Saygo

Кицунэ - волшебные лисы Японии

3 posts in this topic

Трынкина Д. А. Волшебные лисы Японии

Автор статьи делает попытку проследить характерные черты образа лисы-оборотня, весьма популярного в Японии. Источниковой базой исследования являются классические памятники японской литературы, сборники буддийских легенд сэцува и отогидзоси, произведения в стиле "кайдан" XIX-XX вв. Были привлечены также сведения о верованиях китайцев и айнов в сверхъестественные способности лис.

* * *
Такой тип мифологического персонажа, как волшебные лисы, характерен для всей Восточной Азии. В отличие от традиционных для европейских и центральноазиатских народов представлений об оборотнях как об исходно антропоморфных существах, превращающихся в зооморфных демонов, в верованиях Китая, заимствованных потом японцами, превалирует совсем другой тип. Это прожившие сотни лет животные, способные принимать человеческий облик, а также наводить иллюзии и колдовать. В основе этих верований лежит понятие цзин: "в китайской мифологии - субстанция, заключающаяся в каждом живом существе. Согласно даосской концепции, в момент рождения человека образуется дух (шэнь), являющийся как бы душой, путем соединения идущего извне жизненного дыхания с субстанцией цзин. Со смертью человека цзин исчезает"1. Энергия цзин всех существ неуклонно усиливается с возрастом; животные, наконец, становятся способны превращаться в людей и преследовать их. С этой китайской концепцией перекликается славянское представление об опасности, исходящей от существа, "зажившегося на свете", "заедающего чужой век" и из-за этого даже способного стать вампиром. Примечательно, что практически все японские животные-оборотни (за исключением енотовидной собаки - тануки) проявляют склонность к вампиризму.
 

Fox0290.jpg
Статуя кицунэ в храме Инари, расположенном рядом с буддийским храмом Тодайдзи; Нара, Япония

800px-Shinodamori-kuzunoha-inari-jinja_h
Кудзуноха-Инари Дзиндзя

640px-A_man_confronted_with_an_apparitio
Utagawa Kuniyoshi. A man confronted with an apparition of the Fox goddess

640px-Prince_Hanzoku_terrorised_by_a_nin
Utagawa Kuniyoshi. Prince Hanzoku terrorised by a nine-tailed fox

640px-Blacksmith_Munechika%2C_helped_by_
Ogata Gekkō. Blacksmith Munechika (end of the 10th century), helped by a fox spirit (left, surrounded by little foxes), forging the blade Ko-Gitsune Maru (“Little Fox”). Gallery Dutta, Geneva

Chikanobu_Foxfires.jpg?uselang=ru
Chikanobu Toyohara, Foxfires, 1898. Triptych from the Bamboo Knots

Hiroshige-100-views-of-edo-fox-fires.jpg
Utagawa Hiroshige. 100 Views Of Edo - 118. Fox Fires on New Year's Eve at the Garment Nettle Tree at Oji (""Лисьи огни" у Железного дерева переодеваний в Одзи")

Geisha_Playing_the_Hand-Game_Kitsune-ken
Kikukawa Eizan. Geisha playing kitsune-ken (fox-ken), an early Japanese rock-paper-scissor or sansukumi-ken game. This print is by Kikukawa Eizan, who is known for producing woodblock prints in the bijin-ga genre. From left to right: Village head (庄屋 shōya), fox (狐 kitsune), and hunter (猟師 ryōshi). The fox defeats the village head, the village head defeats the hunter, and the hunter defeats the fox. Victoria and Albert Museum


О волшебных лисах японцы вспоминали чаще всего, когда речь шла о каких-то странных и загадочных явлениях. Особенно интересны примеры, когда проделки лис противопоставляются вере в привидения. Например, в рассказе Уэда Акинари "Ночлег в камышах" (сборник "Луна в тумане", 1768 г.) речь идет о привидениях. Однако мысль о том, что он встретил призрака, не сразу пришла в голову главному герою, когда он проснулся на следующий день и обнаружил, что его жена исчезла, а дом, в который он вернулся после семилетнего отсутствия, выглядит заброшенным: "Жена куда-то исчезла. "Может быть, все это - проделки лисы?" - подумал Кацусиро. Однако дом, в котором он находился, был, несомненно, его собственным домом, хотя и пришел в крайнее запустение"2. В рассказе "Котел храма Кибицу" из того же сборника друг главного героя, увидевшего призрак своей мертвой жены, утешает его: "Это, конечно, тебя лиса обманула"3. Есть еще более красноречивая легенда под названием "Дорога духов мертвых", где главный герой, скептик, тоже не верил в привидения: "Говорят, что это духи, а на самом деле просто кому-то во сне привиделось, вот и все. Лисицы это, кто же еще!"4.

Основные черты поверий о волшебных лисах были заимствованы японцами из Китая. У. А. Касаль пишет об этом так: "Вера в магию лис, а также в их способность оборачиваться, зародилась не в Японии, а пришла из Китая, где эти внушающие страх животные, способные принять человеческий облик и морочить людей, были описаны еще в литературе времен династии Хань, 202 г. до н.э. - 221 г. н.э. Так как анимизм всегда был присущ японцам, вера в волшебных лис была сравнительно легко воспринята"5. Поверья, связанные с лисой, есть и у айнов. Так, А. Б. Спеваковский сообщает: "Чернобурая лисица (ситумбэ камуй) почти всегда рассматривалась айнами как "хорошее", доброе животное. В то же время красная лисица считалась ненадежным камуем, способным причинить вред человеку"6. Именно о красной лисе как персонаже низшей мифологии мы находим много сведений. Тироннуп является искусным оборотнем, который умеет принимать форму как мужчины, так и женщины.

Существует легенда о том, как тироннуп обернулся молодым парнем, чтобы найти себе невесту. На соревнованиях он изумил всех своим искусством прыжка, и невеста уже была бы его, если бы кто-то не заметил кончик хвоста, виднеющийся из-под его одежды. Красный лис был убит. Легенды о лисице, принявшей облик прекрасной девушки, также чаще всего заканчиваются тем, что кто-то видит их хвост. Айны считают, что контакт человека и лисицы, особенно сексуальный контакт, очень опасен и ведет к смерти человека. Этнографические данные с начала XX в. показывают, что среди айнов существует и вера в одержимость человека лисой. Чаще всего это случается с женщинами (то же можно увидеть и на японском материале, речь об этом пойдет ниже), такое состояние называется тусу7.

Однако все заимствования должны ложиться на подготовленную для этого базу: не подлежит сомнению, что у самих японцев существовал определенный пласт верований, связанных с лисицами. Отдельным свидетельством этого является культ синтоистского божества Инари. Инари может являться и в человеческом облике, но чаще всего предстает в виде небесной белоснежной лисы (рис. 1.). Статуи лис являются неотъемлемой частью храмов в его честь, Инари обычно сопровождают две белые девятихвостые лисицы. Инари - покровитель риса, во всех его видах: инэ (рис в колосьях), комэ (обмолоченный рис) и гохан (вареный рис; обозначение пищи в целом). Само имя Инари означает "рисовый человек" (к корню "инэ" добавляется "ри" - "человек), а колосья риса до сих пор ассоциируются у пожилых японцев с маленькими зелеными человечками. Это все подводит нас к мысли, что божество Инари - это один из вариантов "ржаного волка", о котором, среди прочих, писал Дж. Фрэзер. Лафкадио Хёрн указывает, что Инари часто поклонялись как божеству-целителю; но чаще он считался богом, приносящим богатство (возможно, потому что все состояние в Старой Японии считалось в коку8 риса). Поэтому же его лис часто изображают держащими во рту ключи9. М. В. де Фиссер в книге "Лиса и барсук в японском фольклоре" замечает, что божество Инари часто ассоциируется с бодхисатвой Дакини-Тэн, одной из покровительниц Ордена Сингон.

Однако между лисами божества Инари и лисами-оборотнями существует существенная разница, на которую указывает японский этнолог Киёси Нодзаки: "Следует отметить, что лисы на службе у Инари не имеют ничего общего с колдовством других лис, которых часто называют ногицунэ, или "дикие лисы". Одной из обязанностей служителей храма Инари в квартале Фусими в Киото было как раз изгнание и наказание этих ногицунэ"10. Ногицунэ - это и есть лисы-оборотни. Считалось, что Инари может их контролировать, однако, далеко не во всех случаях. Конфликт между божеством Инари и дикими лисами-ногицунэ показан в художественном фильме "Гэгэгэ-но Китаро" (2007 г.; реж. Мотоки Кацухидэ), где Инари выступает под именем Тэнко и является в виде прекрасной небесной девы со множеством лисьих хвостов. Лисы-ногицунэ там представлены в виде главных антагонистов: они стремятся всячески навредить людям, чему противостоит Тэнко, желающая, чтобы все жили в мире.

Главная магическая способность лис - это умение превращаться в человека. В сборнике "Отоги-боко" Асаи Рёи есть рассказ под названием "История о лисе, поглощавшей энергию даймё". Там детально описан процесс превращения лисы в человека: "Прогуливаясь по берегу реки Синохара в тусклом свете туманного осеннего вечера он (главный герой рассказа. - Д. Т.) увидел лису, которая неистово молилась, повернувшись к северу, стоя на задних лапах, с человеческим черепом на голове. Каждый раз, когда лиса кланялась в молитве, череп падал с ее головы. Однако лиса клала его обратно и продолжала молиться, стоя лицом к северу, как и ранее. Череп скатывался множество раз, но, в конце концов, он прочно укрепился на голове. Лиса прочитала молитву около ста раз"11. После этого лиса превращается в молодую девушку лет семнадцати-восемнадцати.

Не все лисы могли превратиться в человека. У. А. Касаль пишет следующее: "Чем старше лиса, тем больше ее сила. Наиболее опасны те, кто достиг возраста восьмидесяти или ста лет. Те же, кто перевалил этот порог, уже допущены на небеса, они становятся "небесными лисами". Их шерсть принимает золотой оттенок, а вместо одного хвоста вырастают девять. Они прислуживают в залах Солнца и Луны и знают все тайны природы"12. В пьесе театра Кабуки "Ёсицунэ и тысяча сакур" главная героиня, волшебная лиса, рассказывает, что ее родителями были белые лисы, каждой из которых было по тысяче лет. В рассказе Огита Ансэй "О кошке-оборотне" (сборник "Рассказы ночной стражи"), говорится: "В священных книгах сказано, что тысячелетняя лиса может превратиться в красавицу, столетняя мышь - в колдунью. Старая же кошка может стать оборотнем с раздвоенным хвостом"13.

Могут ли более молодые лисы принимать человеческий облик? Да, но у них это не всегда хорошо получается. В "Записках от скуки" Кэнко-хоси приведена история про молодую лису, которая проникла в императорский дворец Годзё и смотрела через бамбуковую шторку на игру в го: "Из-за шторы выглядывала лиса в облике человека. - Ах! Это же лиса! - зашумели все, и лиса в замешательстве пустилась наутек. Должно быть, это была неопытная лиса, и перевоплощение ей не удалось как следует"14. Этот аспект напрямую перекликается с китайскими верованиями: "В представлениях китайцев существовало несколько, если можно так выразиться, возрастных категорий волшебных лис. Самая низшая - молодые лисы, способные к волшебству, но ограниченные в превращениях; далее - лисы, способные на более широкий диапазон превращений: они могут стать и обыкновенной женщиной, и прекрасной девой, а могут - и мужчиной. В человеческом облике лиса может вступать в отношения с настоящими людьми, обольщать их, морочить так, что они забывают обо всем <...> лиса же в результате может существенно увеличить свои волшебные возможности, что позволяет ей достичь долголетия, а может быть, даже бессмертия, и попасть тем самым в последнюю, высшую категорию - тысячелетних лис, стать святой, приблизиться к миру горнему (часто как раз о такой лисе говорится, что она белого цвета или девятихвостая), уйдя от суетного мира людей"15. Для китайской традиции в целом характерна идея о том, что жизненный дух (цзин) всех существ неуклонно усиливается с возрастом, а усиливающаяся с возрастом сила лис - еще одно проявление этого.

Узнать лису, превратившуюся в человека, достаточно просто: у нее чаще всего остается лисий хвост. В легенде о лисе по имени Кудзуноха, матери знаменитого волшебника Абэ-но Сэймэй, лиса, преображенная в молодую красивую женщину, любовалась цветами, но от восхищения не уследила за тем, что через полы кимоно стал виден ее хвост. Его заметил ее сын, Абэ-но Сэймэй, которому было тогда семь лет. После этого его мать оставляет прощальное стихотворение и уходит обратно в лес, приняв свой истинный облик. В Идзуми сейчас существует храм Кудзуноха-Инари, построенный, по легенде, на том самом месте, где Кудзуноха оставила свое прощальное стихотворение (рис. 2).

Но есть еще более надежные способы опознать лисицу. В рассказе из "Кондзяку моногатари" под названием "Лиса, обернувшаяся женой" главный герой неожиданно встречает дома не одну, а целых двух жен. Он понимает, что одна из них - лиса. Он начинает угрожать им обоим, женщины разражаются слезами, но только когда он крепко хватает лису за руку, так, словно хочет ее связать, - та вырывается, принимает свой истинный облик и убегает. Сам автор произведения дает совет: "Самурай был зол на лису за то, что та его одурачила. Но было уже поздно. Нужно было сразу догадаться, поэтому он сам виноват. В первую очередь он должен был связать обеих женщин, и лиса в конце концов приняла бы свою настоящую форму"16.

Лис сразу узнают собаки. Впервые эта идея звучит в истории из "Нихон рё:ики" - "Слово о лисице и ее сыне": жена-лиса, испугавшись собаки, принимает свой истинный облик и убегает в лес. В отогидзоси "Лисица из Ковато" лиса Кисию Годзэн уходит из дома, где она была женой и матерью, так как ее сыну подарили собаку. Дэвис Хэдленд замечает, что слово "собака", написанное на лбу у ребенка, являлось защитой от колдовства лис и барсуков. Он же указывает еще один способ опознать лису: "Если тень лисицы-женщины случайно упадет на воду, в ней отразится лиса, а не прекрасная женщина"17.

Интересный способ опознать лису указывает Лафкадио Хёрн: "лиса не может произнести слово полностью, только его часть: например, "Ниси... Са..." вместо "Нисида-сан", "дэ годза..." вместо "дэ годзаимас" или "ути... дэ" вместо "ути дэс ка?""18. Об эволюции этого способа распознавания лисы в современном обществе сообщает У. А. Касаль: по поверьям, лиса не может сказать слово "моси-моси"19. Лиса говорит "моси" один раз, а затем что-то непонятное, либо же говорит следующее "моси" через некоторое время. По народному объяснению, привычка говорить "моси-моси" в начале телефонного разговора - это как раз и есть способ удостовериться, что ваш собеседник - не лиса20.

Какова причина, по которой лисы принимают человеческий облик? В уже упомянутом рассказе Асаи Рёи "История о лисе, поглощавшей энергию даймё" говорится, что лиса была изгнана священником, который заметил, что влюбленный в преображенную лису самурай плохо выглядит. Он говорит ему следующее: "На тебя наложено заклятие. Твою энергию поглощает чудовище, и твоя жизнь в опасности, если мы немедленно что-то не предпримем. Я никогда не ошибаюсь в таких вопросах"21. Священник позже обличает фальшивую девушку, и она превращается в лису с черепом на голове, представая в том же образе, в котором она преобразилась в человека много лет назад.

Можно заметить, что лисам не чужд вампиризм. Этот же мотив прослеживается и в китайских поверьях о лисах. И. А. Алимов пишет: "Именно супружеские отношения с человеком являются конечной целью лисы, поскольку в процессе сексуальных отношений она получает от мужчины его жизненную энергию, что необходимо ей для совершенствования волшебных возможностей <...> внешне это выражается в резком похудании ("кожа да кости") и в общей слабости. В конечном итоге человек умирает от истощения жизненных сил"22. Однако считается, что от брака с лисой рождаются дети, наделенные чудесными способностями. Кроме того, несмотря на тенденцию к вампиризму японских волшебных лис, их мужья часто искренне грустят о своих возлюбленных, которых те покинули, причем эта грусть объясняется человеческими причинами, а отнюдь не околдованностью.

Кроме того, лиса умеет превращаться в разные вещи, в животных и растения. В "Истории о лисе, которая была убита, притворяясь деревом" из "Кондзяку моногатари" рассказывается, как племянник верховного синтоистского жреца Накадаю и его слуга во время прогулки увидели огромный кедр, которого раньше на этом месте не было. Они решают проверить, настоящий это кедр или нет, и выстреливают в него из лука. В следующее мгновение дерево исчезает, а на его месте после находят мертвую лису с двумя стрелами в боку. Б. Х. Чемберлен рассказывает о случае, получившем широкую огласку в 1889 г. Это была история о лисе, принявшей форму поезда на линии Токио-Йокогама. Призрачный поезд двигался в сторону настоящего и, казалось, должен был вот-вот с ним столкнуться. Машинист настоящего поезда, видя, что все его сигналы бесполезны, увеличил скорость, и в момент столкновения фантом вдруг исчез, а на его месте оказалась сбитая лиса23.

Очень известная в Японии легенда повествует о лисе по имени Тамамо-но Маэ. Упоминается эта легенда и в "Повести о доме Тайра", где ее рассказывает князь Тайра-но Сигэмори. Изначально белая лиса с девятью хвостами жила в Индии. Обернувшись прекрасной девушкой, она назвалась Хуа-Янг и смогла околдовать короля Индии Пан-Цу. Тот сделал ее своей женой. Будучи по природе своей злой и жестокой, она наслаждалась, убивая тысячи невинных людей. Когда ее разоблачили, лиса перелетела в Китай. Вновь обернувшись прекрасной девушкой, под именем Бао Сы она вошла в гарем императора Ю-ван из династии Чжоу Вскоре она стала королевой, по-прежнему бессердечной и коварной. "Одно лишь было не по сердцу Ю-вану: Бао Сы никогда не смеялась, ничто не вызывало ее улыбки. А в той иноземной стране был обычай: если где-нибудь возникал мятеж, зажигали костры и били в большие барабаны, сзывая воинов. Костры эти назывались "фэн хо" - сигнальные огни. Однажды начался вооруженный бунт, и загорелись сигнальные огни. "Как много огней! Как красиво!" - воскликнула Бао Сы, увидев эти огни, и впервые улыбнулась. А в одной ее улыбке таилось бесконечное очарование..."24. Император, ради удовольствия своей жены велел жечь сигнальные костры день и ночь, хотя никакой нужды в том не было. Вскоре воины уже перестали собираться, видя эти огни, а потом случилось так, что столицу осадили враги, но никто не пришел ее защищать. Сам император погиб, а лиса, приняв свой настоящий облик, улетела в Японию (по другой версии, она погибла вместе с императором, и возродилась уже в Японии).

В Японии лиса назвалась именем Тамамо-но Маэ. Она приняла облик ослепительно красивой девушки и стала придворной дамой. Однажды в полночь, когда во дворце был устроен праздник, поднялся загадочный ветер и задул все светильники. В этот момент все увидели, что от Тамамо-но Маэ стало исходить яркое свечение. "С того самого часа Микадо захворал. Он был настолько болен, что послали за придворным заклинателем, и этот достойный человек быстро определил причину изнурительной болезни его величества. Он вкрадчиво поведал, что Тамамо-но Маэ порочна, это - демон, который с искусным коварством, завладев сердцем Микадо, доведет государство до гибели!"25. Тогда Тамамо-но Маэ обратилась в лису и бежала на равнину Насу. Она убивала людей на своем пути. По повелению императора за нею отправились двое придворных. Но лиса обратилась в камень Сэссё-Сэки, который убивал всех, кто к нему приближался. Даже птицы падали замертво, пролетая над ним. Только в XIII в. буддийский монах по имени Гэнно силой своих молитв уничтожил его. Т. У. Джонсон замечает, что эта японская легенда выглядит так, как будто она трансформировалась из китайской легенды, которая в свою очередь могла иметь основой индийскую26.

