Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Дейотар, царь галатов

2 posts in this topic

Смыков Е. В. Дейотар, властитель галатов

Выступая в начале марта 43 г.1 в сенате с очередной, одиннадцатой по счету, речью против Марка Антония и перечисляя силы, которыми правитель­ство располагало на Востоке, Цицерон говорил: «У царя Дейотара и у его сына есть большая и по нашему образцу обученная армия. На его сына мы можем возлагать величайшие надежды, он в высшей степени одарен и обладает вели­чайшими добродетелями. А что сказать мне об отце? Свое благоволение к рим­скому народу он доказывает едва ли не с момента своего рождения. <...> С ка­кой похвалой, с каким уважением и почётом отзывались об этом муже Сулла, Мурена, Сервилий, Лукулл! Что же мне остается добавить о Помпее? Помпее, который считал Дейотара единственным истинным другом во всем мире, ис­кренне преданным человеком, единственным верным и надежным союзником римского народа!» (Cic. Phil. XI.33-34). Если к этому добавить, что с Дейотаром встречался Марк Красс накануне своего рокового похода (Plut. Crass. 17.2), а за­тем его помощью пользовались сам Цицерон и М. Бибул (Cic. Phil. XI.34), то окажется, что фоном биографии этого союзника римского народа служит внеш­няя политика Рима в Азии на протяжении почти четырех десятилетий - причем десятилетий, которые имели определяющее значение для дальнейших судеб этих территорий. Правда, когда Цицерон говорит, что Дейотар доказывает свое расположение к римскому народу «едва ли не с момента своего рождения», он несколько преувеличивает - эти сорок лет составляют вторую половину его жизни, тогда как о первой ничего не известно. Впрочем, такова же судьба почти  всех его современников-монархов в регионе - большая часть биографических сведений о них относится к событиям, так или иначе связанным с митридатовским кризисом.


Galatia_Map.png


Дейотар был сыном Синорига, тетрарха галатов-толистобогиев. Отец Дейотара известен нам как герой почти шекспировской истории, связанной с его любовью к красавице Камме, преступлением - убийством ее мужа, и местью Каммы, отравившей Синорига и себя во время брачной церемонии. Об этом рассказывают Полиэн и Плутарх (Plut. De virt. mul. 20; Amat. 22; Polyaen. VIII.39), причем никакой другой информации о Синориге в источниках нет. Если бы не афинская надпись, содержащая патронимик Дейотара, эту исто­рию вряд ли связали бы с его отцом, поскольку в повествованиях обоих наших источников нет ни малейших хронологических указаний.

Будущий правитель единой Галатии родился в последней трети II в. до н. э. Это время рассчитывается на основе ряда косвенных свидетельств. Во-первых, все данные источников говорят, что в 50-40-е гг. I в. Дейотар был уже очень почтенного возраста. Когда с ним встретился Красс в 54 г., он был уже старик (Plut. Crass. 17.2); учитывая, что самому Крассу в это время уже перева­лило за шестьдесят, считают, что Дейотар был старше него. О его глубокой ста­рости (exacta aetate) говорит Цицерон через девять лет после этого - к тому времени он уже не в состоянии был сам садиться на коня и его подсаживали не­сколько человек (Cic. Deiot. 28).

«Звездный час» наступил для Дейотара с началом Митридатовых войн. Исследователи с полным основанием считают, что он был одним из тех трех тетрархов, которые уцелели после избиения галатской знати, учиненного Митридатом в Пергаме. Эта резня предопределила на следующие десятилетия пози­цию галатов в римско-понтийском противостоянии: ненависть к понтийскому царю сделала их верными союзниками римлян2. Что касается конкретного уча­стия Дейотара в боевых действиях этого времени, то о нем ничего не известно. Однако стоит обратить внимание на утверждение Цицерона, что с похвалой о нем отзывался уже Сулла; кроме того, после завершения Митридатовых войн он получил, пожалуй, самые щедрые территориальные пожалования в сравнении с остальными местными династами. Поэтому вполне возможно предположить, что именно он играл руководящую роль в организации отпора понтийскому стратегу Евмаху, которого Митридат направил в Галатию, чтобы прибрать ее к рукам (App. Mithr. 46). В дальнейшем, как видно из перечня имен в речи Цицерона3, он сотрудничал с Муреной в ходе второй Митридатовой войны и с П. Сервилием Ватией во время его исаврийской кампании, хотя конкретные формы этого сотрудничества восстанавливаются лишь гипотетически. Таким образом, еще до начала третьей войны с Митридатом Дейотару неоднократно предоставлялась возможность доказать свою верность римскому народу и высо­кие «деловые качества».

Когда началась третья Митридатова война, Дейотар с самого начала всту­пил в борьбу на стороне Рима. В южные районы Анатолии Митридат направил Евмаха - того самого стратега, который уже потерпел поражение от галатов во время первой войны. Теперь он, истребляя римлян без различия пола и возраста, прошел по всей Фригии, подчинил писидов, исавров и Киликию, но, наконец, был разбит Дейотаром (App. Mithr. 75). Одержанная победа имела достаточно важное значение для дальнейшего развития событий: был положен предел рас­пространению власти Митридата в южном направлении, и понтийские войска никогда больше не тревожили эти территории. Возможно, что именно в это время произошло еще одно важное для биографии Дейотара событие - он встретился с Цезарем и оказал ему гостеприимство в своем доме.

В дальнейшем участие галатов в войне на стороне римлян еще несколько раз упоминается в источниках. Имя Дейотара при этом не упоминается, но ис­следователи не без оснований полагают, что именно он оказал некоторые важ­ные услуги римскому командованию. Так, во время похода Лукулла в Понт в 72 г. с его армией шли 30 000 галатов-носильщиков, каждый из которых нес медимн зерна (Plut. Luc. 14.1). Поскольку наступление Лукулла, если даже оно не шло через территорию Галатии, проходило в непосредственной близости от владений Дейотара, его помощь была вполне естественна. Несмотря на отсутст­вие прямых указаний, можно с полным основанием полагать, что галаты сража­лись на стороне римлян и после смены римского главнокомандующего. Помпей, завершив боевые действия, среди прочих мероприятий осуществил и реоргани­зацию Галатии - теперь каждое племя получило одного правителя, носившего прежний титул тетрарха (App. Syr. 50). Такое решение, несомненно, отвечало римским интересам в большей степени, чем традиционная политическая струк­тура галатских племен - иметь в Галатии вассалами двенадцать правителей бы­ло явно невозможно.

Кроме Дейотара, получившего власть над толистобогиями, мы точно зна­ем имя Брогитара, ставшего тетрархом трокмов; имя тетрарха тектосагов оста­ется неизвестным, возможно, это был Кастор Таркондарий, в 48 г. приславший на помощь Помпею отряд во главе со своим сыном (Caes. BC. III.4.5).

Брогитар, об участии которого в борьбе с Митридатом не известно ника­ких подробностей, тем не менее, получил от Помпея крепость Митридатий с прилегающей к ней территорией (Strab. XII. 5. 2). Но, конечно же, награды, ко­торые получил Дейотар, были гораздо щедрее. За его многолетнюю верность и сотрудничество с римскими полководцами ему была предоставлена часть пон- тийской территории. По словам Страбона, «за устьем Г алиса следует Газелонитида... Одну часть этой страны занимают амисены, другую же Помпей отдал Дейотару, так же как и области около Фарнакии и Трапезусии, вплоть до Кол­хиды и Малой Армении» (Strab. XII. 3. 13). Кроме того, Помпей провозгласил Дейотара царем над этими землями. Теперь Дейотар, наряду со своей наследст­венной областью и званием тетрарха, владел территориями, превышавшими племенную территорию толистобогиев в несколько раз, да к этому обладал еще и престижным царским титулом.

Все распоряжения Помпея должны были быть ратифицированы в Риме сенатом и народом. Именно поэтому в источниках говорится, что Дейотар по­лучил Малую Армению от сената. При этом немалую роль сыграл и Цезарь: его помощь Дейотару заключалась, скорее всего, в том, что он в качестве консула содействовал утверждению acta Помпея и поддержал в сенате дарование цар­ского титула галатскому тетрарху; это и были те самые officia, на признатель­ность за которые он рассчитывал. С этих пор и до конца жизни Дейотар оста­вался вернейшим союзником Рима в регионе. Его влияние намного превышало влияние других тетрархов - хотя бы в силу того, что он приходился тестем и Брогитару, и Кастору Таркондарию, и, стало быть, мог влиять на них не только как могущественный сосед, но и как старший родственник. Разумеется, родст­венные отношения между ними не мешали ожесточенной борьбе за власть, по­скольку процессы консолидации, раз начавшись, отнюдь не завершились после помпеевских преобразований. К сожалению, события эти известны нам в пре­дельно общих чертах.

Согласно Цицерону, известный трибун-смутьян Клодий, подкупленный Брогитаром, провел в его пользу два решения. Прежде всего, Брогитар получил от народа царское звание - случай беспрецедентный, поскольку, как говорилось выше, такого рода решения принимал только сенат. Как демонстративно него­довал Цицерон, «народом были объявлены царями те, кто, конечно, никогда не потребовали бы этого от сената». Во-вторых, Брогитар пытался добиться неко­торого упрочения своего положения внутри Галатии - по предложенному Клодием закону под его контроль переходило общегалатское святилище Великой Матери богов в Пессинунте. Этот богатый и влиятельный храм находился на территории толистобогиев; номинально он был независим, но, разумеется, его жрецы имели традиционные связи с тетрархами племени, на землях которого он был расположен. Конкретное содержание закона неизвестно - ясно только, что прежний верховный жрец лишался власти, а на его место назначался либо сам Брогитар, либо его ставленник. Правда, успех этот был кратковременным - уже через два года Дейотар вернул святилище под свой контроль и, по-видимому, восстановил в правах прежнего жреца. Что касается царского титула - то Брогитар сохранял его до самой своей смерти. Он зафиксирован нумизматически - до нас дошли монеты шестого года его царствования (53/52 гг. до н. э.)4, и это по­следнее свидетельство о нем в источниках.

Для оценки личности и политики Брогитара данных у нас слишком мало. Цицерон не стесняется в выражениях на его счет: он «человек мерзкий и недос­тойный этой святыни» - причем святыни он добивался не для почитания, а для осквернения (Sest. 56), «мерзкий и нечестивый», посланцы которого в бытность Клодия трибуном в храме Кастора раздавали деньги его шайкам (Har. resp. 28). Очевидно, что такие характеристики - это обычная судебная риторика, при­званная очернить противную сторону, и, в общем и целом, Брогитар вряд ли от­личался чем-нибудь в худшую сторону от других эллинистических властителей. Что касается его связей с Клодием, то, видимо, эта политическая линия была отчасти вынужденной - Дейотар имел слишком обширные и прочные связи в кругах римского нобилитета, что толкало Брогитара в объятия политиков ради­кального толка. Интерес в данном случае был взаимный. У нас нет никаких ос­нований не доверять сообщениям о крупных суммах, которые были обещаны, а частично - и выплачены, Клодию за проведение его закона.

Что касается римских связей Дейотара, то мы вполне определенно знаем о связях Дейотара и Помпея; как и о том, что упрочению его положения содейст­вовал Цезарь в пору своего консулата; мы знаем, что Дейотара навестил Красс, направляясь в свой роковой поход (Plut. Crass. 17.2). Таким образом, он мог рассчитывать, как минимум, на благожелательность, а при случае - и на под­держку всех триумвиров. Но ими круг его связей не ограничивался. Бросается в глаза, что язвительный и достаточно влиятельный Цицерон ни разу не сказал о Дейотаре худого слова. Письма Цицерона из Киликии 51-50 гг. демонстрируют их тесные связи на личном уровне: не желая подвергать своих сыновей опасно­стям военной кампании, оратор отправляет их ко двору Дейотара (Att. V.17.3; 18.4; 20.9), там же находит заботу и лечение некий Пинарий, рекомендованный Цицерону Аттиком и тяжело заболевший на Востоке (Att. VI. 1. 23). Судя по всему, случалось Цицерону рассуждать с Дейотаром и о религиозных вопро­сах - воспоминания об этих беседах явно присутствуют в его диалоге «О пред­видении» (Div. I. 26 sq.). Если к этому добавить еще и попытки галата располо­жить дарами в свою пользу даже сурового Катона (Plut. Cat Min. 15.1-3)5, то картина получится достаточно показательная. В своем стремлении установить связи с влиятельными представителями римского нобилитета Дейотар не обра­щал внимания на их взаимоотношения и внутриполитическую ориентацию. В тех условия такая политика себя оправдала, но она же создала для Дейотара множество проблем после начала в Риме гражданской войны.

Брогитар, скорее всего, ушел из жизни примерно в одно время со своим римским покровителем. Смерть его вполне могла быть естественной - он, как и Дейотар, был уже весьма почтенного возраста; однако он вполне мог оказаться жертвой властолюбия Дейотара, который, использовав удобный момент, отде­лался от соперника и прибрал к рукам его тетрархию. Это присоединение вла­дений Брогитара к тем, которыми уже управлял Дейотар, является несомнен­ным; с большой долей вероятности можно допустить, что произошло оно на­сильственным путем.

За исключением этих внутригалатских распрей, десятилетие, последовав­шее за распоряжениями Помпея, прошло спокойно - и, соответственно, мы практически ничего не знаем о деятельности Дейотара в это время. Насколько можно судить, он продолжал укреплять прежние связи в среде римского ноби­литета и устанавливать новые, расширяя сеть своих контактов среди влиятель­ных лиц «Вечного города» и не обращая при этом внимания на их политиче­скую ориентацию6. Во всяком случае, в дальнейшем среди его римских добро­желателей мы находим М. Брута, будущего убийцу Цезаря. В написанном в феврале 50 г. письме Цицерон упоминает о том, что Дейотар отправлял посоль­ство к Ариобарзану, царю Каппадокии, с целью добиться от того выплаты дол­гов Бруту (Att. VI. 1. 4), а Брут, в свою очередь, впоследствии произнес речь в защиту Дейотара перед Цезарем (Cic. Att. XIV. 1. 2; Plut. Brut. 6.5 sq.; Tac. Dial. 21. 6)7.

Внутри своего государства Дейотар проводил политику, направленную на усвоение того лучшего, что было выработано греко-римской цивилизацией. Красс, посетивший бывшего уже в преклонном возрасте царя на своем пути в Сирию, застал его за строительством нового города (Plut. Crass. 17.2)8. Кроме того, известно, что Дейотар вооружил и обучил по римскому образцу два ле­гиона (BAlex. 34. 4). Сам царь не был чужд греческой образованности, поддер­живал связи с культурными центрами эллинского мира - в его честь была по­ставлена статуя с почетной надписью в Афинах (OGIS 347), а также статуи в других городах - Никее, Лаодикее, Эфесе. Вообще, как констатируют исследо­ватели Галатии, к середине I в. до н. э. галатская элита была в значительной степени эллинизирована и ассимилировала ценности и нормы поведения, харак­терные для других аристократических элит и династов Малой Азии9. Разумеет­ся, это относится преимущественно к внешним формам поведения, культуры и т. п. Политические взаимоотношения в регионе, по крайней мере, там, где они не затрагивали римских интересов, подчинялись совершенно иным нормам и традициям.

Вновь активно послужить римлянам Дейотару довелось во время кризис­ной ситуации, сложившейся на Востоке после поражения Красса при Каррах, когда римские провинции оказались фактически без защиты. Сирию прикрыва­ли лишь остатки армии Красса, собранные и организованные его квестором Г. Кассием. У этой армии, несмотря на первоначальную деморализацию, было, как минимум, два плюса: она состояла из воинов, получивших некоторый бое­вой опыт и представлявших будущего врага, и возглавлял ее талантливый вое­начальник. Иное дело было в Киликии - Цицерон совершенно не имел военного опыта и получил свое назначение по причинам, не имевшим никакого отношения к внешней политике. К этому добавлялись и низкие боевые качества под­разделений, которые он получил в своё распоряжение. В этих условиях помощь, которую привел Дейотар, была неоценима. Цицерон говорит о том, что царь имел в наличии 30 когорт пехоты по 400 человек в каждой, вооруженных и обу­ченных по римскому образцу, и 2 тыс. всадников (Att. VI. 1. 14); это пополнение должно было удвоить силы Цицерона (Att. V. 18. 2). Правда, в связи с измене­нием обстановки в лучшую сторону столь массированной помощи не понадоби­лось, и Цицерон порекомендовал Дейотару вернуться в его царство (Fam. XV. 4. 7), но и в дальнейшем властитель галатов неоднократно снабжал римлян ин­формацией о ситуации и возможных намерениях парфян (Cic. Att. V.21.2; Fam. VIII.10). За свои заслуги он удостоился в переписке Цицерона самых лестных эпитетов (Fam. XV.4.5).

Сам Дейотар оказался в это время в довольно сложной внешнеполитиче­ской ситуации: наряду с Римом грозно заявила о себе вторая великая держава, Парфия, и ему было необходимо найти политический курс, который в наиболь­шей степени способствовал бы сохранению его власти. Эта задача была тем бо­лее актуальна, что недавняя аннексия владений Брогитара, несомненно, увели­чила численность его врагов среди галатской знати. Разумеется, резкая смена ориентации с запада на восток была бы неразумной, и Дейотар не намеревался бросать вызов римской гегемонии. Однако определенные меры безопасности были предприняты. Дочь армянского царя Артавазда была просватана за сына и наследника Дейотара (Cic. Att. V. 21. 2). Тем самым он приобретал связи и с парфянами - сестра Артавазда была замужем за царевичем Пакором (Plut. Crass. 33.1). Это был, конечно, довольно сомнительный в глазах римлян альянс: не го­воря уже о том, что Пакор был руководителем, и, возможно, вдохновителем парфянского «натиска на запад», а Артавазд в недавнем прошлом запятнал себя изменой союзу с римлянами, в настоящее время армянский царь имел агрессив­ные намерения по отношению к союзной римлянам Каппадокии (Cic. Fam. XV. 1. 2; 3. 1). Нужно отдать должное дипломатическому таланту Дейотара: он су­мел так повести дело, что возможный союз с Арменией не навлек на него ни уп­рёков, ни подозрений со стороны римлян.

Начавшаяся в Риме гражданская война поставила под вопрос многие из достижений Дейотара. В тех условиях, когда не было никакой возможности со­хранить нейтралитет, вопрос выбора не был простой формальностью. Дейотар был обязан своим возвышением Помпею и был его клиентом - но у него были определённые officia и по отношению к Цезарю. Именно поэтому, давая объяс­нения победителю, он подчеркивал: «Обитая в такой части света, в которой никогда не было Цезаревых гарнизонов, он находился в лагере Гн. Помпея, по­нуждаемый к этому войсками и их: конечно, не его дело было выступать судьей в спорах, возникших в римском народе, но он должен был повиноваться налич­ным властям» (BAlex. 67. 1-2. Пер. М.М. Покровского с изменениями). С другой стороны, Цицерон, защищая царя от выдвинутых против него обвинений, делал упор на безупречность личного поведения Дейотара, его верность долгу: «.В этой несчастной и роковой войне царь Дейотар пришел к тому, кому прежде он помогал в войнах справедливых и направленных против врагов, с кем он был связан не только гостеприимством, но и тесной дружбой, и пришел либо как тот, кого попросили как друга, либо вызванный как союзник, либо призванный как тот, кто привык повиноваться сенату; наконец, он пришел к беглецу, а не к преследователю, то есть союзником в опасности, а не в победе» (Deiot. 12)10.

Итак, первоначальное решение явиться в лагерь Помпея могло быть свя­зано, по крайней мере, отчасти, с общей неясностью политической ситуации. Яркую картину того вала информации, который обрушился на Дейотара, рисует Цицерон: «Когда он услышал, что по единодушному постановлению сената взя­лись за оружие, что защита государства вверена консулам, преторам, народным трибунам, нашим полководцам, он готовился, и, будучи в высшей степени рас­положенным к этой империи, испытывал страх за безопасность римского наро­да, в которой, как он понимал, заключена и его собственная безопасность: одна­ко он считал, что и при величайшем страхе следует соблюдать спокойствие. Но особенно он был приведен в замешательство, когда услышал, что консулы и все консуляры бежали из Италии - ведь так ему сообщали! - что в смятенном со­стоянии находится сенат и вся Италия; ведь таким вестям и слухам путь на Вос­ток был открыт, а никакие истинные за ними не следовали. Он ничего не слы­шал о твоих предложениях, ничего о стремлении к согласию и миру, ничего о заговоре некоторых людей против твоего достоинства» (Cic. Deiot. 11). Учиты­вая всё это, слова Дейотара в «Александрийской войне» и оправдательное заяв­ление в речи Цицерона не выглядят простой увёрткой.

