiant’.
The legends on Hephthalite coins are in the Bactrian script. They feature
a Bactrian title, XOADHO, for the ruler together with another Bactrian title,
sao. One coin bears the title bogo, meaning ‘lord’ or ‘ruler’. The names of
Hephthalite rulers given in Firdausi’s Shah-name are Iranian. Gem inscriptions
and other evidence4 show that the official language of the ruling upper class of
the Hephthalites in their Tokharistan territories was an East Iranian language.
Chinese sources do not agree on the origin of the Hephthalites. Some
hold that they originated in Ch’e-shih, that is, from Turfan; others consider
them to be ‘descendants of K’ang-chü’ in southern Kazakstan; still others
postulate that they were descended from the Great Yüeh-chih. The Chinese
writer Wei Chieh, who personally conversed with some Hephthalites, dejectedly
observed:
 
However, the information has come from remote countries, and foreign languages
are subject to corruption and misunderstanding. Moreover, it concerns matter of very
ancient time. So we do not know what is certain. [in this way] it is impossible to
decide [the origin of the Hephtalites] (Enoki, 1959, p. 7).
 
Information about the physical appearance and language of the Hephthalites
also lacks precision. For example, Procopius of Caesarea (I, 3) writes:
 
Although the Hephthalites are a Hunnish people and are so called, they do not mix
and associate with those Huns whom we know, for they do not share any frontier
region with them and do not live close to them . . . They are not nomadic like the
other Hunnish peoples, but have long since settled on fertile land . . . They alone of
the Huns are white-skinned and are not ugly. They do not have the same way of life
and do not live such bestial lives as the other Huns, but are ruled by one king and
possess a legal state structure, observing justice among themselves and with their
neighbours in no lesser measure than the Byzantines and Persians.
 
With regard to language (see also pages 148–9), the Chinese chronicle the Peishih
reports that ‘Their language differs from that of the Juan-juan, Kao-ch’e
and various Hu’ and the account in the Wei shu is similar. The reference to the
Hu language testifies to the fact that the language of the Hephthalites was distinct
from that of those Iranian-speaking people of Central Asia who were
called Hu by the Chinese.
In the seventh century, after the destruction of the Hephthalite state,
Tokharistan was visited by a Chinese pilgrim, Hsüan-tsang, who wrote of the
Hephthalite population:
 
[Their] language and letters differ somewhat from those of other countries. The
number of radical letters is twenty-five; by combining these they express all objects
around them. Their writing is across the page, and they read left to right. Their literary
records have increased gradually, and exceed those of [the people of] Su-le or
Sogdiana.
 
This is a clear reference to a Greek-based script of Bactrian origin used in southern
Central Asia and Afghanistan up to the eighth century.
In Middle Persian, Byzantine and Indian sources we find the designation
‘Red’ and ‘White’ Huns. This may reflect a division among the Hephthalites or
a distinction between Hephthalites and Türks.7 This is also reflected in the
mural art: for example, some of the envoys in the scene of the Hephthalite
embassy in the Afrasiab palace are ruddy-faced, while others are pale (Fig. 1).
These were possibly ethnolinguistic (less probably socio-economic) population
groups. The total size of the Hephthalite population is unknown, but in
Tokharistan alone there were 5–6,000 Hephthalite warriors – with their families,
this suggests some 50,000 individuals, but there must have been considerable
fluctuations during the period.

 

Political and military history
The political history of the Hephthalites can be deduced from Armenian, Arabic,
Persian, Byzantine, Chinese and other sources.
The fifth-century Armenian historian, Elishe Vardapet,
who was a contemporary, reports that the emperor was obliged to do battle
with the tribes of the Hephthalites from 442. The situation was so serious that
Yazdgird even had to transfer his residence to the northern border. It has been
suggested that this was also the time when the Hephthalites made their appearance.
8 As early as 456, an embassy from the Hephthalites arrived in China (Enoki, 1955, p. 234, Table).9
Another source states that Peroz ‘was supported by the inhabitants of
Tokharistan and the neighbouring regions’ and refers to ‘the people which
conquered Tokharistan called Haital [that is Hephthalites]’.10 In the mid-fifth
century the Hephthalites increased greatly in strength and Tokharistan, with
the surrounding regions, came under their rule. According to Harmatta, ‘it is
likely that the Hephthalites attacked the Transox[an]ian territory of the Kidarites
in 466’ and at the same time they ‘took possession of the eastern part of
Kusansahr, and then very soon they occupied also Balx [balkh] from the Persians’.
11
In gratitude for their assistance, Peroz extended the power of the
Hephthalites still further. In particular, he ceded to them the district of Taliqan (Balcami, 1869, pp. 127–8).12
But there were disagreements between the Central Asian tribes and the
Sasanians, leading to conflict and wars. First, Peroz clashed with the
Hephthalites, who are considered by some scholars to have taken advantage of
the civil war in Mesopotamia to seize Balkh (Priscus of Panion, 35).13
What is known is that in the 460s or the 470s
Peroz waged three wars against the Hephthalites. The first war ended in his
being taken prisoner and later released for a ransom partly paid by the Byzantine
emperor. The second war ended as ingloriously as the first: Peroz was
defeated and was once more taken prisoner. He was forced to give assurances
never again to oppose the Hephthalites and to send instructions that a huge
ransom should be paid for him. Since the treasury was unable to send the ransom,
Peroz left his son as hostage.
The Hephthalites had strong forces. Sources describe them as skilful
warriors and their army as powerful. They were armed with clubs and the
Chinese considered that they were excellent archers. According to other sources,
their main weapon was the sword. Judging by their military operations, they
probably possessed a strong cavalry force led by an asbarobido (cavalry commander).
14
In Iran, according to Lazar of P’arp:
 
Even in time of peace the mere sight or mention of a Hephthalite terrified everybody,
and there was no question of going to war openly against one, for everybody remembered
all too clearly the calamities and defeats inflicted by the Hephthalites on the
king of the Aryans and on the Persians.
 