Кроме превращений лисы также умеют морочить и околдовывать людей и животных. Как замечает Киёси Нодзаки, "считается, что когда лиса околдовывает людей, число ее жертв ограничивается одним-двумя"27. Однако это правило работает не всегда. В рассказе Ихара Сайкаку "Верные вассалы лисицы" рассказывается, как торговец рисом по имени Монбёэ, проходя горной тропой в безлюдном месте, увидел целое сборище белых лисят. Без особой мысли он бросил в них камешком и попал прямо в голову одному лисенку - тот умер на месте. После этого лисы долгое время мстили самому Монбёэ и членам его семьи, представляясь им то стражниками управителя, то изображая похоронную церемонию. В конце  концов лисы обрили им головы и на этом все закончилось. Сюжет о том, как лиса отрезает волосы, был достаточно распространен. В быличке "Лиса по имени Гэнкуро" говорится о лисе, главными развлечениями которой было отрезать женщинам волосы и разбивать глиняные горшки. Когда в Эдо в конце XVIII в. появился маньяк, который отрезал волосы женщинам, его называли "Лиса, отрезающая волосы".

Однако обычно все же лиса околдовывает только одного человека. Частый сюжет историй - когда лиса, превратившись в прекрасную девушку, увлекает за собой мужчину в свой "дом". В "Истории о человеке, сведенном с ума лисой и спасенном Богиней Милосердия" из "Кондзяку Моногатари" рассказывается о человеке, прожившем 13 дней в собственном подвале, думая, что он уже три года живет в богатом доме прекрасной принцессы. В рассказе из "Отогибоко" Асаи Рёи под названием "История о самурае, которого принимали у себя лисы" главный герой был найден в лисьей норе, причем он сам считал, что пребывает в великолепном имении и играет в сугороку с тетей спасенной им до этого принцессы. Создание иллюзий лисой также подразумевает управление временем. В легенде "Приключения Вису" главный герой видит на лесной поляне двух женщин, играющих в го: "Просидев на поляне три сотни лет, которые показались Вису лишь несколькими полуденными часами, он увидел, что одна из играющих женщин сделала неверный ход. - Неправильно, прекрасная госпожа! - взволнованно воскликнул Вису. Тут же обе незнакомки обратились в лисиц и убежали"28. Лисы, несмотря на свою звериную сущность, являются все же персонажами из потустороннего мира. Поэтому неудивительно, что и время у них течет по законам другого мира. С другой стороны, возможно, здесь виден некий намек на то, что партии в го действительно иногда занимают очень много времени - они могут длиться месяцами.

Лисьи чары вошли в Японии в поговорку. В "Гэндзи моногатари" есть эпизод, в котором принца Гэндзи принимают за лису-оборотня из-за того, что он носит обычное охотничье платье, но ведет себя слишком учтиво для человека такого ранга. Сам Гэндзи называет себя лисой в любовном разговоре с дамой: "В самом деле, - улыбался Гэндзи, - кто же из нас лисица-оборотень? Не противься же моим чарам, - ласково говорил он, и женщина покорялась ему, думая: "Что ж, видно, так тому и быть""29.

Лиса околдовывает людей помахиванием хвоста. Этот мотив является центральным в быличке, рассказанной жителем города Кобэ, префектура Мияги. Рассказчик видит человека, сидящего под большим деревом в безлюдном месте. Он ведет себя как сумасшедший: кланяется кому-то, весело смеется и словно пьет сакэ из чашки. Сидящая за ним лиса вытянула свой хвост во всю длину и кончиком его словно вычерчивает круг на земле. Рассказчик бросает в лису камнем, та убегает, а очарованный человек неожиданно приходит в себя и никак не может понять, где он. Оказывается, что он направлялся на свадьбу в соседнюю деревню и в качестве подарка нес соленого лосося. На него, видимо, и польстилась лиса. Кроме людей, лисы также могут наводить иллюзии на животных. В книге "Кицунэ. Японская лиса: загадочная, романтическая и забавная" среди прочих приведены былички о том, как лиса околдовывает лошадь, петуха и ворон. Примечательно, что когда лиса пыталась зачаровать петуха, она "стояла на задних лапах и манила петуха к себе передней лапой подобно манэки-нэко"30.

Поверья о лисьем колдовстве иногда оборачивались гротескными ситуациями. Лафкадио Хёрн приводит историю о крестьянине, который видел грандиозное извержение вулкана Бандай-сан в 1881 г. Огромный вулкан буквально разорвался на части, все живое в пространстве 27 квадратных миль вокруг было уничтожено. Извержение сравняло леса с землей, заставило реки течь вспять, целые деревни вместе с их жителями были похоронены заживо. Однако старый крестьянин, который все это наблюдал, стоя на вершине соседней горы, взирал на катастрофу равнодушно, словно бы на театральное представление. Он видел черный столб пепла, который взметнулся на высоту 20 тысяч фунтов, а затем опал, приняв форму гигантского зонтика и закрыв собой солнце. Он почувствовал, как пошел странный дождь, обжигающий, как вода в горячем источнике. После этого все стало черным; гора под ним затряслась, раздался гром, такой страшный, словно бы весь мир разломился пополам. Однако крестьянин оставался невозмутим, пока все не закончилось. Он решил не бояться ничего, так как был уверен: все, что он видит, слышит и чувствует, - это всего лишь лисье колдовство31.

Интересным феноменом также является так называемый "кицунэ-би", или "лисий огонь". Именно проделками лисы японцы объясняли известный феномен "бродячих огоньков", который распространен по всему свету. Стоит сразу же уточнить, что ему давали и другие объяснения, о которых речь пойдет ниже. Киёси Нодзаки выделяет четыре вида кицунэ-би: скопление маленьких огней; один-два больших огненных шара; момент, когда в нескольких больших зданиях, стоящих рядом, освещены все окна; лисья свадьба.

На гравюре Андо Хиросигэ ""Лисьи огни" у Железного дерева переодеваний в Одзи" из цикла "Сто видов Эдо" изображена целая стая белых лис, у носа каждой из них парит небольшой огонек, поддерживаемый ее дыханием. Согласно быличке из сборника "Иссё-ва" (1811 г.), огонь выходит изо рта у лисы, когда она прыгает и резвится, и существует он только в тот момент, когда лиса выдыхает воздух. Другой распространенный мотив - у лис имеется небольшой камень, белый и круглый, с помощью которого они и производят лисий огонь. В "Кондзяку моногатари" в "Истории о лисе, отблагодарившей самурая за возвращение ей драгоценного шара" описывается белый камень, за возвращение которого лиса не только покинула женщину, в которую вселилась до этого, но еще и спасла жизнь возвратившему камень.

Интересное явление представляет собой "кицунэ-но ёмэири" - "лисья свадьба". Так называют погоду, когда идет дождь и одновременно светит солнце. Считается, что в этот момент можно увидеть вдалеке некую процессию, ярко освещенную факелами. Дойдя до определенного места, она бесследно исчезает. В быличке "Лисья свадьба" (1741 г.) к паромщику приходит богато одетый самурай и рассказывает ему, что дочь господина, которому сам самурай служит, сегодня вечером выходит замуж. Поэтому он просит оставить все лодки на этом берегу, чтобы с их помощью вся свадебная процессия могла переправиться на другой берег. Самурай дает паромщику кобан32, тот, удивленный щедростью гостя, с готовностью соглашается. Свадебная процессия прибывает около полуночи, вся освещенная огнями. Она погружается на лодки, в каждой - по несколько факельщиков. Однако вскоре все они исчезают в ночной тьме без следа, так и не достигнув берега. Наутро хозяин увидел на месте монеты сухой лист33.

Лисам также приписывалась способность вселяться в людей. Такое состояние обычно называли "кицунэ-цуки", или "кицунэ-тай" - "одержимость лисой". Б. Х. Чемберлен пишет об этом следующее: "Одержимость лисой (кицунэ-цуки) - это форма нервного расстройства или же мании, достаточно часто наблюдаемая в Японии. Проникая в человека, иногда через грудь, но чаще через щель между пальцем и ногтем, лиса живет своей жизнью, отдельно от личности того, в кого она вселилась. Результатом является двойное бытие человека и его двойное сознание. Одержимый слышит и понимает все, что лиса изнутри говорит или думает; они часто вступают в громкие и ожесточенные споры, причем лиса говорит голосом, совершенно не похожим на обычный голос этого человека"34.

Лафкадио Хёрн так описывает одержимых лисами: "Загадочно безумство тех, в кого вселилась лиса. Иногда они голыми бегают по улицам, отчаянно крича. Иногда они валятся навзничь и тявкают, подобно лисам, с пеной у рта. Иногда у одержимых под кожей вдруг вырастает странная опухоль, которая, кажется, живет своей собственной жизнью. Ткни ее иголкой - и она тотчас переместится. И даже с силой невозможно ее сжать так, чтобы она не проскользнула между пальцев. Говорят, что одержимые часто разговаривают и даже пишут на тех языках, о которых ничего не знали до того, как в них вселились лисы. Они едят только то, что, по поверьям, любят лисы: тофу (соевый творог), абураагэ (обжаренный тофу), адзуки-мэси (красные бобы адзуки, сваренные с рисом) и т.д. - и все это они поглощают с большой охотой, утверждая, что это не они голодны, а вселившиеся в них лисы"35.

Рассказ о вселении лисы в человека встречается еще в "Нихон рё:ики" (свиток 3-й, история вторая). К монаху Эйго приходит заболевший человек и просит его вылечить. Много дней Эйго пытался изгнать болезнь, однако больному не становилось лучше. И тогда, "поклявшись вылечить его во что бы то ни стало, [Эйго] продолжал читать заклинания. Тут дух овладел больным, и он сказал: "Я - лиса и не уступлю тебе. Монах, перестань бороться со мной". [Эйго] спросил: "В чем дело?" [Дух] ответил: "Этот человек убил меня в прошлом рождении, и я мщу ему. Когда он умрет, то переродится псом и загрызет меня". Пораженный монах пытался наставить [духа] на путь истинный, но тот не поддавался и замучил [больного] до смерти"36.

Следующий пример одержимости лисой можно найти в "Конд-зяку моногатари". Легенда называется "История о военачальнике Тосихито, который нанял лису для своего гостя, используя свою власть над ней". Там рассказывается, как Тосихито по дороге в собственное поместье ловит лису и требует, чтобы та принесла весть о приезде его и гостя. Когда они прибывают в поместье, изумленные слуги рассказывают им следующее: "Примерно в восемь вечера Ваша жена почувствовала острую боль в груди. Мы не знали, что с ней случилось. Некоторое время спустя она заговорила: "Я никто иная как лиса. Я встретила сегодня вашего господина у реки Мицу-но-Хама. Он решил внезапно вернуться домой из столицы, вместе с ним едет гость. Я хотела убежать от него, но тщетно - он меня поймал. Он скачет на лошади гораздо быстрее, чем я бегу. Он сказал мне найти поместье и передать его людям, чтобы они привели двух оседланных лошадей к десяти утра следующего дня к Такасима. Если же я это не передам, то меня ждет наказание""37.

В рассказе "Лиса-сваха" из сборника "Мими-букуро" (сост. Нэгиси Сидзуэ, XVIII в.) есть рассказ о вселении лисы в нечестного человека, который пообещал девушке жениться на ней, а сам уехал и больше не отвечал на ее письма. Девушка стала молиться божеству Инари, и тот в ответ на ее молитвы посылает лису, которая вселяется в возлюбленного-обманщика, рассказывает всю эту историю его отцу и требует с него расписку о том, что тот обязательно организует свадебную церемонию.

В эпоху Хэйан (794 - 1185) одержимость лисой рассматривалась как своего рода болезнь. Уже тогда считалось, что лисы бывают разного ранга, в зависимости от их силы. Когда человеком овладевает лиса низшего ранга, то он просто начинает кричать что-то вроде: "Я - Инари-ками-сама!" или "Дайте мне адзуки-мэси!". Когда же человек одержим лисой высшего ранга, это очень сложно понять. Человек выглядит больным и вялым, большую часть времени он проводит в забытьи, иногда только приходя в себя. Несмотря на это, по ночам одержимый не может спать, и за ним нужен постоянный надзор, так как жертва лисы будет пытаться совершить самоубийство. Практически без изменений поверье об одержимости лисой дошло до начала XX в. Если человек заболевал чем-то и у него прослеживались такие симптомы, как бред, галлюцинации и болезненный интерес к чему-либо, то такую болезнь относили к одержимости лисой. Более того, как отмечает Киёси Нодзаки, любую болезнь, которую сложно было вылечить, считали "кицунэ-тай" и вместо врачей приглашали монахов38. Некоторые люди с психическими расстройствами просто начинали изображать одержимость лисой, только заслышав о том, что она у них может быть. Такой феномен нисколько не удивителен, если вспомнить, что в японском обществе практически все необъяснимые явления считались проделками лисы. Следовательно, при загадочной болезни лису тоже вспоминали в первую очередь.

Т. У. Джонсон в своей статье "Дальневосточный фольклор о лисах" отмечает, что лиса чаще всего вселялась в женщин. Когда молодая жена была одержима лисой, она могла говорить все что угодно о своей свекрови и других родственниках со стороны мужа, не рискуя навлечь на себя их гнев. Также это давало ей отдых от повседневных обязанностей39. Мы можем отметить здесь сходство между одержимостью лисами и кликушеством у русских женщин. Сведения об одержимости лисой мы находим и в айнской традиции.

Поверья о волшебных лисах дожили до наших дней. Тема вселения лисы в человека популярна и в современной массовой культуре. В анимационном сериале "Наруто" (2002 г. - наст. время; реж. Хаято Датэ) главный герой, подросток Удзумаки Наруто, является одержимым девятихвостым лисом, который был запечатан в его теле. Лис, согласно классическим представлениям, пытается завладеть телом героя, но также дает Наруто свою огромную силу в сражениях с врагами. Кроме того, волшебные лисы появляются в анимационном сериале "Триплексоголик" (2006 г.; реж. Мидзусима Цутому). Протагонист сериала, Ватануки Кимихиро, однажды находит в городе традиционную закусочную-одэн, которую содержат двое лисов - папа и сын. Они оба ходят на задних лапах и носят человеческую одежду (рис. 3). Папа-лис рассказывает Кимихиро, что обычно человек не может их увидеть, и к ним ни разу не заходили столь молодые люди, как он (намек на то, что у людей, как и у лис, способности к волшебству развиваются с возрастом!).

Разумеется, число анимационных и художественных фильмов, в которых речь идет о волшебных лисах, не ограничивается вышеназванными примерами. В настоящее время лисы-оборотни прочно заняли место мифологических персонажей, которые ассоциируются с ностальгией по старой Японии. Будет уместно заметить, что образ лисы-оборотня в наше время перешел из сферы фольклора в сферу фольклоризма, сейчас его можно встретить лишь в детских волшебных сказках, мультфильмах и легендах, стилизованных "под старину". Из-за перемещения основной массы населения из деревни в город низшая мифология становится преимущественно урбанистической, а на смену традиционным демонологическим образам приходят новые персонажи из городских легенд.

В поверьях японцев волшебные лисы обладают несколькими ярко выраженными чертами. Говоря о внешности, стоит заметить, что животные-оборотни всегда каким-либо образом отличаются от своих обычных сородичей. У лис это выражается через преимущественно белый цвет и многохвостость, однако эти признаки свойственны лишь старым, "опытным" в перевоплощении лисицам. Перевоплощение в человека - это вторая отличительная черта волшебных лис. Мотивов к этому можно назвать множество, начиная от озорства и заканчивая вампиризмом. Третья характерная черта - способность лис наводить иллюзии.

Волшебные лисы считаются мастерами иллюзий, они способны не только полностью преображать пространство вокруг человека, но и создавать там совершенно самостоятельное течение времени.

Примечания

1. Рифтин Б. Л. Цзин // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1991. С. 618.
2. Уэда А. Луна в тумане. СПб., 2000. С. 97.
3. Там же. С. 158.
4. Аокумо - голубой паук. 50 японских историй о чудесах и привидениях. М., 2003. С. 96.
5. Casal U. A. The Goblin Fox and Badger and Other Witch Animals of Japan // Asian Folklore Studies. 1959. Vol. 18. P. 1.
6. Спеваковский А. Б. Духи, оборотни, демоны и божества айнов. М., 1988. С. 76 - 77.
7. Strong S. M. The Most Revered of Foxes: Knowledge of Animals and Animal Power in an Ainu Kamui Yukar // Asian Ethnology. 2009. Vol. 68/1. P. 34.
8. Традиционная японская мера объема (~180,39 л). Коку был примерно равен количеству риса, достаточного для питания одного человека в течение года.
9. Hearn L. P. Glimpses of Unfamiliar Japan. Vol. 1. Boston, 1894. P. 314.
10. Nozaki K. Kitsune. Japan's fox of mystery, romance and humor. Tokyo, 1961. P. 15.
11. Цит. по: Nozaki K. Op. cit. P. 78.
12. Casal U. A. Op. cit. P. 8.
13. Огита А. О кошке-оборотне // Пионовый фонарь. М., 1991. С. 20.
14. Кэнко-Хоси. Записки от скуки. М., 2007. С. 175.
15. Алимов И. А. Китайский культ лисы и "Удивительная встреча в западном Шу" Ли Сянь-Миня // Петербургское востоковедение. Вып. 3. СПб., 1993. С. 232 - 233.
16. Цит. по: Nozaki K. Op. cit. P. 32.
17. Дэвис Х. Ф. Мифы и легенды Японии. М., 2008. С. 87.
18. Hearn L. P. Op. cit. P. 331. Полностью фраза переводится как "Господин Нисида сейчас дома?".
19. "Алло" по-японски.
20. Casal U. A. Op. cit. P. 7.
21. Цит. по: Nozaki K. Op. cit. P. 83.
22. Алимов И. А. Указ. соч. С. 233.
23. Chamberlain B. H. Things Japanese. London, 1905. P. 122 - 123.
24. Повесть о доме Тайра. СПб., 2005. С. 114.
25. Дэвис Х. Ф. Указ. соч. С. 90.
26. Johnson Т. W. Far Eastern Fox Lore // Asian Folklore Studies 1974. Vol. 33/1. P. 36.
27. Nozaki K. Op. cit. P. 136.
28. Дэвис Х. Ф. Указ. соч. С. 129.
29. Мурасаки С. Повесть о Гэндзи. Т. 1. М., 2010. С. 70.
30. Цит. по: Nozaki K. Op. cit. P. 151. Образ чрезвычайно популярной сейчас манэки-нэко ("приглашающей кошки", обычно представлена в виде глиняной фигурки сидящей кошечки с поднятой лапкой) ведет свое происхождение от народного поверья, согласно которому, если кошка проведет левой лапой по уху, то в лавку или в харчевню обязательно придет посетитель (Арутюнов С. А., Светлов Г. Е. Старые и новые боги Японии. М., 1968. С. 166).
31. Hearn L. P. Op. cit. P. 323 - 324.
32. Японская овальная золотая монета в период Эдо, одна десятая часть обана - крупнейшей денежной единицы периода Токугава.
33. Nozaki K. Op. cit. P. 191 - 195.
34. Chamberlain B.H. Op. cit. P. 123.
35. Hearn L. P. Op. cit. P. 324 - 325.
36. Нихон рё:ики. Японские легенды о чудесах. Свитки 1-й, 2-й и 3-й. СПб., 1995. С. 175.
37. Цит. по: Nozaki K. Op. cit. P. 59.
38. Nozaki K. Op. cit. P. 215.
39. Johnson T. W. Op. cit. P. 58.

Список литературы

1. Алимов И. А. Китайский культ лисы и "Удивительная встреча в западном Шу" Ли Сянь-Миня // Петербургское востоковедение. Вып. 3. СПб., 1993. 2. Арутюнов С. А., Светлов Т. Е. Старые и новые боги Японии. М., 1968. 3. Дэвис Х. Ф. Мифы и легенды Японии. М., 2008.
4. Рифтин Б. Л. Цзин // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1991.
5. Спеваковский А. Б. Духи, оборотни, демоны и божества айнов. М., 1988.
6. Casal U. A. The Goblin Fox and Badger and Other Witch Animals of Japan // Asian Folklore Studies. 1959. Vol. 18.
7. Chamberlain B.H. Things Japanese. London, 1905.
8. Hearn L. P. Glimpses of Unfamiliar Japan. Vol. 1. Boston, 1894.
9. Johnson T. W. Far Eastern Fox Lore // Asian Folklore Studies. 1974. Vol. 33/1.
10. Nozaki K. Kitsune. Japan's fox of mystery, romance and humor. Tokyo, 1961.
11. Strong S. M. The Most Revered of Foxes: Knowledge of Animals and Animal Power in an Ainu Kamui Yukar // Asian Ethnology. 2009. Vol. 68/1.