С другой стороны, вполне естественным выглядит и подчеркивание вер­ности царя своему старому другу и покровителю - Помпею. Престарелый мо­нарх, который уже не мог держаться на коне без посторонней помощи, не толь­ко прислал в лагерь Помпея 600 всадников, но и счел нужным лично явиться вместе с ними (Caes. BC. III.4.3; Cic. Deiot. 9, 13, 28; App. BC. II.49, 71; Flor. II, 13.5) - поступок, который едва ли можно назвать дипломатичным. Более того, вполне вероятно, что авторитета сената для Дейотара оказалось недостаточно, и он выступил, подчиняясь, прежде всего, распоряжениям Помпея.

После разгрома армии Помпея при Фарсале Дейотар бежал на одном ко­рабле с ним, но в дальнейшем покинул его (Plut. Pomp. 73.6; Luc. Phars. V.47 sq.; VIII. 210-238). Если верить поэме Лукана, Помпей дал ему дипломатическое поручение, связанное с поисками убежища у парфянского царя. Лукан, конечно, источник своеобразный, и верить ему можно далеко не во всем, однако в дан­ном случае сообщение не противоречит тому, что мы знаем о попытках Помпея привлечь на свою сторону парфян. Дейотар в роли посредника был для Помпея вполне подходящей кандидатурой, учитывая его добрососедские отношения с армянским царём Артаваздом, который мог выступить посредником между римским полководцем и Ородом II, царем Парфии.

Как бы то ни было, ко времени прибытия Цезаря в Азию Дейотар уже вновь был в своём царстве. Первая реакция победителя была вполне естествен­ной: не ставя в вину Дейотару и каппадокийскому царю Ариобарзану поддерж­ку ими Помпея, которая была их обязанностью, он потребовал лишь уплаты де­нежной контрибуции для покрытия его военных расходов. Дион Кассий специ­ально подчёркивает, что «столь необычайно великой была проявленная им снисходительность, что тех, кто поддержал Помпея, он похвалил и сохранил им всё то, что тот им дал, а Фарнака и Орода возненавидел как людей, которые не пришли на помощь, будучи его друзьями» (Dio Cass. XLIV. 45. 3). Вполне воз­можно, что дело здесь было не в снисходительности - Цезарю было просто не до того, чтобы заниматься сведением счётов, он спешил догнать Помпея и не дать ему найти новую базу для операций. Во всяком случае, контрибуция, на­ложенная на царей, судя по всему, была отнюдь не символической: Цицерон ут­верждает (а не верить ему в данном случае нет никаких оснований, откровенная ложь пошла бы во вред его подзащитному), что царь трижды устраивал аукцио­ны с тем, чтобы получить необходимые суммы (Cic. Deiot. 14).

Впрочем, необходимость устраивать аукционы могла быть связана не только с размером суммы, но и с тем, что Дейотар лишился части своих владе­ний. Осенью 48 г. боспорский царь Фарнак, сын Митридата Евпатора, решил извлечь выгоду из римской смуты и вернуть себе отцовские владения. Первыми жертвами его экспансии в Малой Азии стали Колхида, принадлежавшая Дейотару Малая Армения и Каппадокия (Dio Cass. XLII. 45. 3). Вполне естественно, что с жалобой на это Дейотар обратился к легату Цезаря Гн. Домицию Кальви­ну, которого тот оставил в Азии; мотивировка обращения была вполне дипло­матичной и исходила из интересов Цезаря: от лица своего и Ариобарзана он просил «не давать Фарнаку занимать и опустошать его царство, Малую Арме­нию, и царство Ариобарзана, Каппадокию: если они не будут избавлены от это­го бедствия, они не в состоянии будут исполнить предъявленные к ним требо­вания и уплатить обещанные Цезарю деньги» (BAlex. 34. 1).

В начавшейся затем войне Дейотар выступил как главный союзник Доми- ция Кальвина, предоставив в его распоряжение отряд конницы и два легиона своей снаряжённой и обученной по римскому образцу пехоты, что составило около половины армии римского наместника. Правда, количество здесь не пе­решло в качество: в произошедшей в декабре 48 г. у Никополя битве армия Домиция потерпела поражение, причем, как и следовало ожидать, боеспособность наспех набранных войск, как и легионов Дейотара, оказалась весьма низкой. Потери галатского царя были особенно велики: считается, что они составили один легион.

Таким образом, Дейотар оказался в ситуации, когда сохранение террито­риальной целостности его владений полностью зависло от Цезаря, причём в двух отношениях: во-первых, от его победы над Фарнаком (в которой, в общем-то, можно было не сомневаться), и, во-вторых, от того, захочет ли римлянин вернуть этому, по выражению Ф. Эдкока, «престарелому интригану» (aged intri­guer) его владения в полном объёме.

Сомневаться в последнем были все основания: «остальные тетрархи» (ceteri tetrarchae) галатов жаловались Цезарю, доказывая, что Дейотар не имеет никакого права на «почти всю» (paene totius) территорию Галлогреции. Поэтому сам Дейотар отправился навстречу Цезарю на границу своего царства, причем предстал перед ним, всем своим видом выражая смирение, - «сняв с себя цар­ское облачение и не только в одежде частного человека, но и в позе подсудимо­го» (ibid. 67. 1). Цезарь отверг все оправдания Дейотара, относящиеся к его под­держке Помпея, указав на «многочисленные услуги, которые он оказывал Дейо- тару в свое консульство в виде государственных постановлений», посчитал от­говорками все его ссылки на незнание ситуации, однако простил его «ввиду прежних своих благодеяний, ввиду старого гостеприимства и дружбы, высокого сана и почтенного возраста Дейотара, наконец, ввиду просьбы многочисленных его гостеприимцев, спешно съехавшихся сюда для ходатайства о его помилова­нии» (ibid. 68. 1). Итогом этого свидания было возвращение Дейотару царских одеяний и обещание Цезаря рассмотреть споры тетрархов между собой впо­следствии. Последнее вполне естественно: накануне начала боевых действий Цезарь не желал раздражать ни ту, ни другую из спорящих сторон.

Согласно «Александрийской войне», для предстоящей кампании Дейотар предоставил в распоряжение римского полководца по-римски вооруженный и обученный легион, созданный из местных жителей, и всю конницу, которая у него была (BAlex. 68.2 ), причем возглавил эти контингенты сам (Cic. Deiot. 24) - вероятно, желая хотя бы отчасти загладить грех своего личного присутст­вия в армии Помпея. Неизвестно, какую роль сыграли галатские контингенты в битве при Зеле, но сразу же после победы Цезарь отпустил их домой (BAlex. 77. 2). Скорее всего, Дейотар тоже отправился восвояси с тем, чтобы организовать встречу победителя на его пути в Рим. Цезарь задержался в Г алатии ненадолго, тем не менее, он успел побывать гостем в резиденции Дейотара и получить от него богатые дары, после чего проследовал в Никею. Именно там ему предстоя­ло решить территориальные споры между местными правителями. В общем и целом, итог был следующим.

Прежде всего, было принято решение по вопросу о Малой Армении. Она была поделена между Дейотаром и Ариобарзаном: «Некоторую часть Армении, которая ранее принадлежала Дейотару, он отдал Ариобарзану, царю Каппадокии; при этом не только не причинил ущерба Дейотару, но, скорее, оказав ему благодеяние. Ведь он не лишил его территории, но, заняв всю Армению, ранее захваченную Фарнаком, щедро даровал одну её часть Дейотару, а другую - Ариобарзану» (Dio Cass. XLI.63.3). Такое решение, вероятно, было продиктова­но рядом соображений. Прежде всего, если бы Цезарь объявил Малую Арме­нию подвластной римскому народу, она оказалась бы отрезана от других рим­ских провинций, что создавало излишние трудности. В этом отношении воз­вращение её под управление местных монархов было гораздо удобнее. С другой стороны, он почти наверняка руководствовался желанием не дать чрезмерно усилиться ни одному из этих царей. Дейотар и Ариобарзан оба были повинны в поддержке Помпея, так что верить одному из них больше, чем другому, у Цеза­ря оснований не было. Теперь, получив части некогда единого царства, они де­лались соперниками, которые бдительно следили бы друг за другом, обеспечи­вая тем самым безопасность римских интересов в регионе.

Ещё одним ударом по территориальной целостности владений Дейотара была передача тетрархии трокмов Митридату Пергамскому (BAlex. 78.3; Cic. Div. I.27; II.79; Phil. II.94; Strab. XIII. 4. 3; Dio Cass. XLII. 48. 4). В речи «За царя Дейотара» Цицерон всячески старается убедить слушателей, что Дейотар с по­ниманием отнёсся к тому, что лишился части своих владений. Это и понятно - речь призвана смягчить напряженность в отношениях диктатора и царя, однако поверить в искренность заявлений подобного рода мог только очень наивный человек. Зато после смерти Цезаря оратор рисует картину, очень далёкую от благостности: «.был ли кто-нибудь кому-либо большим недругом, чем Дейо- тару Цезарь, недругом в такой же мере, как нашему сословию, как всадниче­скому, как массилийцам, как всем тем, кому, как он понимал, дорого государст­во римского народа? .Дейотар - ни лично, ни заочно - не добился от Цезаря при его жизни ни справедливого, ни доброго отношения к себе. Цезарь. назначил в его тетрархию одного из своих спутников-греков (unum ex Graecis comitibus suis)» (Cic. Phil. II. 94). Тетрарх трокмов явно должен был занять в ре­гионе то место, которое ранее занимал Дейотар.

Впрочем, Дейотару повезло - Митридат в скором времени погиб, пытаясь утвердить свою власть в Боспорском царстве. Это давало ему некоторый шанс вновь поправить своё положение. Поэтому в Испанию, в Тарракон, отправился Блесамий, посол Дейотара (Cic. Deiot. 38). Как кажется, царь мог рассчитывать на успех - Цезарь вручил Блесамию обнадёживающее письмо для него. Но тут судьба нанесла новый удар по надеждам Дейотара - он стал жертвой обвинения. Обвинителем выступил его собственный внук Кастор, сын Кастора Таркондария. Дейотар обвинялся по двум пунктам - он всегда был врагом Цезаря, а когда Цезарь посетил его владения, замышлял убийство своего высокопоставленного гостя. По-видимому, это обвинение было реакцией на притязания Дейотара на тетрархию трокмов, которую семья Кастора тоже была не прочь получить. По­данный Цезарю донос должен был если не окончательно погубить престарелого царя, то, во всяком случае, вбить новый клин между ним и Цезарем.

«Дело Дейотара» поражает своим несоответствием традиционной рим­ской юридической практике. Никаких прецедентов ему до сей поры не было; более того, в этом деле был сконцентрирован целый набор юридических слож­ностей, начиная с самой первой: какой именно суд должен рассматривать обви­нение царя в уголовном преступлении? Следует иметь в виду и то, что одним из обвинителей выступал чужестранец, а вторым - раб. Последнее по римским за­конам и обычаям было совершенно немыслимо, на что Цицерон указывает в своей речи, справедливо подчеркивая опасность подобного прецедента11. Что касается Кастора, то его прямое выступление в качестве обвинителя по уголов­ному делу тоже было противоправным: гражданские иски чужеземцев рассмат­ривал praetor peregrinus, в остальных случаях в рассмотрении дел участвовал се­нат, где интересы иностранных клиентов представлял их патрон. Между тем, из речи Цицерона следует, что обвинители в той или иной форме держали речь пе­ред Цезарем.

Дело рассматривалось в отсутствие обвиняемого - его представлял Гиерас, приближённый царя, срочно присланный в Рим во главе ещё одного по­сольства, и другие послы, а адвокатом выступал Цицерон, для которого защита старого друга и бывшего помпеянца была делом чести12. Слушание происходило в ноябре 45 г., причём местом для него был назначен дом Цезаря, что тоже было необычно: судебный оратор тем самым вырывался из привычной среды и ли­шался поддержки многочисленных слушателей (5-6). Судя по тексту речи Ци­церона, это слушание происходило в очень узком кругу. Помимо самого Цезаря, Цицерона, Кастора и послов Дейотара на нём в качестве свидетелей со стороны защиты присутствовали несколько представителей римской аристократии - Гн. Домиций Кальвин, Сервий Сульпиций Руф, Т. Торкват (32).

Вернёмся к исходному вопросу. Если дело Дейотара не соответствует, на первый взгляд, нормам ведения судебных дел в Риме, но, вместе с тем, его нель­зя интерпретировать и как проявление судебного произвола со стороны нарож­давшегося в то время режима личной власти, чем же оно являлась? Видимо, следует согласиться с мнением, согласно которому рассмотрение обвинений в адрес Дейотара могло опираться на cognitio extra ordinem - процедуру, в ходе которой дело рассматривалось претором без участия судей13. Лишь в случае признания претензий обоснованными дело поступало в суд и рассматривалось в обычном порядке. Таким образом, Цезарь не должен был выносить окончатель­ное решение - поскольку внешняя политика формально всё ещё была прерога­тивой сената, окончательно судьбу царя, по-видимому, должен был решить этот орган.

Цицерон защищал Дейотара со всем своим мастерством, правда, речь его (по крайней мере, в дошедшем до нас варианте) кажется несколько искусствен­ной и чрезмерно правильно построенной. В ней четко соблюдена принятая в су­дебных речах структура - вступление (exordium, § 1-7), изложение дела (narratio, §7-14), опровержение обвинений (refutatio, § 15-34), заключение (conclusio, § 35-43).

Оратор начинает речь с сетований на сложности разбираемого дела и своё волнение (1-3, 5) - несомненно, несколько преувеличенных, но в целом верно отражающих сложность его положения. Кроме необычности дела самого по се­бе, он указывает еще и на то, что само место, где проходит слушание, лишает его и его подзащитного столь важной в суде поддержки народа. После стан­дартных отсылок к рассудительности и беспристрастию Цезаря, которые явля­ются гарантией беспристрастности разбирательства, оратор переходит к рас­смотрению самого обвинения. Центральное значение для отношений Цезаря и Дейотара имеет разрыв дружеских уз, вызванный гражданской войной14. Обвинители знали о том, что Цезарь уже проявлял недовольство действиями Дейотара и гневался на него и, несмотря на то, что все прежние проступки были Дейотару прощены, решили вновь обратить Цезаря против него. Но ведь характер царя несовместим с преступными помыслами! Этот наилучший муж не мог за­мышлять столь страшное преступление!

После этого Цицерон обстоятельно рассматривает детали обвинения, сво­дя их ad absurdum. Следует признать, что оно выглядит неубедительно по лю­бым меркам - и способ убийства, при котором убийца не скрывает своего дея­ния, и неоднократное изменение планов, и постоянные «случайности», которые спасали Цезаря... Действительно, не медные же истуканы, которые перемещать весьма трудно, находились в засаде?! Ирония Цицерона здесь вполне оправдана.

Дальнейшие обвинения гораздо серьёзнее - это обвинения в отсутствии лояльности Цезарю (22-25): Дейотар всегда занимал выжидательную позицию, он приготовил большую армию против Цезаря, он оказал помощь Цецилию Бассу, он посылал людей, которые должны были собирать слухи о положении Цезаря во время Александрийской и Африканской войн. Более того, при слу­хах о гибели Домиция Кальвина, присланного Цезарем в Азию, он публично выражал радость и даже обнажённый плясал на пиру! Примечательно, как Ци­церон искусно группирует опровергаемые им обвинения. Оратор перечисляет их - и отводит буквально одной-двумя фразами, ссылаясь при этом на известные всем факты. Содержал войско? - Никогда у него не было армии, достаточ­ной для войны с Римом. Помогал Цецилию? - Доказательств тому нет, и Дейотар не мог не презирать его, или как человека, никому неизвестного, или как че­ловека недостойного. Послал Цезарю плохую конницу? - В любом случае, это лучшая из той, что у него была. Желал Цезарю зла? - Но он для оказания ему помощи продавал своё имущество на аукционах, снабжал его войско, был вме­сте с римским войском в боях с Фарнаком! Но вот дело доходит до обвинений, в которых царь обвиняется как личность - и тут Цицерон даёт волю своему крас­норечию. Он напоминает о тех заслугах, которые Дейотар имеет перед римским народом, подчёркивает, что тот наделён не только всеми царским добродетеля­ми, но и «единственной в своем роде и достойной удивления воздержанностью (frugalitas)» - качеством, которым принято хвалить частного человека, а не ца­ря. В частной жизни Дейотар никогда не прекращал общения с римлянами, «так что считался не только знатным тетрархом, но и наилучшим отцом семейства, и прилежнейшим земледельцем и скотоводом» (27). С этим образом контрастиру­ет образ его внука. Цицерон исподволь подводит слушателей к его негативному восприятию. Уже в самом начале речи он подчёркивал жестокость внука, кото­рый обвиняет своего деда; теперь пришло время поговорить о политическом лице Кастора. Это действительно уязвимое место обвинения: при Фарсале и об­винитель, и обвиняемый служили Помпею. Но как разнится их поведение! Дейотар уже был изображён - пребывающий в смятении, сбитый с толку приходящими известиями, не знающий о мирных инициативах Цезаря - и покинувший войско Помпея при первой возможности. Иное дело Кастор! «Как он важничал, как хвастался, как не уступал никому в том деле своим усердием и честолюби­ем! А когда войско было утрачено и я, который всегда был сторонником мира, после битвы при Фарсале рекомендовал не просто сложить, а бросить оружие, - я не мог подчинить его моему авторитету, потому что и сам он пылал жаждой этой войны, и считал, что необходимо как следует исполнить приказания его отца», - повествует Цицерон (28-29).

И тут оратор делает новый поворот. Хорошо, пусть Кастор и его родня жестоки, бесчеловечны, пусть они злоумышляют на Дейотара, которому обяза­ны возвышением - но зачем при этом покушаться на основы основ? Зачем под­стрекать раба давать показания на господина? Это противоречит не только рим­ским mores maiorum, это противно нормам человеческого общежития вообще!

Далее Цицерон переходит, может быть, к самой опасной для его подза­щитного части речи. Кастор утверждает, что в донесениях из Вечного города Блесамий пишет Дейотару, что Цезаря в Риме считают тираном, статуя его сто­ит среди статуй царей, ему не рукоплещут во время публичных зрелищ! Слож­ность здесь заключается в том, что такие письма и на самом деле могли быть - причем содержали в себе вполне объективную информацию, известную нам и по другим источникам. Но, конечно, лишнее напоминание Цезарю о сложности его положения могло вызвать его недовольство - и Цицерон переходит в контр­атаку. Блесамий это пишет? А кто такой он сам, чтобы давать такие характери­стики? ! Он вырос не в свободном обществе, а под властью царя - и при этом будет обвинять кого-то в тирании? Он видел множество царских статуй - и при этом будет попрекать Цезаря одной-единственной? А что до рукоплесканий - то Цезарь и сам их не жаждет! При этом каждое возражение Блесамию сопровож­дается комплиментами Цезарю, его милосердию, деяниям, скромности.

Таково содержание речи Цицерона. Была ли возможность у Кастора отве­тить на неё, выступал ли кто-либо ещё и как отреагировал на речь Цезарь - мы не знаем. Здесь сложно даже предполагать что-либо. Очень вероятно, что дик­татор решил разобраться с ситуацией на месте, когда прибудет на Восток для похода в Парфию.

Однако поход не состоялся, мартовские иды завершили этот этап биогра­фии Дейотара, и Цицерон, столь же красноречиво, как прежде, доказывал те­перь совершенно противоположные вещи: «Был ли кто-нибудь кому-либо большим недругом, чем Дейотару Цезарь, недругом в такой же мере, как наше­му сословию, как всадническому, как массилийцам, как всем тем, кому, как он понимал, дорого государство римского народа? .Царь Дейотар. - ни лично, ни заочно - не добился от Цезаря при его жизни ни справедливого, ни доброго отношения к себе.» (Phil. II. 94).

