Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Дейотар, царь галатов

2 posts in this topic

Смыков Е. В. Дейотар, властитель галатов

Выступая в начале марта 43 г.1 в сенате с очередной, одиннадцатой по счету, речью против Марка Антония и перечисляя силы, которыми правитель­ство располагало на Востоке, Цицерон говорил: «У царя Дейотара и у его сына есть большая и по нашему образцу обученная армия. На его сына мы можем возлагать величайшие надежды, он в высшей степени одарен и обладает вели­чайшими добродетелями. А что сказать мне об отце? Свое благоволение к рим­скому народу он доказывает едва ли не с момента своего рождения. <...> С ка­кой похвалой, с каким уважением и почётом отзывались об этом муже Сулла, Мурена, Сервилий, Лукулл! Что же мне остается добавить о Помпее? Помпее, который считал Дейотара единственным истинным другом во всем мире, ис­кренне преданным человеком, единственным верным и надежным союзником римского народа!» (Cic. Phil. XI.33-34). Если к этому добавить, что с Дейотаром встречался Марк Красс накануне своего рокового похода (Plut. Crass. 17.2), а за­тем его помощью пользовались сам Цицерон и М. Бибул (Cic. Phil. XI.34), то окажется, что фоном биографии этого союзника римского народа служит внеш­няя политика Рима в Азии на протяжении почти четырех десятилетий - причем десятилетий, которые имели определяющее значение для дальнейших судеб этих территорий. Правда, когда Цицерон говорит, что Дейотар доказывает свое расположение к римскому народу «едва ли не с момента своего рождения», он несколько преувеличивает - эти сорок лет составляют вторую половину его жизни, тогда как о первой ничего не известно. Впрочем, такова же судьба почти  всех его современников-монархов в регионе - большая часть биографических сведений о них относится к событиям, так или иначе связанным с митридатовским кризисом.


Galatia_Map.png


Дейотар был сыном Синорига, тетрарха галатов-толистобогиев. Отец Дейотара известен нам как герой почти шекспировской истории, связанной с его любовью к красавице Камме, преступлением - убийством ее мужа, и местью Каммы, отравившей Синорига и себя во время брачной церемонии. Об этом рассказывают Полиэн и Плутарх (Plut. De virt. mul. 20; Amat. 22; Polyaen. VIII.39), причем никакой другой информации о Синориге в источниках нет. Если бы не афинская надпись, содержащая патронимик Дейотара, эту исто­рию вряд ли связали бы с его отцом, поскольку в повествованиях обоих наших источников нет ни малейших хронологических указаний.

Будущий правитель единой Галатии родился в последней трети II в. до н. э. Это время рассчитывается на основе ряда косвенных свидетельств. Во-первых, все данные источников говорят, что в 50-40-е гг. I в. Дейотар был уже очень почтенного возраста. Когда с ним встретился Красс в 54 г., он был уже старик (Plut. Crass. 17.2); учитывая, что самому Крассу в это время уже перева­лило за шестьдесят, считают, что Дейотар был старше него. О его глубокой ста­рости (exacta aetate) говорит Цицерон через девять лет после этого - к тому времени он уже не в состоянии был сам садиться на коня и его подсаживали не­сколько человек (Cic. Deiot. 28).

«Звездный час» наступил для Дейотара с началом Митридатовых войн. Исследователи с полным основанием считают, что он был одним из тех трех тетрархов, которые уцелели после избиения галатской знати, учиненного Митридатом в Пергаме. Эта резня предопределила на следующие десятилетия пози­цию галатов в римско-понтийском противостоянии: ненависть к понтийскому царю сделала их верными союзниками римлян2. Что касается конкретного уча­стия Дейотара в боевых действиях этого времени, то о нем ничего не известно. Однако стоит обратить внимание на утверждение Цицерона, что с похвалой о нем отзывался уже Сулла; кроме того, после завершения Митридатовых войн он получил, пожалуй, самые щедрые территориальные пожалования в сравнении с остальными местными династами. Поэтому вполне возможно предположить, что именно он играл руководящую роль в организации отпора понтийскому стратегу Евмаху, которого Митридат направил в Галатию, чтобы прибрать ее к рукам (App. Mithr. 46). В дальнейшем, как видно из перечня имен в речи Цицерона3, он сотрудничал с Муреной в ходе второй Митридатовой войны и с П. Сервилием Ватией во время его исаврийской кампании, хотя конкретные формы этого сотрудничества восстанавливаются лишь гипотетически. Таким образом, еще до начала третьей войны с Митридатом Дейотару неоднократно предоставлялась возможность доказать свою верность римскому народу и высо­кие «деловые качества».

Когда началась третья Митридатова война, Дейотар с самого начала всту­пил в борьбу на стороне Рима. В южные районы Анатолии Митридат направил Евмаха - того самого стратега, который уже потерпел поражение от галатов во время первой войны. Теперь он, истребляя римлян без различия пола и возраста, прошел по всей Фригии, подчинил писидов, исавров и Киликию, но, наконец, был разбит Дейотаром (App. Mithr. 75). Одержанная победа имела достаточно важное значение для дальнейшего развития событий: был положен предел рас­пространению власти Митридата в южном направлении, и понтийские войска никогда больше не тревожили эти территории. Возможно, что именно в это время произошло еще одно важное для биографии Дейотара событие - он встретился с Цезарем и оказал ему гостеприимство в своем доме.

В дальнейшем участие галатов в войне на стороне римлян еще несколько раз упоминается в источниках. Имя Дейотара при этом не упоминается, но ис­следователи не без оснований полагают, что именно он оказал некоторые важ­ные услуги римскому командованию. Так, во время похода Лукулла в Понт в 72 г. с его армией шли 30 000 галатов-носильщиков, каждый из которых нес медимн зерна (Plut. Luc. 14.1). Поскольку наступление Лукулла, если даже оно не шло через территорию Галатии, проходило в непосредственной близости от владений Дейотара, его помощь была вполне естественна. Несмотря на отсутст­вие прямых указаний, можно с полным основанием полагать, что галаты сража­лись на стороне римлян и после смены римского главнокомандующего. Помпей, завершив боевые действия, среди прочих мероприятий осуществил и реоргани­зацию Галатии - теперь каждое племя получило одного правителя, носившего прежний титул тетрарха (App. Syr. 50). Такое решение, несомненно, отвечало римским интересам в большей степени, чем традиционная политическая струк­тура галатских племен - иметь в Галатии вассалами двенадцать правителей бы­ло явно невозможно.

Кроме Дейотара, получившего власть над толистобогиями, мы точно зна­ем имя Брогитара, ставшего тетрархом трокмов; имя тетрарха тектосагов оста­ется неизвестным, возможно, это был Кастор Таркондарий, в 48 г. приславший на помощь Помпею отряд во главе со своим сыном (Caes. BC. III.4.5).

Брогитар, об участии которого в борьбе с Митридатом не известно ника­ких подробностей, тем не менее, получил от Помпея крепость Митридатий с прилегающей к ней территорией (Strab. XII. 5. 2). Но, конечно же, награды, ко­торые получил Дейотар, были гораздо щедрее. За его многолетнюю верность и сотрудничество с римскими полководцами ему была предоставлена часть пон- тийской территории. По словам Страбона, «за устьем Г алиса следует Газелонитида... Одну часть этой страны занимают амисены, другую же Помпей отдал Дейотару, так же как и области около Фарнакии и Трапезусии, вплоть до Кол­хиды и Малой Армении» (Strab. XII. 3. 13). Кроме того, Помпей провозгласил Дейотара царем над этими землями. Теперь Дейотар, наряду со своей наследст­венной областью и званием тетрарха, владел территориями, превышавшими племенную территорию толистобогиев в несколько раз, да к этому обладал еще и престижным царским титулом.

Все распоряжения Помпея должны были быть ратифицированы в Риме сенатом и народом. Именно поэтому в источниках говорится, что Дейотар по­лучил Малую Армению от сената. При этом немалую роль сыграл и Цезарь: его помощь Дейотару заключалась, скорее всего, в том, что он в качестве консула содействовал утверждению acta Помпея и поддержал в сенате дарование цар­ского титула галатскому тетрарху; это и были те самые officia, на признатель­ность за которые он рассчитывал. С этих пор и до конца жизни Дейотар оста­вался вернейшим союзником Рима в регионе. Его влияние намного превышало влияние других тетрархов - хотя бы в силу того, что он приходился тестем и Брогитару, и Кастору Таркондарию, и, стало быть, мог влиять на них не только как могущественный сосед, но и как старший родственник. Разумеется, родст­венные отношения между ними не мешали ожесточенной борьбе за власть, по­скольку процессы консолидации, раз начавшись, отнюдь не завершились после помпеевских преобразований. К сожалению, события эти известны нам в пре­дельно общих чертах.

Согласно Цицерону, известный трибун-смутьян Клодий, подкупленный Брогитаром, провел в его пользу два решения. Прежде всего, Брогитар получил от народа царское звание - случай беспрецедентный, поскольку, как говорилось выше, такого рода решения принимал только сенат. Как демонстративно него­довал Цицерон, «народом были объявлены царями те, кто, конечно, никогда не потребовали бы этого от сената». Во-вторых, Брогитар пытался добиться неко­торого упрочения своего положения внутри Галатии - по предложенному Клодием закону под его контроль переходило общегалатское святилище Великой Матери богов в Пессинунте. Этот богатый и влиятельный храм находился на территории толистобогиев; номинально он был независим, но, разумеется, его жрецы имели традиционные связи с тетрархами племени, на землях которого он был расположен. Конкретное содержание закона неизвестно - ясно только, что прежний верховный жрец лишался власти, а на его место назначался либо сам Брогитар, либо его ставленник. Правда, успех этот был кратковременным - уже через два года Дейотар вернул святилище под свой контроль и, по-видимому, восстановил в правах прежнего жреца. Что касается царского титула - то Брогитар сохранял его до самой своей смерти. Он зафиксирован нумизматически - до нас дошли монеты шестого года его царствования (53/52 гг. до н. э.)4, и это по­следнее свидетельство о нем в источниках.

Для оценки личности и политики Брогитара данных у нас слишком мало. Цицерон не стесняется в выражениях на его счет: он «человек мерзкий и недос­тойный этой святыни» - причем святыни он добивался не для почитания, а для осквернения (Sest. 56), «мерзкий и нечестивый», посланцы которого в бытность Клодия трибуном в храме Кастора раздавали деньги его шайкам (Har. resp. 28). Очевидно, что такие характеристики - это обычная судебная риторика, при­званная очернить противную сторону, и, в общем и целом, Брогитар вряд ли от­личался чем-нибудь в худшую сторону от других эллинистических властителей. Что касается его связей с Клодием, то, видимо, эта политическая линия была отчасти вынужденной - Дейотар имел слишком обширные и прочные связи в кругах римского нобилитета, что толкало Брогитара в объятия политиков ради­кального толка. Интерес в данном случае был взаимный. У нас нет никаких ос­нований не доверять сообщениям о крупных суммах, которые были обещаны, а частично - и выплачены, Клодию за проведение его закона.

Что касается римских связей Дейотара, то мы вполне определенно знаем о связях Дейотара и Помпея; как и о том, что упрочению его положения содейст­вовал Цезарь в пору своего консулата; мы знаем, что Дейотара навестил Красс, направляясь в свой роковой поход (Plut. Crass. 17.2). Таким образом, он мог рассчитывать, как минимум, на благожелательность, а при случае - и на под­держку всех триумвиров. Но ими круг его связей не ограничивался. Бросается в глаза, что язвительный и достаточно влиятельный Цицерон ни разу не сказал о Дейотаре худого слова. Письма Цицерона из Киликии 51-50 гг. демонстрируют их тесные связи на личном уровне: не желая подвергать своих сыновей опасно­стям военной кампании, оратор отправляет их ко двору Дейотара (Att. V.17.3; 18.4; 20.9), там же находит заботу и лечение некий Пинарий, рекомендованный Цицерону Аттиком и тяжело заболевший на Востоке (Att. VI. 1. 23). Судя по всему, случалось Цицерону рассуждать с Дейотаром и о религиозных вопро­сах - воспоминания об этих беседах явно присутствуют в его диалоге «О пред­видении» (Div. I. 26 sq.). Если к этому добавить еще и попытки галата располо­жить дарами в свою пользу даже сурового Катона (Plut. Cat Min. 15.1-3)5, то картина получится достаточно показательная. В своем стремлении установить связи с влиятельными представителями римского нобилитета Дейотар не обра­щал внимания на их взаимоотношения и внутриполитическую ориентацию. В тех условия такая политика себя оправдала, но она же создала для Дейотара множество проблем после начала в Риме гражданской войны.

Брогитар, скорее всего, ушел из жизни примерно в одно время со своим римским покровителем. Смерть его вполне могла быть естественной - он, как и Дейотар, был уже весьма почтенного возраста; однако он вполне мог оказаться жертвой властолюбия Дейотара, который, использовав удобный момент, отде­лался от соперника и прибрал к рукам его тетрархию. Это присоединение вла­дений Брогитара к тем, которыми уже управлял Дейотар, является несомнен­ным; с большой долей вероятности можно допустить, что произошло оно на­сильственным путем.

За исключением этих внутригалатских распрей, десятилетие, последовав­шее за распоряжениями Помпея, прошло спокойно - и, соответственно, мы практически ничего не знаем о деятельности Дейотара в это время. Насколько можно судить, он продолжал укреплять прежние связи в среде римского ноби­литета и устанавливать новые, расширяя сеть своих контактов среди влиятель­ных лиц «Вечного города» и не обращая при этом внимания на их политиче­скую ориентацию6. Во всяком случае, в дальнейшем среди его римских добро­желателей мы находим М. Брута, будущего убийцу Цезаря. В написанном в феврале 50 г. письме Цицерон упоминает о том, что Дейотар отправлял посоль­ство к Ариобарзану, царю Каппадокии, с целью добиться от того выплаты дол­гов Бруту (Att. VI. 1. 4), а Брут, в свою очередь, впоследствии произнес речь в защиту Дейотара перед Цезарем (Cic. Att. XIV. 1. 2; Plut. Brut. 6.5 sq.; Tac. Dial. 21. 6)7.

Внутри своего государства Дейотар проводил политику, направленную на усвоение того лучшего, что было выработано греко-римской цивилизацией. Красс, посетивший бывшего уже в преклонном возрасте царя на своем пути в Сирию, застал его за строительством нового города (Plut. Crass. 17.2)8. Кроме того, известно, что Дейотар вооружил и обучил по римскому образцу два ле­гиона (BAlex. 34. 4). Сам царь не был чужд греческой образованности, поддер­живал связи с культурными центрами эллинского мира - в его честь была по­ставлена статуя с почетной надписью в Афинах (OGIS 347), а также статуи в других городах - Никее, Лаодикее, Эфесе. Вообще, как констатируют исследо­ватели Галатии, к середине I в. до н. э. галатская элита была в значительной степени эллинизирована и ассимилировала ценности и нормы поведения, харак­терные для других аристократических элит и династов Малой Азии9. Разумеет­ся, это относится преимущественно к внешним формам поведения, культуры и т. п. Политические взаимоотношения в регионе, по крайней мере, там, где они не затрагивали римских интересов, подчинялись совершенно иным нормам и традициям.

Вновь активно послужить римлянам Дейотару довелось во время кризис­ной ситуации, сложившейся на Востоке после поражения Красса при Каррах, когда римские провинции оказались фактически без защиты. Сирию прикрыва­ли лишь остатки армии Красса, собранные и организованные его квестором Г. Кассием. У этой армии, несмотря на первоначальную деморализацию, было, как минимум, два плюса: она состояла из воинов, получивших некоторый бое­вой опыт и представлявших будущего врага, и возглавлял ее талантливый вое­начальник. Иное дело было в Киликии - Цицерон совершенно не имел военного опыта и получил свое назначение по причинам, не имевшим никакого отношения к внешней политике. К этому добавлялись и низкие боевые качества под­разделений, которые он получил в своё распоряжение. В этих условиях помощь, которую привел Дейотар, была неоценима. Цицерон говорит о том, что царь имел в наличии 30 когорт пехоты по 400 человек в каждой, вооруженных и обу­ченных по римскому образцу, и 2 тыс. всадников (Att. VI. 1. 14); это пополнение должно было удвоить силы Цицерона (Att. V. 18. 2). Правда, в связи с измене­нием обстановки в лучшую сторону столь массированной помощи не понадоби­лось, и Цицерон порекомендовал Дейотару вернуться в его царство (Fam. XV. 4. 7), но и в дальнейшем властитель галатов неоднократно снабжал римлян ин­формацией о ситуации и возможных намерениях парфян (Cic. Att. V.21.2; Fam. VIII.10). За свои заслуги он удостоился в переписке Цицерона самых лестных эпитетов (Fam. XV.4.5).

Сам Дейотар оказался в это время в довольно сложной внешнеполитиче­ской ситуации: наряду с Римом грозно заявила о себе вторая великая держава, Парфия, и ему было необходимо найти политический курс, который в наиболь­шей степени способствовал бы сохранению его власти. Эта задача была тем бо­лее актуальна, что недавняя аннексия владений Брогитара, несомненно, увели­чила численность его врагов среди галатской знати. Разумеется, резкая смена ориентации с запада на восток была бы неразумной, и Дейотар не намеревался бросать вызов римской гегемонии. Однако определенные меры безопасности были предприняты. Дочь армянского царя Артавазда была просватана за сына и наследника Дейотара (Cic. Att. V. 21. 2). Тем самым он приобретал связи и с парфянами - сестра Артавазда была замужем за царевичем Пакором (Plut. Crass. 33.1). Это был, конечно, довольно сомнительный в глазах римлян альянс: не го­воря уже о том, что Пакор был руководителем, и, возможно, вдохновителем парфянского «натиска на запад», а Артавазд в недавнем прошлом запятнал себя изменой союзу с римлянами, в настоящее время армянский царь имел агрессив­ные намерения по отношению к союзной римлянам Каппадокии (Cic. Fam. XV. 1. 2; 3. 1). Нужно отдать должное дипломатическому таланту Дейотара: он су­мел так повести дело, что возможный союз с Арменией не навлек на него ни уп­рёков, ни подозрений со стороны римлян.

Начавшаяся в Риме гражданская война поставила под вопрос многие из достижений Дейотара. В тех условиях, когда не было никакой возможности со­хранить нейтралитет, вопрос выбора не был простой формальностью. Дейотар был обязан своим возвышением Помпею и был его клиентом - но у него были определённые officia и по отношению к Цезарю. Именно поэтому, давая объяс­нения победителю, он подчеркивал: «Обитая в такой части света, в которой никогда не было Цезаревых гарнизонов, он находился в лагере Гн. Помпея, по­нуждаемый к этому войсками и их: конечно, не его дело было выступать судьей в спорах, возникших в римском народе, но он должен был повиноваться налич­ным властям» (BAlex. 67. 1-2. Пер. М.М. Покровского с изменениями). С другой стороны, Цицерон, защищая царя от выдвинутых против него обвинений, делал упор на безупречность личного поведения Дейотара, его верность долгу: «.В этой несчастной и роковой войне царь Дейотар пришел к тому, кому прежде он помогал в войнах справедливых и направленных против врагов, с кем он был связан не только гостеприимством, но и тесной дружбой, и пришел либо как тот, кого попросили как друга, либо вызванный как союзник, либо призванный как тот, кто привык повиноваться сенату; наконец, он пришел к беглецу, а не к преследователю, то есть союзником в опасности, а не в победе» (Deiot. 12)10.