Not only the common soldiers but also the dignitaries and military chiefs feared
the Hephthalites. When Peroz set off on campaign, ‘his troops went forward
more like men condemned to death than warriors marching to war’. When
news of the third campaign reached the king of the Hephthalites, he sent his
representative to Peroz with this message: ‘You concluded peace with me in
writing, under seal, and you promised not to make war against me. We defined
common frontiers not to be crossed with hostile intent by either party.’ (Ter-Mkrtichyan, 1979, pp. 55–6). An
important point to emerge from this text is that the Hephthalites appear not
merely as a group of nomadic tribes but as a state formation, on an equal footing
with Sasanian Iran and fully versed in statesmanship.
Al-Tabari’s text is very similar in this respect, although he incorrectly
calls these tribes Türks (instead of Hephthalites). According to his account
(which, however, also contains some elements of legend), Peroz reached the
tower which had been built by Bahram Gur (Bahram V, 420–438) on the border
between the regions of Khurasan and the Hephthalites to prevent them
crossing into Khurasan; this was in accordance with the pact concluded between
the Hephthalites and the Persians (i.e. Sasanians) that neither party should
violate the border. Peroz, for his part, had promised Akhshunvar, the king of
the Hephthalites, that he would not go beyond their borders. Peroz had 50
elephants and 300 men harnessed to Bahram Gur’s tower. They drew the tower
along in front of him while he marched behind, declaring that in that way he
was not breaking his pact with Akhshunvar.
The Hephthalite troops retreated, but then Akhshunvar ordered deep
pits to be dug, lightly timbered over and topped with soil. These booby traps,
laid in the path of the pursuing Sasanian army, played a decisive part, breaking
its battle formation and ensnaring many soldiers. Peroz was killed and many
of his retinue, including his daughter, were taken prisoner by the Hephthalites,
who seized his treasure. One of Peroz’ followers, called Sukhra, subsequently
managed to retaliate and forced the Hephthalites to withdraw.16 A similar account
is given by al-Dinawari.17
Following internecine conflict over the Sasanian throne, one of Peroz’
sons, Kavad, fled to the Hephthalites. Having lived with great honour among
them for four years, he married the daughter or sister of the Hephthalite king,
who provided him with troops. Kavad seized the throne with these troops in
488, becoming king of Sasanian Iran.18 As a result of political and kinship ties,
the Hephthalites subsequently took part in Kavad I’s military campaigns and
Hephthalite troops armed with cudgels were present at the siege of Edessa.19
As a result of internal events in Iran – the Mazdakite movement (see
Chapter 17, Part One) and the revolt of the nobility against the king – Kavad
once more fled to the Hephthalites. The Hephthalite king agreed to provide
him with 30,000 troops; in return, Kavad was obliged to make territorial concessions
and in 498 he handed over Chaganiyan to his allies.20 Iran had to pay
tribute to the Hephthalites for many decades, from 484 until the middle of the
sixth century. Part of the Sasanian coinage was countermarked with a
Hephthalite sign, and these were the coins used for payment of the tribute (Göbl, 1967, pp. 193–4; 1971, p. 70).21
This situation continued into the early years of the reign of Khusrau I (531–
579).
In the second half of the fifth century and the first half of the sixth, silver
coins of Peroz (and imitations with various overstrikes) circulated in northern
Tokharistan. The genuine Peroz drachms belong mainly to the time when some
of those regions, particularly Chaganiyan (Shi-han-na in the Chinese sources),
were still under the Sasanians. Peroz drachms were subsequently minted in
Chaganiyan with Bactrian and Sogdian overstrikes, together with imitations of
Peroz coinage with Bactrian legends. Many coins were issued under Khusrau I,
particularly from the 540s onward. Coins were subsequently minted which
were imitations with overstruck names and portraits of local Hephthalite leaders.
This series is completed with the issue of a coin of the type of Khusrau I, but
with the name of a local ruler (Rtveladze, 1983, pp. 74–5).
The Hephthalites thus entered the historical arena in the mid-fifth century,
apparently in eastern Tokharistan. By the end of the century they had
taken possession of the whole of Tokharistan, including the Pamirs, and a considerable
part of Afghanistan. At the same time, they seized much of East
Turkestan. In 479 they subjugated the region of Turfan, and between 497 and
509 the region of Karashahr and what is today Urumchi. In 522 P’o-lo-men,
the leader of the Juan-juan in an area to the north of Dunhuang, fled to the
Hephthalites to seek their protection. Earlier, probably in the late fifth century,
Kashgar and Khotan had come under the power of the Hephthalites, who
subjugated practically the whole of East Turkestan. As Enoki has correctly
pointed out, the Hephthalites reached the zenith of their power with their seizure
in 509 of Sughd (the capital of Sogdiana), which then ceased sending
embassies to China.
Conquests in Gandhara and northern India
The late fifth and early sixth centuries saw the start of Hephthalite raids on
Gandhara and subsequently on the whole of northern India. In 477 the Kidarites
in Gandhara had sent an embassy to China (Enoki, 1955, pp. 234–5; 1959, pp. 25–7), but the Chinese pilgrim Sung
Yün, who visited Gandhara in 520, noted that the Hephthalites had conquered
the country and set up their own ruler. ‘Two generations then passed.’ (Yang Hsüan-chih, 1984, p. 235) On
this basis, Marshall assumes that the invasion took place earlier (reckoning one
generation to be 30 years: 520 – 60 = 460) (Marshall, 1951, p. 75).
In the early second half of the fifth century the Hephthalites came into
conflict with the Guptas, who had by then passed the zenith of their power
and prosperity. According to the Junagadh rock inscription of c. 457, King
Skandagupta won a victory over hostile kings and over tribes which seem to
have been Hephthalites (or Kidarites; see pages 123–4). Another inscription
proclaims that he bore the title, ‘lord of a hundred kings’ (Gupta, 1974, pp. 329–38; cf. Singh and Bannerji, 1954, p. 89). The initial attacks
of the Hephthalites were thus repulsed, but at the price of stretching all the
forces of the Gupta Empire.27
Skandagupta was the last great ruler of that dynasty, reigning from c. 454
to c. 467.28 The central power of the Gupta state subsequently declined,
particularly in the last quarter of the fifth century under King Budhagupta,29
the time at which the penetration of the Hephthalites into the subcontinent
began. In the late fifth and early sixth centuries the Hephthalites in India came
under the leadership of Toramana (see also Chapter 7, Part One), described in
one Indian inscription as the ‘renowned Toramana, the boundlessly famed ruler
of the earth’. Launching an offensive from Panjab, he conquered the whole of
western India and even Eran (in modern Madhya Pradesh). Numismatic evidence
indicates that he ruled in Uttar Pradesh, Rajputana, Panjab and Kashmir.
30 His conquests brought with them the destruction of towns, villages and
Buddhist monasteries, and the monasteries never recovered. Many local rulers
acknowledged themselves to be subjects of Toramana.31
In the time of Toramana, the Hephthalites in India began to operate independently
of the Central Asian branch, though the link between them does
not seem to have been broken.32 According to the Gwalior inscription,
Toramana’s son was called Mihirakula (in Jain sources, Caturmukha-Kalkin or
Kalkiraja). He intensified his father’s efforts to conquer the whole of northern
India, and in this he was highly successful.33 Over a century later, the Chinese
pilgrim Hsüan-tsang paid particular attention to this ruler’s life and activities
in the account of his travels. He writes of Mihirakula: ‘He was of quick talent
and naturally brave. He subdued all the neighbouring provinces without
exception.’34
The account of Cosmas Indicopleustes (writing in the early sixth century)
confirms that the Hephthalites in India reached the zenith of their power
under Mihirakula, with their capital at Sakala (modern Sialkot). Hsüan-tsang
recounts the fate of Mihirakula: he was ultimately opposed by the Gupta ruler
Baladitya, who had previously been paying him tribute (this is assumed to have
been Narasimhagupta I).35 Baladitya’s opposition stemmed from the atrocities
perpetrated by the Hephthalite leader and the destruction of Buddhist buildings,
which is also reported in the Kashmir chronicle the RajataraNgini and in
Jain sources.
According to Hsüan-tsang, Mihirakula was taken prisoner by Baladitya,
but was subsequently released. Power over the Hephthalite tribes had meanwhile
been seized by Mihirakula’s brother and Mihirakula himself set off for
Kashmir, where the king received him with honour. A few years later, Mihirakula
incited the townspeople of Kashmir to revolt against their king and seized power
there. He then went westwards and occupied Gandhara, where he killed many
of the inhabitants and destroyed the Buddhist shrines, only to die shortly afterwards.
36 While the details of this account by Hsüan-tsang may be unhistorical,
the broad outline is worthy of note.
In assembling the events of Mihirakula’s life, the RajataraNgini asserts
that he was a powerful king who ruled Kashmir and Gandhara and even (this
is clearly an exaggeration) conquered southern India and Ceylon. Cosmas
Indicopleustes calls him ‘king of India’, though he mentions that the possessions
of the Huns in India (i.e. Hunas) were divided from the other Indian
kingdoms by the mighty River Phison (Indus).
Persecution of the local population, combined with religious intolerance,
set the local Indian population against the Hephthalites and deprived them of
support.
Although small communities and
even principalities of Hephthalites survived in India after the middle of the
sixth century, they did not wield any significant political influence.
The Hephthalites of Central Asia
By the middle of the sixth century, the Hephthalites of Central Asia found
themselves squeezed between Sasanian Iran, whose power had increased tremendously
under Khusrau I, and the Türks, who had conquered much of the
north-east of Central Asia. The opponents of the Hephthalites entered into
diplomatic negotiations with one another, but when the kaghan of the Türks
dispatched ambassadors to Iran, they were killed in Hephthalite territory at
the command of the Hephthalite king. The kaghan moved his forces and seized
Chach (modern Tashkent) and continued to the Syr Darya (Jaxartes). The forces
of the Hephthalites gathered in the region of Bukhara, towards which
Hephthalite detachments marched from Termez, southern Tajikistan and even
the Pamirs. An eight-day battle was fought in the Bukhara area, in the course
of which the Hephthalites were routed. Their troops fled south and there elected
a new king, Faganish (or Afganish), but the south of Central Asia had been
occupied by Sasanian troops and the new Hephthalite ruler acknowledged the
supremacy of Khusrau I (see also Chapter 7). This marked the end of the
Hephthalite state in Central Asia. (These events took place in the period 560–
563.) (Mohl, 1868, pp. 306–16; Shmidt, 1958, p. 453; Nöldeke, Tabari, 1973, pp. 158–9; Moravcsik,
1958, pp. 275–6; Grignaschi, 1980)
Central Asia was devastated as a result of this struggle, whereupon relations
between the allies (Türks and Sasanians) became strained. This worked
to the advantage of the Hephthalites: individual semi-independent Hephthalite
principalities continued to exist in the Zerafshan valley, paying tribute to the
Türks (Menander, fragment 18). The situation was similar in the south, except
that here the Hephthalites paid tribute to the Sasanians. Khusrau I found a
pretext to cross the Amu Darya (Oxus). Power over the littoral of the Amu
Darya later passed to the Türks, who then occupied all the territory of Afghanistan.
Small Hephthalite principalities continued to exist in southern
Tajikistan and Afghanistan for a long time; some of them (in particular Kabul)
remained independent.39
According to Gafurov:
 