Однако оратор оказывался здесь в весьма щекотливом положении: в бли­жайший месяц после смерти диктатора было объявлено, что в бумагах Цезаря подтверждается восстановление власти Дейотара над всеми его прежними вла­дениями. Двусмысленность положения заключалась в том, что решение это бы­ло результатом письменного обязательства на 10 млн. сестерциев, которое по­лучил ненавистный Цицерону М. Антоний при посредничестве своей жены, не менее ненавистной Фульвии. Поэтому в своих выступлениях он яростно обру­шивается на своих врагов - но не ставит под сомнение справедливость самого решения; ведь Дейотар, как пишет он в письме Аттику, «достоин всякого царст­ва, но не через Фульвию» (Att. XIV. 22. 1).

Вообще история с обещанием денег довольно тёмная. Все произошло дос­таточно быстро, примерно на протяжении месяца. Сделку заключили послы, ко­торых Цицерон характеризует как людей честных, но боязливых и неискушён­ных, при этом они не посоветовались ни с кем из римских гостеприимцев царя (Cic. Att. XVI. 3. 6; Phil. II. 95). Безусловно, давать подобного рода обещания без санкции господина они не имели права, поэтому, думается, возможная сумма взятки, если в ней возникнет необходимость, была оговорена еще при жизни Цезаря. Но получить конкретные указания по поводу именно этой взятки по­слы, конечно, не успели бы: события развивались стремительно, а примерно ме­сяц, который прошёл от гибели диктатора до выдачи обязательства - слишком малый срок для того, чтобы связаться с Дейотаром и получить от него ответ. Поэтому, вероятнее всего, послы воспользовались прежними полномочиями, ещё не зная, что происходит в Галатии.

Сам Дейотар среагировал на события в Риме моментально, заняв свои бывшие владения сразу же после известий о гибели Цезаря. Цицерон говорит, что он «с помощью Марса, благосклонного к нему (suo Marte), вернул себе свое» (Cic. Phil. II. 95). Это, как будто бы, предполагает военную кампанию, вооружённое сопротивление и т. п., однако сопротивление, если даже оно имело место, вряд ли было значительным. К лету 44 г. Дейотар вновь оказался власте­лином двух третей Г алатии и своих прежних владений за её пределами. Его ста­тус чётко определён в надгробной надписи его сына, умершего между мартом 43 и осенью 42 г. - царь и тетрарх толистобогиев и трокмов. Из надписи видно, что тектосаги к этому времени еще сохраняли независимость, хотя, по- видимому, и недолго. Страбон, описывая Галатию, лаконично сообщает: «...Горбеунт - столица Кастора, сына Саокондария, где Дейотар убил своего зя­тя Кастора вместе со своей дочерью» (Strab. XII. 5. 3). Никаких хронологиче­ских привязок он не даёт, однако из текста речи Цицерона «За царя Дейотара» можно понять, что родители Кастора еще живы - иначе не имело бы смысла об­ращение к нему во множественном числе. Кроме того, если бы преступление было совершено ранее процесса в Риме, Цицерон не смог бы представлять жизнь Дейотара как образцовую для Кастора-младшего, сына человека, которо­го тот убил. Поэтому убийство в Горбеунте и захват тетрархии тектосагов сле­дует относить ко времени после смерти Дейотара-младшего. С другой стороны, так как кроме контингентов, присланных Дейотаром, галаты в армии Брута и Кассия не упоминаются, можно допустить, что ко второй половине 42 г. вся Галатия принадлежала уже одному властителю. Цель, к которой Дейотар шёл по­следние десятилетия, была достигнута.

Правда, достигнутое нужно было закрепить, а это было отнюдь не просто в условиях, когда гражданская война в Риме приобретала всё более жестокий характер. К чести Дейотара следует сказать, что он снова, по-видимому, сразу же, сделал ставку на своих прежних друзей. Во всяком случае, Антоний так и не получил обещанные ему деньги, а поведение Дейотара Цицерон ставит в при­мер нерешительному и колеблющемуся Сенату. В дальнейшем Дейотар участ­вовал в действиях, которые вёл проконсул Вифинии Л. Тиллий Кимбр против цезарианца П. Корнелия Долабеллы (Cic. Ad Brut. I. 6. 3). Такая его активная по­зиция дала Цицерону возможность в последний раз публично превознести сво­его старого знакомца - в одиннадцатой «Филиппике» он предлагает проект по­становления, один из пунктов которого гласил: «Если царь Дейотар и сын царя Дейотара окажут поддержку проконсулу Г. Кассию, предоставив ему войско и средства для ведения боевых действий - так же, как они неоднократно делали это ранее во многих войнах, укрепляя могущество римского народа - то тем са­мым они окажут услугу сенату и римскому народу» (Cic. Phil. XI. 31). По-видимому, Цицерон не сомневался в надёжности галатского царя; на деле всё было несколько сложнее. Едва ли случайно в проекте постановления не предпи­сывалось оказать помощь, а говорилось «если окажут.». Кассий Дион упоми­нает о том, что Дейотар отказал Кассию в помощи. Никакой хронологической привязки здесь нет, но можно с уверенностью утверждать, что произошло это примерно весной-осенью 43 г. Известно, что отношения между Брутом и Касси­ем в этот период были далеко не безоблачными, и урегулировали они их только после встречи в Смирне в конце 43 г. Видимо, эту дату можно считать terminus ante quem для сообщения Диона. Дейотар готов был прислушаться к советам старых друзей и поддержать их - но если у него были старые личные отноше­ния с Брутом, это не означало, что он чем-то обязан Кассию, пусть даже тот был политическим единомышленником Брута. В конечном счёте, Дейотара заботили не римские политические проблемы, а стабильность его собственной власти.

Во всяком случае, при Филиппах галаты составляли один из наиболее многочисленных союзных контингентов в войсках республиканцев. Согласно Аппиану, в распоряжении Брута при Филиппах была многочисленная галатская пехота и 5 тыс. конницы (App. BC. IV. 88) - силы, которые далеко превосходили численность галатских контингентов в армии Помпея. Правда, Дейотар, в силу преклонного возраста, на этот раз не явился лично, войска привёл его секретарь Аминта, который после первой битвы при Филиппах перешёл на сторону три­умвиров (Cass. Dio. XLVII. 48. 2) - возможно, имея на сей счет прямые инструк­ции от своего господина. Видимо, обстановка к тому времени сложилась таким образом, что Дейотар осознал целесообразность смены политической ориента­ции.

Дейотар ненадолго пережил битву при Филиппах - он умер в 40 г. или около того (Cass. Dio. XLVIII. 33. 5), не оставив наследника15. Трон перешёл к его бывшему обвинителю, Кастору, который пережил всех своих родственни­ков, имевших право на власть над галатами. Престарелый монарх не успел вос­пользоваться плодами своих трудов - но наследство всё-таки оставил хорошее: не раздробленную на отдельные тетрархии область, а единое царство, пожалуй, на тот момент самое крупное и сильное в регионе, под властью одного царя, к тому же, несмотря на сложности их отношений в прошлом, своего кровного родственника. На протяжении жизни одного поколения Дейотару удалось ре­шить колоссальную задачу - возвысить Галатию от племенного общества до эл­линистической монархии, пусть даже эллинизация эта была в основном поверх­ностной.

Примечания

1. Все даты в статье - до н. э.
2. Stahelin F. Geschichte der Kleinasiatischen Galater. Leipzig, 1907, 87; Magie D. Roman Rule in Asia Minor. Vol. I. Princeton, 1950. P. 372; Hoben W. Untersuchungen zur Stellung kleinasiatischer Dynasten in den Machtkampfen der ausgehenden Republik. Mainz, 1969. S. 63-64;Mitchell S. Ana­tolia. Land, Men and Gods in Asia Minor. Vol. I. The Celts in Anatolia and the Impact of Roman Rule. Oxford, 1993. P. 31.
3. О том же Цицерон говорит в общем виде и в речи «За Дейотара». Ср.: «Ведь его, после того, как он по возрасту смог нести военную службу, почтили все, кто вел войны в Азии, Каппадокии, Понте, Сирии» (Cic. Deiot. 37).
4. Reinach Th. L’Histoire par les Monnaies. ssais de numismatique ancienne. P., 1902. P. 155; HeadB.V. Historia Numorum. A Manuel of Greek Numismatics2. Oxford, 1911. P. 747.
5. Согласно рассказу Плутарха, Катон предпринял специальную поездку в Галатию, чтобы увидеться с Дейотаром. Несмотря на рассказ Плутарха о раздражении, которое тетрарх вы­звал у Катона своей навязчивостью при попытке поднести дары, это не означает отсутствие личных связей между ними в дальнейшем. В пользу этого говорит не только наличие старин­ной дружбы и гостеприимства между семьями Дейотара и Катона, о чем говорит Плутарх, но и написанное в январе 50 г. письмо Цицерона Катону, в котором царь характеризуется как «человек, который не без оснований всегда пользовался уважением и у меня, и у тебя, и у се­ната» (Cic. Fam. XV. 4. 5), «человек, который чрезвычайно близок тебе одному» (Ibid. 4. 15).
6. Связи Дейотара не ограничивались высшими кругами римских политиков. В переписке Ци­церона находится упоминание о финансисте П. Валерии, которому Дейотар оказывал помощь (Att. V. 21. 20). Видимо, в данном случае он задолжал Аттику, которому адресовано письмо. Еще одно упоминание этого лица у Цицерона связано с не вполне ясным делом о его задол­женности государству (Fam. V. 20. 3).
7. Впрочем, связи Дейотара с Брутом можно рассматривать и как дальнейшее развитие ранее существовавших связей: Брут был племянником Катона, о наследственных отношениях кото­рого с галатским царем уже говорилось. Кроме того, могло иметь значение и явное благово­ление Цезаря к Бруту.
8. Возможно, это был Никополь (Niese. Deiotarus (2) // RE. Stuttgart, 1901. Hbd. 8. Sp. 2402).
9. Darbyshire G., Mitchell S., Levent V. The Galatian settlement in Asia Minor // Anatolian Studies. 2000. Vol. 50. P. 82.
10. В дальнейшем, после убийства Цезаря, все это можно было поставить царю в заслугу. Г о- воря, что ауспиции, побудившие его встать на сторону Помпея, были благоприятными, он особо указывал на то, что «он, защищая с оружием в руках авторитет сената, свободу римско­го народа, достоинство государства римского, этим выполнил свой долг и остался верным Риму; в этом он видел большую для себя славу, чем если бы он сохранил все, что имел» (Cic. Div. I. 27; ср: Phil. XI. 33).
11. Цицерон особо подчёркивает, что против господина раб не может свидетельствовать даже под пыткой (3). О применении пыток к рабам для получения показаний см.: Greenidge A.H.J. The Legal Procedure of Cicero’s Time. Oxford, 1901. P. 377 f., 479 f., 491 f.
12. McKendrick P. The Speeches of Cicero. Context, Law, Rhetoric. L., 1995. P. 442.
13. Gotoff H.C. Cicero’s Caesarian Orations // Brill’s Company to Cicero. Oratory and Rhetoric / Ed. J.M. May. Leiden; Boston; Koln, 2002. P. 255.
14. Coşkun A. Amicitiae und politische Ambitionen im Kontext der causa Deiotariana // Roms auswartige Freunde in der spaten Republik und im fruhen Prinzipat / Hrsg. v. A. Co§kun. Gottingen, 2005. S. 140 f
15. Виноват ли сам Дейотар в сложившейся ситуации - вопрос особый. Как известно, он рас­сматривал в качестве своего наследника одноименного сына и соправителя, который, однако, умер раньше отца. Что касается другого мужского потомства - то или его не было, или, если верить Плутарху, Дейотар сам истребил его, желая оставить своего наследника без возмож­ных конкурентов (Plut. De stoic. repugn. 32.4. Р. 1049 C). Плутарх, сообщая мимоходом этот факт, не дает никаких хронологических привязок, так что речь у него может идти и о нашем Дейотаре, и о его тезке, который нам просто неизвестен. При нынешнем состоянии источни­ков ответ здесь невозможен. Так, А. Чошкун считает Дейотара невиновным в детоубийстве (Coşkun A. Op. cit. S. 139. Anm. 39). Однако сама по себе такая мера обеспечения стабильно­сти при наследовании власти отнюдь не уникальна - в другую эпоху, но в этих же самых кра­ях, у турок-османов, законом 1478 г. убийство братьев наследника не только допускалось, но и предписывалось. Так что Дейотар мог убить своих сыновей - но убил ли он их на деле, ос­тается неразрешимым вопросом.
 
Эллинистический мир: государства и правители / Отв. ред. О. Л. Габелко.

Share this post


Link to post
Share on other sites


В этой связи добавим, что галаты, подданные Дейотра, упоминаются как союзники Лукулла при его походе против Тиграна Армянского...