Вестник Московского университета. Серия 8. История. - 2013. -  № 4. - C. 99-116.

Share this post


Link to post
Share on other sites


Отличная информация! Спасибо большое!

Мне так же интересна тема ооками - японских волков. Даже есть кое-какая информация, в том числе и изо. Хотелось бы обсудить эту тему!

Создать новую тему по волкам было бы, наверное, правильнее, нежели продолжать тут?)

Share this post


Link to post
Share on other sites

Grigory, тему лучше будет открыть новую. Так как ооками все же другой персонаж.

 

Интересная версия о склонности к вампиризму у кицунэ. Упоминание о черепе явно наталкивает на мысль еще об одном японском духе "Хонэ-онна", которая также предстает прекрасной девушкой, появляясь каждую ночь и питаясь энергией мужчины, пока не сведет того в могилу.   

Не смотря на то, что в статье говорит о происхождении кицунэ, не был назван китайский аналог "хули-цзин" и вписать хотя бы несколько строк о корейском образе лисицы-оборотня "Кумихо".

В статье говорится, что после 80 лет у лисицы появляются 9 хвостов. Хотя несколько ниже упоминается о тысячелетней девятихвостой лисице. Хочу обратить внимание на то, что "тысячелетняя девятихвостая".  Дело в том, что в некоторых источниках говорится о том, что новый хвост вырастает каждое столетие и наибольшей силой обладают как раз-таки древние лисицы.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now