Итак, первоначальное решение явиться в лагерь Помпея могло быть свя­зано, по крайней мере, отчасти, с общей неясностью политической ситуации. Яркую картину того вала информации, который обрушился на Дейотара, рисует Цицерон: «Когда он услышал, что по единодушному постановлению сената взя­лись за оружие, что защита государства вверена консулам, преторам, народным трибунам, нашим полководцам, он готовился, и, будучи в высшей степени рас­положенным к этой империи, испытывал страх за безопасность римского наро­да, в которой, как он понимал, заключена и его собственная безопасность: одна­ко он считал, что и при величайшем страхе следует соблюдать спокойствие. Но особенно он был приведен в замешательство, когда услышал, что консулы и все консуляры бежали из Италии - ведь так ему сообщали! - что в смятенном со­стоянии находится сенат и вся Италия; ведь таким вестям и слухам путь на Вос­ток был открыт, а никакие истинные за ними не следовали. Он ничего не слы­шал о твоих предложениях, ничего о стремлении к согласию и миру, ничего о заговоре некоторых людей против твоего достоинства» (Cic. Deiot. 11). Учиты­вая всё это, слова Дейотара в «Александрийской войне» и оправдательное заяв­ление в речи Цицерона не выглядят простой увёрткой.

С другой стороны, вполне естественным выглядит и подчеркивание вер­ности царя своему старому другу и покровителю - Помпею. Престарелый мо­нарх, который уже не мог держаться на коне без посторонней помощи, не толь­ко прислал в лагерь Помпея 600 всадников, но и счел нужным лично явиться вместе с ними (Caes. BC. III.4.3; Cic. Deiot. 9, 13, 28; App. BC. II.49, 71; Flor. II, 13.5) - поступок, который едва ли можно назвать дипломатичным. Более того, вполне вероятно, что авторитета сената для Дейотара оказалось недостаточно, и он выступил, подчиняясь, прежде всего, распоряжениям Помпея.

После разгрома армии Помпея при Фарсале Дейотар бежал на одном ко­рабле с ним, но в дальнейшем покинул его (Plut. Pomp. 73.6; Luc. Phars. V.47 sq.; VIII. 210-238). Если верить поэме Лукана, Помпей дал ему дипломатическое поручение, связанное с поисками убежища у парфянского царя. Лукан, конечно, источник своеобразный, и верить ему можно далеко не во всем, однако в дан­ном случае сообщение не противоречит тому, что мы знаем о попытках Помпея привлечь на свою сторону парфян. Дейотар в роли посредника был для Помпея вполне подходящей кандидатурой, учитывая его добрососедские отношения с армянским царём Артаваздом, который мог выступить посредником между римским полководцем и Ородом II, царем Парфии.

Как бы то ни было, ко времени прибытия Цезаря в Азию Дейотар уже вновь был в своём царстве. Первая реакция победителя была вполне естествен­ной: не ставя в вину Дейотару и каппадокийскому царю Ариобарзану поддерж­ку ими Помпея, которая была их обязанностью, он потребовал лишь уплаты де­нежной контрибуции для покрытия его военных расходов. Дион Кассий специ­ально подчёркивает, что «столь необычайно великой была проявленная им снисходительность, что тех, кто поддержал Помпея, он похвалил и сохранил им всё то, что тот им дал, а Фарнака и Орода возненавидел как людей, которые не пришли на помощь, будучи его друзьями» (Dio Cass. XLIV. 45. 3). Вполне воз­можно, что дело здесь было не в снисходительности - Цезарю было просто не до того, чтобы заниматься сведением счётов, он спешил догнать Помпея и не дать ему найти новую базу для операций. Во всяком случае, контрибуция, на­ложенная на царей, судя по всему, была отнюдь не символической: Цицерон ут­верждает (а не верить ему в данном случае нет никаких оснований, откровенная ложь пошла бы во вред его подзащитному), что царь трижды устраивал аукцио­ны с тем, чтобы получить необходимые суммы (Cic. Deiot. 14).

Впрочем, необходимость устраивать аукционы могла быть связана не только с размером суммы, но и с тем, что Дейотар лишился части своих владе­ний. Осенью 48 г. боспорский царь Фарнак, сын Митридата Евпатора, решил извлечь выгоду из римской смуты и вернуть себе отцовские владения. Первыми жертвами его экспансии в Малой Азии стали Колхида, принадлежавшая Дейотару Малая Армения и Каппадокия (Dio Cass. XLII. 45. 3). Вполне естественно, что с жалобой на это Дейотар обратился к легату Цезаря Гн. Домицию Кальви­ну, которого тот оставил в Азии; мотивировка обращения была вполне дипло­матичной и исходила из интересов Цезаря: от лица своего и Ариобарзана он просил «не давать Фарнаку занимать и опустошать его царство, Малую Арме­нию, и царство Ариобарзана, Каппадокию: если они не будут избавлены от это­го бедствия, они не в состоянии будут исполнить предъявленные к ним требо­вания и уплатить обещанные Цезарю деньги» (BAlex. 34. 1).

В начавшейся затем войне Дейотар выступил как главный союзник Доми- ция Кальвина, предоставив в его распоряжение отряд конницы и два легиона своей снаряжённой и обученной по римскому образцу пехоты, что составило около половины армии римского наместника. Правда, количество здесь не пе­решло в качество: в произошедшей в декабре 48 г. у Никополя битве армия Домиция потерпела поражение, причем, как и следовало ожидать, боеспособность наспех набранных войск, как и легионов Дейотара, оказалась весьма низкой. Потери галатского царя были особенно велики: считается, что они составили один легион.

Таким образом, Дейотар оказался в ситуации, когда сохранение террито­риальной целостности его владений полностью зависло от Цезаря, причём в двух отношениях: во-первых, от его победы над Фарнаком (в которой, в общем-то, можно было не сомневаться), и, во-вторых, от того, захочет ли римлянин вернуть этому, по выражению Ф. Эдкока, «престарелому интригану» (aged intri­guer) его владения в полном объёме.

Сомневаться в последнем были все основания: «остальные тетрархи» (ceteri tetrarchae) галатов жаловались Цезарю, доказывая, что Дейотар не имеет никакого права на «почти всю» (paene totius) территорию Галлогреции. Поэтому сам Дейотар отправился навстречу Цезарю на границу своего царства, причем предстал перед ним, всем своим видом выражая смирение, - «сняв с себя цар­ское облачение и не только в одежде частного человека, но и в позе подсудимо­го» (ibid. 67. 1). Цезарь отверг все оправдания Дейотара, относящиеся к его под­держке Помпея, указав на «многочисленные услуги, которые он оказывал Дейо- тару в свое консульство в виде государственных постановлений», посчитал от­говорками все его ссылки на незнание ситуации, однако простил его «ввиду прежних своих благодеяний, ввиду старого гостеприимства и дружбы, высокого сана и почтенного возраста Дейотара, наконец, ввиду просьбы многочисленных его гостеприимцев, спешно съехавшихся сюда для ходатайства о его помилова­нии» (ibid. 68. 1). Итогом этого свидания было возвращение Дейотару царских одеяний и обещание Цезаря рассмотреть споры тетрархов между собой впо­следствии. Последнее вполне естественно: накануне начала боевых действий Цезарь не желал раздражать ни ту, ни другую из спорящих сторон.

Согласно «Александрийской войне», для предстоящей кампании Дейотар предоставил в распоряжение римского полководца по-римски вооруженный и обученный легион, созданный из местных жителей, и всю конницу, которая у него была (BAlex. 68.2 ), причем возглавил эти контингенты сам (Cic. Deiot. 24) - вероятно, желая хотя бы отчасти загладить грех своего личного присутст­вия в армии Помпея. Неизвестно, какую роль сыграли галатские контингенты в битве при Зеле, но сразу же после победы Цезарь отпустил их домой (BAlex. 77. 2). Скорее всего, Дейотар тоже отправился восвояси с тем, чтобы организовать встречу победителя на его пути в Рим. Цезарь задержался в Г алатии ненадолго, тем не менее, он успел побывать гостем в резиденции Дейотара и получить от него богатые дары, после чего проследовал в Никею. Именно там ему предстоя­ло решить территориальные споры между местными правителями. В общем и целом, итог был следующим.

Прежде всего, было принято решение по вопросу о Малой Армении. Она была поделена между Дейотаром и Ариобарзаном: «Некоторую часть Армении, которая ранее принадлежала Дейотару, он отдал Ариобарзану, царю Каппадокии; при этом не только не причинил ущерба Дейотару, но, скорее, оказав ему благодеяние. Ведь он не лишил его территории, но, заняв всю Армению, ранее захваченную Фарнаком, щедро даровал одну её часть Дейотару, а другую - Ариобарзану» (Dio Cass. XLI.63.3). Такое решение, вероятно, было продиктова­но рядом соображений. Прежде всего, если бы Цезарь объявил Малую Арме­нию подвластной римскому народу, она оказалась бы отрезана от других рим­ских провинций, что создавало излишние трудности. В этом отношении воз­вращение её под управление местных монархов было гораздо удобнее. С другой стороны, он почти наверняка руководствовался желанием не дать чрезмерно усилиться ни одному из этих царей. Дейотар и Ариобарзан оба были повинны в поддержке Помпея, так что верить одному из них больше, чем другому, у Цеза­ря оснований не было. Теперь, получив части некогда единого царства, они де­лались соперниками, которые бдительно следили бы друг за другом, обеспечи­вая тем самым безопасность римских интересов в регионе.

Ещё одним ударом по территориальной целостности владений Дейотара была передача тетрархии трокмов Митридату Пергамскому (BAlex. 78.3; Cic. Div. I.27; II.79; Phil. II.94; Strab. XIII. 4. 3; Dio Cass. XLII. 48. 4). В речи «За царя Дейотара» Цицерон всячески старается убедить слушателей, что Дейотар с по­ниманием отнёсся к тому, что лишился части своих владений. Это и понятно - речь призвана смягчить напряженность в отношениях диктатора и царя, однако поверить в искренность заявлений подобного рода мог только очень наивный человек. Зато после смерти Цезаря оратор рисует картину, очень далёкую от благостности: «.был ли кто-нибудь кому-либо большим недругом, чем Дейо- тару Цезарь, недругом в такой же мере, как нашему сословию, как всадниче­скому, как массилийцам, как всем тем, кому, как он понимал, дорого государст­во римского народа? .Дейотар - ни лично, ни заочно - не добился от Цезаря при его жизни ни справедливого, ни доброго отношения к себе. Цезарь. назначил в его тетрархию одного из своих спутников-греков (unum ex Graecis comitibus suis)» (Cic. Phil. II. 94). Тетрарх трокмов явно должен был занять в ре­гионе то место, которое ранее занимал Дейотар.

Впрочем, Дейотару повезло - Митридат в скором времени погиб, пытаясь утвердить свою власть в Боспорском царстве. Это давало ему некоторый шанс вновь поправить своё положение. Поэтому в Испанию, в Тарракон, отправился Блесамий, посол Дейотара (Cic. Deiot. 38). Как кажется, царь мог рассчитывать на успех - Цезарь вручил Блесамию обнадёживающее письмо для него. Но тут судьба нанесла новый удар по надеждам Дейотара - он стал жертвой обвинения. Обвинителем выступил его собственный внук Кастор, сын Кастора Таркондария. Дейотар обвинялся по двум пунктам - он всегда был врагом Цезаря, а когда Цезарь посетил его владения, замышлял убийство своего высокопоставленного гостя. По-видимому, это обвинение было реакцией на притязания Дейотара на тетрархию трокмов, которую семья Кастора тоже была не прочь получить. По­данный Цезарю донос должен был если не окончательно погубить престарелого царя, то, во всяком случае, вбить новый клин между ним и Цезарем.

«Дело Дейотара» поражает своим несоответствием традиционной рим­ской юридической практике. Никаких прецедентов ему до сей поры не было; более того, в этом деле был сконцентрирован целый набор юридических слож­ностей, начиная с самой первой: какой именно суд должен рассматривать обви­нение царя в уголовном преступлении? Следует иметь в виду и то, что одним из обвинителей выступал чужестранец, а вторым - раб. Последнее по римским за­конам и обычаям было совершенно немыслимо, на что Цицерон указывает в своей речи, справедливо подчеркивая опасность подобного прецедента11. Что касается Кастора, то его прямое выступление в качестве обвинителя по уголов­ному делу тоже было противоправным: гражданские иски чужеземцев рассмат­ривал praetor peregrinus, в остальных случаях в рассмотрении дел участвовал се­нат, где интересы иностранных клиентов представлял их патрон. Между тем, из речи Цицерона следует, что обвинители в той или иной форме держали речь пе­ред Цезарем.

Дело рассматривалось в отсутствие обвиняемого - его представлял Гиерас, приближённый царя, срочно присланный в Рим во главе ещё одного по­сольства, и другие послы, а адвокатом выступал Цицерон, для которого защита старого друга и бывшего помпеянца была делом чести12. Слушание происходило в ноябре 45 г., причём местом для него был назначен дом Цезаря, что тоже было необычно: судебный оратор тем самым вырывался из привычной среды и ли­шался поддержки многочисленных слушателей (5-6). Судя по тексту речи Ци­церона, это слушание происходило в очень узком кругу. Помимо самого Цезаря, Цицерона, Кастора и послов Дейотара на нём в качестве свидетелей со стороны защиты присутствовали несколько представителей римской аристократии - Гн. Домиций Кальвин, Сервий Сульпиций Руф, Т. Торкват (32).

Вернёмся к исходному вопросу. Если дело Дейотара не соответствует, на первый взгляд, нормам ведения судебных дел в Риме, но, вместе с тем, его нель­зя интерпретировать и как проявление судебного произвола со стороны нарож­давшегося в то время режима личной власти, чем же оно являлась? Видимо, следует согласиться с мнением, согласно которому рассмотрение обвинений в адрес Дейотара могло опираться на cognitio extra ordinem - процедуру, в ходе которой дело рассматривалось претором без участия судей13. Лишь в случае признания претензий обоснованными дело поступало в суд и рассматривалось в обычном порядке. Таким образом, Цезарь не должен был выносить окончатель­ное решение - поскольку внешняя политика формально всё ещё была прерога­тивой сената, окончательно судьбу царя, по-видимому, должен был решить этот орган.

Цицерон защищал Дейотара со всем своим мастерством, правда, речь его (по крайней мере, в дошедшем до нас варианте) кажется несколько искусствен­ной и чрезмерно правильно построенной. В ней четко соблюдена принятая в су­дебных речах структура - вступление (exordium, § 1-7), изложение дела (narratio, §7-14), опровержение обвинений (refutatio, § 15-34), заключение (conclusio, § 35-43).

Оратор начинает речь с сетований на сложности разбираемого дела и своё волнение (1-3, 5) - несомненно, несколько преувеличенных, но в целом верно отражающих сложность его положения. Кроме необычности дела самого по се­бе, он указывает еще и на то, что само место, где проходит слушание, лишает его и его подзащитного столь важной в суде поддержки народа. После стан­дартных отсылок к рассудительности и беспристрастию Цезаря, которые явля­ются гарантией беспристрастности разбирательства, оратор переходит к рас­смотрению самого обвинения. Центральное значение для отношений Цезаря и Дейотара имеет разрыв дружеских уз, вызванный гражданской войной14. Обвинители знали о том, что Цезарь уже проявлял недовольство действиями Дейотара и гневался на него и, несмотря на то, что все прежние проступки были Дейотару прощены, решили вновь обратить Цезаря против него. Но ведь характер царя несовместим с преступными помыслами! Этот наилучший муж не мог за­мышлять столь страшное преступление!

После этого Цицерон обстоятельно рассматривает детали обвинения, сво­дя их ad absurdum. Следует признать, что оно выглядит неубедительно по лю­бым меркам - и способ убийства, при котором убийца не скрывает своего дея­ния, и неоднократное изменение планов, и постоянные «случайности», которые спасали Цезаря... Действительно, не медные же истуканы, которые перемещать весьма трудно, находились в засаде?! Ирония Цицерона здесь вполне оправдана.

Дальнейшие обвинения гораздо серьёзнее - это обвинения в отсутствии лояльности Цезарю (22-25): Дейотар всегда занимал выжидательную позицию, он приготовил большую армию против Цезаря, он оказал помощь Цецилию Бассу, он посылал людей, которые должны были собирать слухи о положении Цезаря во время Александрийской и Африканской войн. Более того, при слу­хах о гибели Домиция Кальвина, присланного Цезарем в Азию, он публично выражал радость и даже обнажённый плясал на пиру! Примечательно, как Ци­церон искусно группирует опровергаемые им обвинения. Оратор перечисляет их - и отводит буквально одной-двумя фразами, ссылаясь при этом на известные всем факты. Содержал войско? - Никогда у него не было армии, достаточ­ной для войны с Римом. Помогал Цецилию? - Доказательств тому нет, и Дейотар не мог не презирать его, или как человека, никому неизвестного, или как че­ловека недостойного. Послал Цезарю плохую конницу? - В любом случае, это лучшая из той, что у него была. Желал Цезарю зла? - Но он для оказания ему помощи продавал своё имущество на аукционах, снабжал его войско, был вме­сте с римским войском в боях с Фарнаком! Но вот дело доходит до обвинений, в которых царь обвиняется как личность - и тут Цицерон даёт волю своему крас­норечию. Он напоминает о тех заслугах, которые Дейотар имеет перед римским народом, подчёркивает, что тот наделён не только всеми царским добродетеля­ми, но и «единственной в своем роде и достойной удивления воздержанностью (frugalitas)» - качеством, которым принято хвалить частного человека, а не ца­ря. В частной жизни Дейотар никогда не прекращал общения с римлянами, «так что считался не только знатным тетрархом, но и наилучшим отцом семейства, и прилежнейшим земледельцем и скотоводом» (27). С этим образом контрастиру­ет образ его внука. Цицерон исподволь подводит слушателей к его негативному восприятию. Уже в самом начале речи он подчёркивал жестокость внука, кото­рый обвиняет своего деда; теперь пришло время поговорить о политическом лице Кастора. Это действительно уязвимое место обвинения: при Фарсале и об­винитель, и обвиняемый служили Помпею. Но как разнится их поведение! Дейотар уже был изображён - пребывающий в смятении, сбитый с толку приходящими известиями, не знающий о мирных инициативах Цезаря - и покинувший войско Помпея при первой возможности. Иное дело Кастор! «Как он важничал, как хвастался, как не уступал никому в том деле своим усердием и честолюби­ем! А когда войско было утрачено и я, который всегда был сторонником мира, после битвы при Фарсале рекомендовал не просто сложить, а бросить оружие, - я не мог подчинить его моему авторитету, потому что и сам он пылал жаждой этой войны, и считал, что необходимо как следует исполнить приказания его отца», - повествует Цицерон (28-29).

И тут оратор делает новый поворот. Хорошо, пусть Кастор и его родня жестоки, бесчеловечны, пусть они злоумышляют на Дейотара, которому обяза­ны возвышением - но зачем при этом покушаться на основы основ? Зачем под­стрекать раба давать показания на господина? Это противоречит не только рим­ским mores maiorum, это противно нормам человеческого общежития вообще!

Далее Цицерон переходит, может быть, к самой опасной для его подза­щитного части речи. Кастор утверждает, что в донесениях из Вечного города Блесамий пишет Дейотару, что Цезаря в Риме считают тираном, статуя его сто­ит среди статуй царей, ему не рукоплещут во время публичных зрелищ! Слож­ность здесь заключается в том, что такие письма и на самом деле могли быть - причем содержали в себе вполне объективную информацию, известную нам и по другим источникам. Но, конечно, лишнее напоминание Цезарю о сложности его положения могло вызвать его недовольство - и Цицерон переходит в контр­атаку. Блесамий это пишет? А кто такой он сам, чтобы давать такие характери­стики? ! Он вырос не в свободном обществе, а под властью царя - и при этом будет обвинять кого-то в тирании? Он видел множество царских статуй - и при этом будет попрекать Цезаря одной-единственной? А что до рукоплесканий - то Цезарь и сам их не жаждет! При этом каждое возражение Блесамию сопровож­дается комплиментами Цезарю, его милосердию, деяниям, скромности.

Таково содержание речи Цицерона. Была ли возможность у Кастора отве­тить на неё, выступал ли кто-либо ещё и как отреагировал на речь Цезарь - мы не знаем. Здесь сложно даже предполагать что-либо. Очень вероятно, что дик­татор решил разобраться с ситуацией на месте, когда прибудет на Восток для похода в Парфию.