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Огнищане, гридь, купьце вячьшее
      By Сергий
      Сергий @ Сегодня, 12:56) Русин (гридин) князя Святослава не был опытнее словенина (огнищанина)?
      Собственно нетрудно догадаться - налицо три сословия составлявшие русскую элиту того времени:
      1. купцы вятшие - сословие торговое
      2. гридь - военно-дружинное сословие
      Что остается неохваченным?
      3. огнищане - знатные землевладельцы - соль земли
      (этакий аналог скандинавских "могучих бондов")
      По собственному наблюдению - неоднократно натыкался где-нибудь в глухомани на невероятных размеров курган. Чей он? Князя? Едва ли... Купца? Нет. Очень далеко от пригодной для торговых путей реки... Подходящий ответ один - это могила хозяина этой земли - огнищанина.
    • Сенкевич И. Г. Георгий Скандербег - руководитель освободительной борьбы албанского народа в XV в.
      By Saygo
      Сенкевич И. Г. Георгий Скандербег - руководитель освободительной борьбы албанского народа в XV в. // Вопросы истории. - 1968. - № 3. - C. 71-82.
      В январе текущего года исполнилось 500 лет со дня смерти национального героя албанского народа Георгия Кастриоти, прозванного Скандербегом. Георгий Скандербег стоит у истоков национальной албанской истории, давшей немало примеров героизма и свободолюбия. Он воплотил в себе величие народного вождя, мудрость государственного деятеля и талант военачальника. В исторических сочинениях XV - XVIII вв. и воспоминаниях современников Скандербег предстает во всем великолепии ратных подвигов средневекового рыцаря и неутомимого борца за веру и спасение "христианской" культуры. Песни и сказания албанского и других народов рисуют его борцом за справедливость, героем-титаном, наделенным сказочными силами, защитником бедных и слабых. И народная память и средневековая историческая традиция считали Скандербега достойным лавров Александра Македонского, а происхождение прозвища "Скандербег" (от турецкого "Искандер-бей"), полученного им в Османской империи, связывали с его воинскими доблестями и талантом полководца.
      Один из феодальных князей Албании XV в., Скандербег был не только легендарным героем в истории своего народа, но и политической фигурой европейского масштаба. С его именем связаны многие важные страницы в истории стран Юго-Восточной Европы, Венгрии, Италии. Уже в XVI в. имя Скандербега стало хорошо известно за пределами его родины. Биография Скандербега, написанная его младшим современником, уроженцем албанского города Шкодры монахом Марином Барлети (1450 - 1512 гг.), была переведена на многие европейские языки и неоднократно переиздавалась1. История жизни и деятельности Скандербега хорошо была известна в соседних с Албанией южных, а позднее и в западных славянских землях, также боровшихся против турецкого нашествия. В XVII в. имя народного героя Албании стало широко известно в России благодаря сочинениям, образно и талантливо пересказывавшим главу о Скандербеге из известной "Всемирной хроники" знаменитого польского публициста Мартина Бельского (1435 - 1575 гг.). В этот период появилось яркое произведение русской исторической литературы "Повесть о Скандербеге, княжати албанском"2.
      В конце XIV - начале XV в., после ликвидации господства Византийской империи на Балканах и падения сербской державы Стефана Душана, на территории феодальной Албании возникли независимые албанские княжества. Наиболее влиятельным и сильным в Северной Албании был княжеский род Бальша, владевший торговым городом Шкодрой и прилегавшими областями. Княжеской фамилии Топиа принадлежали земли между реками Мати и Шкумбини. Центром этого феодального владения была сначала крепость Круя, а позднее - порт Дуррес. Временами владения Топиа простирались на юг вплоть до залива Арта. На юго-востоке Албании расположены были земли знатного и старого рода Музаки, их центром была крепость Берат. Менее влиятельными и богатыми были князья: Лек Захария в Даньо, Петер Спани в Дривасте, Лек Душмани в области Пулати, Николай и Павел Дукагьини, владевшие землями по реке Дрини, и другие3. Мелкие албанские феодалы находились в вассальной зависимости от княжеских фамилий и в награду за военную службу в дружинах князей получали небольшие земельные владения. В дружине Андрея Музаки, возглавлявшего в 40-х годах XIV в. крупнейшую княжескую фамилию Музаки, были вассалы, владевшие двумя - пятью, а иногда и одним селением4. Феодальная раздробленность страны и вассальные отношения князей создавали почву для междоусобных войн и столкновений. Эти же обстоятельства были одной из главных причин последующего распространения не только на территории Албании, но и по всему Балканскому полуострову господства турок-османов.
      Армия Османского государства начала захватывать балканские земли, бывшие владения Византийской империи, в 1352 году. Покорив в течение нескольких лет Восточную Фракию, турецкий султан превратил в 1362 г. Адрианополь (Эдирне) в балканский плацдарм своей державы. За два последних десятилетия XIV в. турки завоевали большую часть Балкан, что впоследствии создало угрозу Италии и областям внутренней Европы. Разгромив Болгарию и сербские княжества во Фракии и Македонии, армия Османского государства заняла Костур (1379 г.), Битолу (Монастырь - 1380 г.) и Скопле. Коалиции балканских феодальных правителей (в том числе албанских) были разгромлены в 1371 г. на реке Марице, в 1389 г. - в битве на Косовом поле. В 1396 г. при Никополе была разбита сколоченная против турок армия рыцарей-"крестоносцев". Балканские правители, занятые внутренними междоусобицами, своей близорукой политикой часто сами открывали путь в Албанию для чужеземных войск. В 1385 г. Карл Топиа, боровшийся в этот момент с Бальшей II за порт Дуррес, призвал на помощь турецкую армию. У подступов к Люшне впервые встретились турецкие и албанские воины. Но османы выступали на этот раз не в роли завоевателей, а как союзники одного из албанских княжеств. Не отказавшись, разумеется, от завоевательных планов, османы вскоре усилили свое военное наступление на Албанию. Албанские феодалы поплатились за свою недальновидную политику и вынуждены были признать недавнего союзника своим сюзереном, платить огромную дань и посылать военные отряды в армию турецкого султана.
      В конце XIV в. во многих крепостях и городах Албании - Шкодре, Даньо, Круе - уже стояли турецкие гарнизоны5. В первые годы XV в. наступление османских сил на Албанию несколько ослабло. Султан был принужден повести свою армию в Малую Азию, куда вторглись войска Тамерлана, в 1402 г. одержавшего победу над турками. Но помыслы османских завоевателей были направлены по-прежнему на захват и покорение Балканского полуострова, в том числе Албании, которая являлась важным объектом в турецких завоевательных планах потому, что она находилась на пути продвижения османской армии в Европу. Через албанские земли лежал путь к побережью Адриатического моря и дальше - в Италию, в Рим, о завоевании которого мечтали турецкие султаны. Уже в 1417 г., когда турки на время получили выход к Адриатическому морю, они начали в гавани Влёры строительство военных кораблей для экспедиции в Италию6. В Албании завоеватели рассчитывали на военную добычу в виде дани, скота и людских ресурсов.
      Помимо османского ига, над Албанией в начале XV в. нависла и другая опасность - хищническое господство Венеции, которая препятствовала образованию сильного политического объединения на территории Албании, так как оно представляло бы серьезную угрозу ее господству на Адриатике. В 80 - 90-х годах XIV в., ловко используя феодальные раздоры, царившие между албанскими князьями, и страх их перед турецкими завоевателями, венецианский сенат при помощи беззастенчивых интриг и золота получил под свою власть албанские прибрежные города и крепости. В 1387 г. владелец Дурреса Юрий Топиа (внук вышеупомянутого Андрея Топиа) предложил свой город венецианцам, которые в 1392 г. заняли Дуррес, дав ничего не стоящее обещание управлять им "по древним законам и обычаям". Через два года (в 1394 г.) княжеская фамилия Дукагьини уступила Венеции город Лежу, оставив за собой право получать с него одну треть доходов. В 1396 г. князь Юрий Стражимирович отдал Венеции Шкодру, Дривасти и Даньо, за что был пожалован в наследные венецианские нобили с ежегодной пенсией в тысячу дукатов. Изучавший средневековую историю Албании по архивам Милана, Венеции и других городов Италии известный русский славист В. В. Макушев (1837 - 1883 гг.) показал в своих исследованиях, что Венеция жестоко эксплуатировала население захваченных ею албанских земель, а материальные богатства края подвергались бессовестному разграблению или уничтожению7. Не менее губительной, чем эта разбойничья эксплуатация, была для Албании и политика Венеции в отношении Османского государства: ради военной и торговой выгоды (венецианские купцы были заинтересованы в продолжении торговли с бывшими владениями Византии, попавшими в руки османов) сенат Венеции шел на сотрудничество с турками. Венецианцы прибегали к помощи турок и против Бальши III, с которым они вели длительную борьбу за преобладание в Северной Албании8. Грабительская политика Венеции в Албании и ее двусмысленная дипломатическая игра с турецким султаном значительно облегчили османской армии продвижение в албанские земли.
      К середине 20-х годов XV в. в главных крепостях и городах Албании, включая Крую, Берат, Влёру, Канину, Светиград, Даньо и другие, вновь стояли султанские гарнизоны. Власть местных князей сохранялась лишь номинально, настоящими хозяевами стали султанские правители - паши. В 1423 г. турецкие войска под командованием Иса-бея нанесли поражение князьям Георгию Аранити и Гьону Кастриоти, которые признали над собой сюзеренитет султана Мурада II9. Раздробленная на мелкие княжества, обескровленная княжескими междоусобицами, в которых гибли лучшие людские силы, потерявшая уже в значительной мере свою независимость, опустошаемая грабежом венецианских правителей и военными контрибуциями, шедшими в казну султана, Албания в 20 - 30-х годах XIV в. стояла на краю гибели. Спасти ее от угрозы полного порабощения можно было только ценой огромного напряжения сил всего народа, собрав воедино все людские и материальные ресурсы страны. А последние были невелики. В конце XIV - начале XV в. Албания являлась страной натурального хозяйства. Большая часть населения в горных районах была занята скотоводством, соответственно развивалась и переработка продуктов скотоводства - сыроварение, обработка шерсти и кож. На побережье и в долинах рек жители занимались земледелием. Помимо зернового хозяйства, существовали и отрасли, требовавшие сравнительно высокой культуры земледелия: виноградарство, садоводство, разведение оливковых деревьев и т. д.10.
      Влияние земельных отношений Византии, сохранившей большую семью и семейную собственность, сербских аграрных отношений, а также введенной турками в XIV в. военно-ленной системы, переплеталось в Албании со значительными родовыми пережитками. Это позволяет предполагать, что хозяйственной единицей в средневековой Албании была крестьянская семейная община11. Состоявшая из нескольких семейных общин деревня подчинялась феодальному владетелю: им мог быть князь или мелкий феодал, монастырь или городская знать. Среди немногих опубликованных документов средневековой истории Албании имеется грамота неаполитанского короля Альфонса V, подтвердившая в 1457 г. феодальные права жителей города Круи на принадлежавшие городу земли и сидевших на этих землях крестьян12. Упомянутый документ говорит об одной из категорий зависимых крестьян, которых В. В. Макушев называет "поселянами". Поселянин был обязан феодалу оброком и не должен был без согласия землевладельца уходить со своего земельного надела. Макушев отмечал и существование другой категории зависимых крестьян - крепостных, прикрепленных к земле и обязанных платить оброк феодалу13. Степень развития феодальных отношений и закабаления крестьян была различна в отдельных областях страны. Во внутренних горных областях деревни еще сохраняли свободными свои общинные земли, размер оброка ограничивался потребностями самого феодала, сильны были пережитки родового строя, а власть князей представляла нечто среднее между господством феодала и правом старшего в роде14. Однако и во внутренних районах в XV в. свободные скотоводы постепенно превращались в зависимых, так как должны были выплачивать налог за пользование зимними пастбищами, захваченными тем или иным местным феодалом. Так, уже упомянутая выше иммунитетная грамота Альфонса V, дарованная городу Круе, давала ему право свободно распоряжаться его феодальными земельными владениями, в том числе и пастбищами15. В конце XIV - начале XV в Албании наряду с отработочной рентой была распространена продуктовая рента, так как в стране отсутствовали крупные феодальные поместья, и феодалы жили в городах, получая ренту-налог. Существовала и денежная рента - ее собирали с зависимых крестьян города и монастыри16.
      Процесс развития феодальных отношений протекал в Албании медленнее, чем, в соседних землях, однако в XIV - XV вв. эти отношения определяли структуру албанского общества. Города внутренних районов, в этот период были не центрами ремесла и внутренней торговли, а прежде всего военными укреплениями или резиденциями феодалов. У таких городов еще не было обычного для средневековья политического и административного статуса. Иной характер имели города побережья - Влёра, Дуррес, Шкодра и другие. Они являлись центрами торговли с Сербией, и городами Италии17. Города побережья (почти все они, как уже было сказано, к концу XIV в. оказались проданными албанскими князьями Венеции.) владели землями и крепостными крестьянами, получали большие прибыли от торговли и имели свое самоуправление - городской совет из богатых и знатных граждан. Сохранение пережитков родового строя и обособленность отдельных сельских общин использовались мелкими албанскими князьями в их феодальных распрях для противопоставления одного селения или небольшого района другим, для разжигания местнической мелкой вражды. Таким образом, наслаивались факторы, препятствовавшие объединению албанских земель для борьбы с чужеземным завоеванием. Низкий уровень развитие феодального хозяйства не мог дать экономической основы для политического объединения албанских земель. Сельские общины имели слабую связь с близлежащими городами. Крестьяне из селений, расположенных в непосредственной близости к городу, искали во время войн убежище в городской крепости. Однако, живя обособленно, ведя замкнутое хозяйство, сельские жители не чувствовали общности своих жизненных интересов с городом. Если зависимые крестьяне или скотоводы-горцы пользовались на условиях феодальной аренды землей или пастбищами городской общины, то это лишь порождало в отношениях города с жителями сельских районов социальные противоречия. Выступая в роли феодального земельного собственника, албанский город не мог стать центром объединения материальных, военных и духовных сил албанского общества XV века. Знать албанских прибрежных городов, связанная торговыми интересами с Венецией, Дубровником (Рагузой), оказалась плохим союзником тех, кто пытался организовать сопротивление османским завоевателям.
      Гибельные последствия хозяйничанья венецианцев и османского завоевания тяжело сказались на положении народных масс Албании. Помимо непомерно больших налогов, которые собирали албанские феодалы в счет дани султану, крестьяне выносили на своих плечах всю тяжесть ежегодных постоянных грабительских набегов османской конницы, так называемых "акынджи"18. Доведенные до крайней нищеты, албанцы покидали свои селения, некоторые из них уходили в соседние страны. Но среди албанского народа не затухали очаги сопротивления чужеземным завоевателям. Турецкая армия должна была вести непрерывные военные действия против мелких албанских отрядов для того, чтобы удерживать в своих руках крепости и стратегические пути. Турецкий летописец Дурсун-бей писал: "Сам род албанцев был создан для того, чтобы вам (туркам. - И. С.) перечить, не покоряться и раздражать вас"19. В 1432 - 1434 гг. в Албании разразился ряд народных восстаний против османских завоевателей. Наиболее значительным из них было выступление, возглавленное князем Георгием Аранити, разбившим в 1433 - 1434 гг. султанские войска20. Но эти локальные восстания не могли принести больших результатов. Без объединения народных сил, без военной и политической централизации страны длительное сопротивление было невозможно. И только спустя десять лет, когда в 1443 г. во главе народных сил стал Георгий Скандербег, началась всеобщая борьба против иноземного завоевания.
      Георгий Скандербег (1405 - 1468 гг.) происходил из феодального рода Кастриоти, владевшего в XIV в. землями на северо-востоке Албании. При Гьоне, отце Скандербега, род Кастриоти становится могущественным и влиятельным. Владения Гьона начинались на побережье у Лежи и простирались на восток до Дибры, включая области Мирдиту и Люму. Присоединив к своим землям крепость Крую (ранее принадлежавшую семье Топиа), Гьон Кастриоти получил важный опорный пункт на торговых путях из Албании в Сербию и Дубровник. От торговых таможен и соляных промыслов на побережье отец Скандербега имел значительные доходы, самостоятельно заключал торговые договоры с Дубровником и Венецией. Дружина князя насчитывала 2 тыс. конных воинов. Современные документы называют Гьона Кастриоти "могущественным албанским сеньором, почетным гражданином Венеции и Рагузы"21. В течение двух десятилетий Гьон Кастриожи вел борьбу против войск турецкого султана, временами выступая в качестве союзника то Венеции, то сербского деспота Стефана Лазаревича. В 1430 г. султан снарядил большой поход в албанские земли, и Гьон Кастриоти, потерпев поражение, стал военным ленником турецкого султана22. Еще раньше, в 1410 г., Гьон отдал в заложники в султанский дворец одного из своих сыновей, теперь же его сыновья в качестве вассалов начали участвовать в походах султанских войск. Документы свидетельствуют, что сыновья Гьона Кастриоти, в том числе и Георгий, состояли в свите султана вместе с сыновьями других албанских князей23. М. Барлети писал, что Скандербег "был почитаем Мурадом словами и дарами. Во всякой войне, в которой он принимал участие, он всегда опытностью и счастьем разбивал врага, превращал славу и доблести врага в ничто и привозил оттоманам реальные доказательства побед: знамена и пленных"24. В 1438 г., после смерти Гьона, Георгий получил земли отца от султана в качестве военного лена - тимара. Турецкий хронист XV в. Ашик-паша-заде так сообщал об этом факте: "Неверный, носивший имя Искендер, был сыном албанского бея. Султан дал ему его земли как тимар. Он был предан султану, потом стал его врагом..."25.
      В 1443 г. Скандербег вместе со своим отрядом принимал участие в походе армии султана Мурада II против объединенных войск, возглавляемых королем Польши и Венгрии Владиславом, выдающимся венгерским полководцем Яношем Хуньяди и сербским деспотом Георгием Бранковичем. 22 ноября 1443 г. войска султана и европейская армия встретились в долине реки Моравы. Турки потерпели жестокое поражение. В этот день Скандербег с отрядом из 300 конников покинул турецкий лагерь. Вместе с ним бежал и его племянник Хамза Кастриоти, также бывший тимариотом турецкого султана. Спустя неделю, 29 ноября 1443 г., Скандербег прибыл в Крую и, захватив крепость, поднял над нею фамильное знамя Кастриотов - красное поле с черным орлом, - ставшее символом албанской независимости, а впоследствии - национальным флагом Албании. Первой задачей Скандербега было формирование войска. М. Барлети писал: "Он прошел по своим деревням, рассказывая о своем деле, но нигде не был узнан, ибо трудно было предположить такое геройство и смелость... С каждым часом росло войско за счет простого народа, и через несколько недель у Скандербега была армия в 12 тысяч человек"26.
      Вслед за Круей Скандербег освободил от турецких гарнизонов крепости Петрелю (юго-западнее Тираны), Петральбу (у истоков р. Мати), Стелуссио (южнее Петральбы) и Светиград. Стремясь собрать воедино разрозненные военные силы отдельных албанских княжеств, Скандербег созвал в марте 1444 г. в городе Леже съезд князей, на котором была создана Лига албанских княжеств, включавшая представителей влиятельных феодальных фамилий: Дукагьини, Топиа, Аранити, Душмани, Музаки и других. Главой и командующим Лиги был избран Скандербег. Князья дали клятву помогать ему войском и деньгами (около 200 тыс. золотых дукатов в год)27. Заручившись поддержкой князей и располагая достаточной суммой денег, Скандербег восстановил разрушенные крепости, снабдил их оружием и снаряжением, организовал подвижные отряды разведчиков, проникавших далеко на территорию врага. 29 июня 1444 г. при Торвиоли (Дибра) албанская армия нанесла серьезное поражение 25-тысячной армии султана. Турецкая армия потеряла 7 тыс. убитыми, албанская - около 2 тыс. убитыми и столько же ранеными28. Последующие походы турецких войск в 1445 - 1446 гг. были успешно отбиты армией Скандербега.
      Победы Лиги под руководством Скандербега вызвали беспокойство в Венеции, для которой, говоря словами К. Маркса, "упрочение власти венгров, сербского короля и Искандер-бея в Албании было нож острый"29. Венеция стремилась внести разлад в Лигу и, использовав ссору двух албанских князей, захватила крепость Даньо. Потеря этой крепости была серьезным уроном для Лиги, и Скандербег в союзе с правителем Сербии Георгием Бранковичем и неаполитанским королем Альфонсом V начал в 1447 г. войну против Венеции. В июне 1448 г. на реке Дрини Скандербег разбил войско венецианцев, а в августе занял Даньо и окружил Дуррес и Шкодру. Тогда Венеция обратилась за помощью к Турции. Османские войска под руководством самого султана осадили пограничную крепость Светиград и после долгой осады взяли ее30. Однако закрепить эту победу и пройти в глубь страны султан не смог из-за беспрерывных нападений на его армию летучих албанских отрядов. Военные действия албанской армии против османов во второй половине 40-х годов XV в. оказали значительную помощь Венгрии" упорно отбивавшей в эти годы наступления султанских войск. К. Маркс писал: "1446, 1447, 1448 - Мурад не мог обрушиться со своей армией на Венгрию, так как ему грозило нападение с фланга со стороны Искандер-бея", отмечая, что "наибольшую выгоду от борьбы Скандербега с турками получила тогда Венеция"31. Борьба албанского народа под руководством Скандербега имела, таким образом, большое международное значение.