  • Similar Content

    • Сотрудничество России и Японии в 1914-1918 гг.
      By Saygo
      Павлов Д. Б. Япония и Россия в 1914-1918 гг.: сотрудничество на фоне "большой" политики // Вопросы истории. - 2012. - № 11. - C. 3-27.
    • Павлов Д. Б. Япония и Россия в 1914-1918 гг.: сотрудничество на фоне "большой" политики
      By Saygo
      Павлов Д. Б. Япония и Россия в 1914-1918 гг.: сотрудничество на фоне "большой" политики // Вопросы истории. - 2012. - № 11. - C. 3-27.
      Для Японии участие в боевых операциях первой мировой войны, как известно, ограничилось захватом в начале ноября 1914 г. крепости Циндао - концессионного владения Германии в Китае, и нескольких ее тихоокеанских островов. Воюя остальное время лишь номинально, Япония, тем не менее, в эти годы сумела превратиться из ведущей дальневосточной в мировую державу. Перераспределение сил на международной арене сопровождалось корректировкой внешнеполитической ориентации Токио. Оставаясь формально верной союзническим отношениям с Великобританией, Япония пошла на дальнейшее сближение с Россией1, увенчанное летом 1916 г. подписанием союзного договора, который по сей день представляется апогеем их межгосударственных контактов. Таким образом, о "замораживании" отношений двух стран в период первой мировой войны, о котором писали некоторые советские историки2, говорить не приходится. Особенно бурно и результативно японо-русское взаимодействие развивалось в военной, военно-технической, финансовой и торгово-промышленной сферах.
      1914 г.: первые шаги. 4 августа 1914 г., спустя три дня после вступления России в войну, когда на нехватку вооружения и боеприпасов для действующей армии в представлениях командования еще не было и намека, Япония кулуарно и по нескольким каналам одновременно известила русских военных представителей на Дальнем Востоке о готовности снабдить своего северного соседа "всевозможными военными материалами"3. "Японцы обещают полное содействие, - телеграфировал из Японии военный агент (атташе) генерал-майор В. К. Самойлов, - указывают [на] возможность, если надо, снабжения винтовками, огнестрельными припасами, продовольствием через частных лиц"4. Владивосток и Мукден "ввиду отсутствия наблюдения других держав" были названы как пункты переговоров, которые японцы были готовы начать немедленно, а в качестве предпочтительного маршрута самих поставок - Корея, "генерал-губернатор коей, граф Тераучи, окажет всякое содействие, как и администрация Южно-Маньчжурской дороги". Фирмы Мицуи и Окура предложили посреднические услуги по фрахту или продаже России судов японского Добровольного флота для использования в качестве военных транспортов5. 9 августа, после захвата германским крейсером "Эмден" парохода "Рязань" на пути из Нагасаки во Владивосток, японское командование отрядило два миноносца для охраны русских торговых судов в своих территориальных водах6. 14 августа оно по собственной инициативе пообещало снабдить русских военных моряков "всем, что нужно для нашего флота"7. Таким образом, инициатива сотрудничества исходила от Токио8.
      В первых числах августа Япония, по словам министра иностранных дел Като Такааки, еще только определяла свое отношение к европейским событиям9, однако в ночь на 8 августа 1914 г., сразу после просьбы из Лондона очистить китайские воды от германской дальневосточной эскадры, кабинет министров принципиально одобрил вступление в войну на стороне Антанты.
      В России к инициативе Токио отнеслись сдержанно, но с видимым облегчением. Совсем недавно, 14 июля, выступая перед бизнесменами в Фукусиме, министр земледелия и торговли Оура Канэтакэ, один из лидеров проправительственной партии "досикай" ("общество единомышленников"), заявил о "неизбежности второй войны Японии с Россией"10. Популярный журнал "Тайо" также сопоставлял силы русской и японской армий - "на случай войны"11. Поэтому на первой с начала мирового конфликта встрече с японским послом 10 августа министр иностранных дел С. Д. Сазонов эмоционально говорил о "величайшем удовлетворении видеть, что японцы питают весьма доброжелательные чувства по отношению к русским"12. Сдержанность объяснялась позицией военного руководства: "Не предвидя грандиозного масштаба войны, уверенные, что запасов боевого снабжения хватит во всяком случае на полгода, если не на целый год большой войны, тогда как такая война не может продолжаться более 4 - 6 месяцев"13, генералы-артиллеристы о приобретении оружия и боеприпасов за рубежом еще не помышляли. Первые запросы Самойлову о закупках в Японии касались исключительно продовольствия - риса, солонины, мясных и рыбных консервов14.
      Однако прошло две-три недели, и события на фронте опрокинули прежние расчеты. Первая зарубежная военно-закупочная экспедиция была направлена именно в Токио. Ее возглавил начальник Самарского трубочного завода, заведующий артиллерийскими приемками генерал-майор Э. К. Гермониус. 25 августа 1914 г. группа Гермониуса (полковники-артиллеристы В. Г. Федоров и М. П. Подтягин, к которым позднее присоединились полковники П. А. Гассельблат и А. А. Феофилактов, штабс-капитаны Заддэ и Носков и В. Тихонович - химик, специалист по взрывчатым веществам) выехала на Дальний Восток. Делегация еще только собиралась в дорогу, когда японцы предложили безвозмездно вернуть свои порт-артурские трофеи - 4 пушки и 12 гаубиц с 7 тыс. снарядов15 (торжественная передача их состоялась в Куаньчэнцзы (Чанчуне) 23 ноября). Российское командование благодарило, однако больше интересовалось новым вооружением. Пока миссия Главного артиллерийского управления (ГАУ) была в пути, Петроград через своего и японского военных агентов запросил подтверждения готовности Токио продать "часть орудий тяжелой осадной артиллерии с боевым комплектом и винтовки с патронами, какими вооружена японская армия" и получил положительный ответ с уточнением, что "предварительно дело должно быть решено дипломатическим путем"16. К моменту прибытия Гермониуса в Токио (10 сентября) посол Н. А. Малевский-Малевич заручился обещанием местных властей, что "возможное будет сделано", хотя ситуация несколько осложнилась: объявив 23 августа Германии войну и готовясь к осаде Циндао, Япония, естественно, озаботилась снабжением собственных войск; кроме того, она уже получила запрос французов о продаже 600 тыс. винтовок.
      Русское артиллерийское ведомство было поверхностно осведомлено о возможностях военной промышленности Японии, запасах ее арсеналов и планах командования. После консультаций с помощником японского атташе в России майором Изомэ руководство ГАУ поставило перед Гермониусом, как вскоре выяснилось, невыполнимые по местным условиям задачи: в течение двух-трех месяцев закупить и отправить в Россию до миллиона винтовок Арисака нового образца с тысячью патронов на каждую, новую осадную артиллерию, шрапнели, порох, тротил, толуол, мелинит, а затем перенести военно-закупочную деятельность в США17. На практике после уговоров и месячного ожидания ("все жилы вытянули, так все затягивается", - жаловался Федоров из Токио жене18) российским артиллеристам удалось приобрести и выслать во Владивосток лишь 20 350 винтовок и 15 050 карабинов, изготовленных по заказу Мексики19, - отличного качества, по умеренной цене, но не подходивших под русский патрон. Старые винтовки Арисака представители ГАУ поначалу отвергли, а против их "покушений" на неприкосновенный запас новых категорически возражало японское военное руководство. Гермониус так описывал расстановку сил в правительственных кругах Токио по "ружейному" вопросу: "На стороне отпуска просимых ружей стоят... глава кабинета граф Окума, министр иностранных дел Като, даже князь Ямагата, которого здесь все называют самым влиятельным лицом в империи, не говоря уже о членах синдиката Тайхей-Кумиай, которые все на нашей стороне, но Военное министерство решительно против выдачи ружей из запасов военного времени и военный министр предпочитает уйти со службы, нежели согласиться на отпуск этих ружей"20. Вопрос о приобретении японской осадной артиллерии развивался по не менее извилистой "траектории".
      Несмотря на затяжки и недоразумения по частным поводам, в основе которых порой лежало взаимное недоверие, все же удавалось достигнуть решения. В течение недели 21 - 28 октября 1914 г. Гермониус заключил несколько крупных сделок: о покупке 200 тыс. винтовок и 2,5 млн. патронов, артиллерии и полумиллиона снарядов на общую сумму в 10,5 млн. иен21. Малевский доложил в Петроград о "полной готовности японских властей удовлетворять по мере возможности наши требования и тем наглядно показать нам сочувствие и солидарность"22. Благодаря этому, а также настойчивости Самойлова и Гермониуса к началу 1915 г. ГАУ приобрело и заказало в Японии 335 000 винтовок и к ним 87,5 млн. патронов; 351 орудие, из них 135 крупного калибра и 216 легких, свыше полумиллиона снарядов, сотни тыс. пудов пороха, зарядные ящики, гильзы, штыки, пистолеты, серу, камфару, латунь и пр. (на сумму до 38 млн. иен)23. Таков был итог пребывания в Японии миссии ГАУ. В начале марта 1915 г., после прощальной аудиенции у князя Ямагата, Гермониус отправился на родину под аккомпанемент славословий японской прессы (газеты "Хоци") себе, как "ангелу, вернувшему к жизни японские коммерческие круги"24. Ему вослед в Петроград полетели грамоты о награждении японскими орденами его самого и коллег. В обширном (почти на 40 лиц) наградном списке, который по возвращении в Россию представил сам Гермониус, помимо японских военных значились мэр Токио, видные представители журналистского сообщества Японии (председатель Ассоциации токийской прессы, главный редактор газеты "Кокумин") и даже профессора Токийского университета, один из которых (виконт Иноуэ Киосиро), по отзыву русского генерала, произвел "значительную часть анализов металлов, заказанных мною в Японии"25.
      Миссия ГАУ оказалась самой приметной и многолюдной, но не единственной русской военно-закупочной делегацией, направленной в Японию осенью 1914 года. Сюда же из Владивостока явились за медикаментами для морского ведомства статский советник Бергер и заведующий аптекой морского госпиталя Кох26. 35 тыс. банок рыбных консервов, высланные из Хакодатэ во Владивостокскую крепость в начале октября, стали первой японской военной поставкой. Между тем на генерала Самойлова обрушился вал коммерческих предложений. Правительство и частные фирмы Японии норовили продать армейские ткани, одежду и обувь, живой скот, всевозможное продовольствие, автомобили, мотоциклы и многое другое27. Чиновники японского Военного министерства порекомендовали ему фирму Окура как поставщика интендантского имущества - котелков, подсумков, сапог, седел, сукна и т.д. Переговоры с представителями фирмы в Петрограде продолжились в Токио, и к началу 1915 г. приемщики Главного интендантского управления28 под руководством Самойлова купили и заказали здесь военного имущества на 42 млн. иен29.Таким образом, уже через полгода войны общая стоимость русских закупок и заказов военного назначения в Японии превысила 80 млн. иен.
      "Довольствоваться" в Японии, кроме ГАУ и ГИУ, стали и другие управления военного ведомства: Генерального штаба (ГУГШ), военно-техническое (ГВТУ), военно-санитарное (ГВСУ) и военно-воздушного флота (УВВФ). В отличие от ГАУ, которое представлял Гермониус, прочие военные управления заключали контракты через Самойлова, а морское через морского агента капитана А. Н. Воскресенского. Порядок размещения заказов и закупок в Японии с помощью штатных военных агентов, а не через громоздкие "заготовительные комитеты" (как в Великобритании и США) был установлен специальным положением, которое военный министр Д. С. Шуваев утвердил в конце декабря 1916 года30. Оно распространялось и на ГАУ - к тому моменту из состава миссии Гермониуса в Японии в качестве приемщиков оставались лишь Подтягин и Тихонович. Расчеты по военным контрактам и поставкам усложнились настолько, что весной 1916 г. в русское посольство в Токио был направлен специалист по финансам - чиновник Особенной канцелярии по кредитной части К. К. Миллер (брат будущего председателя Русского общевоинского союза генерала Е. К. Миллера), который вместе с Подтягиным работал в Японии до 1922 года.
      Японские военные тоже стали являться в Россию на регулярной основе и во все большем числе. В Ставке верховного главнокомандующего в бытность на этом посту великого князя Николая Николаевича японскую армию представлял генерал-майор Оба Дзиро. Как и офицеры других союзных армий, японец квартировал в поезде великого князя и на протяжении нескольких месяцев наблюдал деятельность русского верховного командования. Боевой уровень вооруженных сил России, "в сравнении со временами русско-японской войны, в некоторых отношениях весьма повысился", сообщал он свои наблюдения новому (с сентября 1914 г.) военному атташе в Петрограде полковнику Одагири Масадзуми, однако "среди начальников частей много таких, военная [подготовка] которых недостаточна", "мало чувства ответственности"31, "связь между отдельными частями недостаточна"32. Такая критическая оценка не помешала ему по возвращении на родину в частных беседах и газетных интервью ("Асахи") указывать на "необыкновенное одушевление" русских и их "всеобщую готовность вести войну до конца", восхищаться русским солдатом и "неутомимой деятельностью" верховного главнокомандующего. Генерал Оба утверждал, что если война будет доведена до конца, победа Антанты "обеспечена"33. Он гордился тем, что первым из японцев был "высочайше пожалован" боевым орденом св. Владимира с мечами (пусть и 3-й, предпоследней, степени), - иностранцев, как правило, этим орденом прежде не награждали34.
      Русофильство в Японии и оценки ее миссии в войне. Хотя в мае-июне 1915 г., под влиянием русских неудач в Галиции, в японской прессе зазвучали голоса в пользу сближения с Германией (в этой связи токийская газета "Ёродзу" предостерегала соотечественников от "излишнего увлечения" этой страной35), впечатления генерала Оба в целом находились в согласии с господствующими русофильскими настроениями японцев. "Японское общественное мнение, - оценивал позицию местной печати посол Малевский-Малевич, - вполне сознает, что вся тяжесть настоящей войны лежит до сих пор на нашей доблестной армии"; "все симпатии на нашей стороне, - констатировал он в другом донесении, - и Россия никогда еще не имела здесь такой "хорошей прессы""36. Газета "Хоци", близкая премьеру С. Окума, подчеркивала мужество и храбрость русских войск, а ветеран японской журналистики, редактор "Кокумин" Токутоми Сохо возлагал надежды на "будущность славянского племени" и считал, что для "японского народа лестно войти в дружбу" с по-прежнему "великой и сильной державой"; министр-президент граф Окума миссию Японии видел в "посредничестве" между цивилизациями Востока и Запада на основе "идеи равенства"37. В январе 1917 г. в том же духе рассуждал в парламенте вновь назначенный министром иностранных дел виконт И. Мотоно38; "Хоци" именовала свою страну "хозяйкой Дальнего Востока", без ведома и согласия которой никакие акции западных держав в регионе немыслимы39. На фоне сближения с Россией в Японии кристаллизовалась идеология японоцентристского империализма в восточной Азии как антипода империализму Запада в предшествующее столетие.
      Специальный сюжет японской публицистики времен "исключительной русско-японской дружбы" - особенности русского национального характера. Представление о вероломном и кровожадном русском варваре уходило в прошлое, теперь в северном соседе пропаганда предлагала видеть чистосердечного, расположенного к Японии, духовно близкого азиатам русского, памятливого на добро и действующего, в отличие от англо-саксов, согласно этическим нормам бусидо. Бывший редактор газеты "Иомиури" Адачи призывал соотечественников отбросить застарелое русофобство, повернуться к России лицом40. Несмотря на рецидивы пронемецких общественных симпатий официальный Токио подчеркивал отношение к этой стране и как к военному противнику и "истинному виновнику" текущей войны, потенциально опасному сопернику на Дальнем Востоке и в Азии в целом и даже "врагу всего человечества"41. Окума видел в мировом вооруженном конфликте "борьбу права против силы, свободы и независимости против милитаризма и угнетения, начал общечеловечества против узких расовых инстинктов"42. Мотоно, выступая перед зарубежными журналистами в начале 1917 г., счел "совершенно недопустимыми" даже предположения о возможности заключения его страной сепаратного мира с Германией43.
      Симпатии японцев к России и другим странам Антанты проявлялись и в виде массовых манифестаций, которыми они по традиции отмечали важные политические события. Одна из них состоялась вскоре после начала войны: "Не менее 8 тыс. с зажженными фонарями, флагами и музыкой продефилировали перед зданием посольства в вечер 18 августа с оглушительными криками "банзай", - доносил Малевский. - Я выходил с чинами посольства на подъезд благодарить толпу за сочувственные клики... Такие же демонстрации в тот же вечер происходили перед английским и французским посольствами и бельгийской миссией. В них принимали участие лица всевозможных сословий, но главным образом учащаяся молодежь"44. 19 августа 1914 г. такую же демонстрацию провели японские жители Харбина, особенно воодушевленные обращенным к ним приветствием русского консула на японском языке; 25 августа такая же манифестация прошла в Никольске-Уссурийском. Десятки тысяч токийцев таким способом приветствовали великого князя Георгия Михайловича во время его визита в Японию в начале 1916 г.45 и заключение русско-японского союза полгода спустя46. Массовые манифестации по случаю подписания договора состоялись также в Кобе, Киото, Осака, в китайском Харбине.
      Премьер-министр Окума, министры иностранных дел бароны Т. Като и К. Исии, близкий к правительственным кругам журналист С. Токутоми и другие сторонники русско-японского сближения в области военного сотрудничества предпочитали все же не выходить за рамки традиционного для Японии союза с Великобританией. В то же время поборниками русско-японского единения, пусть и в ущерб союзническим отношениям с Лондоном, выступали посол в России, а позже министр иностранных дел виконт Мотоно Итиро, маркизы Иноуэ Каору и Мацуката Масаёси, барон Макино Нобуаки (последние трое - "гэнро"), барон Гото Симпэй и другие видные государственные и общественные деятели. Но наибольшую поддержку Россия обрела в том секторе японского бизнеса, который вел с ней коммерческие дела, а также у представителей военного "клана" во главе с маршалом князем Ямагата Аритомо. Добиваться сближения с Россией японских государственных старейшин, как показал историк П. Бертон, побуждало стремление предотвратить возникновение после войны антияпонского альянса "белых" держав47. Японские военные преследовали более утилитарную задачу - перевооружить свою армию на средства, вырученные от продажи оружия: "за модернизацию японской армии платила Россия"48.
      К неформальной группировке маршала Ямагата примыкали многие ключевые участники войны 1904 - 1905 гг., и, казалось, в силу одного этого, "по старой памяти", злейшие русофобы - фельдмаршал И. Ояма, генералы граф М. Тераучи, бароны М. Акаси и Г. Танака, М. Фукуда. 16 августа 1914 г., первым из высших японских военных руководителей, о готовности помогать России "всем в настоящую кампанию" объявил русскому военному агенту в Японии генерал-лейтенант Акаси Мотодзиро49 - в прошлом военный атташе в Петербурге, в 1904 - 1905 гг. главный организатор тайных подрывных операций против России в Западной Европе, а теперь заместитель начальника японского Генерального штаба. Бывший военный министр генерал-лейтенант Тераучи Масатакэ и в качестве генерал-губернатора Кореи, и (с 1916 г.) как премьер-министр действовал в интересах русского военного ведомства; благодаря именно его настояниям в 1914 - 1915 гг. Япония продала России партию осадных и полевых орудий новейшего образца50. Бывший руководитель японской военной разведки, начальник Иностранного отдела Генерального штаба Фукуда Масатаро в июле 1915 г. вместе с рядом офицеров посетили штаб 9-й армии Юго-Западного фронта в Черновцах, предварительно удостоившись в Киеве аудиенции вдовствующей императрицы Марии Федоровны51. Доверенное лицо маршала Ямагата, помощник начальника Генерального штаба Танака Гиити до назначения его в 1918 г. военным министром выполнял конфиденциальные поручения своего патрона по делам военных поставок России. Имена Акаси, Фукуда и Танака посол Малевский внес первыми в списки японских офицеров, представленных к русским орденам. Ближайшим поводом к их награждению летом 1915 г. послужило согласие японцев отпустить России из своих неприкосновенных запасов 100 тыс. винтовок нового образца52.
      С маршалом Ямагата у русского посла установились тесные и доверительные отношения; переводчиком на их конфиденциальных встречах, как правило, выступал Танака, который в 1897 - 1902 гг. стажировался в Новочеркасском пехотном полку, работал военным атташе в Петербурге и потому неплохо говорил по-русски. Целью этих собеседований было преодолеть сопротивление военных бюрократов и ускорить оснащение русской армии современным японским оружием. Ямагата неизменно уверял Малевского в своем "сердечном сочувствии" и полной готовности помочь. Когда что-то не удавалось, 77-летний маршал ссылался на свой возраст и отшучивался тем, что "почти все его "сыновья" по службе сошли уже с политической сцены, а теперешние "внуки" не всегда слушаются старших"53.
      Проблема японских войск в Европе. С первых месяцев войны в странах Антанты обсуждалась проблема посылки японских войск в Европу. Наибольшую заинтересованность в этом выказывала Франция, которая, испытывая затруднения с пополнением своей армии живой силой, вплоть до 1917 г. выступала за такое решение54. Великобритания в этом вопросе руководствовалась нежеланием "выпускать" Японию за пределы Азии (что и порождало недоверие в Токио). Правительство России не заостряло вопрос, но и не возражало против привлечения японских войск к участию в операциях союзников. Относительно возможности присутствия японских солдат в самой русской армии главный стратег (генерал-квартирмейстер) Ставки генерал Ю. Н. Данилов задним числом утверждал, что на непосредственное содействие японских войск в операциях на Западном фронте "Россия никогда не рассчитывала"55. Несмотря на это, британская и русская пресса периодически присоединялась к французской в рассуждениях о необходимости присылки японского экспедиционного корпуса на французский или русский фронт либо в район Дарданелл56. В критические моменты войны страны Антанты пытались заполучить японские силы для участия в операциях на западноевропейском театре.
      Официальная позиция самой Японии в этом вопросе не раз изменялась. "Отличительной чертой внешней политики Японии всегда был узкий национализм, свободный от всяких предвзятых понятий", - заметил как-то Малевский57. "Вопросы, связанные с миром, были главным занятием японской дипломатии во время мировой войны. Первым делом надо было обеспечить себе хорошее положение на будущей мирной конференции", - признавал впоследствии министр иностранных дел К. Исии58. Токийский кабинет постоянно балансировал между стремлением, с одной стороны, утвердиться в глазах союзников для полновесного участия в послевоенном дележе германского "наследства", а с другой - всеми мерами свести к минимуму собственные людские и материальные потери. Уже 19 августа 1914 г. министр Като сообщил японским послам в Лондоне и Петрограде о решимости Японии "до конца исполнить обязательства, вызванные обсуждением совместных военных операций с Россией и Францией"59; русскую Ставку известили о принципиальной готовности Токио прислать регулярные войска в Россию. Однако высшее русское командование не пришло в восторг от перспективы появления японского экспедиционного корпуса на своей территории "ввиду невозможности вполне доверять японцам и отсутствия наших войск в Сибири". 200 - 250 тысячам японских штыков здесь предпочитали артиллерийские "осадные средства Японии с их полным личным составом, то есть всего несколько тысяч человек с лошадьми"60. Министр Сазонов известил об этом Токио и обсудил общую проблему посылки японских войск в Европу с послами союзных держав. Тут же последовал ответ: 7 сентября министр Като предписал Мотоно дать в Петрограде понять, что подобная просьба Антанты, если поступит, будет его правительством отклонена61. Вскоре вопрос об участии японских военных в европейской войне распался на ряд самостоятельных проблем, решаемых по-своему.
      Первой стала проблема волонтеров-резервистов. Ее по собственному почину поднял премьер Окума; он не раз говорил русскому послу о "многочисленных" запасных японских офицерах, "рвущихся" в Россию воевать с Германией. В Военном министерстве и в Ставке к этому рвению отнеслись благосклонно, и 25 сентября 1914 г. посылка "вспомогательного корпуса японских добровольцев" в действующую армию получила "высочайшее" одобрение62 (о чем сообщили и японские газеты). Но токийский кабинет тут же отрешился от этого плана. Малевский со слов своих высокопоставленных японских собеседников стал отзываться о нем как всего лишь "проекте японского Общества калек", стремящегося к материальной выгоде63. В декабре 1914 г. "несерьезный" характер этого начинания в разговоре с Сазоновым подтвердил и посол Мотоно, вновь подчеркнув, что о посылке японских войск на европейские театры "не может быть речи"64.