The Hephthalites thus established a huge state structure even greater in geographic
extent than that of the Kushans, but at the same time it was more loosely-knit and
more unstable. They succeeded both in halting the armies of Sasanian Iran in the east
and in inflicting a shattering defeat on the Sasanian kings. Hephthalite rulers even
settled succession claims to the title of shahanshah of Iran, while regular payment of
tribute to them was a major concern for many Iranian governments. In conclusion,
the Hephthalites played an important part in the ethnogenesis of the peoples of India,
Afghanistan and, in particular, Central Asia.40

 

Social structure and administration
According
to Procopius, the Hephthalites had ‘since time immemorial’ lived a settled
life, ‘were ruled by one king’ and ‘had a state system based on law’. A Türk
mission reported to Byzantium that the Hephthalites were ‘a tribe which dwelt
in towns’ (see also pages 149–50); indeed, after their victory over the
Hephthalites, the Türks became ‘the masters of their towns’ (Menander, fragment
18). Theophanes Homologétés (fragment 3) states that after their victory
over the Iranians, the Hephthalites became the masters of the towns and ports
previously held by their enemy.41 Chinese chronicles and travellers, however,
provide a different picture. For example, according to the Sui shu [Dynastic
Annals of the Sui], the Pei-shih and other sources, in the land of the Hephthalites
there were ‘neither cities and towns nor fixed residence of their king’.42 Sung
Yün reported in 518 that, in the land of the Hephthalites:

 

there were no walled cities for residences; [the area] was kept in good order by a
patrolling army. The people lived in felt [tents], moving from one place to another in
pursuit of water and pasture lands: they moved to cooler areas in summer and warm
regions in winter. The natives were simple rustic folk, unversed in writing the rites or
moral precepts. (The traveller, of course, meant Chinese writing, rites and moral precepts. See Yang Hsüanchih,
1984, p. 225)
 
Even the Chinese sources do not agree, however. Thus, according to the Chou
shu [History of the Chou Dynasty] (15a), ‘it [the land of the Hephthalites] has
its capital in the walled city of Pa-ti-yen’, a name meaning something like ‘the
walled city in which the king resides’.44 Hsüan-tsang’s report on the country
of Hsi-mo-ta-lo (a Sanskritized form of the ethnonym, Heptal) helps to resolve
these conflicting accounts. According to the Chinese pilgrim, after their
ancestors had established a strong state and subjugated their neighbours, the
Hephthalites ‘migrated and scattered in foreign countries where they rule scores
of strongly walled cities and towns with so many chiefs. They [also] live in
tents of felt and remove from one place to another.’45
The following explanation may be advanced for all the differing accounts.
The core of the Hephthalite population was originally nomadic or semi-nomadic
but later, after seizing control of vast regions with towns and fortresses, the
Hephthalite élite, like other conquering nomads (for example, the Karakhanids
and the Seljuks), began to settle in towns and were followed by other groups
from the newly arrived non-urban population. The sources simply mention
isolated episodes in this complex story – hence the discrepancies.
One of the most difficult questions concerns the Hephthalites’ social structure.
From the description of their funeral rites in the Chinese chronicles (see
pages 147–8), we learn that there were both rich and poor Hephthalites and
that their rites were completely different.46 Consequently, it was a class society
with marked social and property differentiation. In his description of the luxurious
dwelling of the Hephthalite king with his golden throne, and the magnificent
clothes of the king and queen inlaid with gold and precious stones,
Sung Yün notes that ‘there were differences, it was observed, between the nobleman
and commoners’. He continues: ‘For the people’s clothing and ornaments,
there was nothing but felt.’47
At the apex of Hephthalite society was the king, whose residence was a
fortified town.48 According to Byzantine sources, the Hephthalites ‘were ruled
by one king’. The legends on coins sometimes contain the terms XDHO and
XOADHO (sovereign) and the expression ‘great sovereign’ is occasionally
encountered.49 Names of individual monarchs are known (some from historical
accounts). Thus, according to Firdausi, the Hephthalites were led by a king
called Gatfar during their struggle against the Türks, which ended in their defeat
at the battle near Bukhara (see page 143 above). It is possible that the kings
were chosen in peacetime as well as in exceptional circumstances but it is not
known who chose them, perhaps the élite. One Chinese account states that the
throne of the Hephthalites ‘was not transmitted by inheritance but awarded to
the most capable kinsman’.50
The Hephthalite state covered a huge territory and the regions forming it
were dependent upon the central authority to varying degrees. According to
Sung Yün, ‘the state received tribute from a number of countries . . . altogether
delegates from more than forty countries came to pay tribute and offer congratulations
on appropriate occasions’.51 According to another source, countries
‘large and small, altogether more than twenty, are all subject to it [the
Hephthalite state]’.52
There was an administrative machinery at both central and regional levels.
During the 550s the Hephthalite king had an adviser (minister?) by the
name of Katulf (Menander, fragment 10). Such titles as oazorko, fromalaro,
hazaroxto and asbarobido (commander of the cavalry) are known from inscriptions
on gemstones.53 The state system was a complex amalgam of institutions
originating in Hephthalite society and frequently going back to ancestral tribal
arrangements, as well as institutions which were native to the conquered regions.
Money was minted and we know of many series of coins. Excellent
classificatory and typological works have been published,54 but insufficient use
has been made of these coins as a historical source.
Central control in the Hephthalite state was weak and local dynasties
continued to rule in a number of regions. Such was the case in Chaganiyan, on
the upper and middle reaches of the Surkhan Darya. One of the rulers of this
dynasty was Faganish (see page 143 above), whose name is known from written
sources; the names of other rulers appear on Chaganiyan-Hephthalite coins.
The name of another Chaganiyan ruler, Turantash, appears on a long inscription
at Afrasiab. In the first quarter of the eighth century, Chaganiyan was
ruled by Tish, the ‘One-Eyed’ (in the Sogdian language, Tish is the name of the
star Sirius). The Manichaean religion was widespread in Chaganiyan together
with Buddhism.55
Another powerful domain, Khuttal (Kou-tou or Kou-tou-lo in the Chinese sources), was also associated with the Hephthalites. It was located in
the basin of the River Kyzyl-su, but at times also included the basin of the
River Vakhsh. Khuttal also had a local dynasty with an established order of
succession to the throne, according to Arabic sources. The rulers took the Iranian
title of Khuttal-shah or sher-i Khuttal. The Arabs referred to them as muluk
(pl. of malik, king).56 In the southern part of Central Asia and northern Afghanistan,
in the region known as Bactria under the Achaemenids and later as
Tokharistan (T’ou-ho-lo or Tou-ho-lo in Chinese sources from 383), there were
some 30 dominions in the sixth to the seventh century with their own rulers,
some of whom were of Hephthalite extraction.
Religious life and polyandry
Information about the religion of the Hephthalites is provided by the Chinese
sources. Sung Yün reports that in Tokharistan ‘the majority of them do not
believe in Buddhism. Most of them worship wai-shên or “foreign gods”.’ He
makes almost identical remarks about the Hephthalites of Gandhara, saying
that they honour kui-shên (demons). The manuscripts of the Liang shu (Book
54) contain important evidence: ‘[the Hephthalites] worship T’ien-shên or [the]
heaven god and Huo-shên or [the] fire god. Every morning they first go outside
[of their tents] and pray to [the] gods and then take breakfast.’ For the
Chinese observer, the heaven god and the fire god were evidently foreign gods.
We have no evidence of the specific content of these religious beliefs but it is