      Готовясь к участию вместе с армией Яноша Хуньяди в "крестовом походе" против султана, Скандербег начал вести переговоры о мире с Венецией. Переговоры затянулись. По договору, заключенному Скандербегом 4 октября 1448 г. с Венецией, последняя разрывала военный союз с Мурадом II. Крепость Даньо оставалась за Венецией, но ее сенат должен был выплачивать Скандербегу за владение этой крепостью ежегодную дань32. В конце октября 1448 г. войско Хуньяди было разбито турками на Косовом поле. Заключение мира с Венецией к тому моменту, когда международное положение Албании резко ухудшилось из-за поражения "крестоносного" ополчения на Косовом поле (Янош Хуньяди находился в плену в Сербии у союзника султана Георгия Бранковича), было значительной дипломатической удачей Скандербега. Однако мир с Венецией был малонадежным, так как сенат стремился установить прочные торговые отношения с Османской империей и не хотел оказывать военную помощь Албании.
      Внутреннее положение в Албании в этот момент было очень сложным. Усиление власти Скандербега, рост его популярности и авторитета среди народа вызывали недовольство албанских князей - членов Лиги. Феодалов-сепаратистов более заботило сохранение своей весьма призрачной "самостоятельности", чем общие интересы защиты независимости албанских земель. К 1449 г. часть князей, в том числе самые влиятельные - Дукагьини, Аранити, Топиа, - покинула Лигу. Они стремились к прекращению войны с турками на любых условиях, не желая нести материальные потери: из-за войны князья в течение нескольких лет не получали оброка со своих крестьян. Хозяйство в стране было подорвано, стада уничтожены, поля заброшены. Все взрослые мужчины-работники ушли в армию Скандербега, да и те, кто остался в родных селениях, как писал М. Барлети, "одной рукой должны были обрабатывать землю, другой держать меч"33. Но ни предательство князей, ни коварство Венеции, которая, несмотря на договор 1448 г., продолжала тайно поддерживать отношения с султаном, ни недостаток военного снаряжения и продовольствия не остановили Скандербега и не сломили воли албанцев к борьбе. Героическое сопротивление албанского народа продолжалось и в годы, предшествовавшие падению Константинополя.
      После победы на Косовом поле турецкий султан задался целью взять оплот албанского сопротивления - крепость Крую. В начале апреля 1450 г. авангард турецкой армии появился под Круей. Еще до прихода турецких войск Скандербег оставил там сильный гарнизон, а сам занял удобные позиции в горах против крепости и окружил турецкие войска кольцом своих летучих конных отрядов. Таким образом, атаковавшие Крую турки сами оказались окруженными. Пять месяцев продолжалась осада. Турецкие войска неоднократно пытались штурмовать крепость, но героическое сопротивление гарнизона и нападения отрядов Скандербега с тыла вынуждали их всякий раз отходить34. Поздней осенью Мурад II увел остатки своих войск в Адрианополь. Победа под Круей укрепила влияние Скандербега в албанской Лиге, возродила его воинскую славу, стабилизировала позиции Албании на международной арене. Но вместе с тем оборона Круи стоила огромных людских и материальных затрат, и Скандербег, стремясь получить помощь извне, начал искать новых внешних союзников. Используя соперничество между Венецией и Неаполитанским королевством, он склонил короля Альфонса V к союзу. По договору, заключенному в марте 1461 г., Неаполитанское королевство обещало помощь албанцам в их войне против османов, в том числе и ежегодную сумму в 1500 золотых Дукатов. Со своей стороны Скандербег обязался принять вассалитет по отношению к Альфонсу V после освобождения Албании от войск султана35.
      Вступивший на османский престол в 1451 г. султан Мехмед II направил основной удар своих войск против Византии. Однако, не добившись покорности албанцев, турки должны были, несмотря на концентрацию своих сил под Константинополем, по-прежнему держать значительную армию на подступах к Албании. Построив в 1451 г. на границе с Турецкими владениями крепость Модрика (южнее Требиште), Скандербег в следующем году дважды разбил турок у этой крепости. Весной 1453 г. турки сделали последнюю перед штурмом Константинополя попытку сломить албанцев, но были разгромлены конницей Скандербега 21 апреля 1453 года36. 29 мая 1453 г. столица Византийской Империи Константинополь, когда-то являвшийся для европейских народов оплотом, противостоявшим османской агрессии, был взят войсками Мехмеда II. Турки получили важный стратегический опорный пункт ДЛЯ дальнейшего наступления. В первые годы после этого устрашившего всю Европу события появления новых армий османов ждали и на Аппенинском полуострове. Для Албании падение византийской столицы означало угрозу нового наступления турок, у которых освободилась теперь значительная часть войск. Албания еще более, чем в прежние годы, нуждалась во внешней поддержке, надежды на которую, однако, были невелики. Венгрия заключила в 1451 г. трехлетний мир с Мехмедом II. Итальянские государства, интересы которых значительно пострадали с переходом в руки турок Константинополя и торговых путей, ведущих из Средиземноморья на Восток, были заняты междоусобными войнами. Венеция в этот Момент, предпочтя мир с Мехмедом II, обязалась по договору 1454 г. выплачивать султану дань за свои балканские владений и строго соблюдать нейтралитет37.
      После 1453 г. единственным реальным военным союзником Скандербега оказалось Неаполитанское королевство. Для Неаполя угроза вторжения турок в случае, если Албания прекратила бы сдерживать их продвижение к Адриатике, была достаточно реальной, и потому Альфонс V был заинтересован в союзе с Албанией. По договору, заключенному Скандербегом в Неаполе в 1454 г., неаполитанский король обещал поддержать новый поход Скандербега, целью которого должно было стать освобождение Берата и других крепостей Южной Албании. Весной 1455 г. Скандербег получил из Неаполя 2 тыс. пехотинцев и осадную артиллерию, без которой он не мог бы начать осаду Берата38. В июне того же года 14-тысячная албанская армия окружила Берат. Осада вначале шла успешно, и Скандербег, поручив командование молодому талантливому военачальнику Музаки Топиа, отправился освобождать соседние районы. Тем временем к Берату подошла новая 40-тысячная турецкая армия, которая 26 июля 1455 г. нанесла албанцам поражение. Музаки Топиа, а с ним и около половины воинов, осаждавших крепость, пали в этой жестокой битве. Поражение под Бератом вызвало панику среди албанских князей. Некоторые из них перешли на сторону турок или Венеции. Скандербега покинули братья Дукагьини, военачальник Мосес Големи и даже его племянник Хамза Кастриоти. Попытка Скандербега перейти от обороны к наступлению и очистить от султанских войск крепости Южной Албании оказалась неудачной. Но, несмотря на это, героизм и упорство, проявленные албанцами в Берате в 1455 г. в тот момент, когда в Европе господствовал всеобщий страх перед османским нашествием, служили ободряющим примером для тех, кто готовился продолжать борьбу.
      В 1456 г. положение Скандербега значительно улучшилось: в июле войска Мехмеда II, осаждавшие Белград, были разгромлены венгерской армией Яноша Хуньяди и "крестоносной" европейской флотилией, созданной по призыву папы Пия II. Победу венгерских войск значительно облегчило то обстоятельство, что их противник должен был вести борьбу на два фронта: в его тылу находилась непокоренная Албания во главе со Скандербегом39. В 1457 г. Мехмед II послал в Албанию две армии общей численностью в 40 - 50 тыс. человек. Командовали ими Иса-бей и Хамза Кастриоти. На этот раз Скандербег не встретил противника на границе. Избегая решительной битвы, он отступал во внутренние районы страны, увлекал за собой врага, истощая турецкую армию в мелких стычках. Когда турки, дойдя до Адриатического побережья у Лежи, уже не ожидали битвы со Скандербегом, он в сентябре 1457 г. внезапно напал на них у Альбулены в долине реки Мати. Первое в эту кампанию крупное сражение оказалось и последним: армия турок была разгромлена и деморализована, Хамза Кастриоти взят в плен40. Мехмед II, потеряв надежду на быстрый успех в Албании, заключил мир со Скандербегом и признал за ним права на владение Албанией и Эпиром.
      В военной кампании 1457 г. ясно проявился народный характер войны, которую вели албанцы под руководством Скандербега. Против султанских войск выступала не только армия, а весь албанский народ - жители городов, земледельцы, скотоводы, создававшие вооруженные отряды во всех районах страны. Скандербег смог осуществить свой тактический план и завести турецкие войска в глубь Албании, а затем разгромить их в первой же битве только благодаря всеобщей поддержке народа. Война албанского народа против Османского государства была войной освободительной, вот почему Албания смогла одерживать победы над таким сильным противником, каким была Османская империя, о которой К. Маркс писал, что это "единственно подлинно военная держава средневековья"41.
      В начале 60-х годов XV в. в Западной Европе возникли стремления договориться о совместных действиях против османских завоевателей. Борясь за политическую гегемонию в Европе, рассчитывая к тому же спасти последние позиции католической церкви на Балканах, римский папа Пий II созвал церковный собор в Мантуе, на котором было решено предпринять европейскую военную экспедицию против Мехмеда II. В Венеции, которая с 1460 г. стала налаживать свои отношения со Скандербегом, и в Риме составлялись проекты совместного антитурецкого похода албанских и французских отрядов под командованием герцога Бургундского42. Однако новые союзники Албании спешили использовать ее силы прежде всего в своих интересах. Так, в 1461 г. Скандербег по призыву Пия II оказал помощь новому неаполитанскому королю Фердинанду (уступившему за это папе часть своих земель) в его борьбе за престол против герцога Калабрийского Иоанна43. К. Маркс следующим образом комментировал эти события: "Благочестивый Пий II на соборе в Мантуе обобрал христианский мир, наложив на него "турецкий налог" для крестового похода против турок, но обратил эти деньги на поддержку варвара Фердинанда I и уговорил даже Скандербека вместо войны с турками пойти в поход против Иоанна"44.
      Осенью 1463 г. Пий II призвал все христианские государства Европы к новому "крестовому походу". Но собравшиеся летом 1464 г. в Анконе отряды не получили от римского папы ни оружия, ни денег, ни продовольствия, поэтому никаких военных приготовлений в Анконе не производилось. Всеобщее недовольство папой усилило разброд и недоверие в рядах "крестоносцев", и после его смерти в августе 1464 г. замысел "крестового похода" был оставлен. Албания, уже начавшая в 1463 г. военные действия против войск Мехмеда II, осталась без союзников. Между тем турки вновь начали ежегодные регулярные походы в Албанию, рассчитывая измотать военные силы противника и подавить дух сопротивления албанского народа. Весной 1466 г. во главе турецких войск вновь стал Мехмед II, решивший сломить Албанию, оставшуюся единственным непокорившимся государством на Балканах. Огромная султанская армия, заняв Светиград и Берат, подошла к Круе. После неудавшейся попытки взять крепость штурмом турки начали осаду. К югу от Круи они построили свой опорный пункт - крепость Эльбасан45. Обороной Круи руководил албанский князь Тануш Топиа, а Скандербег наносил туркам удары извне. В течение нескольких месяцев албанцы удерживали военное преимущество, и с наступлением зимы Мехмед II снял осаду, оставив в Эльбасане одного из лучших своих полководцев, Балабан-пашу, албанца по происхождению. Уставшая от двадцати с лишним лет непрерывной борьбы, албанская армия в этот момент, как никогда, нуждалась в деньгах и новом снаряжении. У Скандербега не было технических средств для того, чтобы овладеть Эльбасаном. Надеясь получить помощь в Италии, он в декабре 1466 г. поехал в Рим и Неаполь, отправив своих послов также и в Венецию. В Неаполе, Риме Скандербег, а в Венеции его представители были встречены с большой торжественностью. На пышной церемонии в соборе св. Петра папа Павел II преподнес Скандербегу меч. Но дальше восхваления подвигов албанского полководца ни папа, ни итальянские правители не шли. Ни Неаполь, ни Венеция, ни Рим не дали Скандербегу ничего, кроме обещаний46. К. Маркс отмечал: "Искендер-бей отправился к Павлу II в Рим за помощью, но этот паршивец [Stinker] был слишком скуп, чтобы дать ему деньги для вербовки солдат; Искендер-бей, ничего не добившись, возвратился домой"47.
      Весной 1467 г. военные действия под Круей возобновились. На помощь Балабану-паше направилась новая армия, но Скандербегу удалось настичь ее на пути и разгромить. Балабан-паша пал в боях под стенами Круи, и войска турок были разбиты48. Однако Эльбасан продолжал оставаться неприступным. Тем временем турки двинулись в Албанию с севера, из Черногории и Косовы в направлении к Шкодре. С не прекращавшейся энергией продолжал Скандербег собирать военные силы для того, чтобы усилить сопротивление вражескому наступлению. В инваре 1468 г. Скандербег решил созвать в Леже новый съезд албанских князей, но осуществить этот замысел не успел: 17 января 1468 г. он внезапно заболел и умер в Леже, где и был погребен.
      Смерть Скандербега вызвала всеобщую глубокую скорбь в Албании. Русская "Повесть о Скандербеге" рассказывает, что ближайший соратник албанского вождя Лек Дукагьини, выражая боль всех албанцев, заявил: "Ныне города и стены повалились, ныне сила и слава наша вся упала, ныне надежда наша вся миновалась, ныне дорога чиста и престранна к нам стало - что у нас Скандербега не стало. То была княжества Олбанского крепкая защита и оборона..."49. Борьба албанского народа за независимость продолжалась и после смерти Скандербега. Только спустя 11 лет Круя оказалась в руках турок, а еще через год по договору с Венецией султанские войска заняли Шкодру. Албания попала под чужеземное иго. Но албанский народ в течение веков не прекращал своего сопротивления завоевателям, сохраняя в своих песнях и сказаниях славный образ народного руководителя, выдающегося военачальника и политика Георгия Кастриоти - Скандербега.
      Примечания
      1. Marinus Barletius. Historia de vita et gestis Scanderbegi, Epirotarum principis R. [1508 - 1510]. В настоящей статье использован один из ранних немецких переводов этой книги: Marinus Barletius. Des aller streitbarsten und teuresten Fursten und Herrn, Herrn Georgen Castrioten, gennant Scanderbeg, Hertzogen zu Epyro und Albanien usw. Frankfurt a/M. 1561. Последнее издание этой книги см. на албанском языке: Marin Barleti. Historia e jetes dhe e vepravet te Skenderbeut. Tirane. 1964.
      2. В 1957 г. научное издание этого произведения было осуществлено в Советском Союзе Н. А. Розовым и Н. А. Чистяковой ("Повесть о Скандербеге". М. - Л. 1957). Книга снабжена комментарием, справочным аппаратом и приложением, содержащим исследовательские статьи Н. Н. Розова и албанского ученого Алекса Буды.
      3. Marinus Barletius. Op. cit., S. 147.
      4. См. В. В. Макушев. Исторические разыскания о славянах в Албании в средние века. "Варшавские университетские известия", 1871, N 5, стр. 39.
      5. См. Алекс Буда. Борьба албанского народа под водительством Скандербега против турецких завоевателей. "Повесть о Скандербеге", стр. 63 - 65.
      6. Konstantin Jirecek. Albanien in der Vergangenheit. "Illyrisch-Albanische Forschungen". Bd. I. Miinchen und Leipzig. 1916, S. 79.
      7. См. В. В. Макушев. Указ. соч.
      8. F. Thiriet. Regestres des deliberations de Senat de Venise concernant la Romanie. Vol. III. P. 1961, p. 101, N 2604; S. Ljubic. Listine o odnosajih izmedju juznoga slavenstva i Mletacke republike. Vol. VI. Zagreb. 1878, str. 5.
      9. Алекс Буда. Указ. соч., стр. 64; А. М. Селищев. Славянское население в Албании. София. 1931, стр. 67.
      10. Ludwig Thаlioczу, Konstantin Jirecek. Zwei Urkunden aus NordaJbanien. "Illyrische-Albanische Forschungen". Bd. I. 1916. S. 148.
      11. Алекс Буда. Указ. соч., стр. 60. Косвенным доказательством могут служить данные В. В. Макушева о том, что албанская деревня из 150 домов поставляла в армию 500 солдат. Следовательно, "дом" состоял из большой семьи и в среднем давал на войну трех взрослых мужчин (В. В. Макушев. Указ. соч., стр. 127).
      12. Ludwig Thalloczy, Konstantin Jirecek. Op. cit., S. 148; И. Божh. Параспор у Скадарскоj области. Српска академиjа наука. Зборник радова. Кнь. XLIX. Византолошки институт. Кнь. 4. Београд. 1956, стр. 22.
      13. В. В. Макушев. Указ. соч., стр. 122 - 124.
      14. Marinus Barletius - Op. cit., S. 88; J. Hahn, Atbanische Studien. Wien. 1853, S. 157.
      15. Ludwig Thalloczy, Konstantin Jirecek. Op, cit., S. 147 - 149.
      16. "Законски споменици српских држава среднега века". Прикупио и уредио Стоjан Новаковиh. Српска кральевска академиjа Кн. V. Београд. 1912, стр. 467 - 468.
      17. Konstantin Jirecek. Skutari und cein Gebiet im Mittelalter; ejust. Die Lage und Vergangenheit der Stadt Durazzo in Albanien; ejusd. Valona im Mittelalter. "Illyrisch- Albanische Forschungen". Bd. I. 1916.
      18. F. Thiriet. Op. cit. p. 32, N 2326; Ducas. Istoria turco-bizantina (1341 - 1462). [Bucuresti]. 1958, pp. 176, 178.
      19. J. Радоний, frypah Кастриот Скендербег и Арбаниjа у XV веку. (Историска rpaha). Српска кральевска академиjа. Споменик XCV, други разред. Београд. 1942, стр. 249.
      20. Laonic Chalcocondil. Expuneri istorice. In romtne§te de Vasile Grecu. [Bucuresti]. 1958, p. 153; Konstantin Jirecek. Albanien in der Vergangenheit, s. 81. См. также Е. Б. Веселаго. Византийский историк XV в. Лаоник Халкокондил как источник по средневековой истории Албании. Автореферат кандидатской диссертации. М. 1955, стр. 10.
      21. S. Ljubic. Op. cit., str. 51.
      22. Fan Noli. Georgi Castrioti Scanderbeg (1405 - 1468). N. Y. 1947, p. 30; I. Uzuncarsili Osmanli tarihi, C. I. Ankara. 1947 - 1949, s. 209.
      23. Aleks Buda. Fytyra e Skenderbeut ne driten e studimeve te reja. "Buletirt t Institutit te Shkencavet". Tirane. 1951, N 3 - 4, f. 139 - 164. Изложенная М. Барлети версия о том, что Скандербег якобы провел все детство и молодость (с 1413 по 1443 г., то есть более 30 лет) во дворце султана, не нашла документального подтверждения.
      24. Marinus Barletius. Op. cit., S 9; Laonic Chalcocondil. Op. cit., p. 206.
      25. I. Uzuncarsili. Op. cit., C. I, s. 223.
      26. Marinus Barletius. Op. cit., S. 32, 41, 62.
      27. Marinus Barletius. Op. cit., S. 82. М. Барлети пишет, что Скандербег выбрал Лежу, принадлежавшую в это время Венеции, для того, "чтобы не обидеть княжескую честь".
      28. I. Uzuncarsili. Op. cit., С. II, s. 60; Dilaver Radeshi. Beteja e Torviollit. Tirane. 1963.
      29. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 200.
      30. Fan Noli. Op. cit, pp. 39, 153; F. Thiriet. La Romanie venitienne au moyen age. Le devellopementet l'exploitatiofi dtt domaine colonial venitien (XII - XV siecles) P. 1959, pp. 379 - 380; ejusd. Regestres des deliberations..., p. 145, N 2779; Dilaver Radeshi. Beteja e Drinit dhe Oranikut. Tirane. 1964; I. Uzuncars 111 Op. cit., C II, s. 62.
      31. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 203.
      32. J. Радониh. Указ. соч., стр. 51.
      33. Marinus Barletius. Op. cit., S. 82.
      34. "Historia e Shqiporiie". Tirafte. Vol. I. 1959, f. 284 - 287.
      35. I. Uzuncarcili. Op. cit., C. II, s. 65; Fan Noli. Op. cit., p. 49.
      36. A. Gfegaj. L'Albanie fct l'invaslon turque au XV Siecle P. 1937, p 110.
      37. F. Thiriet. Regestres des deliberations..., p. 207, N 2996.
      38. В. В. Макушев. Исторические памятники южных славян и соседних с ними народов. Ч. II. Варшава. 1874, стр. 148; Fan Noli.. Op. cit., p. 52.
      39. Lajos Elekes. Die Verbundeten und die Feinde des ungarischen Volkes in den Kampfen gegen die tiirkischen Eroberer. "Studia historica Academiae scientiarum hungaricae". Budapestini. 1954, S. 13, 16, 22.
      40. J. Pisko. Scanderbeg. Wien. 1894, S. 69; Marinus Barletius. Op. cit., S. 231. N. Jorga. Geschichte des osmanischen Reiches. Bd. 2. Gatha. 1909, S. 84.
      41. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 189.
      42. G. Vоigt. Enea Silvio d'Piccolomini als Papst Pius der Zweite und sein Zeitalter. Bd. 3. B. 1863, S. 893.
      43. Fan Noli. Op. cit., p. 62.
      44. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VII, стр. 37.
      45. Marinus Barletius. Op. cit., S. 286, 290 - 291; N. Jorga. Op. cit, S. 130; Fan Noli. Op. cit., p. 153.
      46. L. Pastor. Geschichte der Papste. Bd. Freiburg im Breiseau. 1904, S. 361; C. Paganel. Histoire de Scanderbeg ou turks et Chretiens au XV siecle. P. 1855, p. 357.
      47. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 208.
      48. R. P. Dupottset. Histoire de Scanderbeg roy d'Albatlie. P. 1709. pp. 553 - 551
      49. "Повесть о Скандербеге", стр. 53.
    • Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах. Из книги о римских историках
      By foliant25
      Просмотреть файл Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах. Из книги о римских историках
      PDF, отсканированные страницы, слой распознанного текста, интерактивное оглавление
      Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах. Из книги о римских историках / Пер. с лат. и коммент. Н. Н. Трухиной. - М.: Изд-во МГУ. 1 992. - 208 с.
      ISBN 5-211-01057-4
      "Корнелий Непот - автор I в. до н. э., современник и друг Цицерона, Катулла и Аттика. Предлагаемая публикация - сохранившаяся часть
      обширного сочинения Непота "О знаменитых людях"; даны жизнеописания прославленных полководцев и известных политических деятелей (Мильтиада, Ганнибала, Фемистокла, Аристида и др.) , а также менее известных, но ярких исторических фигур (Фрасибула, Ификрата, Хабрия) .
      Римские историки представлены именами М . Порция Катона и Т. Помпония Аттика. Рассказы Непота изобилуют яркими происшествиями и дают краткую "историю в лицах".
      Для историков, филологов, исследователей античности и широкого круга читателей."
      СОДЕРЖАНИЕ