      Несмотря на это, заявления от японских подданных, желавших воевать на русском фронте, продолжали поступать в Токио, Хабаровске, а также в китайских Куаньчэнцзы, Харбине, Мукдене, Дайрене (Дальнем). Японское правительство первоначально этому не препятствовало, в самой России "высочайшее соизволение" на прием в действующую армию японцев "охотниками" последовало в начале декабря 1914 года. К тому времени в штабе Приамурского военного округа их собралось около 40, еще до 30 японских волонтеров подали заявления в русское посольство в Токио, 12 - в консульство в Харбине65; к весне 1915 г. на имя русского консула в Дайрене от местных японцев поступило свыше 450 аналогичных прошений66. Наряду с индивидуальными ходатайствами (в том числе одного из сыновей министра юстиции Озаки Юкио, 28-летнего летчика Озаки Юкитеру, желавшего воевать в русской авиации67) русское правительство получало и групповые заявления. Самое крупное предложение такого рода поступило от жителя префектуры Гумма Като Кицусабуро, который сообщил о 10 тыс. японцев, якобы собранных под знамена его дружины "Великий путь". В русском военном ведомстве, в отличие от внешнеполитического, к этим предложениям отнеслись всерьез. Осенью 1916 г. Генеральный штаб разработал план формирования в Московском военном округе нескольких японских батальонов, по 1100 пехотинцев в каждом, обусловив реализацию этого плана официальным согласием японского правительства, а также наличием среди волонтеров достаточного числа офицеров, в том числе способных изъясняться по-русски68.
      Однако японское правительство противилось подобным замыслам и в октябре 1916 г. предписало губернаторам "принять меры против возбуждения японскими запасными ходатайств о зачислении их добровольцами в союзные армии". Офицеров же среди волонтеров не оказалось вовсе: как сообщал посол В. Н. Крупенский, речь шла о представителях "самых низких слоев населения", не имеющих никакого образования; "никто из них в качестве офицера служить не может"69. Поэтому в декабре 1916 г. Военное министерство отказалось от идеи формирования японских батальонов70. 200 японских добровольцев, которые, по сведениям Одагири, к тому времени были собраны в одном из подмосковных военно-тренировочных лагерей71, вероятно, были тогда же отпущены домой.
      Большую заинтересованность русское командование проявило в том, чтобы получить укомплектованные части осадной артиллерии. Японское правительство, дважды обсудив эту просьбу, в начале ноября 1914 г. ее отклонило, ссылаясь на трудности практического характера, а также на "возможные смуты" в Китае. Однако 1 декабря в результате настояний маршала Ямагата и принца Кан-ина Военное министерство объявило русскому послу, что из освободившегося осадного парка Циндао Япония уступит России 60 гаубиц и крупнокалиберных пушек Круппа со снарядами, причем готова одновременно командировать своих артиллеристов для ознакомления с этими орудиями русских72. Стороны согласились, что число таких инструкторов должно быть минимальным: в Японии этого требовало "успокоение общественного мнения", в России - соображения престижа73 (генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович вообще запретил называть японцев инструкторами, находя это "обидным для русской артиллерии"). К началу апреля 1915 г. японские гаубицы были доставлены из Циндао. 16 апреля в Петроград прибыли и 29 японских артиллеристов (из них 12 офицеров, к которым позднее присоединился переводчик поручик Кимура) во главе с полковником Миягава. Официозная "Japan Times" истолковала их приглашение как недвусмысленное признание Петроградом достижений Японии в военной сфере и, одновременно, доказательство отсталости самой русской армии, которая-де "по-прежнему следует тактике времен Наполеона"74.
      После двухмесячного пребывания на артиллерийском полигоне под Лугой часть японцев была отправлена руководить установкой своих тяжелых орудий в крепости Гродно и Ревеля, другая часть продолжила обучение новых формирований, но уже в глубоком тылу - в Киеве, Казани, Саратове (по просьбе ГАУ, они обучали обращению не только с крупнокалиберной артиллерией, но и с 75-мм пушкой Арисака75). Вместо изначально предполагавшихся трех месяцев их командировка растянулась почти на год - 9 из 13-ти японских офицеров и 15 из 17-ти "нижних чинов" выехали из России лишь в январе 1916 г. (остальных вместе с Миягава ГАУ задержало еще на полгода). Представляя японских инструкторов к наградам, русское командование высоко оценило подготовку ими "целого комплекта офицеров и нижних чинов"76. Желание сотрудничества с японскими артиллеристами русское военное руководство тем временем потеряло. В 1915 г. на русском фронте действовало не менее 6 бригад, имевших на вооружении пушки Арисака (по 36 в каждой), ощущалась нехватка обученных артиллеристов. Несмотря на это, приглашать японских офицеров на постоянной основе в ГАУ не захотели "ввиду возможных недоразумений между ними и нашими нижними чинами"77. И не мудрено - большинство приглашенных японских артиллеристов были участниками русско-японской войны. В западноевропейской прессе распространялись слухи о трениях, якобы возникавших у японских инструкторов и с русским командованием78.
      К идее получить из Японии тяжелую артиллерию в 300 и более стволов, с большим боезапасом и лошадьми, великий князь Сергей Михайлович вернулся в ноябре 1916 г. при разработке в Ставке наступательных планов весенней кампании 1917 года79. Генерал-инспектор, вероятно, не думал, что для Японии заказ такого масштаба непосилен. Русский военный агент в Токио подсчитал, что для его исполнения японцам потребовалось бы не только опорожнить свои военные склады, но и разоружить часть крепостей и военных судов в строю80. Токио выразил готовность продать лишь 116 орудий крупных калибров, устаревших, нескорострельных или неудачных систем, без лошадей, с ограниченным боезапасом и не сведенных в батареи, оценив это свое предложение как "предельно возможное". Точка в возникших переговорах была поставлена весной 1917 года. Из предложенного японцами Маниковский согласился принять лишь 16 крупнокалиберных гаубиц без артиллеристов, но продолжал наставать на большом боекомплекте и тягловой силе81, чего японцы по-прежнему не обещали.
      Рассматривался также общий план посылки регулярных войск микадо на помощь Франции, привлекший внимание в странах Антанты особенно после взятия японцами Циндао. В декабре 1914 г. французский министр иностранных дел Т. Делькассэ неоднократно обсуждал этот вопрос с русским послом А. П. Извольским, поручив своему послу в Петрограде М. Палеологу вновь переговорить на тот же предмет с министром Сазоновым82. Однако твердость, с которой Япония отклоняла ходатайства союзников, уже в начале 1915 г. привела Малевского к выводу о "несбыточности" подобных надежд. Помимо огромных денежных трат (4 - 5 млрд. иен) и транспортного флота, которым Япония не располагала, учитывалось, что великие державы, одержав, благодаря Японии, победу над Германией, все равно отведут ей "последнее место при разделе добычи"; наконец, по открыто высказанному мнению японских генералов, "Японии вовсе невыгодно наживать себе в [лице] Германии непримиримого врага", особенно теперь, когда та уже вытеснена с Дальнего Востока83. Номер "Тайо", где оно было изложено, объявил "похороны вопроса об отправке японских войск в Европу" - именно так редакция журнала и озаглавила подборку генеральских статей.
      Миссии великого князя Георгия Михайловича и принца Кан-ина. Военные представители Японии, находившиеся в Ставке в Барановичах при главнокомандующем великом князе Николае Николаевиче, остались в Ставке и после его смены в августе 1915 г. и перебазировались вместе с самой Ставкой в Могилев. Император-главковерх общался с представителями союзных армий за обеденным столом и в своем рабочем кабинете в доме местного губернатора - как правило, после оперативного доклада начальника своего штаба. Сам стиль общения с иностранцами стал более открытым. "Государь с ними вошел в непосредственный контакт, советуясь с ними и обмениваясь мнениями, - сообщал дипломатический чиновник при Ставке князь Н. А. Кудашев министру С. Д. Сазонову. - Генералы от этого в восторге, и это понятно, ибо при великом князе они говорили только с [начальником штаба] Янушкевичем, так как великий князь, кажется из осторожности, избегал откровенностей с ними"84.
      У чинов Ставки рядовые члены японской военной делегации не оставили сильных впечатлений - вероятно, те попросту затерялись в толпе служащих Ставки, число которых при новом верховном увеличилось с 60 сразу до 250 - 300 человек. В памяти адмирала А. Д. Бубнова, например, японцы запечатлелись лишь поклонами и почтительным "шипением" при встречах с адмиральской четой в городском театре (чем всякий раз пугали адмиральшу)85. Представительство японской армии в России расширялось. В июле 1916 г. разрешение состоять при Кавказской армии получил, первым из иностранных офицеров, капитан-артиллерист Токинори Цурумацу86; осенью того же года на Румынский фронт вместе с полумиллионным русским экспедиционным корпусом в его штаб в Яссы отправились японские наблюдатели Икэда и подполковник Араки Садао. При штабе 5-й армии состоял полковник Исидзака Зензиро. В начале 1917 г., получив генеральские погоны, Исидзака сменил Одагири на посту военного атташе в Петрограде.
      В январе 1915 г. Оба был произведен в генерал-лейтенанты и вскоре отозван в Японию командовать дивизией87. Вместо него в русскую Ставку был направлен 45-летний генерал-майор Накадзима Масатакэ. В 1910 - 1911 гг. этот офицер состоял военным атташе в Петербурге, а непосредственно перед новым назначением в Россию занимал пост вице-директора Бюро военной статистики Военного министерства. Отправляясь на родину для участия в коронационных торжествах в Токио в конце 1915 г.88, Накадзима дал совет русскому императору направить в Японию личного представителя. Николай II согласился: "Решил послать Георгия в Японию", - записал он в дневнике 12 декабря (29 ноября) 1915 г.89, имея в виду Георгия Михайловича состоявшего в Ставке при его персоне. Великому князю надлежало поздравить японского императора с коронацией, благодарить за помощь в снабжении русской армии, а также добиваться дальнейшего увеличения поставок. Особый вес его поездке придавало то, что это было первое поздравление нового микадо с коронацией от европейского монарха и первый же визит в Японию представителя русского императорского дома после войны 1904 - 1905 годов. С начала мировой войны в токийских коридорах власти российским представителям не раз давали понять, что военные поставки можно сильно двинуть вперед прямым обращением Николая II к японскому императору.
      Для самого Георгия Михайловича, далекого от политики 52-летнего гурмана и нумизмата, на протяжении 20 лет управлявшего Русским музеем, подобное поручение стало неожиданностью90. 28 декабря 1915 г. великий князь отправился в путь, и уже 12 января 1916 г. был принят микадо в его токийском дворце91. Чествование великого князя внешне порой приобретало комические черты. "Весь японский двор с императором во главе, - вспоминал очевидец, - поражались его росту, и каждый хотел постоять с ним рядом, чтобы лучше почувствовать разницу"92. Осматривая морской арсенал в Курэ, великий князь "соизволил благодарить чинов и рабочих за старательное выполнение наших заказов [и] раздать рабочим 30 медалей за усердие"93. Престарелому маршалу Ямагата он вручил орден св. Александра Невского с бриллиантами. Омрачила поездку только тяжелая болезнь и последовавшая 1 февраля смерть Самойлова. В помощь военному агенту, особенно по военным заказам, еще раньше из Китая был выписан полковник Н. М. Морель. Командировка Мореля в Токио затянулась до конца 1916 г., пока его не сменил полковник В. А. Яхонтов.
      В общеполитическом плане поездка великого князя Георгия Михайловича вполне удалась. Пресса всех направлений приветствовала визит "как радостное событие, закрепляющее дружественные между обеими державами отношения"94. Министр иностранных дел барон Исии сообщил послу Великобритании в Токио, что после этого отношения между Россией и Японией из дружеских превратились прямо в "сердечные"95. 19 февраля 1916 г. Накадзима вместе с Георгием Михайловичем и его свитой вернулись в Петроград и 28-го явились в царскую Ставку. Ответом на визит великого князя стала поездка в Россию в сентябре - октябре 1916 г. двоюродного брата микадо 51-летнего Канин-но-Мия Котохито96. В Киеве и в обеих российских столицах его встречали столь же торжественно и радушно, как и великого князя в Японии. На Царскосельском вокзале Петрограда по случаю приезда японского принца была воздвигнута триумфальная арка, а в Ставке Николай II собственноручно прикрепил к его генеральскому мундиру высший российский орден св. Андрея Первозванного. Однако акцентировать в беседах с Канином вопрос о продолжении японских "услуг военного характера" России начальник штаба верховного главнокомандующего не рекомендовал97 даже несмотря на то, что в свите принца находились профессиональные артиллеристы - "полный" генерал Уцияма Кодзиро и полковник Накадзима Мисао.
      Хотя в Токио Георгий Михайлович в основном выполнял представительские функции (понимая неуместность прямых просьб из своих уст и следуя совету Накадзима: "Seulement pas un mot des fusils!"98), после подписания союзного договора между Россией и Японией летом 1916 г. японские газеты отметили "содействие его заключению" недавнего приезда посланца русского императора99. Политические разговоры вел сопровождавший великого князя руководитель IV (дальневосточного) отдела Министерства иностранных дел Г. А. Козаков. В ходе доверительных бесед с Тераучи и с министром Исии он упомянул о возможности продажи Японии, в обмен на оружие, участка КВЖД от Чанчуня до р. Сунгари. Россия в знак признательности за "чрезвычайно любезное отношение императорского правительства в вопросе о военных материалах как будто намерена нам уступить ветвь Восточно-Китайской железной дороги", - известил министр Исии посла Японии в Петрограде100. В свою очередь Козаков телеграфировал в министерство о принципиальном согласии японского правительства в виде ответного дружеского жеста отпустить 20 млн. патронов к полумиллиону ружей Арисака, приобретенных к тому времени Россией в Японии и Великобритании101. Правда, вопрос о поставках самих винтовок и артиллерии, в которых по-прежнему остро нуждалась русская армия, за время пребывания в Японии великого князя не продвинулся вперед ни на шаг. Известие об этом неприятно удивило Николая II102, однако не смогло поколебать репутацию Японии в Петрограде как "счастливое исключение из всех наших заграничных заказов"103. "Япония, - свидетельствовал военный министр А. А. Поливанов, - является поставщиком в высшей степени добросовестным и аккуратным. Как японское правительство, так и частные промышленники выполняют заказы хорошо, всегда в срок и несравненно дешевле, чем нам приходится платить в других союзных и нейтральных странах"104. Важным достоинством сотрудничества с Японией являлась всесезонность и сравнительная с европейскими морскими путями безопасность доставки ее военных грузов вглубь России, даже несмотря на сверхнапряжение транспортной системы лавинообразным ростом японского импорта. "Японский рынок очень нужен России", - признавал и генерал Д. С. Шуваев, преемник Поливанова на министерском посту, ранее главный интендант105.
      Военные поставки. Военные поставки Японии своему северному соседу явились локомотивом и стержнем отношений Петрограда и Токио 1914- 1917 гг.; коммерческие операции такого размаха были беспрецедентны в отношениях двух стран. В августе 1915 г. военный агент в Петрограде Одагири из беседы с начальником русского Генерального штаба вынес впечатление, будто за партию в 300 тыс. винтовок Россия готова уступить северный Сахалин106; продажа южной ветки КВЖД, на которую намекал в Японии Козаков, также подразумевала наращивание японских военных поставок. Любой сколько-нибудь важный русско-японский политический или финансовый документ военных лет, будь то таможенный тариф 1915 г. или новый устав тихоокеанского рыболовства, в той или иной степени принимал в расчет поставки Японией оружия, кораблей, боеприпасов и прочих военных материалов, их номенклатуру и сроки и порядок оплаты. Эти поставки заметно оздоровили экспортно-импортный баланс Японии и ее общее финансово-экономическое состояние.
      После 1905 г. среднегодовой торговый оборот России и Японии выражался скромной цифрой в 2 млн. иен; предвоенный максимум, достигнутый в 1914 г., составил 13,4 млн. - при общем внешнем товарообороте России и Японии в 2,7 и 1,1 млрд. руб./иен, соответственно107. Но уже за первый год мировой войны русские платежи Японии только по военным поставкам перевалили за 150 млн, превышение японского вывоза над ввозом в 1915 г. достигло 100 млн. иен. Впервые за много лет внешнеторговый баланс страны стал активным и оставался таковым до конца войны108. Основная часть золотого запаса Японии, хранившаяся в Лондоне (до осени 1915 г. практически все русские платежи по военным заказам в Японии проходили через лондонское отделение полуправительственного Иокогама Специ Банка), выросла до невиданных прежде 300 млн, а в самой Японии - до "выдающихся" (по словам "Japan Times") 170 млн. иен109. К концу 1915 г. золотая наличность Японии составляла уже 248 млн. иен, а спустя еще год - свыше 400 млн.110. Осенью 1917 г. эта сумма приблизилась уже к миллиарду иен111.
      Осенью 1915 г. японское правительство, отзываясь на просьбы русского правительства и стран Антанты, согласилось в течение ближайших пяти лет (до декабря 1920 г. включительно) поставить России 1,9 млн. винтовок и около 1,5 млрд. патронов112. Со своей стороны российское правительство выразило готовность немедленно инвестировать в расширение казенного военного производства и милитаризацию частной японской промышленности от 10 до 15 млн. иен (в счет будущих поставок), но отклонило это предложение Токио - главным образом, по причине отдаленности сроков исполнения контрактов113. К тому же не предполагалось совершать "перевооружение наших войск японскими винтовками", - отметил военный министр Поливанов в письме Сазонову. Японских винтовок не требовалось столько, сколько отечественных трехлинейных114, и требовались они исключительно на время войны.
      Но ряд контрактов был заключен, и Россия желала немедленно получить винтовки Арисака нового образца "в количестве, соответствующем тому, которое должна была бы израсходовать японская армия, если бы она принимала активное участие в сражениях против наших общих врагов"115. Это количество русское командование определило в 200 тыс. стволов - месячную потребность русской армии. Винтовок катастрофически не хватало, в январе 1915 г. в запасных батальонах одна винтовка приходилась на 10 человек, а оружейные заводы стали давать в месяц немногим более 123,5 тыс. винтовок лишь к концу 1915 года116. По донесениям Накадзима, с января по октябрь 1915 г. число винтовок на фронте уменьшилось с 1,5 млн. до "ужасающих" 600 тыс., что, по его мнению, было чревато дальнейшими военными неудачами, а затем и нарастанием внутренней напряженности. Он полагал, что "будущее всей войны зависит всецело" от того, удастся ли "восстановить боевую силу русской армии"117. Так же и Исии впоследствии утверждал, что своими военными поставками Япония стремилась поднять боеспособность русской армии, но прежде всего - предотвратить "внутренние потрясения" в России и тем самым "косвенно воспрепятствовать" ее "стремлению к сепаратному миру"118.
      В начале 1916 г. общая сумма русских военных заказов и закупок в Японии приблизилась уже к 290 млн. иен119, что составляло более половины всех поступлений тогдашнего государственного бюджета империи микадо (557 млн). По сведениям начальника ГАУ Маниковского, за годы войны Япония поставила российскому артиллерийскому ведомству 635 тыс. винтовок и 1135 орудий, или четвертую-пятую часть вооружения, полученного от всех союзников (около 2,5 млн. винтовок и 5625 орудий)120. В самой Японии считали, что с учетом поставок и морскому ведомству России было продано около 820 тыс. винтовок121. Все поставленные в Россию за годы войны в долг товары военного назначения, оцениваемые в 300 млн. иен122, на две трети были обеспечены золотом123. Из Владивостока на Японские острова золото перевозил отряд японских военных судов под командой контр-адмирала Идэ Кенджи. Последний контракт на 7,8 млн. иен русский военный агент подписал с синдикатом Тайхей-Кумиай 5 сентября 1917 года124. 7 ноября того же года в Цуруга русский "доброволец" "Симбирск" принял на борт заключительную партию в 20 тыс. стволов из предусмотренных этим контрактом 150 тыс. японских винтовок нового образца.
      Наряду с центральными и местными (дальневосточными) военными учреждениями заказы в Японии размещали Красный Крест, Центральный военно-промышленный комитет, Главный уполномоченный по снабжению металлами. Не отставали и гражданские министерства - торговли и промышленности, путей сообщения, земледелия, финансов. Первое закупало в Японии портовые краны (у компании Мицубиси) и машины для угледобычи (у Исикавадзима); второе - свинец (у Мицуи) и аппараты Морзе (у Окура); третье - удобрения и медикаменты. Финансовое ведомство организовало чеканку русской серебряной монеты на монетном дворе Осака. Благодаря русским казенным заказам и закупкам в Японии появлялись новые или расширялись, перепрофилировались промышленные предприятия. Был заново отстроен механический завод Масуда в Осака, стал пороховым бывший целлулоидный комбинат Абоси и т.д. В общем, наблюдался бурный рост японской промышленности в условиях небывалого финансового благополучия. В 1917 г. доходы государственного бюджета составили 813,3 млн. иен, превысив сметные исчисления на 212 млн; бюджетный профицит в том же году выразился цифрой в 222,5 млн125, или почти 40% всех государственных поступлений двухлетней давности. В целом, в годы войны Россия, как крупнейший покупатель японского оружия и военных материалов, внесла важный вклад в экономический рост и модернизацию Японии, которая в основном была завершена к 1930 году126. Экономическое процветание сказалось и на повседневной жизни подданных микадо. В начале 1920-х годов русский очевидец наблюдал, как японский народ, "увеличивший за время войны свое благосостояние, становился все более и более европеизированным"127.
      Частный бизнес в японо-русском сотрудничестве. Обмен делегациями. "Желтый труд" в России. По условиям японского военного ведомства, все оружие, боеприпасы и львиная доля других военных поставок России осуществлялись синдикатом Тайхей-Кумиай, через который Япония уже продавала вооружение в Китай, Мексику и Таиланд (Сиам). Синдикат объединял крупные частные экспортно-импортные фирмы Мицуи, Окура и Таката, но за рубеж поставлял продукцию японских государственных предприятий. Согласно официальной версии, доходность Тайхей-Кумиай по военным поставкам составляла лишь 3 - 5%128, из чего следует заключить, что большую часть своих прибылей синдикат перечислял в казну. По наблюдению профессора Д. Н. Тодоровича, японский бизнес стремился использовать благоприятную конъюнктуру для упрочения экономических связей с Россией в расчете и на послевоенный период129. В 1914 - 1916 гг. на российский рынок вышли (или проявили заинтересованность в этом) многие крупные частные японские фирмы: Мицубиси, Исикавадзима (судостроительное и механическое производства), Сузуки, Карацу (сталелитейное производство и экспортно-импортные операции), Абоси (порох), Асано (цемент), Токичи Ивамото, Тамайя, Г. Накамура, Г. Мацумото, К. Томода (медикаменты, аптекарские товары, медицинское оборудование), поставщик двора Нисимура (изделия из шелка), Общество Южно-Маньчжурской железной дороги (пассажирские и грузовые железнодорожные и водные перевозки, туризм) и др. Активность японского бизнеса порождала в воображении петроградского корреспондента римской газеты "Giornale d'ltalia" картины японских пароходов, бороздящих русские реки, и мужиков, пашущих землю плугами японского же производства; итальянский журналист заключал, что "японцы поставили своей задачей завоевание одного из первых мест по ввозу в Россию всевозможных машин и инструментов"130.