quite possible that they belonged to the Iranian (or Indo-Iranian) group.57
Although Sung Yün states that the Hephthalites did not believe in Buddhism,
Buddhist religious establishments flourished in Tokharistan and other
areas. In India, however, the Hephthalites showed intolerance towards Buddhist
religious establishments. It may be supposed that the beliefs of the local
subject populations – including Buddhism – gradually began to gain ground
among the Hephthalites. Various forms of Zoroastrian beliefs were widespread
in Central Asia and northern and western Afghanistan in competition with
Buddhism. There were also many adherents of Hindu beliefs in Afghanistan
and in Tokharistan. Lastly, Manichaeism had taken firm root and Christianity
was spreading.
Chinese sources provide the following account of the funeral rites mentioned
above: ‘if a man dies, a wealthy family will pile up stones to form a
house [to keep the corpse]; a poor family will dig the ground for burial. The
articles of everyday use are buried with the dead.’ Another source describes a
third type of burial: ‘In burying the dead, the coffin is laid in a wooden case.
When a parent dies, the child will cut off one of his ears.’58 It is known, however,
that various types of burial structure, including small, surface-level stone
houses, pit graves and wooden coffins, were employed at the same period in
Ferghana; hence the hypothesis that these Chinese accounts are actually descriptions
of life in Ferghana.59
Polyandry was the Hephthalites’ most noteworthy social custom. Brothers
had one wife in common and the children were considered as belonging to
the oldest brother. The number of ‘horns’ on a married woman’s headdress
corresponded to the number of her husbands. This custom was practised in
ancient times among the Central Asian Saka people, the Massagetae
(Herodotus, I, 216); in medieval Afghanistan (according to al-Biruni); and
among present-day Tibetans.60
Language and scripts
Two accounts of the Hephthalite language have been quoted above, but they
are not very informative. Some scholars believe that the Hephthalites spoke a
Turkic language while others affirm that their language belonged to the East
Iranian group. Although the reading of Hephthalite coins and gemstones is
still the subject of much controversy, an interpretation of the names and titles
appearing on them, and of the names of Hephthalite rulers in Firdausi’s Shahname,
is possible from East Iranian languages. This does not, however, constitute
a conclusive argument. At present it can only be asserted that Bactrian
enjoyed the status of an official language in the Hephthalite domains in
Tokharistan.61
Late Bactrian script is a development of Bactrian script, which was itself
an adapted form of the Greek alphabet. Hephthalite script is typically semicursive
or cursive and much of it is difficult (or impossible) to read. Examples
of the Hephthalite written language have been discovered in East Turkestan,
Central Asia, Afghanistan and northern Pakistan. However, these are only insignificant
vestiges of the large quantity of written material which, if we are to
believe Hsüan-tsang, was to be found in the regions occupied by the
Hephthalites and particularly in Tokharistan.62
In the vast region controlled by the Hephthalites, people spoke various
languages, including Iranian (Middle Iranian, especially Bactrian, but also
Sogdian and Middle Persian, or Pahlavi), Indian tongues and others of which
we have no written records. Various scripts were also in use, particularly
Bactrian, Pahlavi, Kharoqthi and Brahmi.
Towns
The Hephthalite economy was composed of three sectors: urban, settled agricultural
and nomadic. Urban settlements did not outnumber rural settlements,
yet the economic, political, religious and cultural role of the towns was far
more important than that of the villages. Although very little is known about
the towns during the fifth and sixth centuries, it has been established that one
of the largest towns was Balkh, where exploratory excavations have been undertaken.
Hsüan-tsang (writing in 629) describes Po-ho (Balkh) as the Hephthalite
capital, with a circumference of approximately 20 li. He continues: ‘This city,
though well [strongly] fortified, is thinly populated.’ Balkh had about 100 Buddhist
viharas (monasteries) and some 3,000 monks. Outside the town was a
large Buddhist monastery, later known as Naubahar.63 Some idea of what Balkh
looked like in the fifth and sixth centuries may be obtained from the descriptions
of Arab authors,64 but their accounts all date from a later period. Unfortunately,
little archaeological work has been carried out on Balkh.65
Of the same size as Balkh was the early medieval town of Termez which,
according to Hsüan-tsang, lay on an east-west axis and had a circumference of
about 20 li. Termez had some 10 saNgharamas (monasteries) and perhaps
1,000 monks.66 Excavations have been conducted there but little evidence has
been found of the town between the fifth and the seventh century. It consisted
of a rectangular shahristan, or town (roughly 10 ha in area), and a large suburb
enclosed by a wall. The total area was approximately 70 ha and the entire town
was probably surrounded by a wall about 6 km long. It is likely that there was
also a citadel.67
According to Hsüan-tsang, the capital of Chaganiyan was half the size of
Termez and Balkh in terms of its circumference (10 li) and had five Buddhist
monasteries.68 It has been identified with the site of Budrach, which even in
Kushan times had an area of 20 ha and at the period under consideration occupied
a much greater area than the Kushan town. The expanded town had a
rectangular citadel, a fortified shahristan with an area of over 50 ha and, beyond
that, a large suburban area with farms, forts and religious edifices.69
The capitals of other regional domains were roughly similar to or larger
than the capital of Chaganiyan. The capital of the province of Hu-sha (or
Vakhsh) had a circumference of 16–17 li70 and is the site of Kafyr-kala in the
Vakhsh valley. It has a walled citadel (measuring 360 ´ 360 m) in one corner of
the rectangular town, which is, like the citadel, surrounded by a wall with towers.
The citadel contained the palace of the ruler (see below). The town was
divided in half by a central thoroughfare on which stood dwellings, and religious
and commercial buildings. Outside the town fortifications lay extensive
suburbs.71 There were also medium- and small-sized towns such as Kala-i
Kafirnigan.72
 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Еще раз и по буквам - кто чего отождествляет на основании Эноки - это их дело. Где соответствие в истории, территории, обычаях и общественных отношениях яда и эфталитов?

 

100 раз скажи эфталитхалва - во рту слаще не станет.