      Автор foliant25 Добавлен 18.07.2019 Категория Античный мир
    • Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах. Из книги о римских историках
      By foliant25
      PDF, отсканированные страницы, слой распознанного текста, интерактивное оглавление
      Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах. Из книги о римских историках / Пер. с лат. и коммент. Н. Н. Трухиной. - М.: Изд-во МГУ. 1 992. - 208 с.
      ISBN 5-211-01057-4
      "Корнелий Непот - автор I в. до н. э., современник и друг Цицерона, Катулла и Аттика. Предлагаемая публикация - сохранившаяся часть
      обширного сочинения Непота "О знаменитых людях"; даны жизнеописания прославленных полководцев и известных политических деятелей (Мильтиада, Ганнибала, Фемистокла, Аристида и др.) , а также менее известных, но ярких исторических фигур (Фрасибула, Ификрата, Хабрия) .
      Римские историки представлены именами М . Порция Катона и Т. Помпония Аттика. Рассказы Непота изобилуют яркими происшествиями и дают краткую "историю в лицах".
      Для историков, филологов, исследователей античности и широкого круга читателей."
      СОДЕРЖАНИЕ


    • Новосельцев А. П. Об исторической оценке Тимура
      By Saygo
      Новосельцев А. П. Об исторической оценке Тимура // Вопросы истории. - 1973. - № 2. - С. 3-20.
      Мировая история древности и средневековья насыщена именами различных крупных и мелких завоевателей, создававших иногда недолговечные, а порой более или менее устойчивые государственные образования или даже "мировые" империи. Одним из таких завоевателей являлся Тимур, известный европейским народам как Тамерлан (от персидского "Тимур-ланг" - "хромой Тимур"). Он основал в 70-х годах XIV в. в пределах Мавераннахра государство, границы которого затем распространились до Эгейского моря и Палестины на западе, а завоевательные шупальца протянулись через Дашт-е кыпчак1, чтобы проникнуть на Русь, только что вышедшую из схватки с Золотой Ордой. История государства Тимура во многом напоминает историю державы Чингиз-хана.
      Будучи поклонником основателя Монгольской империи, Тимур поставил перед собой задачу, которую так и не удалось разрешить его предшественнику: создание "мировой империи". Но если Чингиз-хан как представитель кочевой среды пределы будущей империи измерял территорией, куда дойдут копыта монгольских коней, то Тимур формулировал свои планы гораздо определеннее, утверждая: "Все пространство населенной части мира не заслуживает того, чтобы иметь больше одного царя"2.
      О Тимуре написано немало. Источники об этой эпохе и о Тимуре по большей части давно известны, опубликованы и исследованы. Пожалуй, единственный упрек, который можно в данном случае сделать историкам, - это недостаточное использование закавказских (армянских и грузинских) и некоторых арабских источников. Эти материалы содержат интересные данные не только о походах Тимура в Закавказье и арабские страны, но и любопытные характеристики и подробности, касающиеся международных отношений той поры, а также деятельности самого завоевателя.
      Поэтому в данной статье уделяется большее внимание означенной группе материалов, чем в других исследованиях, о времени Тимура. В нашей историографии принято делить все источники по этому сюжету как бы на две большие группы. К первой относятся источники, вышедшие из придворной среды завоевателя или его наследников. Наиболее известными из них являются хроники Низам ад-дина Шами и Шереф ад-дина Йазди, проникнутые глубоким почитанием "Железного хромца"3. Используя опыт придворной историографии восточных стран, авторы их нарисовали величественную фигуру жестокого, но мудрого и справедливого государственного деятеля, синтезирующего качества, присущие в прошлом Низам ал-мульку и Чингиз-хану. Было бы, однако, неверно утверждать, что Шами и Йазди умалчивали о "подвигах" Тимура в покоренных странах. Да они и не ставили перед собой такой цели. Дело в том, что жестокость (и не только во время войн) была присуща всей эпохе средневековья. Во времена Тимура, особенно после зверств Чингиз-хана и его сподвижников, массовые репрессии, истребление мирного населения, разрушение городов и угон их жителей на чужбину были вполне обычными, "дозволенными" действиями, которых правители и полководцы (за редким исключением) не стыдились. Тимур же, считая себя достойным последователем "потрясателя вселенной", гордился своими "подвигами" и не собирался скрывать их от потомства.
      Вторая группа источников - это документы, вышедшие не из окружения Тимура и его наследников4. Эти материалы неоднородны. К их числу относятся свидетельства такого нейтрального (но из-за политических причин благожелательно относящегося к Тимуру) автора, как посол кастильского короля Клавихо, и многочисленные документы, вышедшие из среды народов, испытавших на себе результаты походов Тимура и его политики. Из всех этих источников историки в достаточно полной мере использовали только произведения арабского писателя, уроженца Дамаска, Ибн Арабшаха. Последний был весьма образованным человеком, много путешествовал; он пережил весь ужас разгрома родного города полчищами Тамерлана, был уведен в числе прочих пленников в далекий Самарканд и имел все основания люто ненавидеть Тимура. Хорошо осведомлены о событиях той эпохи были и другие арабские авторы и армянские писатели-современники, пережившие многое сами или знавшие о походах Тимура со слов очевидцев и по надежным документам.
      Когда говорят о каком-либо конкретном человеке, обычно судят о его недостатках и достоинствах не по его собственным оценкам своей персоны, а по мнениям других лиц. В данном случае ситуация весьма похожая: летописцы типа Шами или Йазди оставили нам то, что хотели довести до будущих поколений "сам Тимур и его наследники, а суровая, но справедливая оценка Ибн Арабшаха, равно как и пораженных ужасом при виде страшных бедствий, выпавших на долю их стран, армянских, русских и других летописцев и вообще современников, не заинтересованных в панегирике Тимуру и его семье, - это оценка со стороны.
      Как же оценивалась деятельность Тимура в исторической литературе? В средневековой историографии встречаются две весьма отличные друг от друга характеристики этого завоевателя. Большинство мусульманских историков Ирана, Средней Азии и некоторых других стран в основном продолжали традицию, заложенную в трудах придворных летописцев Тимура и его наследников. На протяжении многих веков в сочинениях этих историков сохранялся почтительный тон по отношению к грозному "зятю" Чингизидов5. Даже описывая разрушения своих стран и бедствия своих народов, эти летописцы продолжали испытывать благоговейный страх перед Тимуром, именуя его Сахибкиран, то есть победоносный, обладатель счастливого сочетания звезд. Другая группа средневековых авторов, преимущественно христианских (армянские, грузинские, русские), характеризовала время Тимура как период величайших бедствий, выпавших на долю многих народов, а самого завоевателя считала очередным "бичом божьим". Армянский хронист XV в. Товма Метсопеци, младший современник событий, рассказывая об опустошении Закавказья Тимуром, писал, что "все это пришло на нас за грехи наши"6. Сходная оценка дается и в Никоновской летописи7.
      Если причины полностью нигилистической оценки Тимура историками второй группы не нуждаются в особых комментариях, то позиция мусульманских историков требует некоторого пояснения. Большинство их не скрывали тягостных последствий эпохи Тимура для своих стран, но одновременно и почитали его. В чем же здесь дело? Ответ на этот вопрос следует искать в разных аспектах деятельности Тимура и в неодинаковом отношении к нему представителей различных общественных слоев. Поскольку летописцы последующих времен (из какого бы класса общества они ни происходили) неизменно выражали интересы господствующего класса или отдельных его частей (а очень часто таковой была кочевая знать), то события прошлого они старались отобразить в своих трудах в соответствии с запросами и чаяниями своих покровителей. Таким образом, речь идет о классовой идеологии феодалов, точнее, определенных групп этого класса.
      Десятки тысяч людей, ремесленников, умельцев угнал Тимур из покоренных стран в Мавераннахр. Потом и кровью их, равно как и местного населения, были отстроены Самарканд и некоторые другие города Средней Азии. Львиная доля награбленных богатств попала, разумеется, в руки среднеазиатской знати, являвшейся участницей и вдохновительницей грабительских походов. Тимур понимал, что его держава, созданная мечом, будет существовать лишь до той поры, пока он способен в интересах этой знати совершать свои победоносные, приносящие добычу походы. А для этого нужен был "внутренний порядок", который могла обеспечить только сильная государственная власть. Поэтому Тимур не только приказывал замуровывать в стены тысячи живых людей или складывать пирамиды из десятков тысяч голов "мятежников" разных стран. В случае необходимости он наказывал и слишком вороватого правителя или ставшего подозрительным сановника8. В результате этого имя Тимура в глазах господствующего класса той поры и последующих времен олицетворялось с идеей сильной власти, способной защитить этот класс в целом от народных возмущений и иных внутренних неурядиц, а самое главное - повести в победоносные походы, сулящие добычу и новые объекты грабежа. Именно такой образ Тимура - сильного правителя, могущего служить образцом для других государей, - и был привлекателен для господствующего класса последующих времен и обслуживавших этот класс летописцев.
      Целую эпоху в изучении прошлого народов Средней Азии составили труды В. В. Бартольда, который привлекал новые источники и, естественно, пересматривал некоторые существующие оценки. Правда, не все его выводы сохранили свое значение в наше время (например, в его трудах чувствуется известная идеализация Монгольской империи)9. Изучая эпоху Тимура, В. В. Бартольд стремился по возможности объективно учесть всю цепь событий, сопутствовавших появлению на исторической арене этого завоевателя и обусловивших создание его государства. При этом исследователь пытался в любом историческом явлении и событии выявить и положительные и отрицательные стороны. Характеризуя державу Тимура, В. В. Бартольд старался не только вскрыть отрицательные последствия его деятельности10, но найти и какие-то положительные ее черты. Немалую роль сыграло, очевидно, и большое внимание ученого к истории культуры и культурного обмена различных цивилизаций11. Поскольку XV в. явился временем расцвета средневековой культуры народов Средней Азии, В. В. Бартольд выделял данный период и пытался найти этому соответствующие объяснения, не учитывая в достаточной мере материальные основы временного процветания Мавераннахра в XV веке.
      Но то, что в работах В. В. Бартольда выглядит лишь как отдельные замечания, объяснимые общим уровнем науки того времени, приняло совсем иную форму в работах А. Ю. Якубовского. Именно А. Ю. Якубовский в основных чертах сформулировал и постарался обосновать ту оценку Тимура и его государства, которая затем приводилась и в обобщающих трудах по истории Узбекистана и в ряде конкретных работ о прошлом Средней Азии. По-видимому, А. Ю. Якубовский вслед за В. В. Бартольдом задался целью дать разностороннюю оценку событий, относящихся ко времени Тимура. Не закрывая глаза на грабительский характер его походов, А. Ю. Якубовский пытался выявить то положительное, что внес, по его мнению, Тимур в развитие Средней Азии и других стран. Главные положения его концепции сводятся к следующему. А. Ю. Якубовский поставил вопрос о Тимуре как объединителе Средней Азии, оценивая это объединение как прогрессивный момент в истории народов данного региона. Поскольку он отмечал, что "социально-экономические отношения в Мавераннахре времени Тимура в специальной литературе совсем не разработаны"12, объединение Средней Азии можно было рассматривать лишь как результат деятельности самого Тимура, выдвинувшегося благодаря сложным политическим отношениям, сложившимся в результате распада Чагатайского улуса, государства Хулагуидов и Золотой Орды. Это положение не вызывает возражений.
      Но интерпретация А. Ю. Якубовским многих исторических фактов последней трети XIV - начала XV в. представляется неверной. Здесь налицо явная идеализация личности Тимура, принимающая порой столь крайние формы, что автор сравнивает международного грабителя Тимура с хорошим, расчетливым хозяином, который тянул в Мавераннахр со всех завоеванных стран все, имеющее ценность13.
      Положительно оценив роль Тимура в истории Средней Азии, А. Ю. Якубовский сделал попытку показать его прогрессивное влияние и на судьбы других народов. Еще В. В. Бартольд, оценивая результаты Анкарской битвы Тимура с турецким султаном Байазидом I, высказал мысль, что разгром турок-османов Тимуром на 50 лет отсрочил падение Константинополя. Эту мысль и развил А. Ю. Якубовский. В качестве другой "услуги" Тимура народам Европы, в том числе русскому, А. Ю. Якубовский рассматривал разгром Тимуром Золотой Орды в 1395 г., когда, по его мнению, был нанесен "непоправимый удар" Джучиеву улусу14.
      Большинство советских историков оценивает деятельность Тимура отрицательно. В III томе "Всемирной истории" указывается, что "правление Тимура сыграло отрицательную роль и для самих народов Средней Азии, ибо все эфемерные успехи Тимура достигались за счет утверждения режима бесправия в Мавераннахре и нищеты в покоренных странах"15. Такие же оценки содержатся в "Очерках истории СССР", в
      многотомной "Истории СССР с древнейших времен до наших дней"16 и во многих других трудах советских историков17. Не лучшего мнения о Тимуре и историки тех зарубежных стран, которые в прошлом подверглись нашествиям его орд. Так, индийские авторы, говоря о разрушительных последствиях похода Тимура, считают, что "это было страшное бедствие. Побежденные потеряли все, а победитель не достиг ничего"18.
      В 1968 г. в Ташкенте на узбекском и русском языках был опубликован в виде брошюры текст доклада акад. АН УзССР И. М. Муминова, сделанного на совещании при Президиуме АН Узбекской ССР 5 июня того же года. Утверждая, что именно в трудах А. Ю. Якубовского в основном была дана правильная и объективная оценка Тимура, автор доклада, восприняв те положения А. Ю. Якубовского, о которых шла речь выше, придал идеализации Тимура законченную форму. Последний в этом докладе представлен как сильная личность, дальновидный политик, которому был присущ даже "своеобразный патриотизм". В силу этих качеств Тимур и был, по мнению И. М. Муминова, исторически необходим Средней Азии в ту эпоху19. Автор доклада изображает Тимура как поборника чести, достоинства, интересов государства, великого строителя и ценителя культуры, уважаемого и почитаемого народами Средней Азии20. Говоря о "международных заслугах" Тимура и развивая положения своих предшественников о его помощи Византии, Руси и другим европейским странам, И. М. Муминов полагает также, что, разгромив Байазида I, Тимур якобы спас в начале XV в. народы Северной Африки и прежде всего Египет от турецкого порабощения21. Чтобы подкрепить свои заключения, И. М. Муминов прибегает к источниковедческим натяжкам, пытается даже оперировать "Уложением Тимура", хотя давно доказано, что это подделка XVII века22. Данные же Ибн Арабшаха (как и сведения греческих и турецких авторов), наоборот, подвергаются сомнению только на том основании, что Ибн Арабшах, будучи заклятым врагом Тимура, не мог объективно излагать события23. И. М. Муминов восхищается сильной личностью, великим завоевателем, создавшим, пусть на короткий срок, большую державу и обеспечившим Средней Азии экономический и культурный подъем. Такого рода идеализация Тимура требует возврата к вопросу об оценке его роли в истории.
      Какие причины способствовали появлению Тимура на исторической арене? Созрели ли в ту эпоху условия для прочного объединения территории Средней Азии и вообще возможно ли было тогда такое объединение? На эти вопросы брошюра И. М. Муминова четкого ответа не дает; по сути дела, он их и не ставит. Главное для автора - личность самого Тимура. Никто не оспаривает, что Тимур был талантливым полководцем, неплохим дипломатом, что он умел не только организовать и возглавить громадные по своим масштабам грабительские походы24 но и использовать материальные ресурсы разоренных стран и областей для благоустройства своего "коренного улуса". Однако не всякая историческая личность, обладающая незаурядными способностями, является действительно великой. Как известно, роль отдельных личностей в истории должна оцениваться в зависимости от их вклада в общемировой прогресс. В связи с этим возникают два вопроса: действительно ли деятельность Тимура имела прогрессивные последствия для Средней Азии (точнее, для Мавераннахра); можно ли утверждать, что его походы принесли какую-то пользу другим странам и народам?
      Чтобы ответить на первый из них, необходимо вспомнить, что представляла собой Средняя Азия в XIV в., в какой исторической ситуации появился Тимур, что позволило ему из ординарного разбойничьего атамана (каких было немало в ту пору) превратиться в правителя большей части Мавераннахра, а затем стать продолжателем "дела" Чингиз-хана на Евразийском континенте.
      В наше время под Средней Азией обычно понимается территория Туркменской, Узбекской, Таджикской, Киргизской и части Казахской ССР. В. В. Бартольд чаще и охотнее использовал в своих работах термин "Туркестан", географическая емкость которого была значительно шире того, что ныне понимается под Средней Азией. Очевидно, необходимо в каждом конкретном случае оговаривать содержание этого понятия. Иначе может создаться представление, что в XIV - XV вв. существовал какой-то регион, относительно единый в экономическом, этническом и культурном отношениях, где имелись условия для возникновения одного государства. Правильнее в связи с событиями того времени вести речь о Мавераннахре как определенном историко-географическом регионе, сложившемся задолго до XIV в. и, несмотря на этническую пестроту местного населения, представлявшем собой известную экономическую и культурную общность и в период деятельности Тимура.
      Мавераннахр (буквально Заречье) включал области по правую сторону Амударьи. Это название возникло после арабских завоеваний, но на основе более старого историко-географического размежевания25. К Мавераннахру обычно относился и Хорезм, лежащий в низовьях Амударьи. Это обстоятельство надо иметь в виду при характеристике государства Тимура, ибо его "благодеяния" на Хорезм не распространялись. Но даже Мавераннахр относительно редко, как в древности, так и в средние века, представлял собой единое политическое целое, а когда это случалось, то к нему присоединялись отдельные части современных Афганистана, Ирана, Казахстана и т. д.
      После распада империи Чингиз-хана большая часть Мавераннахра вошла в состав Чагатайского улуса. Основная же территория Хорезма стала частью другого обломка Монгольской империи - Джучиева улуса, или Золотой Орды.
      Этническая история территории нынешних среднеазиатских советских республик в XIV - XV вв. изучена слабо. Несомненно лишь то, что тогда очень интенсивно продолжался процесс тюркизации местного (ираноязычного) населения, начавшийся за много веков до этого26. Источники XIV - XV вв. четко выделяют в Мавераннахре не только ираноязычное население (таджиков) и оседлое тюркское население, но и так называемых чагатаев (джагатаев) - кочевых и полукочевых потомков племен, пришедших сюда с Чингиз-ханом и его наследниками. Первоначально это были не только монголы, но и их тюркские союзники из разных племенных объединений. Согласно Ибн Арабшаху, в конце XIV - начале XV в. выделились четыре чагатайских племени, в том числе барласы27. Из барласов и происходил Тимур. По-видимому, уже к середине XIV в. барласы утратили монгольский язык и были тюркизированы.
      Кастильский посол Клавихо, посетивший державу Тимура, писал, что чагатаи по происхождению - татары и пришли из Татарии, а прочие жители Самаркандской земли вовсе не чагатаи, но приняли теперь (к началу XV в.) это имя28. Следовательно, можно полагать, что потомки племен, пришедших с монголами, еще в начале XV в. отличались от старого населения Мавераннахра (тюркоязычного и ираноязычного). Но самое любопытное то, что в XIV в. чагатаи Мавераннахра отличались и от тюркского и монгольского населения восточной части Чагатайского улуса, так называемого Моголистана29, и это отличие было не столько этническим, сколько по типу хозяйства. Как справедливо отметили В. В. Бартольд и А. Ю. Якубовский, монгольские и тюркские племена, обосновавшиеся в Мавераннахре, попав под влияние местного, стоявшего на более высоком уровне развития оседлого населения, постепенно сближались с ним и все больше отдалялись от кочевников Моголистана, близких им этнически30. Процесс этот был довольно длительным, но к середине XIV в. различия и противоречия между чагатаями Мавераннахра и кочевниками восточной части распадавшегося Чагатайского улуса проявились достаточно резко.
      Распад этого осколка Монгольской империи не случайно совпал с аналогичными процессами в Золотой Орде и государстве Хулагуидов. Все три государства были однотипны (в каждом из них господствовала кочевая знать тюркских и тюркизированных монгольских племен), все три искусственно объединяли различные в хозяйственном и культурном отношении страны и области, но отличались удельным весом кочевого хозяйства и кочевого населения. Самым слабым и недолговечным из них оказалось государство Хулагуидов, распавшееся в 30-е годы XIV века. Немногим позже Чагатайский улус разделился на две части: одна из них включала большую часть Мавераннахра, другая - так называемый Моголистан; между обеими частями началась борьба. "Чагатайская" знать Мавераннахра, все более сближавшаяся с местной иранской и тюркской знатью на экономической почве, стала в оппозицию к знати Моголистана и даже порой шла на сближение с так называемыми сербедарами31.