      Весной 1915 г. крупнейшие японские чаепроизводители, собравшиеся в загородной резиденции "гэнро" маркиза К. Иноуэ в Окицу (близ Сидзуока, центра чайных плантаций Средней Японии), обсуждали возможность переориентации своей продукции с американского на русский рынок. Посол Малевский из бесед с представителями японского торгово-промышленного мира вынес убеждение в том, что Япония заинтересована не только в традиционных статьях российского экспорта (кожи, зерно, бобы), но и в листовом железе, нефти, древесине, стекле, солоде, хмеле, шерсти и других товарах, до войны поступавших из Германии и Австрии131. Отставной генерал Мудзимура в 1915 г., изучив перспективы японо-русского экономического сотрудничества в Маньчжурии и Монголии, представил Малевскому обстоятельную записку по этому вопросу. В начале 1916 г. обсуждалась возможность создания в Токио Русско-японского банка с уставным капиталом в 30 млн. иен - ввиду "колоссального увеличения торгового оборота между обеими державами", специально для финансирования военных заводов132. Год спустя токийские дипломаты зондировали возможность открытия в Петрограде и Москве отделений Иокогама Специ Банка133.
      Стремление к расширению сотрудничества с Россией требовало разностороннего изучения потенциального партнера и упрочения связей в его военных и торгово-промышленных кругах. Свои постоянные представительства в Петрограде, Москве и Владивостоке учредили Мицуи, Мицубиси, Таката, Окура, Кавагуси и другие японские компании. В годы войны обычным делом стало посещение японскими делегациями российских военных объектов и промышленных предприятий, многомесячные командировки гражданских и военных чиновников. В марте 1915 г. крепости Кронштадта и Ревеля осматривали представители Морского министерства контр-адмирал Акияма и капитан 2-го ранга Яманаси134. Младшие японские офицеры месяцами находились в России "с научными целями" или "для изучения русского языка". В марте 1916 г. петроградский авиационный завод акционерного общества "В. А. Лебедев" посетила группа офицеров во главе с морским атташе Сузуки Отомэ135. Генерал М. Фукуда с сослуживцами в июле 1916 г. побывал на нескольких оборонных предприятиях Петрограда и губернии, а затем осмотрел военные заводы Киева, Москвы, Тулы (оружейный) и Казани (пороховой)136. По сведениям военного атташе Одагири, только за первую половину 1916 г. российские оборонные предприятия посетили восемь японских делегаций, а действующую армию пять. Иногда "одна партия еще не успела вернуться с фронта, - писал японский атташе, - как уже прибывает следующая"137. Потребность в японской бумаге в издательствах и типографиях Одессы выясняли представители крупных японских бумажных фабрик138. В ноябре 1916 г. для участия в подъеме затонувшего линкора "Императрица Мария" в Севастополь по просьбе русского морского ведомства была командирована группа японских морских специалистов139.
      В августе 1916 г. в Петроград прибыла делегация Палаты пэров японского парламента во главе с графом Тэразима Сейициро. За всю 30-летнюю историю японского парламента это была третья поездка такого рода за рубеж и первая - в Европу. Несмотря на неофициальный характер визита, председатель Совета министров распорядился оказать японцам "радушный прием", дабы сделать из него "звено в цепи дружеских отношений, связывающих нас с Японией, крайне ценных при переживаемых нами исторических событиях"140. Последовали рауты, приемы, банкеты и концерты, а кроме того японские парламентарии нашли время посетить московские ткацкие фабрики - товарищества Прохоровской Трехгорной мануфактуры и шелковую Щенковых и Жиро141. Принц Кан-ин осенью 1916 г. помимо посещения петроградских театров, военных учебных заведений и госпиталей (включая лазарет японского Красного Креста на Екатерининской улице) в качестве президента Японо-русского общества коммерческих связей осмотрел Экспедицию заготовления государственных бумаг и Путиловский завод с верфью. Одновременно с пэрами и принцем, но уже без всякой шумихи, по заданию японского Министерства земледелия и торговли, секретарь министерства Номари Хироси и чиновник Куракава Нагамицу объехали села Иркутской губернии142.
      В январе 1917 г. для "установления более тесной связи с Японией и обеспечения после войны сбыта японских товаров" в Петроград явился чиновник Министерства финансов Имамура143.
      Оптимистично были настроены посол Малевский и агент Министерства финансов в Китае Г. Г. Сюнненберг, который в серии записок 1914 - 1915 гг. разработал проект "замещения" прежнего германо-австрийского импорта в странах Дальнего Востока однородными русскими товарами. Русские предприниматели, в отличие от государственных структур, вяло реагировали на сигналы со стороны японского бизнеса. За первую половину 1916 г. ввоз японских "гражданских" товаров в Россию превысил их вывоз из России в Японию в 36 раз (62 : 1,7 млн. иен144). Они, скорее, даже сторонились японских конкурентов: летом 1915 г. съезд представителей железных дорог и пароходных обществ вместе с рядом биржевых комитетов дружно отвергли установление прямого грузообмена с Японией через Владивосток, Дайрен и Фузан и далее по ЮМЖД и КВЖД, усмотрев в этом предложении японцев попытку "подорвать интересы русского мореходства на Дальнем Востоке и значение владивостокского порта"145. За годы войны в Японию наведалось несколько десятков русских, в основном дальневосточных, комиссионеров и купцов. Заметным типом российского бизнесмена, интересующегося гешефтом в Японии, являлись авантюристы с соответствующим довоенным (до русско-японской войны) "стажем" и репутацией, вроде А. Л. Животовского146, А. А. Масленникова или Ю. И. Бринера - по характеристике артиллериста Федорова, "стая волков", жадных до легкой добычи147. Постановление Харбинского Общества русских ориенталистов в 1915 г. констатировало тщетность надежд на прогресс торговли с Японией. Попытка Л. В. фон Гойера, в 1904 - 1905 гг. чиновника Министерства финансов и сотрудника русской секретной службы в Шанхае, а в 1916 г. управляющего Пекинским отделением Русско-Азиатского банка, закупить в Иокогаме шелк на 60 млн. иен для русской промышленности провалилась за неполучением японского кредита148. В Петрограде изучением перспектив "гражданской" русской торговли на дальневосточных рынках озаботились только весной 1916 г. (с этой целью Российская экспортная палата командировала в Японию приват-доцента столичного университета П. Ю. Шмидта149), а о создании в России Японо-русского (со смешанным капиталом) банка - лишь летом 1917 года150.
      Как это ни парадоксально, главный интерес частного русского бизнеса в отношении Японии оказался сфокусирован на трудовых ресурсах этой страны, ввиду нехватки рабочих рук в России (за годы войны в действующую армию в общей сложности было призвано 19 млн. мужчин). Имелось и "встречное движение" - со стороны самих японцев, которыми отнюдь не всегда двигало стремление подзаработать. В январе 1916 г. российский, вице-консул в корейском Фузане получил коллективное письмо от 106 рабочих осакского арсенала. Японские мастера из чувства союзнического долга изъявили желание работать на русских оружейных заводах - за то же вознаграждение, что и на родине, днем и ночью и даже не претендуя на возмещение путевых издержек151. Из тех же побуждений члены Токийской ассоциации автомобилистов (Hatsudoku-Kyokai) предложили себя в качестве шоферов для русской действующей армии. Более 80 жителей корейского Чончжина также направили местному русскому вице-консулу прошения о работе в России. При этом, однако, заявители - каменотесы, штукатуры, плотники, землекопы (более 60 из них были корейцами) - рассчитывали на вознаграждение, вдвое-втрое превышавшее их обычный заработок152. Всем им русское правительство отказало - в основном по причине незнания русского языка и незнакомства с "бытовыми условиями" России.
      В самой России в отмене ограничений на применение "желтого труда" в первую очередь были заинтересованы крупные предприятия военного значения. В мае 1915 г. управляющий одного из горнозаводских округов (Нижнетагильского в Пермской губернии) молил губернатора "не допустить до полного кризиса" и разрешить привлечь на подсобные работы (заготовку леса) как военнопленных, так и "китайцев, японцев и корейцев числом до 1000 человек"153. Министерство торговли и промышленности, запрошенное Пермским губернатором, санкционировало временный наем азиатов. Аппетиты промышленников росли, и в сентябре того же года в японское посольство в Петрограде поступил запрос Центрального военно-промышленного комитета уже на 340 тыс. японских "кули" для работ на угольных копях юга России. Сообщая об этом премьеру Окума, посол Мотоно предположил, что специально обученные люди, направленные в числе чернорабочих, могли бы "изучить места иммиграции в Россию, что чрезвычайно важно для будущего"154. Однако комбинация с "армией" японских углекопов не удалась, и проблема дефицита рабочих рук в русской промышленности осталась нерешенной до конца войны. В июне 1916 г. начальник штаба верховного главнокомандующего писал императору о необходимости "применить в широких размерах на заводах, работающих на оборону, а также для добывания топлива и металлов... труд восточных народов - китайцев, японцев, персиян и проч."155. При этом официозная газета "Новое время" предупреждала о возможных политических и санитарно-эпидемиологических последствиях безоглядно широкого применения "желтого труда", правда, имея в виду исключительно жителей Поднебесной156.
      Россия и Япония в 1917 - начале 1918 года. "Министерская чехарда" 1916- 1917 гг. и другие признаки обострения политической обстановки в России вызывали обеспокоенность в Токио. В одной из передовиц февраля 1917 г. влиятельная "Асахи" указывала на "мрачные перспективы внутренней политической ситуации в России"157. Более всего в Японии, как и в странах Антанты, опасались прихода к власти "германофильской партии" и, как следствие, заключения Россией сепаратного мира с Германией. "Из всех вопросов, связанных с мировой войной, этот вопрос имел наибольшую важность для Японии", - признавал позднее К. Исии158. Д. И. Абрикосов вспоминал, с каким скепсисом чиновники токийского "дома в Касумигасэки" (Министерство иностранных дел) выслушивали бодрые сообщения его коллег о событиях в Петрограде: "Мудрый министр иностранных дел виконт Мотоно, бывший японским послом в Санкт-Петербурге около десяти лет, только качал головой и признавался, что, по его сведениям, дела в России обстоят много хуже"159. Он же сообщил русским дипломатам в Токио об отречении Николая II, а в дальнейшем и об аресте Временного правительства. Обуреваемый тяжелыми предчувствиями, весной 1917 г. один из представителей только что свергнутой династии (великий князь Гавриил Константинович) заявил о желании поселиться в Японии160, пополнить своей персоной 8-тысячную русскую колонию этой страны. Губернатор Сахалина Д. Д. Григорьев поспешил перебраться в Иокогаму. Бывший начальник Азиатской части Главного штаба отставной генерал М. М. Манакин перед отъездом в Японию в мае 1917 г. изъявил Козакову готовность по прибытии в Токио "исполнять любую работу в посольстве или консульствах"161. Посол Крупенский докладывал, что вследствие неудачного летнего наступления Юго-Западного фронта и особенно под впечатлением июльского большевистского путча в столице "настроение японских правящих кругов стало более сдержанным и менее для нас благоприятным"162.
      Летом 1917 г. для выяснения "действительного" положения в стране и "среди различных классов ее населения", по поручению Токио и под видом командировки от Общества Южно-Маньчжурской железной дороги, из Харбина в российскую столицу отправились директор Общества Каваками Тосицунэ и один из его служащих163. Генеральный консул во Владивостоке Кикучи Гиро с той же целью предпринял объезд Приамурья. Летом-осенью 1917 г. русские дальневосточные власти обнаружили наплыв в край японских жандармов, агентов тайной полиции и офицеров164, которые прибывали под видом старателей или коммерсантов, представителей горнозаводской фирмы Кухара (из Кобе) "для покупки приисков" (в числе прочего эта фирма занималась разведкой золота на русском Дальнем Востоке). Одновременно был отмечен рост японского военного присутствия на севере Кореи и заготовка военных припасов в ее пограничных с Россией районах165. В среде гражданского населения распространялись слухи о скорой оккупации Приморья и Приамурья166. Со своей стороны, командующий войсками Приамурского военного округа начал исподволь укреплять стратегические пункты округа, готовясь к отражению вторжения.
      Состояние российских финансов также вызывало опасения в Токио. Военные закупки в Японии поглощали менее одного процента суммарного военного бюджета России, который по состоянию на вторую половину 1917 г. был исчислен в размере 49,8 млрд. руб. (по подсчетам еще императорского Министерства финансов, один день войны в среднем обходился русской казне в 15 млн. рублей167). Однако при этом сумма внутреннего и внешнего государственного долга, включая заимствования в Японии, была лишь немногим меньше потраченного на войну (около 44 млрд. руб. на 1 июля 1917 г.), при ожидаемом годовом доходе бюджета всего в 5,4 миллиарда. Другими словами, Россия погрязала в неоплатных долгах. Проанализировав эти цифры, в августе 1917 г. Временное правительство было вынуждено констатировать "чрезвычайное расстройство" российских финансов168. Несмотря на это, в Токио, хотя все менее охотно, продолжали предоставлять России займы. Последние контракты с Банком Японии о заимствованиях Крупенский от лица своего правительства подписал 8 октября 1917 г. на 66,7 млн. и 8 ноября на 50 млн. иен169. Большая часть полученных средств пошла на погашение ранее сделанных в Японии займов и оплату просроченных платежей по военным поставкам. Однако эти суммы не покрывали даже долгов по уже заключенным в Японии военным контрактам, которые составляли на тот момент немногим менее 123,5 млн. иен.
      После октябрьского переворота японское посольство в Петрограде получило указание своего министра исключить любые шаги, "которые могут быть расценены как признание большевистского режима"170; токийские русофилы разделились на противников (Мотоно) и явных либо тайных сторонников (Тераучи, Танака, Араки) вооруженного вмешательства во внутрироссийские дела. Русская миссия в Токио, единодушно отвергнувшая сотрудничество с "рабоче-крестьянской" властью, с ноября 1917 г., по оценке Абрикосова, превратилась в оторванное от родины "посольство без правительства". Несмотря на непризнание Японией большевистского режима и нараставший в самой России хаос, разновластие и неразбериху, военные грузы из Японии продолжали поступать. Как и в прежние годы, ими ведали посольские военный и военно-морской агенты. Последние суда русского Добровольного флота с военным имуществом и боеприпасами они отправили из Иокогамы во Владивосток в феврале 1918 года171. На владивостокском рейде в тот момент уже стояли японский, британский и американский крейсера - посланные в январе под предлогом охраны местной японской колонии и военных складов Антанты172, фактически они положили начало интервенции союзников на русском Дальнем Востоке. Тем временем на противоположном конце бывшей Российской империи завершалась подготовка советско-германского сепаратного мира, спасительного для большевистского режима. До подписания Брестского договора оставались считаные дни.
      Весной 1918 г. многие на Западе, вспоминал Уолтер Липпман, были напуганы выходом России из войны и требовали замены исчезнувшей русской армии "бездействовавшей японской" - "они были столь убеждены в необходимости второго фронта и в доблести японских солдат, что мысленно перенесли эту армию из Владивостока в Польшу на ковре-самолете"173. В свою очередь, вождь большевиков в начале мая 1918 г. убедил соратников пренебречь союзом с Токио, "ибо война против Германии грозит непосредственно большими потерями и бедствиями, чем против Японии"174. В тот момент потенциальная японская угроза и вообще дальневосточная тематика не слишком тревожили большевистский ареопаг, объявивший, что для него "интересы мирового социализма выше интересов национальных, выше интересов государства"175. Токийские аналитики заключили, что внешнеполитический курс новых правителей России делал добрососедскую политику Японии к ней "совершенно напрасной"176.
      Примечания
      Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ. Проект N 12 - 31 - 10005.
      1. О процессе русско-японского сближения в 1905 - 1914 гг. см.: ШУЛАТОВ Я. А. На пути к сотрудничеству: российско-японские отношения в 1905 - 1914 гг. Хабаровск-М. 2008. См. также: BERTON P. A New Russo-Japanese alliance? Diplomacy in the Far East during World War I. - Acta Slavica laponica, 1993, N 11; EJUSDEM. Russo-Japanese relations, 1905 - 1917. From enemies to allies (Routledge-London-N.Y. 2012).
      2. МАРИНОВ B.A. Россия и Япония перед первой мировой войной (1905 - 1914 гг.). М. 1974, с. 5.
      3. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 162 (телеграмма генерала Самойлова в ГУГШ, 22.VII/4.VII1.1914); л. 164 (телеграмма помощника военного агента в Китае капитана В. В. Блонского в ГУГШ, 22.VII/4.VIII. 1914).
      4. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. Р-5980 (Российский военный агент в Японии), оп. 1, д. 1, л. 428. Телеграмма в ГУГШ, 22.VU/4.VIII.1914.
      5. Российский государственный архив военно-морского флота (РГА ВМФ), ф. 418 (Главный морской штаб), оп. 1, д. 4528, л. 12. Телеграмма посла Н. А. Малевского-Малевича министру иностранных дел С. Д. Сазонову, 25.VII/7.VIII. 1914.
      6. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 150 (Японский стол), оп. 493, д. 1861, л. 34. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 27.VII/9.VHI. 1914.
      7. Там же, ф. 133 (Канцелярия министра), оп. 470, д. 70, л. 31. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 1/14.VIII.1914.
      8. BERTON P. Russo-Japanese relations, p. 22. Э. А. Барышев также полагал, что начало этим контактам положила русская сторона в лице начальника ГАУ Д. Д. Кузьмина-Караваева, который будто бы запросил японского военного атташе в Петрограде Т. Какизаки о покупке в Японии артиллерии и снарядов, правда - лишь после того, как посол И. Мотоно познакомил представителя фирмы Мицуи Ямамото Шотаро с "высшим руководством Военного министерства" (BARYSHEV Ed. The General Hermonius mission to Japan (August 1914 - March 1915) and the issue of armaments supply in Russo-Japanese relations during the First World War. - Acta Slavica laponica, 2011, N 30, p. 23). Однако, согласно русским источникам, попытку переговоров с ГАУ (причем позднее и только относительно возвращения России порт-артурских трофеев) предпринял сам Какизаки, но безуспешно - по сведениям Самойлова, его там попросту "не поняли" (РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 153. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 14/27.VIII. 1914). В другой работе Барышев признает, что почин все-таки был японский, но якобы "целиком принадлежал торгово-промышленным кругам", которые "искусно пытались создать у российского правительства впечатление, что на оказание помощи России готово правительство Японии" (БАРЫШЕВ Э. А. Японские винтовки на русском фронте во время первой мировой войны (1914 - 1917 гг.): малоизвестные страницы двустороннего сотрудничества. В кн.: Япония 2011. Ежегодник. М. 2011, с. 240, 252). В действительности инициатива исходила от официального Токио, который первоначально из осторожности предполагал действовать через частные фирмы. Кстати, именно так ситуацию "прочитали" и в самой России. Например, о надежности компании Мицуи как торгового партнера Петроград запросил Самойлова лишь в конце сентября 1914 г., когда военно-техническое сотрудничество с Японией уже стало приобретать практические очертания (ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 450. Телеграмма генерал-квартирмейстера ГУГШ генерала Н. А. Монкевица Самойлову, 12/25.IX.1914).
      9. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 70, л. 7. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 22.VII/ 4.VIII.1914.
      10. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1488, л. 2 - 6. Переписка Малевского-Малевича с Сазоновым, вторая половина июля 1914 года.
      11. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 422. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 15/28.V1I.1914.
      12. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 132, л. 240. Телеграмма И. Мотоно министру иностранных дел Т. Като, 10.VIII.1914 г. Эта и цитируемые ниже телеграммы иностранных дипломатов были расшифрованы и переведены на русский язык в российском МИД. Всего за годы войны здесь было перехвачено и расшифровано около 200 секретных японских депеш. Многие были представлены на "высочайшее благовоззрение" и имеют отметку об их прочтении императором.
      13. МАНИКОВСКИЙ А. А. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. М. 1937, с. 59 - 60.
      14. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 432, 438. Телеграммы Монкевица Самойлову, 20.VII/12.VU1. и 5/18.V1II.1914.
      15. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 158. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 6/19.VII1.1914.
      16. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 75а, л. 404. Телеграмма товарища министра иностранных дел А. А. Нератова Малевскому-Малевичу, 19.VIII/1.IX.1914.
      17. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4060, л. 15 - 15об. Начальник ГАУ Д. Д. Кузьмин-Караваев - начальнику Генерального штаба М. А. Беляеву, 9/22.VIII.1914; л. 25. Телеграмма начальника хозяйственного отдела ГАУ генерала Е. К. Смысловского Самойлову, 28.VIII/10.IX. 1914; ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 450. Телеграмма Монкевица Самойлову, 12/25.IX. 1914.
      18. Архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (Архив ВИМАрт), ф. 45р (В. Г. Федоров), оп. 2, д. 6 (без нумерации листов). В. Г. Федоров - жене в Петроград, 2/15.Х.1914.
      19. МАНИКОВСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 277.
      20. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 51об. -52. Э. К. Гермониус - Д. Д. Кузьмину-Караваеву, 9/22.1.1915.
      21. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 45, л. 13; BARYSHEV Ed. The general Hermonius mission to Japan, p. 31 - 32.
      22. АВПРИ, ф. 150, on. 493, д. 922, л. 317об. Малевский-Малевич -Сазонову, 4/17.Х.1914.
      23. Международные отношения в эпоху империализма (МОЭИ). Сер. 3. Т. 7. Ч. 1. М. -Л. 1935, с. 156 - 157. Малевский-Малевич - Сазонову, 19.1/1.II.1915.
      24. Цит. по: BARYSHEV Ed. Op. cit., p. 38.
      25. АВПРИ, ф. 150, on. 493, д. 1875, л. боб. Гермониус - Нератову, 23.III/5.IV.1915.
      26. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 108. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 17/30.IX. 1914.
      27. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. I, д. 1, л. 449, 450, 459. Телеграммы Самойлова в ГУГШ, 25.VIII/7.IX., 31.VIII/13.IX; 9/22.IX.1914.
      28. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 51.
      29. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1869, л. 23об. Малевский-Малевич - Сазонову, 19.I/2.II.1915.
      30. РГВИА, ф. 369 (Особое совещание по государственной обороне), оп. 20, д. 6, л. 12 - 12об.
      31. "Низы великолепны. Офицерство строевое превосходное. Но верхи, верхи слабы и слабы", - писал в дневнике 6 июня 1915 г. командир Белевского полка генерал-майор М. С. Галкин - совершенно в духе наблюдений японского генерала (Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки, ф. 802, к. 2, д. 4, л. 283). "Подготовка многих старших начальников к началу войны была недостаточна, - свидетельствовал другой генерал, - и назначения на старшие должности носили случайный характер" (ХОЛЬМ-СЕН [И. А.]. Мировая война. Наши операции на Восточно-Прусском фронте зимою 1915 г. Париж. 1935, с. 274).
      32. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 137, л. 21. Телеграмма полковника М. Одагири в Токио, в Главный штаб, 18.11.1915.
      33. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 123 - 124об. Малевский-Малевич - Сазонову, 26.III/ 8.IV.1915.
      34. Первым японским государственным деятелем, получившим высокий русский орден, стал граф Окума Сигэнобу, еще в начале 1880-х гг. награжденный св. Анной 1-й степени, а позднее и орденом Белого Орла. В годы первой мировой войны, занимая пост премьер-министра, на торжественные церемонии, включая придворные, он надевал исключительно японские и русские ордена.
      35. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 211. Малевский-Малевич - Сазонову, 16/29.VI.1915.
      36. Там же, л. 228, 64об. Малевский-Малевич - Сазонову, 30.V1/13.V1I, 9/22.11.1915.
      37. Там же, л. 272 - 272об. Перевод статьи С. Окума "Англия после войны Наполеона 1 и Япония после настоящей войны" из августовского (1915 г.) номера журнала "Ниппон".
      38. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 95, л. 5об. -6. Перевод речи Мотоно в Нижней палате парламента Японии 23 января 1917 года.
      39. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 404. Перевод статьи "Япония как хозяйка Дальнего Востока" (Хоци, 28.XI.1915).
      40. Там же, л. 474об., 117. Переводы статей Оба Кагеаки в январском (1915 г.) номере журнала "Ниппон" и Адачи в апрельском номере.