 

Литвинский копал Тахти Сангин, большие заслуги имеет, но к китайской историографии даже боком не лежал. И с чего яда = эфталит, сам не знает, а ссылается на Эноки. А тот привязывает их по "созвучию", которое весьма условно.

 

Копи-пастой без конкретики прошу больше ветку не огружать. Мнение Литвинского отлично и ценно, но нерелевантно.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Козьма Индикоплов, Христианская Топография, кн. 11 (о царстве Михиракулы (Белые Гунны или (?) Эвилат) в Индии и других царствах в Индии):

 

But, in the direction of the notable seats of commerce already mentioned, there are numerous others [of less importance] both on the coast and inland, and a country of great extent. Higher up in India, that is, farther to the north, are the White Huns.52 The one called Gollas when going to war takes with him, it is said, no fewer than two thousand elephants, and a great force of cavalry. He is the lord of India, and oppressing the people forces them to pay tribute. A story goes that this king once upon a time would lay siege to an inland city of the Indians which was on every side protected by water. A long while he sat down before it, until what with his elephants, [339] his horses and his soldiers all the water had been drunk up.53 He then crossed over to the city dryshod, and took it. These people set great store by the emerald stone and wear it set in a crown. The Ethiopians who procure this stone from the Blemmyes 54 in Ethiopia take it into India and, with the price it fetches, they invest in wares of great value. All these matters I have described and explained partly from personal observation, and partly from accurate inquiries which I made when in the neighbourhood of the different places.

The kings of various places in India keep elephants,55 such as the King of Orrhotha, and the King of Calliana, and the Kings of Sindu, Sibor and Male. They may have each six hundred, or five hundred, some more, some fewer. Now the King of Sielediba gives a good price both for the elephants and for the horses that he has. The elephants he pays for by cubit measurement. For the height is measured from the ground, and the price is reckoned at so many nomismata for each cubit, fifty it may be, or a hundred, or even more. Horses they bring to him from Persia, and he buys them, exempting the importers of them from paying custom. The kings of the continent tame their elephants, which are caught wild, and employ them in war. They often set elephants to fight with each other for a spectacle to the king.56They keep the two combatants apart by means of a great cross beam of wood fastened to two upright beams and reaching up to their chests. A number of men are stationed on this and that side to prevent the animals meeting at close quarters, but at the same time to instigate them to fight one another. Then the beasts thrash each other with their trunks till one of them gives in. The Indian elephants are not provided with large tusks, but should they have such, the Indians saw them off, that their weight may not encumber them in action. The Ethiopians do not understand the art of taming elephants; but should the king wish to have one or two for show, they capture them when young and subject them to training. Now the country abounds with them, and they have large tusks which arc exported by sea from Ethiopia even into India and Persia and the Homerite country and the Roman dominion. These particulars I have derived from what I have heard.

The river Phison separates all the countries of India [lying along its course] from the country of the Huns. In scripture the Indian region is called Euilat (Havilah). For it is thus written in Genesis: Now the river goeth out from Eden to water Paradise. And from there it was parted and became four heads. The name of the first is Phison (Pishon); that is it which compasseth the whole land of Euilat, where there is gold; and the gold of that land is good; there is the carbuncle and the jasper stone; where the writer clearly calls the country Euilat. This Euilat, moreover, is of the race of [340] Ham. For thus again it is written: The sons of Ham, Cush and Misraim, Phut and Caraan the sons of Cush, Sabâ and Euilat57; that is the Homerites and Indians, for Sabâ is situated in the Homerite country, and Euilat is in India. For the Persian Gulf divides those two countries. And that country has gold according to sacred scripture. It has also the pezerôs58 which Scripture calls anthrax (carbuncle) and the jasper stone, by which it designates the leek-green stone.59 Clearly therefore does divine scripture, as being really divine, relate these things, even as the whole of our treatise goes to show.

 

52. 2 Gr. leukoi\ Ou}nnoiThe absence of the rough breathing from the name is notable, since another form of it is Xou~noi. About the year 100 of our aera the most warlike tribes of the Huns, impatient of bearing longer the Chinese yoke, turned their faces westward, and having left behind them the mountains of Imaus, directed their march, some to the Oxus, and others to the Volga. "The first of these colonies", says Gibbon in his 26th Chapter, "established their dominion in the fruitful and extensive plains of Sogdiana, on the eastern side of the Caspian, where they preserved the name of Huns, with the epithet of Euthalites or Nephthalites. Their manners were softened, and even their features were insensibly improved by the mildness of the climate, and their long residence in a flourishing province which might still retain a faint impression of the arts of Greece. The white Huns, a name which they derived from the change of their complexions, soon abandoned the pastoral life of Scythia." Sir William Hunter, at p. 170 of his work on The Indian Empire, says: "The latest writer on the subject (the fortunes of the Scythian or Tartar races in Northern India) believes that it was the White Huns who overthrew the Guptas between 465 and 470 A.D. He (Dr. J. Ferguson) places the great battles of Korur and Maushari, which 'freed India from the Sâkas and Hunas', between 524 and 544 A.D. Cosmas Indicopleustes, who traded in the Red Sea about 535 A.D., speaks of the Huns as a powerful nation in Northern India in his days."

53. 1 Even as the army of Xerxes and his beasts of burden drank up the Scamander.----See Herodot. vii, 43.

54. 2 The Blemmyes were fierce predatory nomads of the Nubian wilds and the regions adjacent. Emeralds were found in the mines of Upper Egypt, and were no doubt shipped from Adule for the Indian markets by the Ethiopian traders who bought them from the Blemmyes. If taken to Barygaza (Bharoch), they could be transported thence by a frequented trade-route to Ujjain, thence to Kabul, and thence over the Hindu Kush to the regions of the Oxus.

55. 3 Pliny has preserved from Megasthenes a section of his Indika, in which he states the number of elephants kept by each of the Indian kings in his time.

56. 1 A custom still in vogue.

57. 1 Gen. ii, 10-12.

58. 2 This is an incorrect form of paide/rwj, a kind of opal. 

59. 3 Gr. li/qon pra&sinon.

 

http://www.tertullian.org/fathers/cosmas_11_book11.htm

Share this post


Link to post
Share on other sites

Река исходит из Эдема, потомки Хама...

 

Серьезный источник, надо думать! Сам Козьма Индикоплов!