Однако поход не состоялся, мартовские иды завершили этот этап биогра­фии Дейотара, и Цицерон, столь же красноречиво, как прежде, доказывал те­перь совершенно противоположные вещи: «Был ли кто-нибудь кому-либо большим недругом, чем Дейотару Цезарь, недругом в такой же мере, как наше­му сословию, как всадническому, как массилийцам, как всем тем, кому, как он понимал, дорого государство римского народа? .Царь Дейотар. - ни лично, ни заочно - не добился от Цезаря при его жизни ни справедливого, ни доброго отношения к себе.» (Phil. II. 94).

Однако оратор оказывался здесь в весьма щекотливом положении: в бли­жайший месяц после смерти диктатора было объявлено, что в бумагах Цезаря подтверждается восстановление власти Дейотара над всеми его прежними вла­дениями. Двусмысленность положения заключалась в том, что решение это бы­ло результатом письменного обязательства на 10 млн. сестерциев, которое по­лучил ненавистный Цицерону М. Антоний при посредничестве своей жены, не менее ненавистной Фульвии. Поэтому в своих выступлениях он яростно обру­шивается на своих врагов - но не ставит под сомнение справедливость самого решения; ведь Дейотар, как пишет он в письме Аттику, «достоин всякого царст­ва, но не через Фульвию» (Att. XIV. 22. 1).

Вообще история с обещанием денег довольно тёмная. Все произошло дос­таточно быстро, примерно на протяжении месяца. Сделку заключили послы, ко­торых Цицерон характеризует как людей честных, но боязливых и неискушён­ных, при этом они не посоветовались ни с кем из римских гостеприимцев царя (Cic. Att. XVI. 3. 6; Phil. II. 95). Безусловно, давать подобного рода обещания без санкции господина они не имели права, поэтому, думается, возможная сумма взятки, если в ней возникнет необходимость, была оговорена еще при жизни Цезаря. Но получить конкретные указания по поводу именно этой взятки по­слы, конечно, не успели бы: события развивались стремительно, а примерно ме­сяц, который прошёл от гибели диктатора до выдачи обязательства - слишком малый срок для того, чтобы связаться с Дейотаром и получить от него ответ. Поэтому, вероятнее всего, послы воспользовались прежними полномочиями, ещё не зная, что происходит в Галатии.

Сам Дейотар среагировал на события в Риме моментально, заняв свои бывшие владения сразу же после известий о гибели Цезаря. Цицерон говорит, что он «с помощью Марса, благосклонного к нему (suo Marte), вернул себе свое» (Cic. Phil. II. 95). Это, как будто бы, предполагает военную кампанию, вооружённое сопротивление и т. п., однако сопротивление, если даже оно имело место, вряд ли было значительным. К лету 44 г. Дейотар вновь оказался власте­лином двух третей Г алатии и своих прежних владений за её пределами. Его ста­тус чётко определён в надгробной надписи его сына, умершего между мартом 43 и осенью 42 г. - царь и тетрарх толистобогиев и трокмов. Из надписи видно, что тектосаги к этому времени еще сохраняли независимость, хотя, по- видимому, и недолго. Страбон, описывая Галатию, лаконично сообщает: «...Горбеунт - столица Кастора, сына Саокондария, где Дейотар убил своего зя­тя Кастора вместе со своей дочерью» (Strab. XII. 5. 3). Никаких хронологиче­ских привязок он не даёт, однако из текста речи Цицерона «За царя Дейотара» можно понять, что родители Кастора еще живы - иначе не имело бы смысла об­ращение к нему во множественном числе. Кроме того, если бы преступление было совершено ранее процесса в Риме, Цицерон не смог бы представлять жизнь Дейотара как образцовую для Кастора-младшего, сына человека, которо­го тот убил. Поэтому убийство в Горбеунте и захват тетрархии тектосагов сле­дует относить ко времени после смерти Дейотара-младшего. С другой стороны, так как кроме контингентов, присланных Дейотаром, галаты в армии Брута и Кассия не упоминаются, можно допустить, что ко второй половине 42 г. вся Галатия принадлежала уже одному властителю. Цель, к которой Дейотар шёл по­следние десятилетия, была достигнута.

Правда, достигнутое нужно было закрепить, а это было отнюдь не просто в условиях, когда гражданская война в Риме приобретала всё более жестокий характер. К чести Дейотара следует сказать, что он снова, по-видимому, сразу же, сделал ставку на своих прежних друзей. Во всяком случае, Антоний так и не получил обещанные ему деньги, а поведение Дейотара Цицерон ставит в при­мер нерешительному и колеблющемуся Сенату. В дальнейшем Дейотар участ­вовал в действиях, которые вёл проконсул Вифинии Л. Тиллий Кимбр против цезарианца П. Корнелия Долабеллы (Cic. Ad Brut. I. 6. 3). Такая его активная по­зиция дала Цицерону возможность в последний раз публично превознести сво­его старого знакомца - в одиннадцатой «Филиппике» он предлагает проект по­становления, один из пунктов которого гласил: «Если царь Дейотар и сын царя Дейотара окажут поддержку проконсулу Г. Кассию, предоставив ему войско и средства для ведения боевых действий - так же, как они неоднократно делали это ранее во многих войнах, укрепляя могущество римского народа - то тем са­мым они окажут услугу сенату и римскому народу» (Cic. Phil. XI. 31). По-видимому, Цицерон не сомневался в надёжности галатского царя; на деле всё было несколько сложнее. Едва ли случайно в проекте постановления не предпи­сывалось оказать помощь, а говорилось «если окажут.». Кассий Дион упоми­нает о том, что Дейотар отказал Кассию в помощи. Никакой хронологической привязки здесь нет, но можно с уверенностью утверждать, что произошло это примерно весной-осенью 43 г. Известно, что отношения между Брутом и Касси­ем в этот период были далеко не безоблачными, и урегулировали они их только после встречи в Смирне в конце 43 г. Видимо, эту дату можно считать terminus ante quem для сообщения Диона. Дейотар готов был прислушаться к советам старых друзей и поддержать их - но если у него были старые личные отноше­ния с Брутом, это не означало, что он чем-то обязан Кассию, пусть даже тот был политическим единомышленником Брута. В конечном счёте, Дейотара заботили не римские политические проблемы, а стабильность его собственной власти.

Во всяком случае, при Филиппах галаты составляли один из наиболее многочисленных союзных контингентов в войсках республиканцев. Согласно Аппиану, в распоряжении Брута при Филиппах была многочисленная галатская пехота и 5 тыс. конницы (App. BC. IV. 88) - силы, которые далеко превосходили численность галатских контингентов в армии Помпея. Правда, Дейотар, в силу преклонного возраста, на этот раз не явился лично, войска привёл его секретарь Аминта, который после первой битвы при Филиппах перешёл на сторону три­умвиров (Cass. Dio. XLVII. 48. 2) - возможно, имея на сей счет прямые инструк­ции от своего господина. Видимо, обстановка к тому времени сложилась таким образом, что Дейотар осознал целесообразность смены политической ориента­ции.

Дейотар ненадолго пережил битву при Филиппах - он умер в 40 г. или около того (Cass. Dio. XLVIII. 33. 5), не оставив наследника15. Трон перешёл к его бывшему обвинителю, Кастору, который пережил всех своих родственни­ков, имевших право на власть над галатами. Престарелый монарх не успел вос­пользоваться плодами своих трудов - но наследство всё-таки оставил хорошее: не раздробленную на отдельные тетрархии область, а единое царство, пожалуй, на тот момент самое крупное и сильное в регионе, под властью одного царя, к тому же, несмотря на сложности их отношений в прошлом, своего кровного родственника. На протяжении жизни одного поколения Дейотару удалось ре­шить колоссальную задачу - возвысить Галатию от племенного общества до эл­линистической монархии, пусть даже эллинизация эта была в основном поверх­ностной.

Примечания

1. Все даты в статье - до н. э.
2. Stahelin F. Geschichte der Kleinasiatischen Galater. Leipzig, 1907, 87; Magie D. Roman Rule in Asia Minor. Vol. I. Princeton, 1950. P. 372; Hoben W. Untersuchungen zur Stellung kleinasiatischer Dynasten in den Machtkampfen der ausgehenden Republik. Mainz, 1969. S. 63-64;Mitchell S. Ana­tolia. Land, Men and Gods in Asia Minor. Vol. I. The Celts in Anatolia and the Impact of Roman Rule. Oxford, 1993. P. 31.
3. О том же Цицерон говорит в общем виде и в речи «За Дейотара». Ср.: «Ведь его, после того, как он по возрасту смог нести военную службу, почтили все, кто вел войны в Азии, Каппадокии, Понте, Сирии» (Cic. Deiot. 37).
4. Reinach Th. L’Histoire par les Monnaies. ssais de numismatique ancienne. P., 1902. P. 155; HeadB.V. Historia Numorum. A Manuel of Greek Numismatics2. Oxford, 1911. P. 747.
5. Согласно рассказу Плутарха, Катон предпринял специальную поездку в Галатию, чтобы увидеться с Дейотаром. Несмотря на рассказ Плутарха о раздражении, которое тетрарх вы­звал у Катона своей навязчивостью при попытке поднести дары, это не означает отсутствие личных связей между ними в дальнейшем. В пользу этого говорит не только наличие старин­ной дружбы и гостеприимства между семьями Дейотара и Катона, о чем говорит Плутарх, но и написанное в январе 50 г. письмо Цицерона Катону, в котором царь характеризуется как «человек, который не без оснований всегда пользовался уважением и у меня, и у тебя, и у се­ната» (Cic. Fam. XV. 4. 5), «человек, который чрезвычайно близок тебе одному» (Ibid. 4. 15).
6. Связи Дейотара не ограничивались высшими кругами римских политиков. В переписке Ци­церона находится упоминание о финансисте П. Валерии, которому Дейотар оказывал помощь (Att. V. 21. 20). Видимо, в данном случае он задолжал Аттику, которому адресовано письмо. Еще одно упоминание этого лица у Цицерона связано с не вполне ясным делом о его задол­женности государству (Fam. V. 20. 3).
7. Впрочем, связи Дейотара с Брутом можно рассматривать и как дальнейшее развитие ранее существовавших связей: Брут был племянником Катона, о наследственных отношениях кото­рого с галатским царем уже говорилось. Кроме того, могло иметь значение и явное благово­ление Цезаря к Бруту.
8. Возможно, это был Никополь (Niese. Deiotarus (2) // RE. Stuttgart, 1901. Hbd. 8. Sp. 2402).
9. Darbyshire G., Mitchell S., Levent V. The Galatian settlement in Asia Minor // Anatolian Studies. 2000. Vol. 50. P. 82.
10. В дальнейшем, после убийства Цезаря, все это можно было поставить царю в заслугу. Г о- воря, что ауспиции, побудившие его встать на сторону Помпея, были благоприятными, он особо указывал на то, что «он, защищая с оружием в руках авторитет сената, свободу римско­го народа, достоинство государства римского, этим выполнил свой долг и остался верным Риму; в этом он видел большую для себя славу, чем если бы он сохранил все, что имел» (Cic. Div. I. 27; ср: Phil. XI. 33).
11. Цицерон особо подчёркивает, что против господина раб не может свидетельствовать даже под пыткой (3). О применении пыток к рабам для получения показаний см.: Greenidge A.H.J. The Legal Procedure of Cicero’s Time. Oxford, 1901. P. 377 f., 479 f., 491 f.
12. McKendrick P. The Speeches of Cicero. Context, Law, Rhetoric. L., 1995. P. 442.
13. Gotoff H.C. Cicero’s Caesarian Orations // Brill’s Company to Cicero. Oratory and Rhetoric / Ed. J.M. May. Leiden; Boston; Koln, 2002. P. 255.
14. Coşkun A. Amicitiae und politische Ambitionen im Kontext der causa Deiotariana // Roms auswartige Freunde in der spaten Republik und im fruhen Prinzipat / Hrsg. v. A. Co§kun. Gottingen, 2005. S. 140 f
15. Виноват ли сам Дейотар в сложившейся ситуации - вопрос особый. Как известно, он рас­сматривал в качестве своего наследника одноименного сына и соправителя, который, однако, умер раньше отца. Что касается другого мужского потомства - то или его не было, или, если верить Плутарху, Дейотар сам истребил его, желая оставить своего наследника без возмож­ных конкурентов (Plut. De stoic. repugn. 32.4. Р. 1049 C). Плутарх, сообщая мимоходом этот факт, не дает никаких хронологических привязок, так что речь у него может идти и о нашем Дейотаре, и о его тезке, который нам просто неизвестен. При нынешнем состоянии источни­ков ответ здесь невозможен. Так, А. Чошкун считает Дейотара невиновным в детоубийстве (Coşkun A. Op. cit. S. 139. Anm. 39). Однако сама по себе такая мера обеспечения стабильно­сти при наследовании власти отнюдь не уникальна - в другую эпоху, но в этих же самых кра­ях, у турок-османов, законом 1478 г. убийство братьев наследника не только допускалось, но и предписывалось. Так что Дейотар мог убить своих сыновей - но убил ли он их на деле, ос­тается неразрешимым вопросом.
 
Эллинистический мир: государства и правители / Отв. ред. О. Л. Габелко.

Share this post


Link to post
Share on other sites


В этой связи добавим, что галаты, подданные Дейотра, упоминаются как союзники Лукулла при его походе против Тиграна Армянского...

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Военные столкновения русских и Цинов (1652-1689)
      By Kryvonis
      Предлагаю обсудить проблему приграничных конфликтов в 50-80-х гг. 17 в. Особенно меня интересуют китайские и корейские данные о войнах. Прошу сообщите онлайн-ссылки на материалы. Меня также интересует статья А. Пастухова о поселениях приамурских народов. Думаю Чжан Геда поможет. 
    • Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в.
      By Saygo
      Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в. // Вопросы истории. - 2011. - № 10. - С. 108-121.
      В 1688 - 1689 гг. в Англии в ходе Славной революции был свергнут последний монарх-католик - Яков II Стюарт (1685 - 1688). Однако, несмотря на легкую и сравнительно бескровную победу революции, у детронизированного короля осталось в Британии немало сторонников, которые начали борьбу за его возвращение на престол. По имени своего формального лидера представители данного политического движения получили название "якобитов". После смерти Якова II в эмиграции в 1701 г. его приверженцы не сложили оружия. Провозгласив своим королем сначала сына, а затем внука низложенного монарха, якобиты активно действовали в течение почти всего XVIII века.
      Якобитское движение является одной из самых ярких Страниц британской истории нового времени. На данную тему написано множество исследований как учеными Великобритании, так и их коллегами в США, Франции, Ирландии, Италии и других странах. Тем не менее, отдельные аспекты этой проблемы все еще остаются неизученными, в частности - возникновение и деятельность партии якобитов в России. Частично эта проблема затронута в коллективной монографии шотландских историков П. Дьюкса, Г. П. Хэрда и Дж. Котилэна "Стюарты и Романовы: становление и крушение особых отношений". Проблеме эмиграции якобитов в Россию посвящены также работы их соотечественников Р. Уиллс и М. Брюса, однако оба автора касаются более позднего периода в развитии движения, последовавшего за поражением якобитского восстания 1715 года1.
      В отечественной историографии деятельность "русских якобитов" в первое десятилетие после Славной революции является практически неизученной. Во второй половине XIX в. историк А. Брикнер, основываясь на изданном М. Ф. Поссельтом сокращенном варианте "Дневника"2 находившегося на русской службе генерала Патрика Гордона, высказал предположение о том, что большая часть британских подданных, проживавших в Московском государстве, после Славной революции продолжала поддерживать низложенного Якова II3. Решительный прорыв в этом направлении был сделан в последние десятилетия старшим научным сотрудником ИВИ РАН Д. Г. Федосовым. Главной заслугой российского ученого стала публикация обширного "Дневника" П. Гордона, хранящегося в Российском государственном военно-историческом архиве, продолжающаяся и в настоящее время. На данный момент изданы сохранившиеся части дневниковых записей генерала, охватывающие период с 1635 по 1689 годы4. Основываясь на этих материалах, Федосов пришел к выводу, что Патрик Гордон стал главным представителем якобитского движения при русском дворе в конце XVII века. Историк обращает особое внимание на то, что в 1686 г. Яков II назначил П. Гордона чрезвычайным посланником Британии в России, и вплоть до своей смерти в 1699 г. шотландский генерал отстаивал интересы своего сюзерена перед русским правительством5. Автор высказывают глубокую благодарность Д. Г. Федосову за предоставление уникальных документов, помощь в переводе архивных материалов и многократные консультации при написании настоящей статьи.
      Настоящее исследование основывается на материалах отечественных архивов: неопубликованных пятом и шестом томах "Дневника" и переписке П. Гордона, посвященных событиям 1690 - 1699 г. и хранящихся в РГВИА, а также дипломатических документах, касающиеся русско-британских и русско-нидерландских отношений, представленных в фондах N 35 ("Отношения России с Англией") и N 50 ("Отношения России с Голландией") Российского государственного архива древних актов.
      Первый вопрос, которым задается историк при изучении поставленной проблемы, - почему в нашей стране вообще стало возможным появление подобной партии? При поверхностном взгляде возникает недоумение, почему британцы, оторванные от своей родины и проживавшие практически на другом краю Европы, столь остро восприняли события Славной революции 1688- 1689 гг. и продолжали считать своим законным монархом Якова II, в то время как в самой Британии основная масса населения предпочла остаться в стороне от политической борьбы. Примечательно, что если в других европейских странах основу якобитской эмиграции составили лица, бежавшие с Британских островов непосредственно после свержения Якова II и поражения якобитского восстания 1689 - 1691 гг., и их политические мотивы остаются достаточно ясными, то в нашей стране якобитскую партию составили британцы, покинувшие свою родину задолго до событий 1688 - 1689 годов. Кроме того, некоторые, как, например, Джеймс Гордон, родились уже в Московии и по своему происхождению были британцами лишь наполовину.
      Возникновение якобитской партии в России, на мой взгляд, можно объяснить несколькими факторами. Из ряда источников известно, что ее основу составили военные. Среди британских офицеров, поступавших на русскую службу во второй половине XVII в. в связи с формированием полков "иноземного строя", было много лиц, покинувших "Туманный Альбион" во время или после Английской буржуазной революции 1640 - 1658 годов. Для многих из них главным мотивом эмиграции стала верность династии Стюартов и католической церкви. Роялисты не приняли Славную революцию, поскольку рассматривали ее в качестве своеобразного продолжения революционных событий 1640 - 1658 гг. и воспринимали Вильгельма Оранского как "нового Кромвеля". Католики поддерживали Якова II, поскольку он был их единоверцем, и справедливо опасались, что с его свержение и приходом к власти кальвиниста Вильгельма III Оранского может серьезно ухудшиться положение их братьев по вере, оставшихся в Британии6.