      41. Там же, л. 363. Малевский-Малевич - Сазонову, 9/22.Х.1915. Излагается содержание публичной лекции бывшего министра иностранных дел барона Т. Като (по публикации газеты "Ямато").
      42. Там же, л. 332об. Приветственное письмо Окума председателю 5-го Международного конгресса мира в США, 21.IX.1915.
      43. Там же, д. 925, т. 1, л. 59об. В. Н. Крупенский - министру иностранных дел Н. Н. Покровскому, 27.II/12.III.1917.
      44. Там же, д. 922, л. 260 - 260об. Малевский-Малевич - Сазонову, 10/23.VIII.1914.
      45. Новое время, 6/19, 13/26, 14/27.VII1.1914.
      46. Сотрудники дипломатического корпуса в японской столице со стажем не были склонны преувеличивать спонтанность таких общественных проявлений. Секретарь русской миссии Д. И. Абрикосов, например, так описывал организацию подобных шествий: "Процессии организовывались очень просто. Все, кто хотел участвовать, получали в полиции фонарь и 25 йен. Результат был весьма впечатляющ.. Мимо ворот, в которых стояли посол и весь штат, проходили тысячи несущих фонари японцев, каждый из которых хотел пожать руку чиновника. Это длилось часами, и новичок мог подумать, что и впрямь приобрел огромную популярность среди жителей Токио. На самом деле это было всего лишь результатом свободного вечера и платы в 25 йен" (АБРИКОСОВ Д. Судьба русского дипломата. М. 2008, с. 302).
      47. BERTON P. Russo-Japanese relations, p. 14, 16, 18.
      48. BARYSHEV Ed. Op. cit., p. 30. Это верно и в отношении японского военного флота. Расходы на армию за 1914 - 1918 гг. выросли менее чем вдвое (с 87,7 млн. до 152 млн. иен), тогда как бюджет флота почти утроился (с 83 до 216 млн. иен) (STRACHAN H. The First World War. Vol. 1. Oxford. 2001, p. 481).
      49. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 159. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 3/16.VIII.1914.
      50. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 134. Малевский-Малевич - Сазонову, 28.III/10.IV.1915.
      51. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 516, оп. 241/2870, 1916 г., д. 1, л. 54.
      52. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 104. Малевский-Малевич - Сазонову, 19.V/1.VI.1915. Кроме них в этом списке фигурировали помощник военного министра (а вскоре министр) генерал Осима Кенъичи и адъютанты военного и морского министров в полковничьих чинах.
      53. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 96. Малевский-Малевич - Сазонову, 26.II/II.III.1915.
      54. X. Стрэчан заблуждается, отводя эту роль России. Не вполне верно и его утверждение, что Япония "твердо и последовательно отвергала" предложения такого рода, поскольку "японские солдаты могли быть также обеспокоены своей возрастающей тактической и технической отсталостью" (STRACHAN H. Op. cit., p. 493).
      55. ДАНИЛОВ Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. Париж. 1930, с. 259.
      56. VEDETTE E. The full value of the Japanese alliance. - Fortnightly review, October 1914, p. 808- 814; Русское слово, 20.VI/3.VII.1915; Биржевые ведомости, 24.VI/7.VII.1915; Новое время, 27.VI/10.VII.1915; и др.
      57. МОЭИ. Сер. 3, т. 8, ч. 1, с. 274.
      58. ИСИИ К. Дипломатические комментарии. М. 1942, с. 83.
      59. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 132, л. 252. Телеграмма министра Като послам в Лондоне (барону К. Иноуэ) и в Петрограде (Мотоно), 19.VIII.1914.
      60. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4059, л. 4. Телеграмма управляющего дипломатической канцелярией при Ставке Н. А. Базили в МИД, 21.VIII/3.IX.1914.
      61. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 132, л. 259. Телеграмма Като Мотоно, 7.IX.1914.
      62. Там же, д. 75-б, л. 104. Телеграмма Сазонова Малевскому-Малевичу, 13/26.IX. 1914.
      63. Там же, д. 76, л. 393. Телеграмма Нератова Малевскому-Малевичу, 20.XII.1914/2.I.1915.
      64. Там же, л. 381. Телеграмма Сазонова послу в Лондоне А. К. Бенкендорфу, 18/31.XII.1914.
      65. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 7777, л. 10. Телеграмма начальника штаба Приамурского военного округа генерала А. С. Санникова в ГУГШ, 10/23.XI.1914; АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 4. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 3/17.I.1915; ф. 150, оп. 493, д. 1889, л. 42. Для сравнения: в октябре 1915 г. в русскую действующую армию было принято 3 тыс. добровольцев-корейцев, которые нелегально покинули родину после ее аннексии Японией (там же, д. 1861, л. 218).
      66. РГВИА, ф. 2000, оп. 3, д. 2675, л. 1. IV (дальневосточный) отдел МИД - в ГУГШ, 28.III/ 10.IV.1915.
      67. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1889, л. 106 - Юбоб. Малевский-Малевич - Нератову, 27.11/ II.III.1916.
      68. Там же, л. 61 - 61об. Мобилизационный отдел ГУГШ - в IV отдел МИД, 18.IX/I.X.1916.
      69. Там же, л. 64об. Донесение посла В. Н. Крупенского в МИД, 24.X/6.XI. 1916.
      70. Там же, л. 67. Мобилизационный отдел ГУГШ - в IV отдел МИД, 30.XI/I3.XII.1916.
      71. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 183. Телеграмма генерала Одагири помощнику военного министра, 15/28.IX.1916.
      72. Там же, д. 70, л. 104; д. 348, л. 76. Телеграммы Малевского-Малевича Сазонову, 22.X/4.XI, 20.XI/3.XII.1914.
      73. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4059, л. 39. Телеграмма Гермониуса в ГАУ, 12/25.XII.1914; л. 85 - 86. Переписка Маниковского с ГУГШ, декабрь 1914 года.
      74. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1870, л. 16. Вырезка из "Japan Times" за апрель 1915 г. (статья "Artillery versus cavalry & infantry"). На полях рукописная помета: "Результат наших благотворительных покупок в Японии".
      75. Архив ВИМАрт, ф. 6 (ГАУ), оп. 1/1, д. 1535, л. 333-ЗЗЗоб. Маниковский - полковнику Миягава, 11/24.VI.1915.
      76. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1875, л. 19. ГУГШ - в МИД, 17/30.VIII. 1915.
      77. РГИА, ф. 1278, оп. 7, д. 1642, л. 23. Протокол совещания Бюджетной комиссии Государственной думы по смете ГАУ, 9/22.XI.1915.
      78. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1861, л. 247. IV отдел МИД - в ГУГШ, 6/18.VIII.1916.
      79. Там же, д. 1872, л. 164. И.д. начальника ГУГШ П. И. Аверьянов - в МИД, ноябрь 1916 года.
      80. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 6, л. 346 - 347. Телеграмма военного агента полковника В. А. Яхонтова в ГУГШ, 2/15.1.1917. То, что не вполне, может быть, понимал великий князь, отлично видели другие. Отсюда мотив: "Разоружим Японию своими военными закупками и тем обезопасим свои дальневосточные территории", который порой звучал в секретной переписке (см., напр.: АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1868, л. 75. Телеграмма Н. А. Кудашева в МИД с изложением мнения начальника штаба верховного главнокомандующего Янушкевича, 13/26.XI.1914; л. 121об. Самойлов - Козакову, 11/24.IV.1915).
      81. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1873, л. 26. Маниковский - министру иностранных дел П. Н. Милюкову, 16/29.III.1917.
      82. Там же, д. 1866, л. 17. Телеграмма посла А. П. Извольского Сазонову, 27.XI/II.XII.1914.
      83. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 17; ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 70. Телеграммы Малевского-Малевича Сазонову, 22.I/4.II, 11/24.II.1915.
      84. Красный архив, 1928, N 27, с. 56. Кудашев - Сазонову, 28.VIII/10.IX.1915.
      85. БУБНОВ А. Д. В царской ставке. М. 2008, с. 122 - 123.
      86. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 126. Телеграмма Одагири в Токио, товарищу военного министра, 28.VI/11.VII.1916.
      87. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1109, л. 7. Кудашев - Козакову, 10/23.I.1915.
      88. ЛЕМКЕ М. 250 дней в царской ставке. Пб. 1920, с. 274.
      89. Дневники императора Николая П. М. 1991, с. 560.
      90. Красный архив, 1928, т. 28, с. 19. Кудашев - Сазонову, 1/14.XII.1915.
      91. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 84, л. 331. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 30.XII.1915/12.I.1916.
      92. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 301.
      93. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 1, д. 4538, л. 7. Телеграмма капитана А. Н. Воскресенского в Главный морской штаб, 14/27.I.1916.
      94. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 285. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 4/ 17.XII.1915.
      95. МОЭИ. Сер. 3, т. 10. М. 1938, с. 42. Телеграмма секретаря по иностранным делам Э. Грея послу в Петрограде Дж. Бьюкенену, 12/25.I.1916.
      96. В развитие договора 1916 г. Россия и Япония готовились заключить военную конвенцию. С этой целью в состав делегации Канин-но-Мия первоначально предполагалось включить группу высших руководителей армии и флота. Однако последовавшие консультации показали, что "вопрос о распределении русских войск на Дальнем Востоке после войны еще не выяснен", и было решено отложить заключение конвенции до конца войны. В итоге руководство японских вооруженных сил в делегации принца представлено не было (АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 139, 142, 149, 150. Переписка Мотоно с Исии. Август 1916 года).
      97. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1865, л. 155. Телеграмма Базили в МИД, 15/28.IX.1916.
      98. Только ни слова о ружьях! (фр.).
      99. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 75, л. 15. Крупенский - министру иностранных дел, 2/15.VII.1916.
      100. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 206. Телеграмма Исии Мотоно; 14.11.1916.
      101. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 108, л. 11. Телеграмма Козакова Сазонову, 10.I.1916. Генеральный штаб просил немедленно продать 50 млн. патронов для японских винтовок в частях, предназначенных для предстоявшего в скором времени наступления (ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 4, л. 117. Телеграмма Беляева военному агенту Морелю, 6/19.I.1916). Из параллельной секретной переписки Исии с Мотоно в Петрограде было известно о готовности японцев ("в случае, если Россия действительно согласится на уступку железной дороги между Чанчунем и Харбином") поставить дополнительно 120 тыс. винтовок и 60 млн. патронов и, таким образом, превзойти запрос русского командования (МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 223. Примеч.). Неудивительно, что с тех пор, по позднейшему признанию Беляева, ставшего к тому времени военным министром, на уступки Японией вооружения и боеприпасов в его ведомстве стали смотреть "как на часть компенсаций, имеемых нами получить за участок Китайско-Восточной дороги, подлежащий передаче Японии" (АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1873, л. 13 - 13об. Беляев - Покровскому, 25.II/10.III.1917).
      102. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 302. Телеграмма Одагири в Токио товарищу военного министра Осима, 16/29.II.1916.
      103. ГАРФ, ф. Р-6173 (генерал Гермониус), оп. 1, д. 26, л. 40.
      104. РГВИА, ф. 369, оп. 1, д. 3, л. 18. Военный министр А. А. Поливанов - председателю Совета министров Б. В. Штюрмеру, 12/25.III.1916; МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 123. Поливанов - Сазонову, 17/30.I.1916.
      105. РГВИА, ф. 369, оп. 1, д. 3, л. 220. Военный министр Д. С. Шуваев - Нератову, 14/27.IX.1916.
      106. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 137, л. 158. Телеграмма Одагири военному министру в Токио, I5/28.VII. 1915. В Токио искренности этого предложения не поверили, а Петроград поспешил его дезавуировать. Начальник Генерального штаба Беляев, объясняясь по этому поводу с военным министром, утверждал, что в беседе с Одагири "политических вопросов" вообще не касался, о чем немедленно была поставлена в известность японская сторона. С тех пор уступка Россией северной части Сахалина исчезла из повестки русско-японских переговоров.
      107. ТОДОРОВИЧ Д. Н. Японско-русская торговля. Харбин. 1916, с. 25.
      108. YAMASAKI, OGAWA. Effect of the war on commerce and industry of Japan. New Haven. 1929.
      109. The Japan Times, 29.VIII.1915.
      110. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 925, т. 1, л. Зоб. Крупенский - Покровскому, 2/15.I.1917.
      111. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 3519, л. 30 об. Краткая сводка сведений по Японии генерал-квартирмейстера ГУГШ на 1 октября 1917 года. Пг., январь 1918 года. Сведения экономического характера.
      112. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 317 - 318. Проект контракта, представленный заместителем министра иностранных дел Японии Мацуи Кейсиро Малевскому-Малевичу, 8/21.IX.1915.
      113. МОЭИ. Сер. 3, т. 8, ч. 2, с. 479. Поливанов - Сазонову, 29.IХ/12.Х.1915.
      114. Для сравнения: Тульский, Ижевский и Сестрорецкий оружейные заводы с начала войны до 1 января 1918 г. в общей сложности произвели 3 575 622 трехлинейные винтовки (ГАРФ, ф. Р-6173, оп. 1, д. 26, л. 12. Рукопись книги "Боевое снабжение русской армии в войну 1914 - 1918 гг. и роль участия в нем заграничного рынка").
      115. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 273. Памятная записка российского Министерства иностранных дел послу Мотоно, 12/25.II.1916.
      116. Архив ВИМАрт, ф. 45р, оп. 1, д. 28, л. 1об. Беляев - начальникам штабов армий Юго-Западного и Северо-Западного фронтов, 2/15.I.1915; РГИА, ф. 1278, оп. 7, д. 1642, л. 66. Протокол совещания Бюджетной комиссии Государственной думы по смете ГАУ, 19.XII.1915/1.I.1916.
      117. МОЭИ. Сер. 3, т. 9, с. 80 - 81. Телеграмма Накадзима начальнику Генерального штаба Ё. Хасэгава, 14/27.Х.1915.
      118. ИСИИ К. Ук.соч., с. 84.
      119. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 147. Нота Министерства финансов английскому послу Дж. Бьюкенену, 23.I/5.II.1916.
      120. МАНИКОВСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 291, 410. За годы войны Япония продала Франции 50 тыс. (при заказе в 600 тыс.), а Англии (включая и довоенные поставки) - 150 тыс. (при заказе в 435 тыс.) своих винтовок и карабинов, почти 130 тыс. из которых в 1915 - 1916 гг. перекупила Россия. Всего за годы войны русская армия, с учетом купленных в Великобритании, получила по линии ГАУ не менее 760 тыс. винтовок японского изготовления, направленных в большинстве во вспомогательные и тыловые части, а в действующую армию (в основном на Кавказский и Северный фронты) их поступило 293 тыс. (ГАРФ, ф. Р-6173, оп. 1, д. 26, л. 212, 221). Во внутренних караульных частях японские винтовки использовались по крайней мере до начала 1920-х годов (Центральный архив ФСБ России, ф. 1, оп. 4, д. 468, л. 51об. Сводка-доклад Пензенской губернской ЧК. Июнь 1920 г.: японские винтовки состояли на вооружении охраны пензенской фабрики Гознак).
      121. БАРЫШЕВ Э. А. Ук. соч., с. 239. За годы войны в русскую действующую армию в общей сложности поступило немногим более 800 тыс. японских ружей; к осени 1915 г. примерно каждая десятая винтовка здесь была японской (там же, с. 250, 253).
      122. ИСИИ К. Ук. соч., с. 85.
      123. Размер государственного долга досоветской России Японии точно не установлен. Оценки простираются от 365,5 млн. (по данным советской прессы) до 220 - 252 млн. иен, согласно подсчетам самих японцев. А. Л. Сидоров наиболее достоверной признавал оценку экспертов Генуэзской конференции - 240,9 млн. иен (СИДОРОВ А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. М. 1960, с. 503, 525; см. также: ПЕСТУШКО Ю. С. Российско-японские отношения в годы первой мировой войны. Хабаровск. 2008, с. 211. Приложение).
      124. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 57. Контракт с фирмой Тайхей-Кумиай на поставку 150 тыс. винтовок.
      125. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 95, л. 69. Крупенский - министру иностранных дел М. И. Терещенко, 25.IX/8.X.1917.
      126. BEASLEY W.G. Japanese imperialism, 1894 - 1945. Oxford. 1987, p. 251.
      127. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 360 - 361.
      128. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 181об. Из речи Като в Нижней палате парламента 22 мая 1915 года.
      129. ТОДОРОВИЧ Д. Н. Ук. соч., с. 25 - 26.
      130. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1867, л. 208. Перевод статьи А. Дзанетти "Японцы в России" из "Giornale d'ltalia", 9.X.1916.
      131. Там же, д. 923, л. 136 - 137об. Малевский-Малевич - Сазонову, 8/21.IV.1915.
      132 МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 381 - 382. Малевский-Малевич - Сазонову, 27.II/11.III.1916.
      133. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 4, 11, 34. Переписка министра иностранных дел Мотоно с поверенным в делах в Петрограде Марумо и послом Учида, 5/18, 10/23.I, 18.II/3.III.1917.
      134. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 1, д. 4485, л. боб. Телеграмма Воскресенского в Главный морской штаб, 12/25.II.1915.
      135. РГВИА, ф. 802 (ГВТУ), оп. 4, д. 3013, л. 7 - 8.
      136. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1109, л. 23.
      137. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 151, 165. Телеграммы Одагири в Токио в Генштаб, 17/30.VIII; 28.VIII/8.IX.1916.
      138. Новое время, 9/22.IX.1916.
      139. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 1, д. 4538, л. 137. Адъютант морского министра капитан 1-го ранга Осума Минэо - Воскресенскому, 22.XI.1916.
      140. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1294, л. 6. Штюрмер - председателю Государственного совета А. Н. Куломзину, 18/31.VII.1916.
      141. Новое время, 19.VIII/1.IX. 1916.
      142. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1304, л. 2, 5.
      143. Там же, д. 1303, л. 2.
      144. Новое время, 27.VIII/9.IX.1916.
      145. Биржевые ведомости, 9/22.III.1916.
      146. В годы первой мировой войны этот делец (родной дядя Л. Д. Троцкого) пытался стать официальным поставщиком ГАУ. В качестве своего коммерческого агента в сентябре 1914 г. он направил в Японию еще более колоритную фигуру - Сиднея Рейли (ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 448. телеграмма Монкевица Самойлову, 6/19.IX.1914).
      147. ФЕДОРОВ В. Г. В поисках оружия. М. 1964, с. 26.
      148. РГИА, ф. 560 (Министерство финансов), оп. 28, д. 1217, л. 1 - 71. Переписка Л. В. фон Гойера из Пекина и Иокогамы с М. Э. Верстратом, управляющим Русско-Азиатского банка в Петрограде.
      149. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1047, л. 3.
      150. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 101. Телеграмма Мотоно Итиро послу в Петрограде Учида Ясуя, 19.VI/2.VII.1917.
      151. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1889, л. 99 - 99об. Прошение мастера-оружейника Тамаёси Торикай с приложением списка из 105 его коллег (перевод).
      152. Там же, л. 80 - 80об. Донесение вице-консула в IV отдел МИД, 1/14.IV.1916; л. 113. Коллективное прошение членов ассоциации Hatsudoku-Kyokai русскому консулу в Мукдене, 12.VI.1916.
      153. РГИА, ф. 37, оп. 65, д. 1797, л. 2об.
      154. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 137, л. 182. Телеграмма Мотоно премьер-министру и министру иностранных дел Окума, 12/25.IX.1915.
      155. ГАРФ, ф. 601 (Николай II), оп. 1, д. 657, л. 8об. Всеподданнейшая записка генерал-адъютанта М. В. Алексеева, 15/28.VI.1916.
      156. ВЕЛЬСКИЙ С. Желтый труд. - Новое время, 21.IХ/4.Х.1916.
      157. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1861, л. 296.
      158. ИСИИ К. Ук. соч., с. 84.
      159. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 303.
      160. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 83. Телеграмма Учида министру иностранных дел Мотоно, 12.V.1917.
      161. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 926, л. 13. Телеграмма Козакова Крупенскому, 10/23.V.1917.
      162. Там же, д. 1865, л. 171. Крупенский - Терещенко, 17/30.VII.1917.
      163. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 96. Телеграмма Мотоно Учида, 7/20.VI.1917. Это была не первая поездка Каваками такого рода: до войны, объехав "всю Россию, Сибирь и Приамурье", он, по его словам, убедился в необходимости "теснейшего торгового союза между Россией и Японией" (Новое время, 29.IX/12.X. 1914).
      164. Один из русских очевидцев утверждал, что распознать переодетого японского военного легко по характерной походке, выработанной от "искусственного отучения шаркать ногами. Офицеры, кроме того, сохраняют всегда особый жест левой руки от постоянной японской привычки держать ее обыкновенно на эфесе сабли" (цит. по: ШУЛАТОВ Я. А. Ук. соч., с. 154).
      165. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 143, л. 26. Телеграмма комиссара по делам Дальнего Востока в МИД, 17/30.VI.1917.
      166. Там же, л. 4. Телеграмма областного комиссара министру внутренних дел, 28.IХ/11.Х.1917.
      167. ГАРФ, ф. 627 (Б. В. Штюрмер), оп. 1, д. 72, л. 1. Всеподданнейший доклад министра финансов П. Л. Барка. Вторая половина 1915 года.
      168. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 99, т. 2, л. 651 - 655. Протокол заседания Временного правительства, август 1917 года.
      169. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 925, т. 1, л. 245 - 245об. Крупенский - Терещенко, 9/22.Х.1917; ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 56, л. 40. Военный агент генерал-майор В. А. Яхонтов, морской агент контр-адмирал Б. П. Дудоров и коммерческий агент К. К. Миллер - военному министру К. Осима, 25.XII.1917.
      170. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 326.
      171. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 6109, л. 25.
      172. В этой связи Д. Стивенсон отмечает, что "своим происхождением японская интервенция обязана британскому Военному министерству" (STEVENSON D. The First World War and international politics. Oxford. 1988, p. 210).
      173. ЛИППМАН У. Общественное мнение. М. 2004, с. 141.
      174. Постановление ЦК РКП(б) по вопросу о международном положении, 6.V.1918 (ЛЕНИН В. И. Поли. собр. соч. Т. 36, с. 315).
      175. Там же, с. 341 - 342. Доклад о внешней политике на объединенном заседании ВЦИК и Московского совета, 14.V.1918.
      176. ИСИИ К. Ук. соч., с. 86.
    • Ищенко А. С. Византийское наследие Владимира Мономаха
      By Saygo
      Ищенко А. С. Византийское наследие Владимира Мономаха // Вопросы истории. - 2017. - № 5. - С. 74-90.
      В публикации рассматриваются многообразные связи великого киевского князя Владимира Мономаха с Византией в контексте идеи византийского наследия в русской общественно-политической мысли XV—XVI веков. Анализируется родство князя по материнской линии с византийским императорским домом, данные письменных и вещественных источников о близости Владимира Всеволодовича к византийскому обществу и культуре, его политические и военные взаимоотношения с Империей. Делается вывод о том, что именно во многом благодаря этим связям, переосмысленным в исторической памяти, Владимир Мономах и был избран на роль символа российской монархической власти, равной по статусу власти византийских императоров.
      Владимир Всеволодович Мономах — один из наиболее известных древнерусских правителей, вошедший в историческую память в качестве объединителя княжеского рода, остановившего усобицы, и последовательного борца с половцами, начавшего целенаправленное наступление на Степь. При этом в ряду других русских князей он выделялся не только своей неутомимой деятельностью во благо Русской земли, как это живописали небеспристрастные к нему летописцы, но и своим происхождением — родством с византийским императорским домом, сыгравшим на рубеже XV—XVI вв. далеко не последнюю роль в трансформации образа князя в династический и самодержавный символ.
      Несмотря на то, что Владимиру Мономаху посвящена обширная литература, в которой рассматриваются, в том числе, и его связи с Византией, вопрос о влиянии этих связей на превращение данного князя в символическую фигуру российской исторической памяти до сих пор не ставился. Между тем, для адекватного понимания места Владимира Мономаха в отечественной исторической памяти он имеет первостепенное значение.