 

Давайте без всякой макулатуры. Рассматриваем сведения более адекватные - сведения послов, шпионов, паломников и военачальников. Они рисуют иную картину, где эфталиты (Литвинский уверяет, что Сун Юнь ошибался, уверяя, что яда не исповедуют буддизм - видать, лучше Сун Юня знал это!) никак не появляются.

 

Они могут оказаться совсем не тем народом, с кем их отождествляют. Можете сделать для себя небольшую работу - взять и свести все мои сведения о яда и сравнить с эфталитами? Удивитесь, что там даже не говорится, что они - европеоиды! В то время как юэчжи и население Кан - явные европеоиды. 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Копи-пастой без конкретики прошу больше ветку не огружать. Мнение Литвинского отлично и ценно, но нерелевантно.

Ну так, а как оспаривать то, чего не знаем? Традиционная т. з. не должна быть озвучена? Поняв её, и ознакомившись с данными китайских первоисточников, сможем понять, правы ли те, кто придерживается традиционной т. з. или нет. Литвинский ссылается на конкретных китайских путешественников. Вы пока их цитат не демонстрировали. Хотелось бы понять, о чём пишет Hsuan Tsang. И кто такие хуа (Hua), которые отождествляются (по традиционной т. з.) с эфталитами.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Река исходит из Эдема, потомки Хама...

 

Серьезный источник, надо думать! Сам Козьма Индикоплов!

 

Давайте без всякой макулатуры. Рассматриваем сведения более адекватные - сведения послов, шпионов, паломников и военачальников. 

Косма Индикоплов - обычный путешественник. Просто он, как полагается, отпетый христианин. В Индии был, и пишет о том, что видел и знает. А Священное Писание он повсеместно цитирует. Делают это и более серьёзные источники. Это не минус. Просто манера письма. Подобными цитатами кишит любая средневековая Хроника. Другое дело - кто такие эти Белые Гуны (о них, кстати, и без Козьмы известно). Традиционная т. з. отождествляет их с эфталитами в Индии. На основании, как я понял (из текста Литвинского), нумизматических данных.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Вы пока их цитат не демонстрировали.

 

Вы читаете только то, что сами копи-пастите? 

 

Столько информации о яда, сколько тут, во всех наших переводных изданиях нет. Литвинский НЕ читает по-китайски. 

 

Понятно?

 

Хотелось бы понять, о чём пишет Hsuan Tsang

 

Сюань Цзан ничего не пишет об эфталитах и яда.

 

И кто такие хуа (Hua), которые отождествляются (по традиционной т. з.) с эфталитами

 

Уже выкладывал про владение Хуа/Гу. Ищите.

 

Кто их с эфталитами отождествляет - сам себе злобный Буратино. Потому что нет реперных точек, позволяющих провести такое отождествление. ВСЕ "отождествления" по приниципу "если не они - то кто же тогда?". Ценность метода уже ясна - он не стыкуется ни по датам, ни по фактам с византийскими источниками.

Share this post


Link to post
Share on other sites
На основании, как я понял (из текста Литвинского), нумизматических данных.

 

Крайне ненадежные, фрагментарные и, по сути дела, мало что доказывающие данные.

 

Попробуйте без дат на монетах в общепринятой системе исчисления хотя бы воссоздать последовательность чекана. Удивитесь, насколько это сложно и малонадежно.

 

Все сведения по эфталитам и прочим бесписьменным народам относятся к сфере "конвенционального знания". И пришла пора браться и за эти авгиевы конюшни.

 

Боровкова порой увлекается, порой ошибается, но работает (вернее, работала - уже очень пожилая дама и, думаю, больших работ от нее теперь сложно ожидать). И ее данные, сопровождающиеся весьма тщательным объяснением хода мысли, убеждают гораздо больше, чем то, что "с плеча" рубят люди, на голубом глазу объединяют яда с эфталитами, не смотря на то, что суть описаний не соответствует.

 

На сладкое - 100500 таких уважаемых людей, как Литвинский и Эноки, не опровергнут слов "Бэй ши" и "Суй шу" о границах Западного Тюркского каганата:

На востоке отталкиваются от [горы] Дуцзинь, доходят на западе до Гуйцы (Куча), телэ, Иу (Хами) и все варвары Западного Края присоединились [к ним в качестве клиентов и союзников].

 

 

На востоке отталкиваются от горы Дуцзинь, на западе распространяются за Цзиньшань. Гуйцы (Куча), телэ, Иу (Хами) и все варвары Западного Края присоединились [к ним в качестве клиентов и союзников].

 

 

В 620-650 гг. власть Западного Тюркского каганата распространялась, по Сюань Цзану, примерно на среднее течение Сырдарьи, некоторые владения, например, как Тохаристан, были вассалами туцзюэ, но это было не повсеместно. Летняя ставка кагана располагалась в Чуйской долине. Кан оставался сильнейшим царством Средней Азии.

 

Остальное - пускай отождествляют, как хотят. Что с источниками делать будем?

Share this post


Link to post
Share on other sites

Предметы искусства из ВТ - весьма развитого края. Там масса царств, письменная история для которых весьма лапидарна. И там, на гигантских площадях ЦА и СА, есть места для множества царств, кроме замусоленных эфталитов, кидаритов и прочих швета хунов, которым тоже место остается, и которые не отождествляются с теми, кто жил в ЦА и СА без натяжек и допущений.

 

 

post-19-0-96395900-1428836960_thumb.jpg

post-19-0-25452600-1428836982_thumb.jpg

post-19-0-39785600-1428836999_thumb.jpg

post-19-0-28831800-1428837021_thumb.jpg

post-19-0-17552900-1428837234_thumb.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Некоторые карты с наиболее уверенными отождествлениями по ВТ:

 

post-19-0-32314300-1428837117_thumb.jpg

post-19-0-29799800-1428837138_thumb.png

post-19-0-03742200-1428837166_thumb.png

Share this post


Link to post
Share on other sites

Яда оспаривали у телэ область, на последней карте отмеченную как "Karaxahr" (Карашар). На первой карте это между Kurla  и Turfan.

 

Как видим, если у них там были основные центры, то до Ирана там - как до Киева в неудобной позе.