      Главным местопребыванием "русских якобитов" была находившаяся недалеко от Москвы Немецкая слобода, а руководителем партии являлся Патрик Гордон (1635 - 1699). Он был выходцем из Шотландии и принадлежал к одному из самых знатных кланов - Гордонам.
      Еще в юности Патрик покинул родину. В 1655 - 1661 гг. он был наемником в шведской и польской армиях, а в 1661 г. поступил на службу к русскому царю Алексею Михайловичу. "Русский шотландец" принял участие во многих важнейших событиях истории Московского государства второй половины XVII в.: в подавлении Медного бунта 1662 г. и стрелецкого восстания 1698 г., государственном перевороте 1689 г., в Чигиринских (1677 - 1678 гг.), Крымских (1687 и 1689 гг.) и Азовских (1695 и 1696 гг.) походах. В России Гордон дослужился до звания генерала пехоты и контр-адмирала флота. Отечественный историк А. Брикнер отмечал, что "едва ли кто-нибудь из иностранцев, находившихся в России в XVII столетии, имел столь важное значение, как Патрик Гордон", а современный канадский исследователь Э. Б. Пэрнел подчеркивает, что Гордон стал "наперсником царя Петра Великого" и был, "без сомнения, одним из самых влиятельных иностранцев в России"7.
      Патрик Гордон не случайно занял положение фактического главы партии якобитов в России в 1689 - 1699 годах. Он был ревностным католиком и принадлежал к клану, широко известному в Шотландии своими роялистскими традициями. Во время гражданских смут в Шотландии в середине XVII в. почти все Гордоны выступили на стороне короля. Отец будущего петровского генерала одним из первых взялся за оружие. Во время Славной революции глава клана Гордонов и личный патрон Патрика, герцог Гордон (1649 - 1716), в течение нескольких месяцев удерживал от имени Якова II одну из главных крепостей Шотландии - Эдинбургский замок. П. Гордон вполне разделял политические убеждения своего клана. Оливера Кромвеля он считал "архиизменником". Брикнер предполагает, что Гордон в 1657 г. принимал участие в заговоре британских роялистов, служивших наемниками в шведкой армии и намеревавшихся убить посла английской республики, направлявшегося в Россию через оккупированную шведами территорию. В 1685 г. во время службы в Киеве Гордон назвал один из островов Днепра "Якобиной" в честь своего единоверца и наследника британского престола Якова, герцога Йорка. Первое знакомство шотландского офицера со своим будущим покровителем произошло несколько ранее - во время его визита в Лондон в 1666 - 1667 гг. в качестве дипломатического представителя России. В дневниковой записи за 19 января 1667 г. Гордон отмечает, что "с большой милостью" был принят герцогом Йорком8.
      Важным этапом в жизни Патрика Гордона стал 1686 год. После смерти родителей и старшего брата шотландский генерал стал единственным наследником небольшого имения. В связи с необходимостью вступить в права наследования Гордон просил русское правительство предоставить ему временный отпуск на родину. Однако в стремлении шотландского генерала посетить Британию, вероятно, был еще один мотив. Получив в 1685 г. известие о восшествии на британский престол Якова II, Гордон надеялся получить при монархе-католике высокий пост на родине9. В январе 1686 г. разрешение на поездку было получено. Хотя в этот раз шотландский генерал прибыл в пределы монархии Стюартов как частное лицо, Яков II принял его с таким почетом, который оказывался далеко не всем иностранным послам. Если отдельные дипломаты порой месяцами дожидались в Лондоне приема при дворе, то Патрику Гордону уже на второй день была предоставлена королевская аудиенция.
      В течение месяца, проведенного в Лондоне, "московитекий шотландец" почти ежедневно встречался с королем, сопровождал его в поездках по Англии, на богослужениях, торжественных обедах и при посещениях театра. Яков II лично представил Гордона королеве Марии Моденской. Кроме того, Гордон был удостоен высокой чести сопровождать короля во время прогулок по паркам Лондона и Виндзора. Из "Дневника" шотландского "солдата удачи" известно, что Яков II имел с ним продолжительные беседы и особенно интересовался военной карьерой Гордона и, в частности, подробно расспрашивал "о деле при Чигирине"10. Федосов полагает, что Яков II "очевидно, был немало впечатлен его (Гордона - К. С.) военным опытом и кругозором"11. Из текста "Дневника" следует, что Яков II высоко оценил военный талант и преданность Гордона и наметил его в качестве одного из лиц, из которых король формировал новую опору престола. При отъезде шотландского генерала из Лондона Яков II удостоил его личной аудиенции, во время которой объявил Гордону, что будет просить русское правительство о его возвращении на родину.
      Поскольку в России не было постоянного британского дипломатического представителя, грамоту английского короля русскому правительству передал нидерландский посол в Лондоне Аорнуот ван Ситтерс через голландского резидента в Москве Йохана Биллем ван Келлера. Яков II просил самодержцев "Великия, Малыя и Белыя России" уволить со службы и отпустить на родину генерал-лейтенанта Патрика Гордона ввиду того, что тот является его подданным и в настоящее время король нуждается в опытных военных специалистах. Хотя формально послание Якова II было адресовано малолетним царям Ивану и Петру, в действительности рассмотрением дела занялись царевна Софья, которая в 1682 - 1689 гг. фактически правила Россией, и ее главный фаворит князь В. В. Голицын, которые не желали предоставить Гордону увольнение, так как Патрик Гордон был лучшим генералом русской армии, и в Москве не хотели лишиться столь опытного полководца.
      Получив отказ русского правительства, Яков II не оставил намерения использовать такого преданного и способного соратника как Гордон в интересах британского престола. В ответ на просьбу князя Голицына прислать в Россию "посла или посланника" Яков II 25 октября 1686 г. назначил Гордона британским чрезвычайным посланником в Москве. Хотя в начале февраля 1687 г. в Лондоне уже были готовы "верительные грамоты, инструкции и снаряжение" для чрезвычайного посланника Якова II в Москве, в России Гордона не утвердили в новой должности12. Тем не менее, отечественный исследователь Федосов отмечает, что "и без формального дипломатического ранга он на высоком уровне представлял интересы своего законного сюзерена в России"13. С 1686 г. вплоть до своей смерти в 1699 г. Гордон выполнял традиционные дипломатические функции: пытался урегулировать торговые отношения между двумя странами, информировал правительство Якова II о внутренней и внешней политике России, направлял в Лондон инструкции о приеме русских послов14. В то же время, Патрик Гордон регулярно информировал русский двор о положении в Англии. В 1689 г. французский дипломат де Ла Невиль, побывавший в Москве, был изумлен информированностью князя Голицына о положении дел на Британских островах. Отечественный историк А. Б. Соколов полагает, что главным источником сведений для него явился дьяк Василий Постников, побывавший в 1687 г. с миссией в Лондоне, однако А. Брикнер доказывает, что "Голицын своим знанием английских дел был обязан главным образом Гордону"15. Таким образом, важнейшим итогом бурных событий 1686 г. явилось то, что Патрик Гордон фактически стал главным доверенным лицом и агентом Якова II в России.
      На дипломатическом поприще генерал Гордон выступил уже в первые месяцы своего пребывания в России. В частности, он использовал регулярные контакты с влиятельным князем Голицыным, чтобы смягчить "дурное мнение о нашем короле", сложившееся при русском дворе, где о Якове II говорили, что "он горделив выше всякой меры".
      Славная революция 1688 - 1689 гг. предоставила Гордону возможность активнее проявить себя в роли дипломата, поскольку ему пришлось защищать при русском дворе права своего государя на потерянный им престол. В деятельности Парика Гордона в России в качестве агента и представителя Якова II ключевое значение имели четыре фактора: роль, которую он играл в Немецкой слободе, личное влияние на царя Петра I, широкие связи с русской аристократией и, наконец, тот факт, что благодаря своим обширным знакомствам по всей Европе и интенсивной переписке, Гордон, "по праву считался одним из самых" информированных людей в России16.
      Благодаря своему опыту, талантам и быстрому усвоению местных обычаев, Гордон выдвинулся на первое место среди иноземцев, проживавших в Московском государстве. В качестве неофициального главы Немецкой слободы он, с одной стороны, мог оказывать влияние на политическую позицию других британских подданных и вступать в переговоры с дипломатическими представителями европейских дворов, пребывавших в Москве, с другой, высокое положение Гордона, занимаемое им среди иностранцев, повышало его вес в глазах политической элиты России17.
      Важнейшим каналом влияния Гордона при русском дворе являлись его близкие отношения с Петром I. Брикнер и Федосов убедительно доказывают, что из числа иноземцев ближайшим соратником первого русского императора был именно Патрик Гордон, а не женевец Франц Лефорт18. Поворотным пунктом в военной и дипломатической карьере Гордона в России стал переворот 1689 г., в результате которого была низложена правительница Софья и началось единоличное царствование Петра I. Согласно данным источников, в конце 1689 - 1690 г. шотландский генерал вошел в круг ближайшего окружения молодого русского царя, на которое тот опирался в первые годы своего единовластного правления. По всей видимости, подобной чести Гордон был обязан, прежде всего, тому, что в сентябре 1689 г. сыграл ключевую роль в переходе на сторону Петра иноземных офицеров и, в целом, Немецкой слободы, что оказалось немаловажным фактором в конечной победе молодого царевича в его противоборстве с партией Милославских.
      О повышении политического статуса Гордона в России после прихода к власти Петра I свидетельствуют следующие факты. Согласно данным архивных и опубликованных источников с января 1690 г. он участвовал в обсуждении важных государственных дел в официальном кругу приближенных Петра I. С мая того же года по личному приглашению государя он принимал участие в крупнейших торжествах при русском дворе, на которых шотландский генерал чествовал молодого царя в кругу виднейших бояр и русских сановников. Кроме того, главный якобитский агент в России был удостоен чести присутствовать на приеме Петром I послов иностранных держав.
      С сентября 1689 г. Гордон получил возможность ежедневно бывать в обществе царя на военных учениях и парадах. Дневниковые записи генерала свидетельствуют, что с декабря 1689 г. он регулярно бывал во дворце. Наконец, 30 апреля 1690 г. во время первого в русской истории посещения царем Немецкой слободы Петр I остановился именно в доме Гордона. Впоследствии такие визиты стали регулярными. "Шкоцкий" генерал сопровождал будущего русского императора во время Кожуховского и Азовских походов. Гордон был ближайшим соратником Петра I не только в военных и государственных делах: они часто вместе проводили часы досуга.
      Постоянное нахождение в обществе Петра I давало "чрезвычайному посланнику" Якова II в России возможность обсуждать важнейшие события, в том числе - политическое положение Британии после Славной революции и планы Якова II и его сторонников по реставрации. В письмах своим коммерческим агентам в Лондоне Гордон просил приобрести для него "книги или документы, призывающие к поддержке короля Якова". Современные шотландские историки полагают, что, опираясь на эти политические трактаты, Гордон в беседах с Петром I отстаивал права своего сюзерена на британский престол. Возможно, не в последнюю очередь благодаря влиянию своего шотландского наставника, Петр I не решился направить в Лондон посольство с целью поздравить Вильгельма III с капитуляцией в 1691 г. последней крупной крепости, удерживаемой якобитами на Британских островах, - ирландского порта Лимерика.
      В немалой степени повышению авторитета и влияния Гордона при русском дворе способствовало его высокое положение в составе новой, создаваемой Петром I, армии. О статусе генерала Гордона в вооруженных силах России свидетельствует ряд фактов. 23 февраля 1690 г. командование военным парадом по случаю рождения наследника русского престола было поручено шотландскому якобиту (а не кому-либо из русских воевод или офицеров-иноземцев), и именно Гордон "от имени всего войска" обратился к царю с поздравительной речью. "Московитский шотландец" командовал одним из первых регулярных полков русской армии - Бутырским. В 1699 г. Патрик Гордон получил исключительное право назначать офицеров.
      Глава якобитской партии располагал широкими связями среди русской знати. В 1689 - 1699 гг. шотландский генерал часто наносил визиты или, напротив, принимал у себя в доме членов нового русского правительства: дядю царя боярина Л. К. Нарышкина, возглавлявшего правительство в начале единоличного правления Петра I, князей Ф. Ю. Ромодановского (фактического правителя России во время "Великого посольства" 1697 - 1698 гг.), Б. А. Голицына, И. В. Троерукова, Ф. С. Урусова, М. И. Лыкова, бояр Т. Н. Стрешнева и П. В. Шереметьева, думного дьяка Е. И. Украинцева, ставшего в 1689 г. начальником Посольского приказа. Шотландский генерал поддерживал близкие отношения и с новыми фаворитами молодого царя: русским дипломатом А. А. Матвеевым, ставшим с конца 1690-х гг. послом России в Нидерландах, боярином А. П. Салтыковым, генеральным писарем Преображенского полка И. Т. Инеховым, стольником В. Ю. Леонтьевым, спальником A. M. Черкасским, ставшим во время "Великого посольства" градоначальником Москвы, будущим президентом Юстиц-коллегии П. М. Апраксиным. Таким образом, генерал Гордон располагал широкими связями в среде русской политической элиты, что усиливало его влияние и авторитет при дворе.
      Политической деятельности Гордона в России в значительной степени способствовала его прекрасная информированность о положении дел в Британии и в Европе в целом. Он имел своих корреспондентов в крупнейших городах Европы и переписывался даже с представителями иезуитской миссии в Китае. Шотландский генерал получал выпуски "Курантов" и следил за всеми иностранными газетами, поступавшими в Москву. Кроме того, Патрик Гордон, будучи корреспондентом "Лондонской газеты" в России, располагал сводками британских и европейских новостей19.
      Дневниковые записи и личные письма "московитского" шотландца свидеельствуют, что Славная революция 1688 - 1689 гг. стала для Патрика Гордона тяжелой личной трагедией и означала "крах его надежд на достойную службу на родине"20. В письме главе своего клана герцогу Гордону он признавался: "Прискорбная революция в нашей стране и несчастья короля, кои Ваша С[ветлость] во многом разделяет, причинили мне великое горе, что привело меня к болезни и даже почти к вратам смерти". В письме графу Мелфорту от 8 мая 1690 г. Гордон заявлял, что готов "отдать жизнь ... в защиту законного права Его Величества".
      События 1688 - 1689 гг. Гордон характеризовал как ""великий замысел" голландцев", "новое завоевание [Британии] сборищем иноземных народов", "злосчастную революцию", "смуту". Главную причину революции "московитский якобит" видел в доверии Якова II к "недовольным и злонамеренным лицам", коим он поручил "высокие посты", и вероломстве "английских подданных". Установившийся после 1688 г. в стране режим Патрик Гордон именовал не иначе как "иноземное иго". Нового британского монарха Вильгельма III Оранского петровский генерал именовал "Голландским Зверем" (явно сопоставляя его с образом Антихриста) и "узурпатором". В то же время Якова II он неизменно называл "Его Священным Величеством" и после его свержения.
      Гордон надеялся, что в Англии и Шотландии "со временем возникнет сильная партия и станет решительно действовать для реставрации Его В[еличест]ва" и полагал, что Вильгельм III недолго продержится на британском престоле. Патрик Гордон был уверен в прочности позиций Якова II в Шотландии. В своих письмах единомышленникам "русский якобит" выражал уверенность в скорых политических "переменах в Шотландии, ибо, несомненно, правительство там не может долго существовать". Гордон с прискорбием отмечал в своем дневнике, что после смерти британской королевы Марии II в конце 1694 г. "английский парламент принял решение признать и сохранить Вильгельма (королем - К. С.)"21.
      Генерал Гордон сожалел, что в 1686 г. Яков II отпустил его в Россию и не позволил остаться в Шотландии, "хотя бы даже без должности". В этом случае, полагал петровский генерал, его военный опыт чрезвычайно пригодился бы в кампании ноября-декабря 1688 г. против войск Вильгельма Оранского22. Федосов считает, что если бы в распоряжении Якова II было несколько "генералов уровня Гордона", английский король "мог бы разбить голландцев после их высадки"23.
      Якобитизм Патрика Гордона (в отличие от многих его единомышленников) не ограничивался одними эмоциями и высказываниями, а выражался в конкретных действиях. Гордон планировал начать в России вербовку офицеров из иностранцев, находившихся на русской службе, для "защиты законного права Его Величества (Якова II - К. С.)". С целью участия в подготовке реставрации Якова II Гордон собирался самовольно покинуть Россию и в письме к графу Мелфорту просил о получении разрешения короля на свой приезд в Париж24.