      В 60 - 70-е годы XIV в., когда на арену политической борьбы выдвинулся Тимур32, в странах Передней и Средней Азии шла та давняя борьба кочевников и оседлого населения, которая получила отражение еще в эпосе иранских народов, сохраненном для нас Фирдоуси33. Это была не расовая и не этническая вражда, а борьба различных форм хозяйства, борьба оседлых народов против вторжения кочевников, грозивших уничтожить многовековые результаты упорного труда земледельцев. Монгольское завоевание нанесло тяжелый удар странам земледельческой культуры34; господство ханов Моголистана сулило им ту же участь. Поэтому широкие слои оседлого населения Мавераннахра и Хорасана в 30 - 80-е годы XIV в. сплотились в борьбе против господства кочевой (монгольской)35 знати. Не случайно у хорасанских сербедаров появляется лозунг: добиться, "чтобы впредь ни один тюрк (кочевник) до страшного суда не смел разбивать шатра в Иране"36.
      В такой обстановке и стало возможным временное соглашение между сербедарами Мавераннахра и чагатаями37. Подобный временный союз был полезен обеим сторонам, так как только путем объединения всех сил можно было организовать отпор кочевникам Моголистана. Военное преимущество было первое время на стороне последних, ибо кочевые отряды, объединявшие большую часть мужского населения, явились более мощной и организованной силой, нежели ополчения крестьян-земледельцев или горожан. Однако такой союз не мог существовать долго. И здесь-то Тимур показал себя как коварный и двуличный политик, избавлявшийся постепенно от оказавших ему поддержку, но уже более не нужных и опасных союзников. После того, как сербедары разбили моголов Ильяс Ходжи (от которых недавно бежали Тимур и его временный союзник Хусейн), Тимур вероломно расправился с главарями сербедаров, заманив их в свою ставку. Движение сербедаров было потоплено в крови. В 80-е годы XIV в. с еще большей жестокостью была осуществлена расправа с сербедарами Хорасана. При этом Тимур по-разному относился к рядовым сербедарам и той части сербедарской верхушки, которая пошла на сговор с ним (Маулана-задэ в Самарканде, Али Муайад в Хорасане).
      Предательски разделавшись с сербедарами Самарканда, на гребне движения которых он выдвинулся, Тимур довольно быстро объединил под своей властью большую часть Мавераннахра, кроме Хорезма. Хорезм после смерти золотоордынского хана Бердибека (1359 г.) стал самостоятельным государством и упорно сопротивлялся Тимуру. Последний совершил туда несколько походоов. Рассказывая о четвертом из них, Ибн Арабшах сравнивает разрушение цветущей страны с разорением тем же Тимуром Дамаска38. В 1388 г. Тимур сровнял главный город Хорезма Ургенч с землей, а на его месте велел посеять ячмень. "От этого удара, - по словам В. В. Бартольда, - Хорезм уже никогда не мог оправиться"39. Что же касается остальной части Мавераннахра, то ее положение после кровавой расправы с сербедарами внешне стало иным. Тимур рассматривал эту территорию как свой коренной улус. В стране было организовано твердое управление со своеобразным военизированным уклоном: весь Мавераннахр был разделен на тумены, то есть военно-административные единицы, каждая из которых должна была поставлять 10 тыс. воинов40. И хотя к службе привлекалось и оседлое население, наиболее привилегированной частью войск Тимура оставались кочевники-чагатаи. Они составляли костяк его армии, организованной (как и все его государство) по образцу монгольских войск Чингиз-хана и его преемников41. Эта органическая связь государства Тимура с империей Чингиз-хана прослеживается буквально во всем42.
      Как известно, Тимур не принял титула хана. Он постоянно держал при себе подставных ханов из рода Чингизидов, реальная же власть находилась полностью в его руках. Что касается номинальных глав государства, то выбор их из числа потомков основателя Монгольской империи как бы символизировал преданность Тимура заветам своего кумира. Правда, современные Тимуру представители Чингизидов не вызывали и не могли вызывать к себе никакого уважения. Но к самому Чингиз-хану сын барласского бека испытывал величайшее почтение и дублировал многие его действия43. От Чингиз-хана Тимур унаследовал пресловутую идею мировой империи и, подобно своему предшественнику, а порой с еще большей жестокостью, часто лишь для устрашения народов, разрушал города и беспощадно вырезал их жителей. Причем подобные действия осуществлялись не стихийно, а по заранее обдуманному плану.
      Опираясь в основном на кочевую знать, Тимур в то же время не обходил своими милостями и ту часть оседлой аристократии, которая пошла к нему на службу. Это относится прежде всего к знати Мавераннахра. Подавление сербедарского движения, в котором было много такого, что не было по вкусу и мусульманскому ортодоксальному духовенству, и зажиточным горожанам, и оседлым землевладельцам, привлекло на сторону Тимура симпатии этих слоев населения. Дальнейшая политика, направленная на то, чтобы обеспечить особое положение для основной части Мавераннахра в созданном им государстве, а также удачная завоевательная политика укрепили авторитет Тимура среди мавераннахрской знати. Историки, идеализирующие Тимура, особенно подчеркивают его заботу о центральных областях своей державы, забывая о том, какой ценой и за счет чего было достигнуто известное процветание Мавераннахра при Тимуре. Кстати, и здесь напрашивается аналогия с Чингиз-ханом: последний (как и его ближайшие преемники) стремился за счет награбленных в других странах богатств и трудом согнанных чуть ли не со всего света мастеров "благоустроить" свой "коренной юрт" (Монголию). Строились города, роскошные дворцы (разумеется, не для простых монголов) и т. д. Но захваченные богатства были растрачены, ремесленники, приведенные из стран Азии и Европы, нашли свою могилу в чужой земле, а города и дворцы, возведенные их трудом, пришли в упадок, так как само их существование противоречило кочевому быту местного населения.
      Рассматривая историю временного экономического подъема Мавераннахра при Тимуре и его преемниках, нетрудно отыскать в ней много общего с историей "коренного улуса" Чингиз-хана. Разумеется, полной аналогии здесь нет и быть не может, ибо центром государства Тимура стал Мавераннахр, область древней земледельческой культуры со сложившимися на естественной основе городами. Но относительно недолгий расцвет этого района в конце XIV - XV вв. в значительной мере питался из источников, аналогичных тем, о которых только что упоминалось в связи с империей Чингиз-хана.
      Здесь уместно напомнить некоторые данные о результатах походов Тимура в другие страны. Выше уже говорилось о разорении Хорезма, области Мавераннахра, не вошедшей в "домен" Тимура. Сровняв с землей богатый Ургенч, завоеватель угнал опытных ремесленников и заставил их строить дворец в Кеше44. Начиная с 1381 г. Тимур совершает серию походов на юг, в Хорасан, а затем на запад, вплоть до Палестины и Эгейского моря. Этим дальним походам предшествовала беспримерная расправа с хорасанскими сербедарами. При взятии г. Себзевара 2 тыс. пленных были замурованы в стенах башен: живых людей складывали друг на друга, перекладывая кирпичами и глиной. После подавления народного восстания в Исфагане по приказу Тимура была воздвигнута пирамида из 70 тыс. отрубленных голов45.
      Несколько раньше, в 1385 г., ставленник Тимура на золотоордынском престоле Тохтамыш повторил нашествия первых золотоордынских ханов на Закавказье, а затем разорил главный город Южного Азербайджана Тебриз, увел 90 тыс. пленных, а на обратном пути предал мечу армянский Сюник46. Через год Тебриз взял уже сам Тимур, довершив его разорение. Предав мечам и пожарам арабские области Месопотамии и Сирии, Тимур явился в Малую Азию; здесь его действия не отличались от совершенного им в Иране, Закавказье, арабских странах. Достаточно в качестве примера привести судьбу Себастии: Тимур обещал ее жителям в случае добровольной сдачи не проливать их крови. Он "сдержал свое слово", приказав выкопать ямы и, предварительно задушив, закопать в них доверчивых обитателей этого малоазиатского города47. Вершиной жестокости Тимура был индийский поход 1398 - 1399 годов. Накануне решительной битвы с местным правителем Тимур приказал перебить 100 тыс. безоружных пленных индусов, которые якобы могли ударить с тыла48.
      При возвращении из походов за войском победителя тянулись в далекий Мавераннахр многотысячные вереницы пленных. Над возведением дворцов, мечетей и других зданий Самарканда трудились тысячи мастеров из Дамаска, Тебриза, городов Закавказья, Ирана, Малой Азии, Индии и других. Клавихо отметил, что вдоль реки (Амударьи) всюду стояли посты, следившие за тем, чтобы эти пленные не бежали на родину49. Именно широкое использование подневольного труда представителей многих народов наряду с беспощадной эксплуатацией местного населения позволило воздвигнуть те величественные постройки в Самарканде и других городах Мавераннахра, которые до сих пор удивляют совершенством своих форм и богатством отделки50. Награбленные сокровища и даровая рабочая сила дали возможность также провести некоторые оросительные работы и порой даже несколько облегчить налоговое бремя привилегированных городов.
      Считают, что Тимур был великим покровителем среднеазиатских городов и местного купечества. Существует даже мнение, что часть своих завоевательных походов он предпринимал с целью подорвать караванную торговлю через Золотую Орду и тем самым ослабить последнюю (в частности, с этим связывают походы Тимура на Золотую Орду и разрушение им ряда восточноевропейских городов, лежавших на торговом пути от Черного моря в Среднюю Азию). Думается, что во всем этом есть известное преувеличение. Во время своих походов Тимур грабил города, стоявшие и на торговых дорогах и вне их (например, он сжег небольшой русский город Елец, не имевший никакого отношения к упомянутому торговому пути). По-видимому, Тимур учитывал в известной степени интересы купечества Мавераннахра, но главной его задачей было удовлетворить запросы своей основной опоры чагатайской кочевой знати.
      Полагают, что Тимур, хотя и не знал грамоты, будучи алчущим знаний человеком, оказывал покровительство поэтам и ученым, чем способствовал культурному подъему Средней Азии. И. М. Муминов связывает с Тимуром возникновение в Мавераннахре литературы на тюркском языке51. Действительно, Тимур отличался любознательностью, особенно в вопросах военной истории; держал специальных чтецов. Своими познаниями он даже поразил арабского ученого Ибн Халдуна, который удостоился беседы с ним. Однако знание истории, прежде всего военной, было необходимо ему как военачальнику для совершенствования монгольско-тюркской военной системы. Что же касается литературы на тюркском языке, то она появилась до Тимура и помимо него52.
      Необходимо четко разграничивать деятельность самого завоевателя и культурный подъем на территории Мавераннахра, современного Афганистана, Восточного Ирана и других стран, который имел место уже после Тимура, в XV веке. Этот период оставил глубокий след в истории мировой цивилизации, его культурное наследие является достоянием народов Средней Азии и зарубежного Востока. Можно воздавать должное не только великому ученому Улугбеку, но и другому внуку Тимура, принцу Байсункару, под руководством которого велась работа по редактированию "Шах-намэ". Народы Средней Азии бережно хранят имена Джами, Навои, Худжанди, Кушджи и других ученых. Но что общего между Улугбеком и Тимуром, кроме уз родства? Организатор опустошительных походов, кровавый палач многих народов представляет резкий контраст со строителем знаменитой среднеазиатской обсерватории, ученым-созидателем, продолжателем лучших традиций великих ученых и мыслителей Мавераннахра. Вскоре после трагической гибели Улугбека в борьбе с консервативной оппозицией, выражавшей интересы как раз тех общественных слоев, которые были взращены политикой Тимура53, руководимый им коллектив ученых и деятелей искусства распался; многие из них покинули Мавераннахр и бежали в другие страны, где способствовали возникновению и развитию новых научных и культурных очагов54.
      Через несколько десятков лет новая волна кочевников из Джучиева улуса хлынула в Мавераннахр. Постепенно наводнение Средней Азии кочевниками с их отсталыми, застойными хозяйственными и социальными формами, но сильной военной организацией, установление господства кочевой знати и постепенная, но неуклонная примитивизация в результате всего этого экономики и социальных норм в оседлых районах Мавераннахра в конечном счете привели к тому, что последние вступили в период длительного экономического и культурного застоя и упадка. Правление Тимура было существенным моментом во всей этой многовековой цепи событий. Временный подъем экономики и культуры Мавераннахра, который наблюдался при самом Тимуре и после него (в XV в.), нельзя понять и объяснить без учета последствий его грабительских походов. Разумеется, не народы Средней Азии несут историческую ответственность за те бедствия, которые выпали на долю многих других стран по вине Тимура и чагатайской знати. Определенная историческая обстановка породила благоприятные условия для появления таких "сильных личностей", как Чингиз-хан, Тимур и др., и в конечном счете от этого пострадали не только народы, ставшие жертвами их агрессии, но и общества, в которых эти личности появились. Огромные материальные богатства и человеческие ресурсы многих завоеванных Тимуром стран были использованы для обогащения знати Мавераннахра, ибо и дворцы, и мечети, и даже оросительные каналы строились прежде всего для удовлетворения аппетита чагатайской и прочей знати, главной социальной опоры Тимура. Именно в усердном служении их классовым интересам и состояла его действительная роль в истории Средней Азии.
      Обратимся теперь к "международной деятельности" Тимура. Как уже отмечалось выше, существует мнение, что его походы благоприятно сказались на развитии Руси и других европейских государств, а также стран Северной Африки. А. Ю. Якубовский, изучавший взаимоотношения Тимура с Золотой Ордой, исходил из того, что государство Тимура и Джучиев улус коренным образом отличались друг от друга, и полагал, что Золотая Орда являлась одним из основных противников Тимура, ввиду чего он был кровно заинтересован если не в уничтожении, то в ослаблении ее. Войны Тимура с Тохтамышем, разгром последнего в 1395 г. и последующее разрушение городов Золотой Орды, по его мнению, нанесли ей непоправимый удар. Тем самым Тимур "объективно сделал полезное дело не только для Средней Азии, но и для Руси"55. Посмотрим, так ли было на самом деле.
      Прежде всего едва ли можно говорить о коренной противоположности Золотой Орды державе Тимура. Сторонники этой точки зрения исходят из того, что основная опорная база Тимура - это Мавераннахр, где имелись развитые города, а большинство населения являлось оседлым. Золотая же Орда объединяла преимущественно степные районы, населенные кочевниками. Выше было показано, что основной социальной опорой Тимура была также кочевая знать, только другого улуса (вернее, его части) - Чагатайского, возникшего, как и Золотая Орда, на развалинах империи Чингиз-хана. Под властью золотоордынских ханов и чагатайских Чингизидов и их преемника Тимура находились области оседлого населения, отношения с которым у кочевой знати менялись в зависимости от конкретных обстоятельств.
      В 60 - 80-х годах XIV в. обстановка в Джучиевом и Чагатайском улусах была весьма схожей. Бывший Чагатайский улус в ту пору распадался на две соперничавшие части: Моголистан и Мавераннахр. Золотая Орда также была расчленена на две фактически самостоятельные части: Ак-орду (к востоку от Волги) и собственно Золотую Орду (на запад от Волги). Обе эти части враждовали друг с другом так же, как и чагатаи Мавераннахра и ханы Моголистана. Из борьбы между последними в 70-х годах XIV в. выходит победителем Тимур; в междоусобной борьбе внутри Золотой Орды побеждает Мамай, властвовавший только на западе, но не оставлявший мысли объединить весь Джучиев улус. И Тимур и Мамай опираются на кочевников своих уделов56, но и тот и другой ищут более широкую социальную опору. И здесь преимущество на стороне Тимура, ибо он властвует над богатым Мавераннахром. К сожалению, почти нет данных о взаимоотношениях Мамая и вообще золотоордынских ханов того времени с городами Поволжья, Крыма и т. д. Но определенные круги этих городов, по-видимому, выступали (как и городская верхушка Мавераннахра) за сильную ханскую власть, которая обеспечила бы относительно благоприятные условия их развития. В пользу такого предположения говорит, в частности, жестокий погром городов Золотой Орды Тимуром в 1395 году.
      Мамай упорно боролся за объединение Золотой Орды. Но, чтобы успешно осуществить эту задачу, он должен был укрепить свою власть на западе, прежде всего над русскими землями. Однако обстановка там была далеко не та, что за сто лет до этого. Усилилось Московское княжество, ставшее центром объединения русских земель. На западе часть русских земель вошла в состав Великого княжества Литовского. Пользуясь смутами в Золотой Орде, великий литовский князь Ольгерд в 1363 г. нанес поражение группе золотоордынских татар57 на Синих водах. В результате этого из-под власти Орды освободились Киевщина, Переяславщина, Подолия. Возможно, что именно это обстоятельство побудило знать западной части Золотой-Орды сплотиться вокруг Мамая. События 70-х годов XIV в. показали, что главным противником золотоордынского великодержавия стала Северо-Восточная Русь. Поэтому Мамай, прежде чем вступить в решающую борьбу с заволжскими беками (за спиной которых стоял Тимур), решил сначала совершить поход на Русь. В 1380 г. обстановка, казалось, благоприятствовала ему: великий литовский князь, враждовавший с Москвой, стал его союзником, да и среди северорусских князей нашлись сепаратисты, болевшие лишь за свои уделы (например, рязанский князь).
      Собрав все силы западной части Джучиева улуса, Мамай двинулся на Русь, но на Куликовом поле потерпел поражение, во многом предрешившее дальнейшие судьбы Золотой Орды и ее взаимоотношений с русскими землями.
      Но если участь Мамая была решена этим сражением, то у Золотой Орды как государства оказался могущественный оберегатель - Тимур. История его отношений с Золотой Ордой показывает, что его позиция здесь была несколько иной, нежели в отношении Моголистана или бывших владений Хулагуидов. Тимур не желал ни гибели, ни развала Золотой Орды. Он не претендовал на какие-либо земли, входившие в ее состав (исключая спорный Хорезм и некоторые другие пограничные территории). Джучиев улус его вполне устраивал как единое государство, во главе которого стоял бы дружественный или чем-то ему, Тимуру, обязанный хан. В качестве такового им и был избран Тохтамыш58. В 70-е годы XIV в., когда на западе Золотой Орды успешно действовал Мамай, Тимур поставил цель - утвердить власть своего ставленника в заволжской части Орды. История поддержки Тимуром Тохтамыша в борьбе последнего с Урусханом и его сыновьями хорошо известна по источникам. Все, включая и военную силу, использовал Тимур, чтобы Тохтамыш одолел своих соперников.
      В 1377 - 1378 гг. Тохтамыш становится главой Ак-орды, а через два года объединяет весь Джучиев улус (после того, как Мамай был разбит русскими). Это произошло, как можно полагать, с одобрения Тимура и при его поддержке59.
      Лишь только власть в европейских владениях Орды перешла в его руки, Тохтамыш решил осуществить то, что не удалось сделать Мамаю. Правда, поход на русские земли в силу сложившихся обстоятельств, главным из которых были уроки Куликовской битвы, носил иной характер. Вместо большой, заранее запланированной войны был совершен быстрый набег, который давал возможность использовать преимущества кочевой конницы. Русские земли после гигантского напряжения 1380 г. оказались не готовыми к отпору, ибо трудно было предполагать, что только что основательно побитые татары смогут решиться на новый поход. Но благодаря поддержке Тимура Золотая Орда сумела быстро подготовиться к набегу, к тому же под властью Тохтамыша была вся Орда, а ее восточная часть не принимала участия в походе Мамая и, следовательно, не испытала горечи поражения. Небольшой же промежуток времени, отделяющий набег Тохтамыша от событий 1380 г., позволяет думать, что знать западной части Джучиева улуса легко подчинилась Тохтамышу, за спиной которого стоял Тимур. В 1382 г. Тохтамыш, неожиданно вторгшись в русские земли, овладел Москвой и восстановил суверенитет Золотой Орды над Северо-Восточной Русью. Верховную власть Золотой Орды признал великий литовский князь Ягайло, бывший союзник Мамая60. Следовательно, в результате объединения Золотой Орды Тохтамышем, осуществившегося при поддержке Тимура, было восстановлено еще почти на сто лет татарское иго на Руси.
      Тимур, утверждая Тохтамыша в Золотой Орде, рассчитывал, что всем ему обязанный хан ограничится властью в Джучиевом улусе (без Хорезма). Но случилось иначе. По словам Шами, Тохтамыш "осмелился на неподобающее действие (в отношении Тимура. - А. Н.)" и в 1385 г. явился в Закавказье, а затем предал опустошению Южный Азербайджан с Тебризом61. Строго говоря, никаких "прав" Тимура Тохтамыш в это время еще не нарушил: Азербайджан Тимур тогда еще не покорил, хотя и намеревался подчинить его, рассматривая себя в качестве преемника ильханов Ирана и их "прав". "Тохтамыш же со своей стороны мог сослаться на пример золотоордынского хана Берке, претендовавшего в свое время на Закавказье. Интересы двух грабителей здесь впервые скрестились. И тут обнаружилось, что Тимур, претендуя на Закавказье, в то же время готов был простить Тохтамышу разорение "своей" территории. Изгнав Тохтамыша из пределов Закавказья. Тимур проявил затем к нему "ласку и расположение", заявив: "Между нами права отца и сына62... Следует, чтобы мы впредь соблюдали условия и договор и не будили заснувшую смуту"63.
      Но золотоордынские беки так же, как и чагатаи Тимура, мечтали о грабежах богатых оседлых областей с их городами. Тохтамыш знал силу Тимура и, хотя побаивался своего покровителя, не мог не считаться со своим войском, для которого военная добыча была одним из средств существования. Именно поэтому в 1387 г. Тохтамыш, "забыв обязательства благодарности за милость и заботы его величества (Тимура. - А. Н.)", воспользовавшись отсутствием последнего в Мавераннахре, вторгся в эту область, разорив ее до Бухары64. Союзником Тохтамыша был правитель Хорезма. Тимур решил примерно наказать своего вероломного ставленника. Войска Тимура преследовали Тохтамыша до Волги, после чего вернулись назад, но Тохтамыш быстро оправился и, пользуясь тем, что Тимур был занят походом на египетские владения в Азии, вновь вторгся в Закавказье. Тимуру не оставалось ничего иного, как нанести Тохтамышу новый сильный удар. 14 апреля 1395 г. на Тереке он наголову разбил ордынцев Тохтамыша, а затем огнем и мечом прошелся по его владениям, разрушив поволжские города.