 

А если западная граница Западного Тюркского каганата проходила на среднем течении Сырдарьи (район Taraz на первой карте) в конце VI - первой половине VII вв., то о каком разделе земель эфталитов с Ираном может идти речь?

 

И сколько на этих свободных от традиционных воззрениях землях можно разместить всяких эфталитов, кидаритов и белых гуннов с уарами и хуни вперемешку?

 

На расстояния некоторые плохо внимание обращают - всего дел то!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Каталог гор и морей (Шань хай цзин) - (Восточная коллекция) - 2004
      By foliant25
      Просмотреть файл Каталог гор и морей (Шань хай цзин) - (Восточная коллекция) - 2004
      PDF, отсканированные стр., оглавление.
      Перевод и комментарий Э. М. Яншиной, 2-е испр. издание, 2004 г. 
      Серия -- Восточная коллекция.
      ISBN 5-8062-0086-8 (Наталис)
      ISBN 5-7905-2703-5 (Рипол Классик)
      "В книге публикуется перевод древнекитайского памятника «Шань хай цзин» — важнейшего источника естественнонаучных знаний, мифологии, религии и этнографии Китая IV-I вв. до н. э. Перевод снабжен предисловием и комментарием, где освещаются проблемы, связанные с изучением этого памятника."
      Оглавление:

       
      Автор foliant25 Добавлен 01.08.2019 Категория Китай
    • Черепанов А. И. Записки военного советника в Китае - 1964
      By foliant25
      Просмотреть файл Черепанов А. И. Записки военного советника в Китае - 1964
      Черепанов А. И. Записки военного советника в Китае / Из истории Первой гражданской революционной войны (1924-1927) 
      / Издательство "Наука", М., 1964.
      DjVu, отсканированные страницы, слой распознанного текста.
      ОТ АВТОРА 
      "В 1923 г. я по поручению партии и  правительства СССР поехал в Китай в первой пятерке военных советников, приглашенных для службы в войсках Гуаннжоуского (Кантонского) правительства великим китайским революционером доктором Сунь Ят-сеном. 
      Мне довелось участвовать в организации военно-политической школы Вампу и в формировании ядра Национально-революционной армии. В ее рядах я прошел первый и второй Восточные походы —  против милитариста Чэнь Цзюн-мина, участвовал также в подавлении мятежа юньнаньских и гуансийских милитаристов. Во время Северного похода HP А в 1926—1927 гг. я был советником в войсках восточного направления. 
      Я, разумеется, не ставлю перед собой задачу написать военную историю Первой гражданской войны в Китае. Эта книга — лишь рассказ о событиях, в которых непосредственно принимал участие автор, о людях, с которыми ему приходилось работать и встречаться. 
      Записки основаны на личных впечатлениях, рассказах других участников событий и документальных данных."
      Содержание:

      Автор foliant25 Добавлен 27.09.2019 Категория Китай
    • «Чжу фань чжи» («Описание иноземных стран») Чжао Жугуа ― важнейший историко-географический источник китайского средневековья. 2018
      By foliant25
      Просмотреть файл «Чжу фань чжи» («Описание иноземных стран») Чжао Жугуа ― важнейший историко-географический источник китайского средневековья. 2018
      «Чжу фань чжи» («Описание иноземных стран») Чжао Жугуа ― важнейший историко-географический источник китайского средневековья. 2018
      PDF
      Исследование, перевод с китайского, комментарий и приложения М. Ю. Ульянова; научный редактор Д. В. Деопик.
      Китайское средневековое историко-географическое описание зарубежных стран «Чжу фань чжи», созданное чиновником Чжао Жугуа в XIII в., включает сведения об известных китайцам в период Южная Сун (1127–1279) государствах и народах от Японии на востоке до Египта и Италии на западе. Этот ценный исторический памятник, содержащий уникальные сообщения о различных сторонах истории и культуры описываемых народов, а также о международных торговых контактах в предмонгольское время, на русский язык переведен впервые.
      Тираж 300 экз.
      Автор foliant25 Добавлен 03.11.2020 Категория Китай
    • Путь из Яркенда в Балх
      By Чжан Гэда
      Интересным вопросом представляется путь, по которому в прошлом ходили от Яркенда до городов Афганистана.
      То, что описывали древние китайские паломники, несколько нерелевантно - больше интересует Новое Время.
      То, что была дорога из Бадахшана на Яркенд, понятно - иначе как белогорские братья-ходжи Бурхан ад-Дин и Ходжа Джахан бежали из Яркенда в Бадахшан?
      Однако есть момент - Цины, имея все возможности преследовать белогорских ходжей, не пошли за ними. Вряд ли они боялись бадахшанцев - били и не таких.
      Скорее, дорога не позволяла пройти большому конному войску - ведь с братьями-ходжами ушло не 3000 кибиток, как живописал Санг Мухаммад, а около 500 человек (это с семьями), и они прибыли к оз. Шиве совершенно одичавшими и оголодавшими - тут же произошел конфликт из-за стада овец, которое они отбили у людей бадахшанского мира Султан-шаха Аждахара!
      Ищу маршруты, изучаю орографию Памира. Не пойму пока деталей, но уже есть наметки.
      Если есть старые карты Памира, Восточного Туркестана и Бадахшана в большом разрешении - приветствуются, ибо без них сложно.
    • «Чжу фань чжи» («Описание иноземных стран») Чжао Жугуа ― важнейший историко-географический источник китайского средневековья. 2018
      By foliant25
      «Чжу фань чжи» («Описание иноземных стран») Чжао Жугуа ― важнейший историко-географический источник китайского средневековья. 2018
      PDF
      Исследование, перевод с китайского, комментарий и приложения М. Ю. Ульянова; научный редактор Д. В. Деопик.
      Китайское средневековое историко-географическое описание зарубежных стран «Чжу фань чжи», созданное чиновником Чжао Жугуа в XIII в., включает сведения об известных китайцам в период Южная Сун (1127–1279) государствах и народах от Японии на востоке до Египта и Италии на западе. Этот ценный исторический памятник, содержащий уникальные сообщения о различных сторонах истории и культуры описываемых народов, а также о международных торговых контактах в предмонгольское время, на русский язык переведен впервые.
      Тираж 300 экз.