      После 1688 г. сложилась своеобразная ситуация, когда Британию при московском дворе одновременно представляли два агента: генерал Патрик Гордон отстаивал интересы находившегося в эмиграции Якова II, а нидерландский резидент барон ван Келлер - действующего короля Вильгельма III. Йохам Виллем ван Келлер (ум. в 1698) был опытным дипломатом и первым постоянным представителем Нидерландов в Московском государстве. В 1689 г. Вильгельм Оранский назначил его дипломатическим представителем Британии. "Протестант, враг иезуитов и католиков" - так характеризует ван Келлера отечественный историк М. И. Белов. Келлер рассматривал "московитского якобита" в качестве опасного политического противника. Назначение Гордона в Лондоне чрезвычайным британским посланником в Россию в 1686 г. нидерландский резидент прокомментировал следующим образом: "Теперь у нас на шее - злостные и пагубные иезуиты".
      Голландский резидент располагал обширной сетью информаторов, которая действовала в Посольском приказе, "самых различных учреждениях Москвы, вплоть до царских покоев" и за рубежом. Как и Патрик Гордон барон ван Келлер имел широкие связи среди русской политической элиты. В его лице после 1689 г. Патрик Гордон обрел достойного и опасного противника25.
      Перед русским правительством возникла непростая дилемма: кого же из двух британских правительств - в Лондоне или в Сен-Жермен - считать законным. Согласно отчетам Патрика Гордона о своей деятельности, русское правительство в течение 1690 г. не без его влияния отвечало отказом на все попытки Келлера вручить царям грамоту от Вильгельма III, в которой тот извещал "всея Великия и Малыя и Белыя России" самодержцев о том, что "прошением и челобитьем всех чинов" английского народа "изволил есть великий неба и земли Бог ... нас и нашу королевскую супругу королеву на престол Великобритании, Франции, Ирландии возвести". В первый раз предлогом для отклонения "любительной грамоты" Вильгельма Оранского послужило неточное написание титулов русских царей, во второй - грамота не была "удостоена ... внимания под предлогом, что в ней" не было указано имя британского резидента - барона Й. В. ван Келлера. По всей видимости, Гордон, располагая широкими связями при русском дворе, нашел каналы, чтобы воспользоваться щепетильностью дьяков Посольского приказа в подобных вопросах. Чрезвычайный посланник Якова II сделал в своем "Дневнике" следующее заключение: "Итак, кажется, они (правительство в Лондоне - К. С.) должны обзавестись третьей (грамотой - К. С.), да и тогда вопрос, будет ли она принята", и, намекая на свою роль в этой интриге, лаконично добавил: "по разным причинам".
      В ходе "дипломатической дуэли" с Гордоном барон ван Келлер смог добиться принятия грамоты лишь в конце января следующего года, и только 5 марта 1691 г. получил на нее ответ. Примечательно, что ответную "любительную грамоту" новому английскому послу вручили не сами цари (как это полагалось по дипломатическому этикету), а "думный дьяк". На запрос Келлера в Посольском приказе ему ответили, что ввиду наступления времени Великого поста "великих Государей пресветлых очей видеть ему, резиденту, ныне невозможно". Велика вероятность, что и в данном случае не обошлось без вмешательства Патрика Гордона. Из текста ответной грамоты русских царей следует еще одна любопытная деталь: в Посольском приказе, несмотря на то, что барон ван Келлер еще два года назад был официально назначен дипломатическим представителем Британии в Москве, его продолжали именовать "голландским резидентом". Таким образом, в результате активной деятельности Гордона при дворе Петра I Вильгельм III был признан Россией законным правителем Англии лишь спустя два года после своего фактического прихода к власти.
      Гордон пользовался любой возможностью, чтобы заявить о своей позиции как дипломатического представителя Якова II. 22 ноября 1688 г. Патрик Гордон "имел долгую беседу" со вторым фаворитом Софьи - окольничим Ф. Л. Шакловитым и несколькими русскими сановниками о положении дел в Англии ввиду начавшейся там революции. 18 декабря того же года на обеде у В. В. Голицына, где присутствовали Шакловитый "и прочие" представители русской политической элиты, Гордон выступил с заявлением "об английских делах" и говорил "даже со страстью". 25 ноября и 16 декабря по этому же вопросу чрезвычайный посланник Якова II встречался с польским резидентом Е. Д. Довмонтом. 1 и 13 января 1689 г. Гордон, вероятно, обсуждал этот вопрос с тайным агентом иезуитов в России Ф. Гаускони. Чтобы обратить внимание русского правительства на то, что революция в действительности носит характер вооруженной иностранной интервенции, Гордон 10 декабря 1688 г. приказал перевести на русский язык полученную им из редакции "Лондонской газеты" сводку, где происходящие события подавались именно в таком ключе, и передал данное сообщение русскому правительству. В 1696 г. на пиру, устроенном Ф. Лефортом в честь Петра I в Воронеже, был провозглашен тост за английского короля Вильгельма III. Однако Гордон демонстративно отказался пить здравицу за "узурпатора британского престола" и вместо этого поднял свой кубок "за доброе здравие короля Якова".
      Как глава якобитской партии в России Гордон вел постоянную и активную переписку с главными соратниками Якова II - шотландским фаворитом низложенного короля графом Мелфортом, знатью своего клана (герцогом Гордоном, графами Абердином, Эрроллом, Нетемюром), архиепископом Глазго и сэром Джорджем Баркли, который в 1696 г. возглавил заговор якобитов с целью убийства Вильгельма III. В своей корреспонденции Патрик Гордон пытался воодушевить своих единомышленников, оставшихся в Шотландии и претерпевавших различные притеснения от правительства26.
      Один из документов, хранящихся в архиве г.Абердина и изданный историком П. Дьюксом, позволяет установить канал связи между якобитами в Британии и России. Из Шотландии письма поступали в Лондон на имя давнего друга Патрика Гордона коммерсанта С. Меверелла. Он отправлял их доверенным лицам "московитского шотландца" в Роттердам, Данциг или Гамбург, а оттуда они попадали к шотландским купцам Дж. Фрейзеру, Т. Лофтусу и Т. Мору, проживавшим в Прибалтике. Далее через Псков корреспонденция переправлялась в Москву и Немецкую Слободу. В обратном направлении письма уходили по тем же каналам27.
      Гордон каждый год (за редким исключением) 14 октября на свои средства устраивал торжественные празднования дня рождения Якова II, причем однажды он хлопотал о сообщении о подобных мероприятиях в "Лондонской газете". Среди якобитов в России эта традиция продолжалась и после Славной революции. В "Дневнике" Патрика Гордона упоминается о присутствии в отдельные годы на этом празднестве британских подданных "высшего звания" и послов иностранных государств. Примечательно, что в 1696 г. "в пятом часу утра" на "пирушку" британцев-якобитов пожаловал сам Петр I. На одном из таких пиров, даваемых Гордоном, польский резидент Довмонт заметил: "счастлив король, чьи подданные столь сердечно поминают его на таком расстоянии".
      Патрик Гордон тщательно следил за ходом первого якобитского восстания и успехами армии Людовика XIV, поддерживавшего своего кузена Якова II против войск Аугсбургской лиги. Сведения о восстании петровский генерал частично получал от своего сына Джеймса, принимавшего в нем личное участие. В одном из писем Гордон-отец просил последнего регулярно сообщать ему, "каковы надежды в деле его старого господина (Якова II - К. С.)". В мае 1691 г. Патрик Гордон в письме одному из своих знакомых в северо-восточной Шотландии просил дать ему подробный "отчет о том, что происходило [с моего отъезда] в нашей стране, и кто впутался в партии, а кто остался нейтрален". В своих посланиях за 1690 - 1691 гг. Гордон выказывает неплохую осведомленность о событиях в Ирландии и справедливо указывает одну из главных причин неудач якобитов: "недостаток достойного поведения и бдительности". Известие о поражении войск Якова II при р. Войн Патрик Гордон отметил краткой и полной горечи заметкой: "Печальные вести о свержении короля Якова в Ирландии". После поражения якобитского выступления 1689 - 1691 гг. Гордон внимательно следил за общественными настроениями в Англии и Шотландии и отмечал любые признаки проявления недовольства британцев существующим режимом. Одновременно он следил за составом и численностью войск Вильгельма III и его союзников и сопоставлял их с военным потенциалом Франции.
      В отличие от Патрика Гордона сведений о других представителях якобитской партии в России и о ее численности сохранилось чрезвычайно мало. Однако ряд опубликованных и архивных документов позволяет ответить на вопрос, что представляла собой партия сторонников Якова II в России в конце XVII века. Ядро якобитской партии в России образовывала группа британских офицеров, входивших в ближайшее окружение генерала Гордона.
      Среди соратников Патрика Гордона "по якобитскому делу" следует выделить, прежде всего, его среднего сына - Джеймса (1668 - 1727). Как и отец он был строгим католиком и получил образование в нескольких иезуитских колледжах в Европе. Весной 1688 г. Патрик Гордон отправил Джеймса в Англию на службу Якову II, причем поручил его заботам своего давнего друга - графа Мидлтона. Благодаря влиянию последнего, Джеймсу удалось поступить в гвардию Якова II под командование известного в будущем якобита Дж. Баркли. Однако через несколько месяцев грянула революция, и Джеймс был вынужден вслед за своим монархом эмигрировать во Францию, а оттуда прибыл на "Изумрудный остров", где участвовал в восстании ирландских якобитов. В июле 1689 г. вместе с другими шотландскими офицерами по приказу Якова II капитан Джеймс Гордон был переброшен в Горную Шотландию в составе полка А. Кэннона и, таким образом, оказался в повстанческой армии виконта Данди. Московский уроженец шотландских кровей принял участие в знаменитой битве при Килликрэнки (27 июля 1689 г.), в которой горцы-якобиты наголову разбили правительственные войска, однако сам был тяжело ранен. В течение 1688 - 1690 гг. Патрик Гордон через своих родственников в Шотландии и друзей в Лондоне пытался узнать о судьбе своего сына в охваченной "бедствиями и раздорами" Британии.
      Переписка Патрика Гордона со своим сыном-якобитом является уникальным источником, дошедшим до наших дней, повествующим о трудностях и опасностях, которым подвергались участники якобитского восстания 1689- 1691 гг., пытавшиеся после его поражения выбраться из британских владений Вильгельма III в различные концы Европы. Ввиду разветвленной агентурной сети принца Оранского, бывшие повстанцы не могли чувствовать себя в безопасности даже на европейском континенте, особенно в странах, входивших в Аугсбургскую лигу. В немецких землях и на шведской территории Патрик Гордон рекомендовал своему сыну "раздобыть проезжую грамоту" от местных властей, дабы не вызвать подозрений. Однако лучшим "пропуском" опытный шотландский генерал считал "шпагу ... и пару добрых французских пистолетов". Гордон-отец настоятельно советовал Джеймсу всячески скрывать то, что он - бывший участник якобитского восстания, и выдавать себя за армейского вербовщика, который по случайности был арестован шотландскими властями. В своих письмах Патрик Гордон недоумевает и, порой, возмущается поспешностью своего сына, который с такой быстротой покидал один европейский город за другим, что не успевал получать писем от отца. Однако, вероятно, причиной такой спешки Джеймса была опасность быть арестованным.
      В сентябре 1690 г. Джеймс прибыл в Россию и, по ходатайству отца, был принят офицером в русскую армию. Он отличился в боях во время Азовского похода 1695 г. и Северной войны 1700 - 1721 годов. За военные заслуги был произведен Петром I в бригадиры. Как и отец, Джеймс в течение 1690-х гг. питал надежду на скорую реставрацию Якова II. В 1691 г. в письме двоюродному деду Джеймс Гордон подчеркивал свою убежденность в том, что приверженцы Якова II вскоре увидят "дело его Величества [короля] Великобритании в лучшем положении", а о неудачах якобитов говорил, чти они "лишь временные". В 1693 г. в одном из частных писем Патрик Гордон отмечает, что средний сын не хочет связывать себя женитьбой в России, "ожидая перемен в Шотландии". Джеймс состоял в постоянной переписке со многими якобитами в России, Англии и Шотландии.
      Благодаря связям и влиянию отца, Джеймс Гордон был приближен к Петру I, был лично знаком с молодым русским-государем, являвшимся почти его сверстником. Джеймс Гордон нес службу в Кремлевском дворце, принимал участие в опытах юного Петра I по устройству фейерверков и не единожды был приглашен на торжественные пиры, устраиваемые царем или его дядей - боярином Нарышкиным. Таким образом, Джеймс пользовался определенным политическим влиянием (хотя, конечно, более ограниченным, чем отец) на русского царя и в среде офицерства русской армии.
      Другим видным соратником Патрика Гордона был генерал-лейтенант Дэвид Уильям, граф Грэм. Он был первым британцем со столь высоким титулом, принятым на русскую службу. Граф также принадлежал к шотландскому клану, известному своими роялистскими традициями, и являлся одним из лидеров католической общины в России. Вместе с Гордоном граф Грэм в 1684 г. подписал челобитную об открытии первого костела в России. Грэм был профессиональным "солдатом удачи" и до поступления на службу к русскому царю в 1682 г. воевал в составе армий германского императора, шведской, испанской и польской корон. Основным его местопребыванием в Московии в рассматриваемый период был белгородский гарнизон. В марте 1691 г. Патрик Гордон с негодованием писал графу Грэму, что "этот п[ретендент] на к[оролевский] трон, У[ильям], совещается и сговаривается со своими приспешниками в Гааге", между тем как в самой Британии "прелаты подобно королю требуют деньги ... с низшего духовенства" на войну против Людовика XIV - главного союзника их низложенного сюзерена Якова II. В том же письме глава якобитской партии в России выражал надежду, что "король Франции готовит давно задуманную кампанию, которую стоит ожидать в ближайшее время" и которая разрушит все планы "Голландского Зверя".
      Согласно косвенным данным, к якобитской партии принадлежали друзья и давние сослуживцы П. Гордона - шотландцы генерал-майор Пол Мензис, прибывший в Россию вместе с Патриком Гордоном в 1661 г., и полковник Александр Ливингстон. Оба отличились в военных кампаниях России против Турции: участвовали в Чигиринских и Крымских походах. Ливинстон погиб во время второго Азовского похода. Мензис известен также тем, что пользовался особым доверием при русском дворе. В 1672 - 1674 гг. царь Алексей Михайлович отправил его с важной дипломатической миссией в Рим, Венецию и германские земли с целью создания военного союза против Османской империи.
      Сопоставительный анализ писем Патрика Гордона, хранящихся в РГВИА, с архивными документами из городского архива г. Абердина, опубликованными шотландским историком П. Дьюксом, позволяет установить принадлежность к якобитской парии любопытной фигуры - капитана Уильяма Гордона. По сравнению со всеми вышеперечисленными офицерами, он имел самый низкий чин, однако сохранившиеся источники позволяют утверждать, что как приверженец Якова II он был наиболее активен. У. Гордон был связан тесными родственными узами со всеми ведущими якобитами в России: приходился родственником П. Гордону, а П. Мензис называл его своим племянником. Капитан У. Гордон обладал широкими связями и в Шотландии. В частности, в "Дневнике" П. Гордона упоминается, что он состоял в переписке с главой их клана - герцогом Гордоном.
      Главной функцией Уильяма Гордона была курьерская деятельность. В начале 1690-х гг. он служил своеобразным связующим звеном между якобитами в России и Британии. Дважды, в конце лета - начале осени 1691 г. и в начале 1692 г., он предпринимал поездки на "Туманный Альбион" из Москвы с поручениями от Пола Мензиса, Патрика Гордона и его сына Джеймса. Однако "якобитская" карьера Уильяма Гордона оказалась недолгой. Во время второго путешествия по неизвестным причинам он скончался. Миссии "капитана Гордона" (так он обозначался в документах сторонников Якова II) носили столь секретный характер, что в своих письмах якобиты (как в Шотландии, так и в России) не упоминали ни его имени, ни страны, откуда он ехал, ни места прибытия. В шотландской корреспонденции не указывались даже имя отправителя и место отправления письма. В 1691 г. У. Гордон встречался в Лондоне с полковником Джорджем Баркли. Главной задачей "капитана Гордона" было передать последнему "подробный отчет" о положении и деятельности в России Патрика Гордона. Во время поездки Уильяма Гордона в Шотландию в следующем году он также должен был встретиться с видными якобитами - графами Абердином и Нетемюром. Однако следы курьера теряются по пути на Британские острова в Прибалтике.
      Ближайшее окружение П. Гордона постоянно расширялось в результате его активной деятельности по приглашению в Россию военных специалистов из Европы, в первую очередь, со своей родины, среди которых было немало членов его собственного клана. В 1691 - 1695 гг. в Россию прибыли родственники Патрика: Эндрю, Френсис, Джордж, Хэрри и Александр Гордоны. В документах РГВИА и в ряде опубликованных материалов имеются данные, позволяющие утверждать, что, по крайней мере, последние двое принадлежали к якобитской партии.
      Обширная корреспонденция генерала Гордона помогает выявить еще несколько лиц, верных Якову II, находившихся в 1690-е гг. на русской службе. Так, в письме архиепископу Глазго "московитский шотландец" отмечает, что его нарочный, прибывший в Шотландию из России, (имя и фамилию которого, как и во всех подобных случаях, Патрик Гордон, опасающийся, что послания могут быть перехвачены правительственными агентами, не упоминает) "разделяет Вашу скорбь" о низложенном короле. В письмах Гордон несколько раз упоминает о том, как помог устроиться на службу в России родственникам якобитов или лицам, рекомендованным ему видными сторонниками Якова II в Шотландии - герцогом Гордоном и архиепископом Глазго. Учитывая клановую солидарность шотландцев, а также тот факт, что и шотландские патроны этих лиц, и их московский ходатай были ярыми якобитами, можно предположить, что и сами протеже являлись сторонниками Якова II28.