      Вдоволь пограбив в собственно золотоордынских владениях, завоеватель этим не ограничился и вторгся в русские пределы, сжег Елец, опустошил его округу и, по словам русских летописцев, 15 дней стоял там65. В Москве наступило великое смятение: "лют мучитель и зол гонитель" Тимур был хорошо известен на Руси. Поэтому великий князь Василий Дмитриевич собрал войско66 и выступил навстречу врагу, к Оке. Можно предположить, что Тимур не собирался ограничиваться одним Ельцом и именно поэтому две недели стоял в рязанских пределах. На его сторону склонялся кое-кто из русских князей - сепаратистов или изгоев67. Тем не менее, опустошив юго-восточную окраину Руси, Тимур неожиданно ушел. Чем это было вызвано, до сих пор не совсем ясно. Вернее всего, Тимур во время стоянки на Рязанской земле выяснял боеспособность своего нового противника, а так как в Москве готовились дать ему отпор, то советники Тимура из числа золотоордынских мурз, помнивших Куликово поле, отговорили его продолжать поход.
      Вскоре Тимур оставил пределы Золотой Орды. Он не уничтожил ее как государство да и не собирался этого делать. Погром городов и ряда местностей, разумеется, нанес немалый ущерб и золотоордынской верхушке, но вряд ли стоит его преувеличивать. Ведь эти города были средоточием оседлого населения, подвластного Орде, а кочевые улусы, опора ордынских властителей, сильно не пострадали. Что же касается дальнейшего распада Золотой Орды, то это был закономерный процесс, начавшийся еще до появления Тимура на исторической арене. Со своей стороны он сделал все, чтобы задержать этот процесс. Свидетельством тому дальнейшие действия Тимура. Побитый им Тохтамыш, который, казалось бы, своими многочисленными изменами должен был снискать ненависть Тимура, на самом деле вовсе не утратил его благосклонности. Вопреки мнению А. Ю. Якубовского политика Тимура в отношении Золотой Орды имела целью ее укрепление под эгидой самого Тимура. Много лет спустя, в начале китайского похода, в его ставку прибыл посол Тохтамыша, скитавшегося в то время где-то в степях. И "благородный по характеру Тимур обласкал посланного и обещал следующее: "После этого похода я, с божьей помощью, опять покорю улус Джучиев и передам ему (Тохтамышу. - А. Н.)"68. Русская летопись сообщает, что Тимур опять собирался в поход на Орду и на Русь69.
      Итак, "помощь" Тимура русским землям, по сути дела, сводится к весьма конкретным результатам: восстановлению единства Золотой Орды и грабежу окраинных русских земель. От татарского гнета Русь освободилась своими силами через 75 лет после смерти Тимура.
      Теперь рассмотрим "спасительную" миссию Тимура в отношении других стран Европы. Существует мнение, что разгром Тимуром османского султана Байазида I при Анкаре в 1402 г. отсрочил на несколько десятков лет падение Константинополя. В действительности появление войск Тимура в Малой Азии было очередным этапом его грабительских походов. Опустошив Иран, Закавказье и ряд арабских стран, Тимур вступил в конфликт с двумя крупнейшими государствами Переднего Востока - Египтом и Османской империей. Последняя к тому времени подчинила почти весь Балканский полуостров и фактически уже ликвидировала Византийскую империю: туркам осталось только взять Константинополь. В 1400 г. Байазид I Молниеносный осаждал как раз этот город, когда назрел его конфликт с Тимуром.
      Тимур был не только крупным полководцем, но и неплохим дипломатом. Готовясь к столкновению с Байазидом, он привлек на свою сторону часть туркменских племен восточной Малой Азии и Армении, известных позднее под названием Ак-коюнлу. Правитель другой группировки туркмен, называемой Кара-коюнлу, Кара-юсуф был изгнан Тимуром из своих владений и нашел убежище у турецкого султана70, куда стекались и другие побежденные Тимуром властители. Оба завоевателя готовились к решительной схватке, которая произошла в 1402 г. около современной турецкой столицы. Армия Тимура была гораздо многочисленнее, но османы превосходили ее вооружением. Однако исход сражения решила не сила оружия. Войско Байазида состояло из мусульман и христиан. В него входили и кочевые тюркские племена, в основном пришедшие в Малую Азию с монголами. На протяжении XIV в. османские султаны подчинили их своей власти, но эти кочевники только и ждали удобного момента, чтобы освободиться от нее. Накануне сражения Тимур обратился к ним с воззванием, весьма напоминающим обращение полководцев Чингиз-хана к половцам в период их первого похода в Восточную Европу в 1222 - 1223 годах. "Мы с вами одного рода, а они (турки. - А. Н.) - туркмены, отразим их от дома нашего!"71. И малоазиатские кочевники, предав Байазида, перешли на сторону Тимура, предрешив тем самым разгром османской армии.
      Каковы же были итоги Анкарского сражения? Едва ли можно сводить их к одному результату. Действительно, Османской империи был нанесен тяжкий удар, за которым последовали несколько лет усобиц между сыновьями Байазида, усугубленных крестьянской войной в пределах империи. Но не следует преувеличивать "заслуги" Тимура и здесь. Уже в 1413 г. Мухаммед I, победив своих конкурентов в борьбе за верховную власть, начал успешную борьбу с Венецией, а в 1422 г. его преемник, Мурад II, предпринял очередную осаду Константинополя. Таким образом, европейская экспансия Османской империи возобновилась через какой-нибудь десяток лет после поражения Байазида, а через 20 лет турецкий султан опять осаждал столицу Византии. Передышка, которую она получила, оказалась не столь уж длительной. Зато погром, учиненный войсками Тимура в Малой Азии, тяжело отразился на положении греческого, турецкого, армянского и других народов.
      И, наконец, посмотрим, какова была действительная роль Тимура в истории Северной Африки, а точнее, Египта (о каких-либо взаимо отношениях Тимура с другими странами этого региона ничего сказать нельзя). Если можно еще, хотя и с большой натяжкой, утверждать, что победа Тимура над Байазидом на короткий срок отдалила падение Константинополя, то заявление о том, что Тимур сыграл "спасительную" роль в отношении стран Северной Африки, совсем голословно. В XIII - XV вв. Египет, управляемый мамлюкскими династиями кыпчакского и черкесского происхождения, был одной из сильнейших держав того времени. Под его властью находились Палестина и Сирия. В свое время именно Египет сумел дать отпор ордам Хулагу-хана, и вся политика Тимура по отношению к арабским странам доказывает, что он и в данном случае выступал как преемник монгольских ханов.
      Впервые Тимур вторгся в Сирию, подчиненную Египту, в 1395 - 1396 гг.72, но еще за два года до этого его войска после опустошения Месопотамии захватили округ Мардина, находившийся под контролем египетского султана Баркука73. Таким образом, Тимур еще тогда вступил с Египтом в конфликт, предпосылки которого назревали уже давно. За много лет до этого, когда осложнились отношения между Тимуром и Тохтамышем в 1385 г., последний, продолжая исконную политику Золотой Орды как естественного союзника Египта против монгольских правителей Ирана, посылал посольства в Каир74. В 1394 - 1395 гг. имели место переговоры о золотоордынско-египетском союзе против Тимура, к которому должны были присоединиться правитель Кара-коюнлу Кара-юсуф и турецкий султан75. Тимур пытался расстроить этот союз, послав посольство в Египет. Но Баркук остался верен соглашению и приказал убить Тимурова посла76. Египетские владения от нашествия Тимура спас тогда Тохтамыш, за что.и заплатил разгромом 1395 года. После этого Тимур опять появился в Сирии в 1396 г., но внезапно ушел на восток, в индийский поход. Ибн Тагрибарди считает, что уход Тимура на сей раз объяснялся его боязнью столкнуться с Баркуком77. Когда же последний в 1399 г. умер, Тимур, еще раз разорив Азербайджан, Грузию и другие страны, снова вторгся в египетские владения. Действия его в Сирии, как и повсюду, сопровождались разорением городов, пленением жителей и т. п.78. Египетский султан Фараг пытался организовать отпор Тимуру, но после успехов того в Сирии и особенно после поражения своего союзника Байазида при Анкаре признал себя вассалом Тимура, обязавшись даже чеканить монету от его имени79. Лишь узнав о смерти грозного завоевателя, Фараг стал снаряжать войска для возвращения утраченных территорий.
      Перечисленные выше события показывают, что Египту угрожал в то время не турецкий султан, а Тимур. Хотя отношения между Египтом и Османской империей не были дружественными, едва ли можно утверждать, что к моменту вторжения Тимура в страны Передней Азии Османская империя серьезно угрожала самостоятельности Египта. Она еще не была достаточно сильна для этого. Египет и его сирийские владения были захвачены Селимом I только в 1516 - 1517 годах. Но прежде чем совершить этот акт, туркам нужно было окончательно укрепиться на Балканах, ликвидировать независимость и полунезависимость эмиров восточной части Малой Азии и нанести решительное поражение преемнику Кара-коюнлу и Ак-коюнлу (в Армении, Азербайджане и Иране) - государству Сефевидов. Таким образом, никаких оснований изображать Тимура "спасителем" Египта нет. Египетские историки XV в. не скрывают своей враждебности к Тимуру. И это была не личная озлобленность (в чем еще с некоторым основанием можно подозревать Ибн Арабшаха), а ненависть к врагу, унизившему их страну. Не случайно Ион Тагрибарди завершает описание разорения Тимуром Дамаска словами: "Тимур, да проклянет его аллах, ушел из Дамаска в субботу 3 ша'абана"80. А Ибн Тагрибарди (1411 - 1465 или 1469 гг.) не принадлежал к современникам Тимура и мог более спокойно судить о событиях конца XIV - начала XV века.
      Итак, о чем же говорит анализ основных вопросов, связанных с оценкой Тимура и его роли в истории Мавераннахра, Руси и других европейских стран, а также Египта? При достаточно беспристрастном разборе фактического материала перед нами встает фигура второго Чингиз-хана, крупного военачальника и дипломата, прилагавшего известные усилия для обеспечения благосостояния своего "коренного улуса", но одновременно беззастенчиво грабившего и опустошавшего многие страны. Временный подъем Мавераннахра, который наблюдался в XV в., был в значительной мере обусловлен результатами грабительских войн, выкачиванием материальных богатств и людской силы из покоренных Тимуром стран и потому не был устойчивым. Таким образом, роль Тимура в истории и Средней Азии и народов других стран, которые соприкасались с его ордами, является реакционной, так же как и роль его предшественника Чиигиз-хана.
      Примечания
      1. Дашт-е кыпчак (Кыпчакская степь, ср. русское Половецкое поле) - обширная территория, охватывавшая в XI - XV вв. степное пространство современной европейской части РСФСР, Украины, а также Казахстана.
      2. Цит. по: Б. Г. Гафуров. Таджики. Древнейшая, древняя и средневековая история. М. 1972, стр. 483.
      3. "Темюр", "темир" - в тюркских языках "железо". Отсюда, видимо, и употребляющееся иногда имя "Железный хромец".
      4. Такое деление источников дается в статье А. Ю. Якубовского "Тимур". "Вопросы истории", 1946, N8 - 9.
      5. Известно, что Тимур, не будучи Чингизидом, почтительно именовал себя "гурган" - зять дома Чингиз-хана. См. Ибн Арабшах: Ahmedis Arabsiadae Vitae et rerum gestarum Timuri, qui vulgo Tamerlanes dicitur, historia. Latine vertit, et adnotationes adjecit S. H. Manger. T. I. Leovardiae. 1767, p. 26 (далее Ибн Арабшгх. Указ. соч.).
      6. Товма Метсопеци. История. Париж. 1860, стр. 31.
      7. ПСРЛ. Т. 11. М. 1965, стр. 151 - 152.
      8. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2. М. 1964, стр. 58.
      9. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. I. М. 1963, стр. 32.
      10. В. В. Бартольд отмечал, что зверства Тимура превосходят злодеяния Чингиз-хана (В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1. М. 1963, стр. 746).
      11. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. VII. М. 1971, стр. 12.
      12. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 67,
      13. Там же, стр. 72.
      14. Там же, стр. 64.
      15. "Всемирная история". Т. III. М. 1957, стр. 574.
      16. "Очерки истории СССР. XIV - XV вв.". М. 1953, стр. 666; "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II. М. 1966, стр. 521.
      17. См. "История таджикского народа". Т. II. М. 1964; В. М. Массой, В. А. Ромодин. История Афганистана. Т. I. М. 1964; "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.". Л. 1958, и другие. Отрицательную роль Тимура в истории Грузии ясно показал И. А. Джавахишвили. (И. А. Джавахишвили. История грузинского народа. Т. IV. Тбилиси. 1948, стр. 17, на груз. яз.). С его оценкой солидаризируется и армянский историк Я. А. Манандян (Я. А. Манандян. Критический обзор истории армянского народа. Т. III. Ереван. 1952, стр. 343 - 344, 363, на арм. яз.).
      18. V. D. Mahajan. Muslim Rule in India. Delhi. 1965, p. 198.
      19. И. Муминов. Роль и место Амира Тимура в истории Средней Азии. Ташкент. 1968, стр. 9, 42, 44.
      20. Там же, стр. 11, 12, 22, 45.
      21. Там же, стр. 42 - 43.
      22. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2, стр. 201; Ч. А. Стори. Персидская литература. Библиографический обзор. Перевел с английского, переработал и дополнил Ю. Э. Брегель. Ч. II. М. 1972, стр. 795.
      23. И. Муминов. Указ. соч., стр. 35.
      24. Меткую характеристику политики Тимура дал К. Маркс: "Политика Тимура заключалась в том, чтобы тысячами истязать, вырезывать, истреблять женщин, детей, мужчин, юношей и таким образом всюду наводить ужас" ("Архив Маркса и Энгельса". Т. VI. М. 1939, стр. 185).
      25. О Мавераннахре см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. I, стр. 115 - 237; т. III. М. 1965, стр. 477.
      26. Это тюркизированное население Мавераннахра и более южных областей совместно с другими группами тюркоязычного населения (включая и кочевых узбеков, пришедших в Мавераннарх в конце XV - начале XVI в.) постепенно оформилось в узбекскую народность.
      27. Ибн Арабшах. Указ. соч. Т. I, стр. 26. Термин "чагатаи" встречается в армянских источниках. См. Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 20 (чагатайские войска - войска Тимура). Знают его и арабские авторы (см. Ибн Тагрибарди. Ал-Нуджум аз-захира. Т. 12. Каир. 1956, стр. 262, на арабск. яз.).
      28. Клавихо Рюи Гонзалес де. Дневник путешествия ко двору Тимура в Самарканд в 1403 - 1406 гг. СПБ. 1881, стр. 237, 243.
      29. О Моголистане см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1, стр. 79 - 95.
      30. В. В. Бартольд. Соч. Т. V. М. 1968, стр. 169 - 170; А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 49.
      31. Движение сербедаров в Иране и Мавераннахре XIV в. было очень сложным как по составу его участников, так и по целям. В нем была сильна антифеодальная струя. Одновременно это был протест различных слоев оседлого, особенно городского, населения древних земледельческих районов против засилья кочевой знати, господствовавшей в Чагатайском и Хулагуидском улусах. Движение сербедаров подавил Тимур, что привлекло к нему симпатии не только кочевых феодалов, но и оседлой верхушки, для которой требования левого крыла сербедарского движения (уменьшения феодальных повинностей и даже социального равенства) были неприемлемы.
      32. Свою карьеру Тимур начал как атаман разбойничьей шайки, промышлявшей на территории современной Средней Азии, Ирана и Афганистана. Будущий завоеватель и его сподвижники воровали баранов, грабили население, убивали. В одной из схваток Тимур получил тяжелое ранение, после которого остался хромым на всю жизнь (см. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 53 - 55). Товма Метсопеци называет Тимура "авазакапет" (атаман разбойников) и "мардаспан" (душегуб) (Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 10).
      33. Это борьба Ирана и Турана, где Туран - первоначально иранское же, но кочевое население (В. М. Массон, В. А. Ромодин. Указ. соч., стр. 52). Любопытно сопоставить это с русским эпосом, где борьба с кочевниками также занимает видное место.
      34. Это хорошо доказано в книге: И. П. Петрушевский. Земледелие и аграрные отношения в Иране XIII - XIV вв. М. -Л. 1960.
      35. Большая часть монголов Мавераннахра и Ирана к середине XIV в. была уже тюркизирована. То же самое произошло, причем в еще большем масштабе, в Золотой Орде, где уже в первой половине XIV в. монголов не было (данные Ибн Баттуты).
      36. "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII века". Л. 1958, стр. 226.
      37. О том, что "чагатаи" - кочевники, см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1, стр. 260; ч. 2, стр. 544.
      38. Ибн Арабшах. Указ. соч., стр. 146. Хорезм рассматривался Тимуром как "дар ал-харб" (область войны) (см. В, В. Бартольд. Соч. Т. V, стр. 171).
      39. В. В. Бартольд. Соч. Т. III, стр. 548 - 549.
      40. В данном случае неважно, существовала ли эта система при чагатайских ханах и от них перешла к Тимуру, или ее ввел сам Тимур. Даже если верно первое предположение, то это лишь доказывает органическую связь государства Тимура с империей Чингиз-хана и улусами его наследников.
      41. В. В. Бартольд. Соч. Т. II, ч. 2, стр. 47, 50, 53; т. V, стр. 171 - 173; "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.", стр. 230.
      42. Б. Г. Гафуров справедливо пишет: "Он (Тимур. - А. Н.) ставил себе целью воссоздать распавшуюся Монгольскую империю. Тимура можно назвать собирателем распавшейся империи Чингиз-хана" (Б. Г. Гафуров. Указ. соч., стр. 483).
      43. Любопытно, что в некоторых завоеванных Тимуром странах его считали Чингизидом. Например, грузинская летопись сообщает, что Тимур "был из рода Чингизова" ("Картлис цховреба". Т. П. Тбилиси. 1959, стр. 326, на древнегруз. яз.).
      44. В. В. Бартольд. Соч. Т. III, стр. 548.
      45. "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.", стр. 231 - 232.
      46. Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 14.
      47. Клавихо. Указ. соч., стр. 143; Ибн Тагрибарди. Указ. соч., стр. 265.
      48. Низам ад-дин Шами. Зафар-намэ. Т. I. Прага. 1937, стр. 188 (на перс. яз.).
      49. Клавихо. Указ. соч., стр. 227.
      50. Этот вывод сформулирован, в частности, в "Истории СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II., стр. 521.
      51. И. Муминов. Указ. соч., стр. 14.
      52. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 178, 606 - 607.
      53. Еще В. В. Бартольд отмечал, что "в событиях царствования Тимура мы находим также ключ к объяснению многих действий Улугбека, его успехов и неудач" (В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2, стр. 26).
      54. Показательна судьба Али Кушджи, известного астронома и географа, нашедшего убежище в Турции (см. И. Ю. Крачковский. Избранные сочинения. Т. IV. М. -Л. 1957, стр, 590).
      55. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 64. У А. Ю. Якубовского это положение заимствовал И. М. Муминов (И. Муминов. Указ. соч., стр. 42).
      56. Источники того времени не проводят четкого различия между кочевниками отдельных чингизских улусов.
      57. Когда речь идет о татарах Золотой Орды, не следует их путать с современными (волжскими) татарами, кыпчакизированными потомками старого населения Волжской Булгарии. Лишь относительно небольшая часть кочевого (кыпчакского) населения Золотой Орды приняла участие в формировании современного татарского народа.
      58. Биографию Тохтамыша см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 564 - 567.
      59. Лучше всего об этом говорится у йазди, который рассказывает, что после разгрома Тимур-мелика Тохтамышем при участии войск Тимура "власть и могущество его (Тохтамыша. - А. Н.) стали развиваться, и благодаря счастливому распоряжению Тимура весь улус Джучиев вошел в круг его власти и господства" (см. В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды Т II М. -Л. 1941, стр. 150 - 151).
      60. Б. Д. Греков, А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение М. -Л. 1950, стр. 324.
      61. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 109: "Тебриз также принадлежал к числу владений Тимура".
      62. Эта фраза показывает, что Тимур считал Тохтамыша своим вассалом.
      63. См. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 110.
      64. Там же, стр. 111, 154.
      65. ПСРЛ. Т. 25. М. 1949, стр. 222; т. 11. М. 1965, стр. 152 и др.
      66. ПСРЛ. Т. 25, стр. 222, 223.
      67. Летопись упоминает о князе Семене Дмитриевиче, о котором говорится, что он сумел послужить четырем царям, из которых первыми двумя названы Тохтамыш и Аксак Тимур (см. ПСРЛ. Т. 25, стр. 232).
      68. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 189.
      69. ПСРЛ. Т. 11, стр 152.
      70. Абу Бекр Тихрани. Китаб Дийарбакирийа. Анкара. 1962, стр. 47 - 52 (история Ак-коюнлу, написанная на персидском языке в XV в.); Гаффари. Тарихе джаханара. Тегеран. 1964, стр. 248 (на перс. яз.).
      71. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 267.
      72. Там же, стр. 261.
      73. Lane-Poole St. A History of Egypt in the Middle Ages. L. 1968, pp. 331 - 332.
      74. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 566.
      75. Lane-Poole St. Op. cit., p. 332.
      76. Ibid.; В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 566.
      77. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 261.
      78. Описания разорения Алеппо, Дамаска и других сирийских городов см.: Ибн Тагрибарди. Указ. соч., стр. 223 - 245. Я намеренно цитирую этого автора, а не Ибн Арабшаха, которого упрекают в пристрастном отношении к Тимуру.
      79. Lane-Poole St. Op. cit, p. 334. Такие монеты неизвестны, и можно считать, что их не чеканили.
      80. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 245.