      Следует отметить, что среди "русских якобитов" были не только англичане и шотландцы, но и выходцы с "Изумрудного острова". Самым известным из них был Питер Лейси. Свою военную карьеру он начал в тринадцатилетнем возрасте знаменосцем одного из полков гарнизона г. Лимерик - последнего оплота якобитов в Ирландии, осажденного в 1691 г. войсками Вильгельма III. Проведя несколько лет наемником в составе французских войск, в 1700 г. Лейси предложил свою шпагу Петру I. Якобит-ирландец верно служил России в течение полувека и был удостоен звания фельдмаршал29.
      Сторонниками Якова II среди британских эмигрантов в России были не только военные. По мнению А. Брикнера, их было немало и среди гражданских лиц. К сожалению, на протяжении всего своего "Дневника", упоминая о ежегодных празднованиях дня рождения Якова II, Гордон ни разу не указывает состав собравшихся и не называет даже наиболее выдающихся имен. Однако в источнике имеются две заметки, позволяющие пролить некоторый свет если не на состав, то, по крайней мере, на численность якобитской партии в России. 14 октября 1696 г. Патрик Гордон пишет, что послал приглашения на празднование дня рождения Якова II всем своим "соотечественникам", которые в этот момент находились в Немецкой слободе. 14 октября 1692 г. Гордон отмечает, что праздновал день рождения короля в Немецкой слободе "со столькими земляками, сколько могли собрать". В дневниковой записи за 28 мая 1690 г. имеется заметка: "... англичане ужинали у меня"30. Учитывая немногословность автора, можно предположить, что в данном случае речь шла о якобитах, тем более что друзья Гордона собрались накануне 30-летней годовщины Реставрации Стюартов в Англии и были представлены, как следует из источника, исключительно британцами. Можно только сожалеть о том, что автор дневника не указывает имен хотя бы наиболее именитых гостей.
      В конце 1690-х гг. стало очевидным, что все надежды якобитов на поддержку Россией реставрации Якова II на британском престоле являются тщетными. В ходе "Великого посольства" 1697 - 1698 гг. состоялось несколько дружественных встреч между Петром I и Вильгельмом III сначала в Утрехте, а затем в Лондоне. "Похититель британского престола" подарил русскому царю яхту и устроил в его честь морские военные учения. "Любительную грамоту", направленную Петру I в 1700 г., Вильгельм III начинал с того, что подчеркивал особую "к вашему царскому величеству дружбу"31.
      Таким образом, согласно данным архивных и опубликованных источников, большинство проживавших в России в конце XVII - начале XVIII в. британских подданных принадлежало к партии якобитов - сторонников низложенного после Славной революции последнего короля-католика Якова II Стюарта. Главой якобитской партии и де-факто дипломатическим представителем низложенного британского монарха в нашей стране был выдающийся полководец и один из реформаторов русской армии генерал Патрик Гордон. "Шкоцкий" фаворит Петра Великого заложил при русском дворе основы влияния партии якобитов, которое длилось до середины XVIII века. Находившиеся вдали от родины сторонники Якова II делали все возможное для защиты его интересов. В частности, "русским якобитам" и, в первую очередь, Патрику Гордону удалось на два года задержать признание Россией Вильгельма III Оранского законным монархом Британии. Некоторые косвенные данные позволяют утверждать, что влияние этой партии в среде тогдашней политической элиты России стало одной из причин, удерживавших Петра I от открытых демаршей в сторону нового английского короля в первой половине 1690-х годов. Группа сторонников низложенного Стюарта, проживавшая в России, не была изолированной общиной, она поддерживала интенсивные контакты со своими единомышленниками как в самой Британии, так и в крупнейших центрах якобитской эмиграции - Париже и Риме.
      Примечания
      1. BRUCE M. Jacobite Relations with Peter the Great. - The Slavonic and East European Review, vol. XIV, 1936, N 41, p. 343 - 362; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Stuarts and Romanovs. The Rise and Fall of a Special Relationship. Dundee. 2008; WILLS R. The Jacobites and Russia, 1715 - 1750. East Linton. 2002.
      2. Tagebuch des Generals Patrick Gordon. Bd.I. Moskau. 1849; Bd. II-III. St. Petersburg. 1851 - 1853.
      3. БРИКНЕР А. Патрик Гордон и его дневник. СПб. 1878, с. 123.
      4. ГОРДОН П. Дневник, 1635 - 1659. М. 2000; 1659 - 1667. М. 2003; 1677 - 1678. М. 2005; 1684 - 1689. М. 2009.
      5. ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца. ГОРДОН П. Дневник, 1635 - 1659, с. 231.
      6. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 241; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Op. cit., p. 168 - 169.
      7. Послужной список Патрика Гордона в России. ГОРДОН П. Дневник, 1677 - 1678, с. 100- 101; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 1; PERNAL A.B. The London Gazette as a primary source for the biography of General Patrick Gordon - Canadian Journal of History. 2003 (April).
      8. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 846, оп. 15, N 5, л. 225; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 62, 191; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 54, 56.
      9. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 242.
      10. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 86 - 110. Во врем осады Чигирина турками в 1678 г. Гордон руководил всеми инженерными работами по обороне города.
      11. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 243.
      12. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 35, оп. 2, N 113, л. 2 - 2об., 4; ф. 50, оп. 1 (1678 г.), N 1, л. 34 - 41; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 110, 128 - 132, 136, 217 - 218, 220, 299 - 300.
      13. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 248.
      14. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 48, 140 об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 218 - 230.
      15. БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 157; СОКОЛОВ А. Б. Навстречу друг другу: Россия и Англия в XVI и XVII вв. Ярославль. 1992, с. 135.
      16. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 129, 174, 217, 222 - 223; ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 255.
      17. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 1об. -4об., 7 - 8, 11об., 16, 17, 18 - 18об., 20, 22об., 25, 26, 28, 29об., 32 - 32об., 33об., 37об., 63об., 66, 67об. -69об., 73, 75, 76, 77об. -78об., 81 - 81об., 83 - 83об., 85, 86об. -87, 88 - 88об., 92, 93об. -94об., 97 - 97об., 98об., 101, 103, 104, 106- 106об., 107 - 107об., 108об., 272об.
      18. БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 75 - 76, 79, 88, 90 - 94, 97; ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца, с. 231; ЕГО ЖЕ. От Киева до Преображенского, с. 256.
      19. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 1 - 7об., 9об., 10об. -14, 15 - 16, 17об., 18об. -19, 20 - 21об., 23, 25 - 25об., 26об. -27, 28об., 29об. -30об., 31об. -32, 33 - 34, 35 - 36об., 37 об. -38, 51, 58, 59, 63 - 66 67 - 67об., 68об., 69об., 70об. -71, 72 - 73об., 75об., 76об., 78, 79 - 81, 82, 84об., 86 об. -87об., 88об., 89, 90об., 92об. -93об., 94об., 96 - 103об., 104об. -105, 106об. -108, 109об., 131, 136, 168, 193об., 221об., 225, 264 - 264об., 268, 281 - 281об., 320об.; БЕЛОВ М. И. Россия и Голландия в последней четверти XVII в. Международные связи России в XVII- XVIII вв. М. 1966, с. 82; ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца, с. 242; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Op. cit., p. 181; WILLS R. Op. cit., p. 39. Каждую пятницу П. Гордон получал сводку, включавшую сообщения от примерно пятидесяти корреспондентов, находившихся в различных частях Англии, официальные уведомления о новых назначениях в правительстве и при дворе, заседаниях английского парламента и сведения, подаваемые государственными секретариатами, о важнейших событиях в других странах Европы.
      20. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 258.
      21. Вильгельм Оранский во многом занял британский престол благодаря наследственным правам своей жены, которая была родной дочерью Якова II, и таким образом прямая линия наследования Стюартов формально не нарушалась. Поэтому в связи со смертью Марии II якобиты активизировали свои попытки по возвращению британской короны ее отцу. Из этой заметки следует, что в 1695 г. надежды на благоприятный исход дела для Якова II в Англии разделял и Патрик Гордон.
      22. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 6, 15об., 25об., 37, 47об., 48об. -49, 50, 52, 55, 57, 58об., 59об., 134об., 135об. -136, 140об., 144, 225, 460об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 181 - 182, 185.
      23. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 258.
      24. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 52, 56об.
      25. РГАДА, ф. 50, оп. 1 (1678 г.), N 1, л. 34 - 41; БЕЛОВ И. М. Письма Иоганна ван Келлера в собрании нидерландских дипломатических документов. Исследования по отечественному источниковедению. М. -Л. 1964, с. 376; ЕГО ЖЕ. Россия и Голландия в последней четверти XVII в., с. 73; EEKMAN Т. Muscovy's International Relations in the Late Seventeenth Century. Johan van Keller's Observations. California Slavic Studies. 1992, vol. XIV, p. 45, 50.
      26. РГАДА, ф. 35, оп. 1, N 259, л. 2 - 3, 6, 18 - 22, 24, 30; ф. 50, оп. 1. 1691 г., N 2, л. 1 - 15; РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 3, 5, 11об., 25об., 29об., 33, 37, 46 - 47об., 52, 58об. -59об., 65 - 65об., 68об., 79, 80, 85об., 87, 90, 98, 107об. -108об., 140об., 144, 156, 224об. -225об.; N 6, л. 6об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 181 - 185.
      27. DUKES P. Patrick Gordon and His Family Circle: Some Unpublished Letters - Scottish Slavonic Review. 1988, N 10, p. 49.
      28. РГВИА, ф. 490, оп. 2, N 50, л. 11; ф. 846, оп. 15, N 5, л. 3, 6, 10об., 15, 19об., 21, 22, 26 - 27об., 29об., 30об., 32об., 36, 37об., 48 - 48об., 50, 51об., 53 - 54, 55об., 57 - 57об., 58об., 59об., 60об. -61, 64об., 69об., 72, 77об., 79, 81об., 87, 88, 134об. -135, 136, 137 - 139, 140об., 144, 196 - 196об., 262 - 262об., 265об., 271об., 274об., 281об., 350 - 351об., 439; N 6, л. 6об., 79об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 29, 77, 81 - 82, 93, 107 - 108, 128, 165, 178, 182, 188, 199, 229 - 230; Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. VII. СПб. 1864, с. 946 - 947; DUKES P. Op. cit., p, 19 - 49; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 13 - 14; ЦВЕТАЕВ Д. В. История сооружения первого костела в Москве. М. 1885, с. 26, 28, 32 - 33, 36, 59; The Caledonian Phalanx: Scots in Russia. Edinburgh. 1987, p. 18.
      29. Kings in Conflict. The Revolutionary War in Ireland and its Aftermath, 1689 - 1750. Belfast. 1990, p. 91; WILLS R. Op. cit., p. 38.
      30. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5., л. 13об., 196об.; N 6, л. 79об.; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 123.
      31. РГАДА, ф. 35, оп. 1, N 271, л. 1 об.; оп. 4, N 9, л. 4об. -5.
    • Патрик Гордон и партия якобитов в России
      By Saygo
      Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в. // Вопросы истории. - 2011. - № 10. - С. 108-121.
    • Анисимов Е. В. Петр I: рождение империи
      By Saygo
      Анисимов Е. В. Петр I: рождение империи // Вопросы истории. - 1989. - № 7. - С. 3-20.
      Мы, люди конца XX века, не можем в полной мере оценить взрывной эффект петровских реформ в России. Люди прошлого, XIX века, чувствовали это иначе: острее, глубже, нагляднее. Вот что писал о значении Петра современник Пушкина историк М. Н. Погодин в 1841 г., то есть спустя почти полтора столетия после великих реформ первой четверти XVIII в.: "В руках [Петра] концы всех наших нитей соединяются в одном узле. Куда мы ни оглянемся, везде встречаемся с этою колоссальною фигурою, которая бросает от себя длинную тень на все наше прошедшее и даже застит нам древнюю историю, которая в настоящую минуту все еще как будто держит свою руку над нами и которой, кажется, никогда не потеряем мы из виду, как бы далеко ни ушли мы в будущее"1.
      То, что создал в России Петр, пережило поколение Погодина, как и следующие поколения. Напомню, что последний рекрутский набор состоялся в 1874 г. - через 170 лет после первого (1705 г.), Сенат просуществовал с 1711 по декабрь 1917 г., то есть 206 лет; синодальное устройство православной церкви оставалось неизменным в течение 197 лет (с 1721 по 1918 г.); система подушной подати была отменена лишь в 1887 г., когда минуло 163 года после ее введения в 1724 году.
      Иначе говоря, в истории России мы найдем не много сознательно созданных человеком институтов, которые просуществовали бы так долго, оказав столь сильное воздействие на все стороны жизни народа. Более того, некоторые принципы и стереотипы политического сознания, выработанные или окончательно закрепленные при Петре, живы до сих пор. Подчас в новых словесных одеждах они существуют как традиционные элементы нашего мышления и общественного поведения. Медный всадник еще не раз тяжко скакал по нашим улицам. Попытаемся вослед поколениям историков вновь рассмотреть феномен петровских реформ, сделаем попытку приблизиться к пониманию их значения для судеб России.
      Из многих привычных символов петровской эпохи, ставших достоянием литературы и искусства, нужно особо выделить корабль под парусами со шкипером на мостике. Помните, у Пушкина: "Сей шкипер был тот шкипер славный, кем наша двигнулась земля, кто придал мощно бег державный рулю родного корабля". Корабль - и для самого Петра - символ организованной, рассчитанной до дюйма структуры, материальное воплощение человеческой мысли, сложного движения по воле разумного человека. Более того, корабль - это модель идеального общества, лучшая из организаций, придуманных человеком в извечной борьбе со слепой стихией. За этим символом целый пласт культуры XVI-XVII веков. Здесь сразу слились многие идеи так называемого века Рационализма - XVII века. Системой эти идеи стали в творениях знаменитых философов того времени - Бэкона, Гассенди, Спинозы, Локка, Лейбница. Этими идеями был как бы пронизан воздух, которым дышали ученые, писатели, государственные деятели - современники Петра. Новые концепции утверждали, что наука, опытное знание есть вернейшее средство господства человека над силами природы, что государство - чисто человеческое установление, которое разумный человек может изменить по собственному усмотрению, совершенствовать в зависимости от целей, которые он перед собой ставит.
      Государство строят как дом, утверждал Гоббс. Как корабль, добавим мы. Идея о человеческой, а не богоданной природе государства порождала представление о том, что государство - это и есть тот идеальный инструмент преобразования общества, воспитания добродетельного подданного, идеальный институт, с помощью которого можно достичь "всеобщего блага" - желанной, но постоянно уходящей, как линия горизонта, цели человечества. Совершенствование общества возможно, по мысли тогдашних философов и государствоведов, лишь с помощью организации и законов - рычагов государства. Совершенствуя право, добиваясь с помощью учреждений реализации законов, можно достичь всеобщего процветания.
      Человечеству, еще недавно вышедшему из Средневековья, казалось, что найден ключ к счастью, стоит только сформулировать законы и провести их в жизнь. Не случайно появление и распространение в XVIII в. дуализма - учения, отводящего богу роль первотолчка, зачинателя мира, который, однако, далее развивается по присущим ему естественным законам; нужно только обнаружить их, записать и добиться точного и всеобщего исполнения. Отсюда и поразительный оптимизм людей XVII-XVIII вв., наивная вера в неограниченные силы человека, возводящего по чертежам, на "разумных" началах свой корабль, дом, город, общество, государство. XVII век - это время Робинзона Крузо, не столько литературного героя, сколько символа "эпохи рационализма", героя, верящего в себя и преодолевающего невзгоды и несчастья силой своих знаний.
      Достоин внимания и известный механицизм мышления людей петровских времен. Выдающиеся успехи точных, естественных наук побуждали трактовать и общественную жизнь как процесс, близкий к механическому. Учение Декарта о всеобщей математике - единственно достоверной и лишенной мистики отрасли знания - делало свое дело: образ некоей "махины", действующей подобно точному часовому механизму, стал любимым образом государствоведов и политиков, врачей и биологов XVII - начала XVIII века.
      Все эти идеи и образы с разной степенью абстракции и упрощения имели хождение в европейском обществе, и они вместе с идеями реформ (а некоторые даже раньше) достигли России, где, преломляясь в соответствии с местными условиями, стали элементами политического сознания. Конечно, было бы преувеличением утверждать, что Петр начал возводить свою империю на основе концепций Декарта и Спинозы. Речь идет о сильном влиянии этих идей на практическую государственную деятельность великого реформатора. Невозможно сбросить со счетов и личное знакомство царя с Лейбницем, хорошее знание Петром трудов Г. Гроция и С. Пуфендорфа. Книгу последнего "О должности человека и гражданина" царь приказал перевести на русский язык. Без учета всех этих обстоятельств трудно дать адекватную оценку петровским преобразованиям, самой личности царя-реформатора.

      Пётр I в иноземном наряде перед матерью своей царицей Натальей, патриархом Андрианом и учителем Зотовым. Неврев Н. В., 1903
      В годы его царствования в России произошел резкий экономический скачок. Промышленное строительство велось невиданными темпами: за первую четверть XVIII в. возникло не менее 200 своеобразных мануфактур вместо тех 15 - 20, которые имелись в конце XVII века. Характернейшая черта этого процесса состояла в выдающейся роли самодержавного государства в экономике, его активном проникновении во все сферы хозяйственной жизни. Такая роль была обусловлена многими факторами.
      Экономические концепции меркантилизма, широко распространенные в Европе и России, предполагали как условие существования государства накопление денег за счет активного баланса внешней торговли, вывоза товаров на чужие рынки и препятствования ввозу иностранных товаров на свой. Уже это само по себе требовало вмешательства государства в сферу экономики. Поощрение одних - "полезных", "нужных" видов производства, промыслов и товаров, сочеталось с запрещением, ограничением других - "неполезных" и "ненужных" с точки зрения государства. Петр, мечтавший о могуществе своей страны, не был равнодушен к идеям меркантилизма. Идеи принуждения в экономической политике совпадали с общими принципами "насильственного прогресса", которые он практиковал в ходе своих реформ.
      Но важнее другое - в российских условиях концепция меркантилизма послужила для обоснования характерного направления внутренней политики. Неудачное начало Северной войны сильнейшим образом стимулировало государственное промышленное строительство и в целом - вмешательство государства в экономическую сферу. Строительство многочисленных мануфактур, преимущественно оборонного значения, предпринималось не из абстрактных представлений о необходимости развития и пользе экономики или расчета получить доходы, а было непосредственно и жестко детерминировано задачей обеспечить армию и флот. Экстремальная обстановка после поражения под Нарвой в 1700 г. с потерей артиллерии вызвала потребность перевооружить и увеличить армию, определила характер, темпы и специфику промышленного роста и, шире, всю экономическую политику Петра.
      В основу ее легла идея о руководящей роли государства в жизни общества вообще, и в экономике в частности. Обладая огромными финансовыми и материальными ресурсами, монопольным правом пользоваться землей и ее недрами, не считаясь при этом с владельческими правами различных сословий, государство взяло на себя инициативу необходимой в тех условиях индустриализации. Исходя из четко осознаваемых интересов и целей, государство диктовало все, что было связано с производством и сбытом продукции. В системе созданной за короткое время государственной промышленности отрабатывались принципы и приемы управления экономикой, характерные для последующих лет и незнакомые России предшествующей поры.
      Сходная ситуация возникла и в торговле. Насаждая собственную промышленность, государство создавало (точнее, резко усиливало) и собственную торговлю, стремясь получить максимум прибыли с ходовых товаров внутри страны и экспортных товаров при продаже их за границей. Государство захватывало торговлю примитивным, но очень эффективным способом - введением монополий на заготовку и сбыт определенных товаров, причем круг таких товаров (соль, лен, юфть, пенька, хлеб, сало, воск и другие) постоянно расширялся.
      Установление государственных монополий вело к волюнтаристскому повышению цен на эти товары внутри страны, а самое главное - к ограничению, регламентации торговой деятельности купцов. Следствием стало расстройство, дезорганизация свободного торгового предпринимательства, основанного на рыночной конъюнктуре. В подавляющем большинстве случаев введение государственных монополий означало передачу права продажи монополизированного товара конкретному откупщику, который выплачивал в казну сразу крупную сумму денег, а затем стремился с лихвой вернутъ их за счет потребителя или поставщика сырья, вздувая цены и уничтожая на корню своих возможных конкурентов.
      Петровская эпоха оказалась подлинным лихолетьем в истории русского купечества. Резкое усиление прямых налогов и различных казенных служб с купцов как наиболее состоятельной части горожан, насильственное сколачивания торговых компаний (форма организации торговли, казавшаяся Петру наиболее подходящей в российских условиях) - только часть средств и способов принуждения, которые он в значительных масштабах применил к купечеству, ставя главной целью получить как можно больше денег для казны. В русле подобных мероприятий следует рассматривать и принудительные переселения купцов (причем из числа наиболее состоятельных) в Петербург - неблагоустроенный, долгое время в сущности прифронтовой город, а также административное регулирование грузопотоков, когда купцам указывалось, в каких портах и какими товарами они могут торговать, а где - категорически запрещено.
      Исследования Н. И. Павленко и А. И. Аксенова свидетельствуют, что в первой четверти XVIII в. произошло разорение именно наиболее состоятельной группы купечества - "гостинной сотни", после чего имена многих владельцев традиционных торговых фирм исчезли из списка состоятельных людей. Грубое вмешательство государства в сферу торговли привело к разрушению зыбкой основы, на которой в значительной степени держалось благосостояние многих богатых купцов, а именно: ссудного и ростовщического капитала2. Не является преувеличением констатация регламента Главного магистрата 1721 г.: "Купеческие и ремесленные тяглые люди во всех городах обретаются не токмо в каком призрении, но паче ото всяких обид, нападков и отягощений несносных едва не все разорены, от чего оных весьма умалилось и уже то есть не без важного государственного вреда"3. Осознание этого факта пришло довольно поздно, когда жизнеспособность купеческого капитала была существенно подорвана.
      Это была цена, которую заплатили русские предприниматели за военную победу, но стоимость ее горожане поделили с остальным населением. На плечи русского крестьянства пала наибольшая тяжесть войны. Бремя десятков денежных, натуральных платежей, рекрутчина, сборы работных, лошадей, тяжелые подводные и постойные повинности дестабилизировали народное хозяйство, привели к обнищанию, бегству сотен тысяч крестьян. Усиление разбоев, вооруженных выступлений, наконец, восстание К. Булавина на Дону стали следствием безмерного податного давления на крестьян.
      К 20-м годам XVIII в., когда военная гроза окончательно отодвинулась на запад и в успешном для России завершении войны не могло быть сомнений, Петр значительно изменил торгово-промышленную политику. Осенью 1719 г. были ликвидированы фактически все монополии на вывоз товаров за границу. Претерпела изменения и промышленная политика: усилилось поощрение частного предпринимательства. Введенная в 1719 г. Берг-привилегия разрешила искать полезные ископаемые и строить заводы всем без исключения жителям страны и иностранцам, даже если это было сопряжено с нарушением феодального права на землю, где обнаружены руды.
      Получила распространение практика передачи государственных предприятий (в особенности признанных убыточными для казны) частным владельцам или специально созданным для этого компаниям. Новые владельцы получали от государства многочисленные льготы: беспроцентные ссуды, право беспошлинной продажи товаров и так далее. Существенную помощь предпринимателям оказывал и утвержденный в 1724 г. таможенный тариф, облегчавший вывоз продукции отечественных мануфактур и одновременно затруднявший ввоз из-за границы товаров, производившихся на русских мануфактурах.
      Может показаться, что наступившие в конце Северной войны перемены в экономической политике самодержавия - своеобразный "нэп" с характерными для него принципами большей экономической свободы. Но эта иллюзия быстро рассеивается, как только мы обращаемся к фактам. Нет никаких оснований думать, что, изменяя экономическую политику, Петр намеревался ослабить влияние государства на народное хозяйство или, допустим, неосознанно способствовал развитию капиталистических форм и приемов производства, получивших в это время в Западной Европе широкое распространение. Суть происшедшего состояла в смене не принципов, а акцентов промышленно-торговой политики. Мануфактуры передавались компаниям или частным предпринимателям фактически на арендных условиях, которые четко определялись и при надобности изменялись государством, имевшим право в случае неисполнения их конфисковать предприятия. Главной обязанностью владельцев было своевременное выполнение казенных заказов; только излишки сверх того, что соответствовало бы нынешнему понятию "госзаказа", предприниматель мог реализовать на рынке.
      Созданные органы управления торговлей и промышленностью, Берг-, Мануфактур-, Коммерц-коллегии и Главный магистрат отвечали сути происшедших перемен. Эти бюрократические учреждения являлись институтами государственного регулирования экономики, органами торгово-промышленной политики самодержавия на основе меркантилизма. В Швеции, чьи государственные учреждения послужили образцом для петровской реформы, подобные коллегии проводили политику королевской власти в целом на тех же теоретических основах. Условия России отличались от шведских не только масштабами страны:, но и принципиальными особенностями политических порядков и культуры, интенсивностью промышленного строительства силами и на средства государства, но прежде всего - необыкновенной жесткостью регламентации, разветвленной системой ограничений, сугубой опекой и надзором за торгово-промышленной деятельностью подданных.
      Давая "послабление" мануфактуристам и купцам, государство не собиралось устраняться из экономики или хотя бы ослаблять свое воздействие на нее. После 1718 - 1719 гг. вступила в действие как бы новая редакция прежней политики. Раньше государство воздействовало на экономику через систему запретов, монополий, пошлин и налогов, то есть через открытые формы принуждения. Теперь, когда чрезвычайная военная ситуация миновала, все усилия были перенесены на создание и деятельность административно-контрольной бюрократической машины, которая с помощью уставов, регламентов, привилегий, отчетов, проверок стремилась направлять экономическую (и не только) жизнь страны через систему своеобразных шлюзов и каналов в нужном государству направлении.
      Административное воздействие сочеталось с экономическими мерами. Частное предпринимательство было жестоко привязано к государственной колеснице системой правительственных заказов преимущественно оборонного значения. С одной стороны, это обеспечивало устойчивость доходов мануфактуристов, которые могли быть уверены, что сбыт продукции казне гарантирован, но с другой - закрывало перспективы технического совершенствования, резко принижало значение конкуренции как вечного движителя предпринимательства. Именно поэтому впоследствии оказались тщетными попытки вывести примитивное производство на современный уровень: интереса его наращивать и совершенствовать - при обеспеченности заказов и сбыта через казну - не было. Привилегированное положение части предпринимателей влияло в том же направлении, ибо устраняло конкуренцию.
      Активное воздействие государства на экономическую жизнь страны - это лишь один аспект проблемы. Социальные отношения, проводником которых служило государство, были фактически перенесены на мануфактуры, во многом деформируя их черты как потенциально капиталистических предприятий. Речь идет прежде всего об особенностях использования рабочей силы. Практически все годы Северной войны (время бурного экономического строительства) способы обеспечения предприятий рабочими руками были разнообразными: государство и владельцы мануфактур использовали и приписных крестьян, отрабатывавших на заводах свои государственные налоги, и преступников, и вольнонаемных. Проблемы найма не существовало. Наличие в обществе множества нетяглых мелких прослоек, многочисленность беглых (в том числе - помещичьих) крестьян, существование вполне легальных путей выхода из служилого или податного сословия - все это создавало в стране контингент "вольных и гулящих", откуда и черпалась рабочая сила. Власти сквозь пальцы смотрели на такое использование труда беглых.
      Однако к началу 20-х годов были проведены важные социальные мероприятия: усилена борьба с побегами крестьян, которых возвращали прежним владельцам; в ходе детальной ревизии наличного населения (в рамках начатой податной реформы) крестьяне все поголовно подлежали прикреплению навечно к месту записи в налоговый кадастр, а "вольные и гулящие" приравнивались к беглым преступникам и считались объявленными вне закона.
      Поворот в политике правительства тотчас отразился на промышленности. Владельцы мануфактур и управляющие казенными заводами жаловались на катастрофическое положение, созданное вывозом беглых и запрещением впредь, под страхом штрафов, принимать их на работы. Под сомнение ставилось исполнение поставок казне. Тогда-то и появился закон, имевший самые серьезные последствия. Указом 18 января 1721 г. Петр в видах государственной пользы разрешил частным мануфактуристам покупать крестьян для использования их на заводских работах4. Тем самым делался решительный шаг к превращению промышленных предприятий, где, казалось бы, зарождался капиталистический уклад, в крепостническую вотчинную мануфактуру.
      Действовавшие нормы феодального права с его критериями сословности, как и отраженное в них общественное сознание не считались с новой социальной реальностью - появлением мануфактуристов и рабочих. В устоявшихся социальных порядках новым группам населения не было места. Новое в экономике воспринималось лишь как разновидность старого. Указом 28 мая 1723 г. регулировался порядок приема на работу людей, не принадлежавших владельцу или не "приписанных" к заводу5. Всем им приходилось либо получить у своего помещика разрешение работать временно ("отходник" с паспортом), либо попасть в число беглых, "беспашпортных", подлежавших аресту и немедленному возвращению туда, где они записаны в подушный кадастр.
      С тех пор промышленность не могла развиваться по иному, чем крепостнический, пути; доля вольного труда в промышленности сокращалась, казенные предприятия перешли на труд "приписных", образовался институт "рекрут" - пожизненных "промышленных солдат". Даже те рабочие частных заводов, которые не являлись ничьей собственностью, в дальнейшем были объявлены крепостными ("вечноотданные"). Целые отрасли промышленности перешли почти исключительно на труд крепостных. Победа подневольного труда в промышленности предопределила нараставшее с начала XIX в. экономическое отставание России.
      Крепостничество деформировало и процесс образования буржуазии. Получаемые от государства льготы носили феодальный характер. Мануфактуристу было легче и выгодней выпросить "крестьянишек", чем искать рабочие руки на свободном рынке. К тому же покупная рабочая сила приводила к "омертвлению" капиталов, повышению непроизводительных затрат, ибо реально деньги уходили на покупку земли и крепостных, из которых на заводских работах можно было использовать не больше половины6. В этих условиях не могло идти и речи о расширении и совершенствовании производства. Монополии заводчиков на производство, преимущественный сбыт каких-то определенных товаров или право скупки сырья - эти и иные льготы также не являлись по существу капиталистическими, а были лишь вариантом средневековых "жалованных грамот".
      Крепостническая деформация коснулась и сферы общественного сознания. Мануфактуристы - владельцы крепостных - не ощущали своего социального своеобразия, у них не возникало корпоративного, сословного сознания. В то время как в развитых странах Западной Европы буржуазия уже громко заявила о своих претензиях к монархам и дворянству, в России наблюдалось иное: став душевладельцами, худородные мануфактуристы стремились повысить свой социальный статус путем получения дворянства, жаждали слиться с могущественным привилегированным сословием, разделить его судьбу. Превращение наиболее состоятельных предпринимателей, Строгановых и Демидовых, в аристократов - наиболее яркий пример.
      Таким образом, активное государственное промышленное строительство создавало экономическую базу, столь необходимую развивающейся нации, и одновременно сдерживало тенденции, влекущие ее на путь капиталистического развития, на который другие европейские народы уже встали. Естествен вопрос, а была ли альтернатива тому, что свершилось с экономикой при Петре, были ли другие пути и средства ее подъема, кроме избранных в то время.
      Если принять завоевание Россией берегов Балтийского моря как обязательное условие для полноценного развития государства и признать, что мирная уступка Швецией выхода к Балтике была исключена, то многое, что предпринимал Петр, было вызвано необходимостью, в том числе и создание промышленности в предельно сжатые сроки. Но все же пройденный исторический путь не кажется единственным даже для того времени.
      Указ 1721 г., как и последующие акты, разрешавшие покупать крестьян к заводам или эксплуатировать в различных формах чужих крепостных, имел, как теперь принято говорить, судьбоносное значение. Альтернативой ему могла быть только отмена крепостного права. Существовала ли в принципе при Петре такая возможность? Его старший современник, шведский король Карл XI, провел в 80-х годах XVII в. так называемую редукцию земель: появились государственные имения, отдаваемые в аренду, а крестьян при этом освобождали от крепостной зависимости. Для Петра подобной альтернативы не существовало. Крепостничество, утвердившееся в России задолго до рождения Петра, пропитало всю жизнь страны, сознание людей; в России в отличие от Западной Европы оно играло особую, всеобъемлющую роль. Разрушение правовых структур нижнего этажа подорвало бы основу самодержавной власти, увенчивавшей собой пирамиду холопов и их разновидностей. Таким образом, указатель 1721 г. стоял на развилке, но звал на главную, столбовую дорогу русской истории, в конце которой просматривался указатель "1861 год".
      Продолжая сравнение петровской России с кораблем, рассмотрим теперь, каким было его верхнее строение, выше ватерлинии, под которой скрыта экономическая основа общества.
      Преобразования государственного управления проводились с конца XVII - начала XVIII века. Подготовка к Северной войне, создание новой армии, строительство флота - все это привело к резкому увеличению объема работы правительственных ведомств. Приказный аппарат, унаследованный Петром от предшественников, не справлялся с усложнившимися задачами управления. Потребовались новые приказы, появились канцелярии. Но в их организации и функционировании нового было весьма мало, и уже в начале войны стало ясно, что обороты механизма государственного управления, главными элементами которого были приказы и уезды на местах, не поспевали за нарастающей скоростью маховика самодержавной инициативы. Это проявилось в нехватке для армии и флота денег, людей, провианта и других припасов.
      Последовала областная реформа 1707 - 1710 гг.: появились губернии, объединявшие несколько прежних уездов, с институтом кригс-комиссаров, причем главной целью было руками последних навести порядок в обеспечении армии, установив прямую связь губерний с полками, расписанными по губерниям. Областная реформа не только отвечала острым потребностям самодержавной власти, но и развивала бюрократическую тенденцию, столь характерную уже для предшествующего периода. Именно с помощью усиления бюрократического элемента в управлении Петр намеревался решать все государственные вопросы. Реформа привела не только к сосредоточению финансовых и административных полномочий в руках нескольких губернаторов - представителей центральной власти, но и к созданию на местах разветвленной единообразной, иерархичной сети бюрократических учреждений с большим штатом чиновников. Дальнейшее развитие бюрократическая система получила в ходе новой реформы местного управления 1719 года.
      Подобная же схема была заложена в идею организации Сената. Тенденции бюрократизации управления, возникшие задолго до Петра, при нем получили окончательное оформление. В начале XVIII в. фактически прекращаются заседания Боярской думы - традиционного совета высших представителей знати, функции Боярской думы по управлению центральным и местным аппаратом переходят к так называемой Консилии министров - временному совету начальников важнейших ведомств. Уже в деятельности этого временного органа отчетливо проявляется стремление к бюрократической регламентации. Именно с желанием Петра добиться успеха в делах путем усиления бюрократического начала связан указ 7 октября 1707 г., которым царь повелел всем членам совета оставлять под рассмотренным делом подписи, "ибо сим всякого дурость явлена будет"7.
      Есть один аспект, без учета которого подчас трудно понять суть многих явлений в истории России, Это огромная роль государства, когда не общественное мнение определяет законодательство, а наоборот, законодательство сильнейшим образом формирует (и деформирует) общественное мнение и общественное сознание. Петр, исходя из концепций рационалистической философии и из традиционных представлений о роли самодержца в России, придавал огромное значение писаному законодательству, веря, что "правильный" закон, вовремя изданный и последовательно исполняемый в жизни, может сделать почти все, начиная со снабжения народа хлебом и кончая исправлением нравов. Точное исполнение закона Петр считал панацеей от всех трудностей жизни. Сомнений в адекватности закона действительности почти никогда у него не возникало.
      Закон реализовывался лишь через систему бюрократических учреждений. Можно говорить о создании при Петре подлинного культа учреждения, административной инстанции. Мысль великого реформатора России была направлена, во-первых, на создание такого законодательства, которым была бы охвачена и регламентирована по возможности вся жизнь подданных - от торговли до церкви, от солдатской казармы до частного дома. Во-вторых, Петр мечтал о создании совершенной и точной как часы государственной структуры, через которую могло бы реализовываться законодательство. Идею создания такого аппарата Петр вынашивал давно, но только когда произошел перелом в войне со Швецией, он решился сделать это. На рубеже двух первых десятилетий XVIII в. Петр во многих сферах внутренней политики начал отходить от неприкрытого насилия к регулированию с помощью бюрократической машины.
      Образцом для реформы Петр избрал шведское государственное устройство, основанное по функциональному принципу, с разделением властей, единообразием иерархичной структуры аппарата. В обобщении и систематизации административного права он пошел гораздо дальше европейских апологетов камерализма. Обобщив шведский опыт с учетом некоторых специфических сторон русской действительности, Петр создал, помимо целой иерархии регламентов, не имевший в тогдашней Европе аналогов регламент регламентов - Генеральный регламент 1719 - 1724 годов. Регламент Адмиралтейской коллегии, в частности, устанавливал 56 должностей чиновников от президента коллегии до почти анекдотической "должности профоса" ("Должен смотреть, чтоб в Адмиралтействе никто кроме определенных мест не испражнялся. А ежели кто мимо указных мест будет испражняться, того бить кошками и велеть вычистить")8.
      Особенно важной, ключевой была реформа Сената. Он сосредоточивал судебные, административные и законосовещательные функции, ведал коллегиями и губерниями. Назначение и утверждение чиновников также составляло важную прерогативу Сената. Неофициальным его главой был генерал-прокурор, наделенный особыми полномочиями и подчиненный только монарху. Созданием должности генерал-прокурора было положено основание целому институту прокуратуры (по французскому образцу). Прокуроры разных рангов контролировали соблюдение законности и правильность ведения дел практически во всех центральных и многих местных учреждениях. Пирамида явного государственного надзора, выведенная из-под контроля административных органов, дублировалась пирамидой надзора тайного - фискальского, также имевшего разветвленную и иерархичную структуру. Важно, что, стремясь достичь своих целей, Петр освободил фискалов, профессия которых - донос, от ответственности за ложные обвинения, что расширяло для них возможности злоупотребления. С петровских времен в русском народе фискальство стало синонимом гнусного доносительства.
      Создание бюрократической машины, пришедшей на смену системе средневекового управления, в основе которого лежал обычай, - естественный процесс. Бюрократия - необходимый элемент структуры государств нового времени. Однако в российских условиях, когда ничем и никем не ограниченная воля монарха служила единственным источником права, и чиновник не отвечал ни перед кем, кроме своего начальника, создание бюрократической машины стало и своеобразной "бюрократической революцией", в ходе которой был запущен вечный двигатель бюрократии, ставящий конечной целью упрочение ее положения, успешно достигаемое вне зависимости от того, какой властитель сидел на троне - умный или глупый, деловой или бездеятельный. Многие из этих черт и принципов сделали сплоченную касту бюрократов неуязвимой и до сего дня.
      Пристально рассматривая государственный корабль Петра, мы, конечно, не можем не заметить, что это прежде всего военное судно. Для мировоззрения Петра было характерно отношение к государственному учреждению как к воинскому подразделению. И дело не в особой воинственности Петра или войнах, ставших привычными для царя, который из 36 лет царствования (1689 - 1725 гг.) провоевал 28 лет. Дело в убеждении, что армия - наиболее совершенная общественная структура, модель, достойная увеличения до масштабов всего общества, проверенная опасным опытом сражений. Воинская дисциплина - это то, с помощью чего можно привить людям любовь к порядку, трудолюбие, сознательность, христианскую нравственность. Перенесение военных принципов на гражданскую сферу проявлялось в распространении военного законодательства на систему государственных учреждений, а также в придании законам, определяющим их работу, значения и силы воинских уставов.
      В 1716 г. основной военный закон - Воинский устав по прямому указу Петра был принят как основополагающий законодательный акт, обязательный для учреждений всех уровней. Так как для гражданской сферы ие все нормы военного законодательства были приемлемы, то использовались специально составленные выборки из воинских законов. В результате на гражданских служащих распространялись воинские меры наказания за преступления против присяги; ни до, ни после Петра в истории России не было издано такого огромного количества указов, суливших смертную казнь за преступления по должности. В 1723 г. Петр разделил все преступления на две группы: "частные" и "государственные", как именовались преступления, совершаемые "по должности". Петр считал, что преступление чиновника наносит государству даже больший ущерб, чем измена, воина на поле боя.
      Выпестованная великим реформатором регулярная армия заняла выдающееся место в жизни русского общества, став его важнейшим элементом. Не является преувеличением высказанное в литературе утверждение, что в России XVIII-XIX вв. не армия была при государстве, а наоборот, - государство при армии, и Петербург превратился бы в пустырь, если бы в столице вдруг исчезли все памятники, здания, сооружения, так или иначе связанные с армией, воинским искусством, военными победами. Веком "дворцовых переворотов" XVIII век стал во многом благодаря гипертрофированному значению военного элемента, прежде всего гвардии, в общественной жизни империи.
      Петровские реформы ознаменовались распространением практики участия профессиональных военных в государственном управлении. Часто военные, особенно гвардейцы, использовались в качестве эмиссаров царя с чрезвычайными полномочиями. Даже такое мероприятие, как "ревизия" (перепись населения), было проведено в течение ряда лет также силами военных, для чего потребовалось занять почти половину офицерского корпуса; к подобной практике правительство прибегало не раз и впоследствии. После этой переписи был установлен новый порядок содержания и размещения войск. В итоге части армии размещались практически в каждом уезде (за исключением окраин), причем постойная повинность, ранее временная, становилась для большинства крестьян постоянной.
      Этот порядок, заимствованный Петром из практики "поселенной" системы Швеции и приспособленный к условиям России, был весьма тяжелым для народа. Впоследствии наиболее эффективным средством наказания непокорных крестьян стало как раз размещение в их домах солдат, и, напротив, освобождение от постоя рассматривалось как привилегия, которой за особые заслуги удостаивались редкие селяне и горожане.
      Законы о поселении полков - "Плакат" 1724 г. - регулировали взаимоотношения населения с войсками. Однако власть командира полка превосходила власть местной гражданской администрации. Военное командование не только следило за сбором подушной подати в районе размещения полка, в успехе чего оно было непосредственно заинтересовано, но и исполняло разнообразные полицейские функции (пресечение побегов крестьян, подавление сопротивления народа, надзор за перемещением населения, согласно введенной тогда же системе паспортов).
      Петровская эпоха примечательна попыткой теоретически обосновать самодержавие. Феофан Прокопович, развивая концепцию неограниченной власти государя, опирался как на традицию Московского царства, так и на учения западноевропейских теоретиков "естественного права". Произведения Феофана - это эклектическая компиляция (отрывки из Священного писания, выписки из новейших трудов в духе "договорной" концепции образования государства), ставившая целью убедить русского читателя в праве самодержца повелевать как на основе божественного, так и "естественного" права. Обращение к разуму, характерное для последнего направления мысли, - несомненно, новая черта в идеологии самодержавия, дополнявшаяся концепцией "образцовой" службы царя на троне.
      Впервые в русской политической мысли были сформулированы понятия "долга", "обязанности" монарха, очерчены пределы (точнее, признана беспредельность) его власти - необходимейшее условие для эффективного исполнения "царской работы". Идеи рационализма, начала "разума", "порядка" во многом владели умом Петра. Говоря о своеобразном демократизме, работоспособности, самоотверженности великого реформатора, нельзя забывать одного принципиального различия между "службой" царя и службой его подданных: для последних это была служба государю, с которой сливалась служба государству. Иначе говоря, своим каждодневным трудом Петр показывал пример служения себе, российскому самодержцу.
      Конечно, служение Отечеству, России - важнейший элемент политической культуры петровского времени с ее традициями патриотизма. Но основной, определяющей оказалась иная, также идущая из средневековья, традиция отождествления власти и личности самодержца с государством. Слияние представлений о государственности, Отечестве - понятии, священном для каждого гражданина и символизирующем независимое национальное существование, с представлением о носителе государственности - вполне реальном и далеко не безгрешном, смертном человеке, распространяло на него, в силу занимаемого им положения, священные понятия и нормы государственности. (В новейшей истории наиболее яркое отождествление личности правителя с государством, Родиной и даже народом проявилось в культе личности Сталина: "Сталин - воля и ум миллионов".)
      Для политической истории России в дальнейшем это, как известно, имело самые серьезные последствия, ибо любое выступление против носителя власти, кто бы он ни был - верховный повелитель или мелкий чиновник - трактовалось как выступление против персонифицируемых в его личности государственности, России, народа, а значит, могло привести к обвинению в измене, признанию врагом Отечества, народа. Мысль о тождественности наказания за оскорбление личности монарха и оскорбление государства прослеживается в Соборном уложении 1649 г., апофеоз этой идеи наступил при Петре, когда понятие "отечество", не говоря уже о "земле", исчезает из воинской и гражданской присяги, оставляя место лишь самодержцу, персонифицирующему государственность.
      Важнейшим элементом политически доктрины Петра была идея патернализма, образно воплощаемая в виде разумного, дальновидного монарха - отца отечества и народа. В "Правде воли монаршей" сформулирован парадоксальный на первый взгляд, но логичный в системе патернализма вывод, что если государь, "по высочайшей власти своей", и отцу своему - отец, то сын-государь уже этим самым всем своим подданным - отец. Важно отметить, что идея патернализма смыкается с идеей "харизматического лидера" по М. Веберу, лидера промежуточного типа - между традиционным и демократическим. Он может вести себя демократично, пренебрегать материальными интересами, отвергать прошлое и в этом смысле являться "специфической революционной силой". При этом "отец отечества", "отец нации" может быть только один, ибо харизматический авторитет носит сугубо личный характер и не передается, как трон, по наследству.
      Несомненно, Петру, присвоившему себе официальный титул "отца отечества", были не чужды многие черты харизматической личности, опирающейся не столько на божественность происхождения своей власти, сколько на признание исключительности личных качеств, демонстративно-педагогическую "образцовость" в исполнении "должности". Простота в личной жизни, демократизм в общении с людьми разных сословий сочетались у него с откровенным пренебрежением к многим традиционным формам почитания самодержца и с постоянным стремлением к коренной ломке общественных институтов и стереотипов. Правда, остается открытым вопрос о направленности "революционной ломки" (вспомним недавнюю победу исламского фундаментализма в Иране). В России времени Петра такая ломка привела в конечном счете к упрочению крепостнических и производных из системы крепостничества политических структур.
      Реформы, труд воспринимались Петром как постоянная школа, учение, что естественно отвечало рационалистическому восприятию мира, характерному для него. В обстановке бурных перемен, нестабильности, общей неуверенности (явлении, столь характерном для переломных моментов истории), когда цели преобразований, кроме самых общих, не были видны и понятны многим и даже встречали открытое, а чаще скрытое сопротивление, в сознании Петра укреплялась идея разумного Учителя и неразумных, часто упорствующих в своей косности учеников-подданных, которых можно приучить к делу только с помощью насилия, из-под палки.
      Мысль о насилии как универсальном и наиболее действенном способе управления не была нова. Но Петр, пожалуй, первым с такой последовательностью использовал принуждение, "педагогику дубинки". Современник вспоминает, как Петр сказал однажды своим приближенным: "Говорят чужестранцы, что я повелеваю рабами, как невольниками. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Сии указы содержат в себе добро, а не вред государству. Английская вольность здесь не у места, как к стене горох. Надлежит знать народ, как оным управлять... Недоброхоты и злодеи мои и отечеству не могут быть довольны, узда им - закон. Тот свободен, кто не творит зла и послушен добру"9.
      Этот гимн режиму единовластия (а в сущности, завуалированной тирании) подкрепляется и симпатиями Петра к Ивану Грозному, и многочисленными высказываниями царя, говорящими, что путь насилия - единственный, который в условиях России принесет успех. В указе Мануфактур-коллегии в 1723 г. по поводу трудностей в распространении мануфактурного производства в стране Петр писал: "Что мало охотников и то правда, понеже наш народ, яко дети неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят, что явно из всех дел не все ль неволею сделано, и уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел"10.
      Петровское царствование показало, что многочисленные призывы и угрозы не могли заставить людей делать так, как - требовал Петр: точно, быстро, инициативно. Мало кто из сподвижников царя-реформатора чувствовал себя уверенно, когда ему приходилось действовать без указки Петра, на свой страх и риск. Это было неизбежно, ибо Петр поставил перед собой невыполнимую задачу. Он, как писал В. О. Ключевский, "надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение, как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства - это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времен Петра два века и доселе неразрешенная"11.
      Читая письма сподвижников, испытывавших ощущение беспомощности и даже отчаяния, когда они не имели точных распоряжений царя, Петр имел все основания полагать, что без него все дела встанут. Вместе с этим чувством исключительности Петром, далеким от самолюбования и пустого тщеславия, должно было владеть, особенно в последние годы его жизни, чувство одиночества, сознания того, что его боятся, но не понимают.
      Итак, перед нами не просто корабль, а галера, по галерее которой расхаживает одетое в военную форму дворянство, а к банкам прикованы другие сословия. Петр, без сомнения, реформировал не только государственную, военную, экономическую, но и социальную структуру. Речь идет не только о косвенных социальных последствиях различных преобразований, но и о непосредственных социальных изменениях, ставших прямым результатом сословной реформы.
      В петровскую эпоху распалось некогда единое сословие "служилых людей". Верхушка его - служилые "по отечеству", то есть по происхождению, - превратилась в дворян, известных нам по позднейшей эпохе, однако низы сословия служилых "по отечеству" (главным образом поселенные на южной окраине "однодворцы"), равно как все служилые "по прибору", то есть по набору, стали государственными крестьянами.
      Образование сословия дворян, пользовавшихся впоследствии исключительными правами душе- и землевладения, было результатом не только постепенного расслоения на верхи и низы, но и сознательной деятельности властей. Суть перемен в положении верхушки служилого сословия состояла во введении нового критерия их службы. Вместо принципа происхождения, позволявшего знатным служилым занимать сразу высокое место в обществе, армии и на службе, был введен принцип личной выслуги. Это, казалось бы, демократичное начинание открывало путь наверх наиболее способным людям; новый принцип, отраженный в известной Табели о рангах 1722 г., усилил дворянство за счет притока выходцев из других сословий. Но не это было конечной целью преобразования. С помощью принципа личной выслуги, строго оговоренных в Табели о рангах условий повышения по лестнице чинов (важнейшим из этих условий была обязательность начала службы с рядового солдата или канцеляриста) Петр превращал довольно аморфную массу служилых людей "по отечеству" в военно-бюрократический корпус, полностью ему подчиненный и зависимый только от него.
      Конечно, оформление сословия дворянства следует рассматривать и как образование корпорации, наделенной особыми правами и привилегиями, с корпоративным сознанием, принципами и обычаями. Но вместе с тем Петр стремился как можно теснее связать понятие о дворянском достоинстве с обязательной, постоянной службой, требующей знаний и практических навыков; все дворяне определялись в различные учреждения и полки, их детей отдавали в школы, посылали учиться за границу, царь запрещал жениться тем, кто не хотел учиться, а укрывающихся от службы лишал имений.
      В целом политика самодержавия в отношении дворянства была очень строгой, и бюрократизированное, зарегламентированное дворянство, обязанное учиться, чтобы затем служить, служить и служить, лишь с натяжкой можно назвать господствующим классом. К тому же его собственность, так же как служба, регламентировалась законом: в 1714 г., чтобы вынудить дворян думать о службе как главном источнике благосостояния, был введен майорат, запрещено продавать и закладывать земельные владения; поместья дворян, в том числе родовые, могли быть конфискованы, что и случалось на практике. Трудно представить себе, каким было бы русское дворянство, если бы принципы Петра последовательно проводились после его смерти. Подлинная эмансипация и развитие корпоративного сознания дворянства проходили под знаком его "раскрепощения" в 30 - 60-х годах XVIII в., когда вначале был отменен майорат, ограничен срок службы, а затем последовал манифест 1762 г., название которого говорит само за себя: "О даровании вольности и свободы российскому дворянству". В петровское же время дворяне рассматривались прежде всего как бюрократическое и военное сословие, тесно привязанное к государственной колеснице.
      Сословие государственных крестьян возникало как бы по задуманному царем плану: в одно податное сословие объединялись разнообразные категории некрепостного населения России. В него вошли однодворцы Юга, черносошные крестьяне Севера, ясачные крестьяне - инородцы Поволжья, всего не менее 18% податного населения. Важнейшим отличительным признаком однодворцев, вчерашних служилых "по отечеству" и "по прибору", стало признание их тяглыми, навсегда закрывшее им дорогу в дворянство, хотя часть их владела крепостными, а землей - на поместном праве. Вообще с тех пор принадлежность к тяглым сословиям означала непривилегированность, и политика Петра в отношении категорий, вошедших в сословие государственных крестьян, была направлена на ограничение их возможностей пользоваться теми преимуществами, которыми они располагали как люди, лично свободные от крепостной неволи.
      Петр решил преобразовать и социальную структуру города, насаждая такие институты, как магистраты, цеха и гильдии, имевшие в западноевропейском средневековом городе глубокие корни. Русские же ремесленники, купцы, вообще большинство горожан в одно прекрасное утро проснулись членами гильдий и цехов. Остальные горожане подлежали поголовной проверке с целью выявления среди них беглых крестьян и возвращения их на прежние места жительства.
      Деление на гильдии оказалось чистейшей фикцией, ибо проводившие его военные ревизоры думали прежде всего об увеличении численности плательщиков подушной подати. Фискальные цели, а не активизация торгово-промышленной деятельности, выступили на первый план. Крайне важно, что Петр оставил неизменной прежнюю систему распределения налогов по "животам", когда наиболее состоятельные горожане были вынуждены платить за десятки и сотни своих неимущих сограждан. Этим самым в городах закреплялись средневековые социальные порядки, что в свою очередь мешало развитию капиталистических отношений.
      Столь же формальной стала и система управления в городах. Местные магистраты Петр подчинил Главному магистрату и все они ни по существу, ни по ряду формальных признаков не имели сходства с магистратами западноевропейских городов - действительными органами самоуправления. Представители посада, входившие в состав магистратов, рассматривались, в сущности, как чиновники централизованной системы управления городами, и их должности были даже включены в Табель о рангах.
      Судопроизводство, сбор налогов и наблюдение порядка в городе - вот и все основные функции, предоставленные магистратам.
      Преобразования коснулись и той части населения России, с которой, казалось бы, и так все было ясно, - крепостных крестьян: они и холопы слились в единое сословие. Холопство имело тысячелетнюю историю и развитое право. Распространение холопьего права на крепостных послужило общей платформой для их слияния, усилившегося после Уложения 1649 г., юридически оформившего крепостничество. Но все же к петровскому времени сохранялись известные различия: холопы, работая на господина на барской запашке и в его хозяйстве в качестве домашних рабов, не были обложены государственными налогами, а, кроме того, значительная часть их - кабальные холопы - имели согласно традиции право выйти на свободу после смерти своего господина.
      При Петре вначале были резко сужены возможности выхода холопов на свободу - на них распространялась, согласно указам, воинская повинность. Кроме того развернулась борьба с побегами; суровыми указами была фактически ликвидирована группа "вольных и гулящих" - главный источник, откуда выходили холопы и куда они возвращались в случае освобождения. Наконец, в 1719 - 1724 гг. холопы были поименно переписаны и навсегда положены в подушный оклад, Утратив признак бестяглости, холопы стали разновидностью крепостных крестьян, потеряв какое бы то ни было право на свободу. Тысячелетний институт холопства одним росчерком пера был уничтожен, что повлекло за собой далеко идущие последствия: заметное усиление барщины в середине XVIII в., отмеченное в литературе, в немалой степени связано с исчезновением холопства: тяжесть работ на барском поле теперь полностью легла на плечи крепостных крестьян.
      То, что происходило в социальном строе России петровского времени (к описанным сюжетам следует прибавить введение штатов церковнослужителей, в результате чего не попавшие в штаты церковники признавались тяглыми; суровые "разборы" разночинцев с последующим распределением их в службы, оклады или богадельни; слияние монастырских, церковных и патриарших крестьян), свидетельствует об унификации сословной структуры общества, сознательно направляемой рукой реформатора, ставившего целью создание так называемого регулярного государства, которое можно охарактеризовать как тоталитарное, военно-бюрократическое и полицейское.
      Создававшемуся внутреннему режиму был свойствен ряд ограничений: передвижения по стране, выбора занятий, перехода из одного "чина" в другой. Все эти ограничения, особенно социальной направленности, были традиционными в сословной политике государства и до Петра. В сохранении и упрочении монополии сословных занятий, пресечении попыток представителей низших сословий приобщиться к привилегиям высших усматривалась основа правопорядка, справедливости, процветания народа. Но в допетровское время сильно сказывалось влияние обычаев, сословные границы были размыты, пестрота средневекового общества давала его членам, особенно тем, кто не был связан службой, тяглом или крепостью, неизмеримо большие возможности реализации личности, чем регулярность общества Петра. Законодательство его отличалось более четкой регламентацией прав и обязанностей каждого сословия и, соответственно, более суровой системой запретов, касающихся вертикального перемещения.
      Огромное значение имела в этом процессе податная реформа. С введением подушной подати, которой предшествовала перепись душ мужского пола, установился порядок жесткого прикрепления каждого плательщика к тяглу в том месте, где его записали в оклад, в платежную общину. Уже это само по себе затрудняло изменение статуса. Чтобы не парализовать хозяйственную жизнь городов, правительство указом от 13 апреля 1722 г. разрешило помещичьему крестьянину, уплатив огромный налог, записываться в посад, сохраняя, однако, его зависимость от помещика. Закон, разрешая крестьянину торговать, гарантировал помещику власть над крепостным. Тем самым он как бы удлинял цепь, на которую был посажен так называемый торгующий крестьянин. Подобное же произошло с крестьянами-отходниками, работавшими на мануфактурах. Социально-экономическое значение подобного "соломонова" решения очевидно: такой отходник, эксплуатируемый на промышленном предприятии, получив зарплату, превращал ее в оброк, который отдавал своему помещику. Это был тупиковый вариант развития.
      Петровское время характерно проведением крупных полицейских мер долговременного характера. Наиболее серьезной из них следует признать размещение в 1724 - 1725 гг. на постоянные квартиры армейских полков в местах, где для них собиралась подушная подать, и наделение армейских командиров соответствующими полицейскими функциями. Другой полицейской акцией было введение паспортной системы. Без паспорта ни один крестьянин или горожанин не имел права покинуть место жительства. Нарушение паспортного режима (утеря, просрочка, уход за пределы территории, разрешенной для посещения) автоматически означало превращение человека в преступника, подлежащего аресту и отправке на прежнее место жительства.
      Всевозможные ограничения были непосредственно продиктованы не столько особой подозрительностью царя, сколько своеобразным преломлением в его сознании рационалистических идей. По мысли реформатора, конкретное приложение их к России требовало усилить всяческую опеку над обществом, расширить функции государства в жизни страны, сословий, каждого отдельного человека. Это все придавало государству Петра полицейский характер, если понимать под термином "полиция" не только некую репрессивную организацию, но, главным образом, налаживание во всех отношениях "регулярной" жизни подданных, начиная с устройства их домов по утвержденному чертежу и кончая тщательным контролем за их нравственностью и даже душевными движениями.
      Здесь нет преувеличения или иронии. Петр провел, как известно, церковную реформу, выразившуюся в создании коллегиального (синодального) управления церковью. Уничтожение патриаршества отражало стремление Петра ликвидировать немыслимую при системе самодержавия "княжескую" (удельную) систему церковной власти. Объявив себя фактическим главой церкви, Петр уничтожил ее автономию. Более того, он широко использовал институты церкви для проведения полицейской политики. Подданные, под страхом крупных штрафов, были обязаны посещать церковь и каяться на исповеди священнику в своих грехах. Священник, также согласно закону, был обязан доносить властям обо всем противозаконном, что услышал на исповеди.
      Столь грубое вторжение государства в дела церкви и веры самым пагубным образом отразилось на духовном развитии общества и на истории самой церкви. Превращение церкви в бюрократическую контору, охраняющую интересы самодержавия, обслуживающую его запросы, означало господство этатизма, уничтожение для народа духовной альтернативы режиму и идеям, идущим от государства. Церковь с ее тысячелетними традициями защиты униженных и поверженных государством, церковь, иерархи которой "печаловались" за казнимых, публично осуждали тиранов, стала послушным орудием власти и тем самым во многом потеряла уважение народа, впоследствии так равнодушно смотревшего на ее гибель под обломками самодержавия, а позже - на разрушение ее храмов.
      Таков был экипаж корабля Петра. Теперь последний вопрос: куда же плывет этот корабль? Каковы цели царственного шкипера?
      Внешнеполитическая концепция России в ходе Северной войны претерпела существенные изменения. Полтавское сражение четко делило войну на два этапа: с 1700 по 1709 г. и с 1709 по 1721 год. На первом этапе, ставшем ввиду поражения под Нарвой оборонительным, военной инициативой владела Швеция, чьи полки заняли Польшу, Саксонию, вторглись в Россию. Поэтому Петр решал проблему сохранения и преобразования армии, накопления военного потенциала страны. Предпринимались также безуспешные попытки оживить парализованный победами Карла XII Северный союз (Дания, Саксония, Россия). На первом этапе войны Петр, воспользовавшись отсутствием крупных шведских сил в Восточной Прибалтике, сумел занять Ингрию и основать Петербург и Кронштадт.
      Полтавская победа позволила Петру перехватить инициативу, которую он развил, укрепив свое положение в Ингрии, Карелии, заняв Лифляндию и Эстляндию, а затем вступив в Германию, где при содействии Дании, Саксонии, отчасти Пруссии и Ганновера было начато наступление на шведские владения в Померании. В течение неполных шести лет союзники вытеснили шведов из всех их заморских владений. В 1716 г. с их империей было навсегда покончено. Но в ходе раздела шведских владений отчетливо проявились изменившиеся под влиянием блистательных побед на суше и на море претензии России.
      Во-первых, Петр отказался от прежних обязательств, данных союзникам, ограничиться старыми русскими территориями, отторгнутыми шведами после Смуты начала XVII в., - Ингрией и Карелией. Занятые силой русского оружия Эстляндия и Лифляндия уже в 1710 г. были включены в состав России. Резко усилившиеся армия и флот стали гарантией этих завоеваний. Во-вторых, начиная с 1712 г. Петр стал вмешиваться в германские дела. Поначалу это было связано с борьбой против шведов в Померании, Голштинии и Мекленбурге, а затем, после изгнания их из Германии, Петр стал поддерживать (в том числе вооруженной рукой) претендовавшего на абсолютистскую власть мекленбургского герцога Карла-Леопольда, вступил в переговоры с Голштинией - соседним и враждебным Дании государством.
      "Мекленбургский", "голштинский, а также "курляндский" вопросы стали источником повышенной напряженности на заключительной стадии Северной войны и даже после ее окончания, ибо Петр, властно вмешиваясь в германские дела, борясь с чуждыми ему влияниями Англии, Франции и Дании, с 1709 г. повел своеобразное "брачное наступление" в Европе: в 1709 г. племянница Петра Анна Ивановна стала герцогиней Курляндской, а ее сестра Екатерина - герцогиней Мекленбургской, сын Алексей был женат на принцессе Шарлотте-Софии Вольфенбюттельской; старшая дочь Петра стала невестой, а после смерти Петра - женой голштинского герцога Карла-Фридриха.
      Ништадтский мир 1721 г. юридически оформил не только победу России в Северной войне, приобретения России в Прибалтике, но и рождение новой империи: очевидна связь между празднованием Ништадтского мира и принятием Петром императорского титула. Возросшую военную мощь царское правительство использовало для усиления влияния на Балтике. Несомненным дипломатическим успехом стало заключение союзного договора со Швецией, а использование "голштинского вопроса" позволяло влиять как на положение Швеции, чья королевская династия была связана с голштинскими владетелями, так и на Данию, от которой Россия добивалась отмены зундской пошлины при проходе кораблей через проливы. После смерти Петра продолжавшееся усиление притязаний России в Голштинии поставило ее на грань войны с Данией.
      Петром двигали не только политические мотивы, стремление добиться влияния в Балтийском регионе, но и экономические интересы. Меркантилистские концепции, которые он разделял, требовали активизации торгового баланса; можно говорить о доминанте торговых задач в общей системе внешней политики России после Ништадтского мира. Своеобразное сочетание военно-политических и торговых интересов Российской империи вызвало русско-персидскую войну 1722 - 1723 гг., дополненную попытками проникнуть в Среднюю Азию. Знание конъюнктуры международной торговли побуждало Петра захватить транзитные пути торговли редкостями Индии и Китая. Завоевание южного побережья Каспия мыслилось отнюдь не как временная мера. Присоединив к России значительные территории Персии (1723 г.), построив там крепости, Петр вынашивал проекты депортации мусульман и заселения прикаспийских провинций православными. Создание плацдарма на Каспии свидетельствовало о подготовке похода на Индию; своеобразный "индийский синдром", владевший многими завоевателями (ибо нет подлинной империи без богатств Индии), не миновал Петра. С той же целью была предпринята авантюристическая попытка присоединить к империи Мадагаскар, для чего в 1723 г. секретно готовилась экспедиция адмирала Д. Вильстера.
      В целом за время петровского царствования произошла серьезная метаморфоза внешней политики России: от решения насущных задач национальной политики она перешла к постановке и решению типично имперских проблем. Петровские реформы привели к образованию военно-бюрократического государства с сильной централизованной самодержавной властью, опиравшейся на крепостническую экономику, сильную армию (численность которой продолжала возрастать после войны). То, что державный корабль Петра плыл в Индию, естественно вытекало из внутреннего развития империи. При Петре были заложены основания имперской политики России XVIII-XIX вв., начали формироваться имперские стереотипы.
      ПРИМЕЧАНИЕ
      1. Погодин М. Н. Петр Великий. М. 1841, с. 2.
      2. Павленко Н. И. Торгово-промышленная политика правительства России в первой четверти XVIII века. - История СССР, 1978, N 3; Аксенов А. И. Генеалогия московского купечества XVIII в. М. 1988, с. 44 - 45.
      3. Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое (ПСЗ). Т. 6. СПб. 1830, с. 296.
      4. ПСЗ. Т. 5. СПб. 1830, с. 311 - 312.
      5. ПСЗ. Т. 7, с. 73.
      6. Павленко Н. И. Ук. соч., с 67.
      7. Законодательные акты Петра Первого. Т. 1, М. - Л, 1945, с. 196.
      8. ПСЗ. Т. 6, с. 591.
      9. Майков Л. Н. Рассказы Нартова о Петре Великом. СПб. 1891, с. 82.
      10. ПСЗ. Т. 7, с. 150.
      11. Ключевский В. О. Собр. соч. Т. 4. М. 1958, с. 221.
    • Сюжет на серебряном блюде
      By Mukaffa
      Кони то местные, слишком здоровые для тюрок.