      Согласно сообщению «Повести временных лет» (ПВЛ), помещенному под 1053 г., матерью Владимира Мономаха была греческая царевна: «У Всеволода родися сынъ, и нарече имя ему Володимеръ от царице грькыне»1. Свое необычное происхождение подчеркивал и сам князь. Начиная «Поучение» детям, написанное, вероятно, не без греческого литературного влияния, он счел необходимым сообщить: «Азъ худый дедомъ своимъ Ярославомъ, благославленнымъ, славнымъ, нареченый въ крещении Василий, русьскымь именемь Володимиръ, отцемь възлюбленымь и матерью своею Мьномахы...»2 Супругой Всеволода и матерью его первенца, будущего знаменитого князя Владимира Всеволодовича, стала царевна из дома правящего императора Константина IX Мономаха. Однако подобная интитуляция с указанием своего происхождения по женской линии, в сущности, противоречила традициям, ибо, как справедливо подметил А. П. Толочко, «именами женщин в древнерусской письменности всегда пренебрегали, называя их по имени мужа или сына»3. Но тут случай особый — прослеживаемая в нем тенденция возведения своей родословной от рода византийских императоров возвеличивала власть и статус Владимира, выделяла его среди прочих Рюриковичей4. Ради утверждения своего превосходства на Руси можно было, таким образом, пойти и на нарушение принятых традиций. В этой связи, однако, следовало бы ожидать весьма частого именования в летописи Владимира Всеволодовича Мономахом. Но в ПВЛ,‘ не считая помещенного под 1096 г. в Лаврентьевском ее списке «Поучения», он именуется практически всегда только как Владимир. Упоминание о его родовом прозвании встречаем лишь в продолжении ПВЛ по Ипатьевскому списку (под 1111, 1113 и 1115 гг.), помещенной далее в нем Киевской (под 1125, 1140, 1193 гг.) и Галицко-Волынской летописях (под 1201 г.), а также летописи Лаврентьевской (под 1177 г.), ряде поздних летописей и других позднесредневековых документов. Однако использование Владимиром Всеволодовичем антропонима Мономах — аргумента принадлежности к императорскому роду Мономахов — известно не только из «Поучения» князя, а учитывая, что последнее было включено в летопись достаточно поздно5, то и не столько из него.
      Самым надежным подтверждением прижизненного наименования Владимира Всеволодовича Мономахом является найденная в Новгороде в 1960 г. свинцовая печать с изображением св. Василия Кесарийского, в честь которого он был крещен, и греческой надписью: «печать Василия, благороднейшего архонта Руси, Мономаха»6. Известны и другие печати, атрибутируемые Владимиру Всеволодовичу, на которых изображение св. Василия сопровождается русской надписью «Господи, помози рабу своему Василию» или «Господи, помози рабу своему Василию, князю русьскому»7. В результате сопоставления этих печатей В. Л. Янин пришел к выводу, что печать с греческой легендой и родовым прозванием князя, скорее всего, относится к более раннему периоду его деятельности (например, к 1070-м гг.). На позднейших печатях греческие легенды сменяются русскими8. Так или иначе, но именно первый из этих типов печатей представляет наибольший интерес. Благодаря ему можно судить не только о прижизненном наименовании князя Мономахом, но и считать это наименование официальным. Данный тип интересен и тем, что в нем использован редкий в русской сфрагистике греческий титул князя архонт и еще более редкий для Руси византийский же титул «благороднейший», отражающий, согласно Янину и Г. Г. Литаврину, «генетическую связь линии Владимира Всеволодовича с византийским императорским домом, родство, которым Мономашичи гордились»9. Такая титулатура демонстрирует стремление князя выделиться.
      Превосходство Мономаха благодаря рождению внушал князю и митрополит Никифор, для которого он был «добляя глава наша и всей христолюбивей земли», потому что его «Богь издалеча проразуме и предьповедъ, егоже изъ утробы освяти и помазавъ, оть царьские и княжьские крови смесивъ, его же благочестие въспита... И тьи (Владимир. — А. И.) есть истинный икъунникь (копия, точное изображение подлинника. — А. И.) царьское и княжеское икуны»10. Судя по этим, адресованным князю, посланиям, а также по помещенной в одном из них яркой характеристике личностных качеств Владимира, между ним и митрополитом-греком установились довольно теплые и дружеские отношения11. Этому, очевидно, не в последнюю очередь способствовало византийское происхождение князя. Неслучайно, анализируя адресованные ему послания митрополита Никифора, Д. Оболенский пришел к выводу о «близости Владимира к византийскому обществу и его интеллектуальному миру»12. Если это так, то рассматривавшаяся выше печать Владимира на греческой надписи которой он назван Мономахом, является свидетельством не только его амбиций, стремления подчеркнуть свою исключительность в ряду других князей, но и материнского воспитания в духе византийских культурных традиций, связи с византийской родиной матери.
      Эта же связь Мономаха, по словам Г. В. Вернадского, проявилась и «в поддержке грекофильских тенденций в русской Церкви, за что его порицают некоторые... русские историки националистического духа»13. Среди последних Вернадский очевидно не в последнюю очередь имел в виду такого крупного историка первой половины XX в., как М. Д. Приселков. В борьбе на территории Руси грекофильской и национальной тенденций в развитии церкви, представленных соответственно митрополитами, ставившимися из греков и Киево-Печерским монастырем, Мономах, по его мнению, только прикрывался «национализмом», а на деле был сторонником грекофильской ориентации14. Подмечая некоторую противоречивость и «раздвоенность» натуры Владимира, Приселков в этой связи видел действительность, которая была вовсе «не русского происхождения: перед нами портрет или, вернее, копия с обычного типа византийского изделия»15. Впрочем «грекофилизм» Мономаха, по мнению ряда исследователей, во многом являлся мнимым16.
      Более убедительно связь с Византией, помимо свинцовых печатей, может быть прослежена на двух других «материальных» примерах. Первый из них — так называемая Черниговская гривна — датируемый концом XI в., найденный в 1821 г. около Чернигова золотой амулет-змеевик, который носили на груди для защиты от всяких бед и болезней. На его лицевой стороне изображена фигура архангела Михаила в рост, с тяжелыми длинными крыльями, с жезлом-лабаром (или рипидой) в правой руке и с державой в левой. Вокруг этого изображения помещается надпись на греческом языке, представляющая начало «трисвятой песни» (Исайя, 6,3). На оборотной стороне — поясное изображение женщины с отходящими в разные стороны змеями, от чего и происходит название амулета. Эта медузоподобная женщина окружена двумя концентрическими надписями: греческой, представляющей собой заговор против духа болезни («истеры») и славянской: «Господи, помози рабу своему Василию. Аминь»17. Целый ряд соображений указывает на то, что именно Владимир Мономах был владельцем данной золотой филактерии, вероятно, потерянной им во время странствий18. Где бы ни был отлит для него этот роскошный амулет, в Византии или на Руси, он, по справедливой оценке А. С. Орлова, отражает «именно национальное греческое исповедание, представляющее собою синкретизм античного язычества и восточного христианства»19.
      Другим примером связи Владимира с Византией может служить фресковая живопись Софии Киевской. Вероятно, именно в годы его княжения в Киеве был выполнен ряд росписей на стенах и сводах двух башенных лестниц, ведущих на хоры, где во время богослужения находились князь и его семья. На этих росписях помещались изображения византийских придворных церемоний: разнообразные игры на константинопольском ипподроме, дворец Кафизмы, откуда император и его приближенные смотрели на игры и соревнования, фигура самого императора в окружении придворных, сцены охоты20. Занесенная в Киев из Византии, эта тематика использовалась, по оценке В. Н. Лазарева, «для прославления великокняжеской власти. И когда киевские князья подымались по лестнице на хоры и видели изображения многочисленных цирковых сцен, то последние ассоциировались не столько с византийскими василевсами, сколько с понятием власти как таковой»21. Перед нами, очевидно, стремление с помощью изобразительного искусства приблизить Киев к Константинополю, уподобить его этой столице мира и Новому Иерусалиму22. О запечатленных же в искусстве сценах, как предполагают некоторые историки, художникам — если они были русскими — могла рассказать мать Владимира Мономаха23. Последнее, впрочем, если согласиться с тем, что рассмотренные росписи были сделаны в годы княжения Владимира Мономаха в Киеве, маловероятно, ибо она умерла явно задолго до этого времени. Однако, в любом случае, отрицать ее роль в изготовлении внутреннего убранства Софийского собора было бы опрометчиво. С ее появлением на Руси, куда она приехала не одна, а с двором, пусть и небольшим24, византийское культурное влияние не могло не стать более заметным. Должны были оживиться и культурные контакты Киева с Византией25. Но все это предположения.
      С чем же трудно поспорить, так это с ролью матери в воспитании Владимира, которого она вместе с мужем нарекла «Мономахом» — именем, согласно средневековым представлениям, определявшим судьбу человека, его ориентацию на ту или иную систему ценностей26. По заключению современных исследователей, этот «князь, с присущим ему примерным правоверием, сформировался как личность под влиянием матери вопреки далеко не во всем христианской обстановке двора»27. Вероятно, матери Владимир обязан и знанием греческого языка, на котором она говорила «и который, конечно, входил в число тех “пяти”, которыми владел (его. — А. И.) отец»28. Выше уже упоминалось, что написанное Владимиром «Поучение» несет на себе среди прочего и следы греческого литературного влияния: в нем присутствуют ссылки на труды таких византийских богословов как Василий Великий, Иоанн Экзарх, Ксенофонт и др. Согласно предположению Л. Е. Морозовой, с этими произведениями его познакомила мать, получившая в Византии хорошее образование и пристрастившая к чтению книг не только сына, но и мужа29.
      К сожалению, кем именно доводилась императору Константину Мономаху мать Владимира Всеволодовича доподлинно не известно. В ПВЛ, как отмечалось выше, она была названа «царицей грекиней», что указывает лишь на ее родство с византийским императором. О степени же этого родства становится известно только из некоторых поздних летописей, сообщающих, что мать Владимира была дочерью Константина Мономаха. На это, в частности, указывают Тверской сборник и Густынская летопись. В первом запись под 1054 г. дополнена следующими сведениями: «Родися Всеволоду Ярославичу сынъ от царици грекини Манамахы, и наречень бысть Владимерь Манамах, деднимъ прозвищемь; бе бо за Всеволодомъ дщи греческаго царя Костантина Манамаха»30. В Густынской летописи запись читается после сообщения о походе русских на Царьград под 1043 г.: «по трех же летехъ смирися Ярославъ со Греки и поят дщерь у Констанътина Мономаха царя Греческого, за сына своего Всеволода»31. Дочерью Константина Мономаха супруга Всеволода называлась и в одном из синодиков киевского Выдубицкого монастыря. По предположению В. Г. Брюсовой, источником всех этих дополнительных о ней сведений могли послужить древнейшие южнорусские летописи32. Однако более вероятно, что все эти сведения являются интерпретацией информации первоисточников, их модернизацией, органично вписывавшейся в концепцию русско-византийских отношений конца XV — начала XVI века.
      Представление о матери Владимира Мономаха как о дочери Константина IX некритически было воспринято большинством историков и даже отразилось в переводе академического издания ПВЛ, согласно которому Владимир «родился... от дочери царской, гречанки»33. Между тем, имеют место обстоятельства, не позволяющие безоговорочно с этим согласиться. Главное из них — это молчание византийских источников. Последние, как заметили Янин и Литаврин, «не содержат решительно никаких указаний на брак представительницы византийского рода Мономахов с сыном киевского князя»34. Ничего не известно из византийских документов и о существовании дочери Константина, хотя история его жизни и эротических приключений, благодаря Михаилу Пселлу, достаточно хорошо известна. Несмотря на это, изучив содержащиеся у византийских хронистов сведения о родственниках Константина IX, Янин и Литаврин пришли к выводу, согласно которому «наиболее правдоподобным остается допущение, что мать Владимира была родной дочерью императора» от его второго брака, который «продолжался примерно между 1025 и 1033 гг.», то есть до восшествия на престол35. При этом исследователями было высказано предположение, что она носила имя Мария. Основанием к этому послужило сходство в надписях публикуемой ими печати Владимира с печатью «архонтиссы Марии». Изображение на печати Марии Андрея Первозванного позволяет, по мнению авторов, видеть в этом изображении патрона ее супруга. Поскольку христианское имя Андрей имел Всеволод Ярославич, наиболее вероятным является предположение, что архонтисса Мария и есть жена Всеволода (Андрея) Ярославича36.
      Будучи обстоятельно аргументированной, эта гипотеза получила поддержку и других исследователей, в том числе и зарубежных. Полностью присоединился к ней, признав ее вполне убедительной, А. В. Соловьёв37. Склоняется к ней и биограф Владимира Мономаха А. Ю. Карпов, не исключающий, вместе с тем, что эта «будущая жена Всеволода Ярославича была незаконнорожденной дочерью Константина Мономаха от его любовницы Склирены (племянницы его второй жены), с которой Константин находился в длительной связи по крайней мере с начала 30-х годов XI века и которую, став императором, он ввел во дворец с почетным титулом севасты»38.
      Точка зрения, согласно которой дочь Константина Мономаха, ставшую супругой Всеволода Ярославича, звали Марией, является, однако, не единственной. Существуют и другие версии, опирающиеся на устные или письменные источники. Так, в местных смоленских преданиях о перенесении иконы Смоленской Божией Матери из Константинополя на Русь мать Владимира, дочь императора Константина Мономаха, именуется Анной; в синодике киевского Выдубицкого монастыря — Анастасией39; в помяннике из Киево-Печерского патерика в редакции Иосифа Тризны (1647—1656) — Ефросинией40. Но все эти известия весьма позднего происхождения и в отличие от гипотезы Янина и Литаврина не вызывают у исследователей большого доверия. В упомянутом устном предании, скорее всего, отразилось имя царицы Анны, супруги князя Владимира Святого, ибо в некоторых записях смоленского предания речь идет именно о ней41. В сообщениях же Выдубицкого синодика и помянника Иосифа Тризны, как справедливо подметил А. Ю. Карпов, «вызывает сомнение, прежде всего, тот факт, что Анастасия или Ефросиния названа здесь матерью как Владимира, так и его младшего брата Ростислава, что в любом случае неверно, ибо брат Владимира Ростислав появился на свет во втором браке своего отца. Соответственно речь может идти о второй супруге Всеволода Ярославича — мачехе, но не матери Мономаха»42. Справедливости ради следует отметить, что высказывались аргументы и против отождествления матери Владимира с «архонтиссой Марией». Надпись «Мономах» на рассматривавшейся выше печати, как заметил А. Каждан, «далеко не очевидна; ее намного логичнее было бы прочитать “Монах”, т.е. монахиня. Она могла быть монахиней в монастыре святого апостола Андрея Первозванного, а не супругой Андрея-Всеволода. И, наконец, Мария, не интерпретируется как архонтисса “из России”, а просто как “очень благородная архонтисса”. В этом случае, печать теряет связь с загадочной женой Всеволода»43. Нельзя, наконец, не признать, что «решение вопроса о происхождении супруги Всеволода по данным сфрагистики имеет силу лишь косвенного доказательства»44.
      Сомневаться в том, что эта на деле неизвестная по имени супруга Всеволода была дочерью императора Константина IX, позволяет не только молчание о ней византийских источников, вообще не знающих его дочерей, но и некоторые другие причины. С такой же степенью достоверности можно утверждать, что выданная замуж на Русь принцесса была, скажем, племянницей императора, как это допускал, например, В. В. Мошин. Однако более вероятным представляется ее еще более отдаленное с ним родство. В пользу этого могут свидетельствовать уже сами обстоятельства заключения брака Всеволода Ярославича и представительницы византийского дома. Судя по всему, этот брак был заключен между 1046 и 1052 гг., закрепив, как полагают, мир между Русью и Византией после неудачного похода в 1043 г. на Царьград русского войска во главе со старшим сыном Ярослава Мудрого Владимиром45. В этой ситуации женитьба четвертого сына киевского князя, имевшего в то время незначительные шансы когда-либо занять отцовский престол, на родной дочери византийского императора (притом единственной), выглядит малообъяснимой. Встречающиеся в историографии утверждения о подготовке Руси к новой войне, сколачивании ею широкой антивизантийской коалиции и т.п., призванные объяснить столь крупную со стороны империи уступку, не убеждают46. Общеизвестно, что византийцы вообще очень осторожно относились к заключению подобных династических браков и если соглашались на них, то только в исключительных случаях, будучи вынуждены так поступить из-за военных успехов варваров. Так, Владимиру Святому, чтобы добиться обещанной ему за помощь в подавлении восстания Варды Фоки руки сестры императора Василия II Анны, пришлось, ни много, ни мало, захватить Корсунь47. В данном же случае произошло обратное: в 1043 г. победительницей оказалась Византия, и ей тогда ничто не угрожало. Как бы то ни было, в конечном счете, приходится согласиться с А. Кажданом: мы не знаем, кем конкретно была супруга Всеволода. Более разумно пред­положить, что он «был женат на даме из рода Мономахов, родственнице Константина IX»48. С уверенностью можно только утверждать, что она не была «порфирородной» — то есть рожденной в Порфире, особом покое императорского дворца, где имели счастье появляться на свет лишь дети правящего в то время императора.
      Что касается византийских связей самого Владимира Мономаха, то нельзя забывать, что, несмотря на свое происхождение и воспитание матери-гречанки, носительницы богатых христианских традиций, он был именно русским князем, выросшим и сформировавшимся в условиях древнерусских реалий с характерными для нее дофеодальными пережитками в княжеской среде49. «Хотя и текла в жилах у Мономаха греческая кровь, — пишут современные исследователи, — сердцем и помыслами он был привязан к судьбам Русской земли, и этим пронизана каждая строчка княжеских произведений»50. Несмотря на определенную близость византийской культуре, копирование из Византии ряда идей и представлений о власти, претензий Владимира на политическое равенство с византийскими императорами не просматривается51. Его «благородство», как заметил В. Я. Петрухин, «не заставляет его следовать тому репрезентативному образцу, который являл василевс на престоле — символ незыблемости божественной императорской власти. Скорее, князь походил на сменивших Мономахов деятельных Комнинов» или, как подметили С. Франклин и Д. Шепард, «его старшего современника, византийского военачальника Кекавмена». Но еще уместнее, по мнению упомянутых исследователей, будет «представить, что, отправляясь в путешествие с Мономахом, мы оказываемся на одном коне с его прапрадедом Святославом»52. «Бодрость» и «подвижность» Мономаха, определялись тем самым «не просто его деятельным характером, но и спецификой княжеской власти на Руси»53, реалиями русской жизни. Скорее всего, именно этими реалиями, а не византийской традицией он руководствовался, когда в 1117 г. вывел из Новгорода своего старшего сына Мстислава и посадил его в близком к Киеву Белгороде54. Хотя эти действия и напоминают «византийский императорский обычай назначать себе при жизни соправителя-наследника»55, сходство это, пожалуй, более внешнее. Очевидно и то, что Владимир не был таким уж грекофилом по убеждениям, как иногда склонны считать. По верному наблюдению М. Б. Свердлова, он демонстрировал свою открытость в политическом и культурном взаимодействии с западноевропейскими странами. Причем, «династические западноевропейские связи его княжеской ветви явно преобладали над генеалогическим происхождением по материнской линии от византийского императорского дома. Сам он (то есть Владимир. — А. И.) был женат на английской принцессе Гиде, дочери Харальда Годвинсона. Его старший сын, новгородский князь Мстислав, имел также скандинавское имя Харальд. Женат он был на дочери шведского короля Инга Стейнкельсона. Дочь Владимира Евфимия была замужем за венгерским королем Кальманом. Сестра Мономаха Евпраксия Всеволодовна выдана замуж за саксонского маркграфа Генриха Длинного, а после его смерти — за императора Священной Римской империи Генриха IV»56. Уникальность фигуры Владимира Мономаха, по-видимому, отчасти и объясняется его близостью как византийской, так и западноевропейской культуре. И все же нельзя забывать, что именно родство с византийскими императорами, а не владетельными домами Западной Европы, делало его «особенным» среди других русских князей.
      Тому же, что отношение Владимира к Византии не было таким уж однозначным, вероятно, в немалой степени способствовало столкновение интересов этих двух стран. О политических отношениях Мономаха с Византийской империей известно, впрочем, на удивление немного. Очевидно, они «оставались спокойными и мирными вплоть до 1116 г., когда в Подунавье вспыхнули военные действия между империей и Русью. Обострение соперничества Владимира Мономаха с Алексеем I Комниным в Крыму привело к тому, что русский князь решил использовать против императора его политического противника»57 — появившегося в Византии в конце XI столетия человека, выдававшего себя за Льва, сына императора Романа IV Диогена. По сообщению Анны Комниной, он был самозванцем, происходившим «из низов»58, однако Владимир Мономах признал его за подлинного Льва Диогена и даже выдал за него дочь Марицу (Марию)59. При явной поддержке тестя этот «Леонь царевичь», как сообщает под 1116 г. ПВЛ, «иде... на куръ от Олексия царя, и вдася городовъ ему дунайскыхъ неколко», но в Дристре он был убит двумя «сарацинами», подосланными императором60. Для Мономаха, однако, захваченные земли уже были своими. Для юридического и идеологического обоснования этого, по мнению А. П. Толочко, в Константинополе были предприняты специальные меры, результатом чего стало открытие договоров Руси с Византией, последний из которых, заключенный в 971 г. в «Доростоле» Святославом Игоревичем, и создавал такой прецедент61. Поэтому, чтобы закрепить за собой дунайские города, Владимир послал на Дунай Ивана Войтишича, и тот посадил там киевских посадников. Затем на Дунай с воеводой Фомой Ратиборичем ходил сын Мономаха Вячеслав, но когда они пришли к Дристру, то «не въспевше ничто же, воротишася»62. Таким образом, предпринятая Владимиром Мономахом попытка овладеть ключевым городом в Нижнем Подунавье, когда-то уже бывшим во владении русских князей, окончилась неудачей. Как и весь нижнедунайский регион, Дристр остался за Византией.
      В историографии существуют две противоположные оценки этого конфликта. Чаще всего о нем писали как о «небольшом столкновении», «неожиданном», стоящем «особняком»63. С такой трактовкой, однако, не согласился А. А. Горский. По его мнению, «за скупыми строками летописного сообщения стоит политическое наступление Владимира Мономаха на Византию. Максимальной целью киевского князя было посажение своего ставленника на византийский престол с последующим закреплением его за своими потомками, минимальной — установление контроля над Нижним Подунавьем и, возможно, восстановление здесь Болгарского царства под эгидой Руси»64. Вряд ли, конечно, Владимир мог ставить перед собой столь амбициозную и труднодостижимую задачу, как посажение на византийский трон своего ставленника. Наиболее реалистичным представляется, что его целью было завоевание устья Дуная, так как гибель «Леона Диогеновича» не заставила его отказаться от этих планов65. Вскоре после смерти императора Алексея Комнина (1118 г.) дружественные отношения с Империей были восстановлены, ив 1122 г. внучка Мономаха, дочь его старшего сына Мстислава, известная в историографии под именем Добродеи Мстиславны, вышла замуж за византийского «царевича» (как полагают исследователи, либо за племянника Алексея I, либо за одного из его внуков — Алексея или Андроника I66. Такое в практике русско-византийских отношений произошло впервые. Тогда же взамен умершего в апреле 1121 г. Никифора в Киев прибыл из Царьграда новый митрополит Никита67, привезший, как полагают, часть почитаемой христианской святыни — перст Иоанна Крестителя68.
      Это последнее, как подметил М. Д. Приселков, «явилось незаурядным, конечно, церковным торжеством и вызвано было желанием Греков выразить тем почет и уважение к Мономаху»69.
      Некоторые исследователи не без оснований усматривают в русско-византийском военном конфликте 1116 г. и последующем примирении истоки знаменитой легенды о походе на Византию самого Владимира Мономаха и получении им знаков царской власти70. Свидетельством в пользу этого может служить и наблюдение Б. Н. Флори по поводу упомянутого выше перенесения на Русь из Константинополя перста Иоанна Крестителя. Согласно выводу исследователя, уже во второй половине XII в. эта реликвия, находившаяся в одном из киевских монастырей, могла восприниматься как часть византийской коронационной регалии71. Впоследствии, однако, в послемонгольские времена сведения о персте святого исчезают из источников. Но память о византийском походе Мономаха и о получении им одной из реликвий Византийского царства должна была сохраниться72. Заметный вклад в ее переосмысление, наполнение актуальным идейным смыслом принадлежал, прежде всего, книжникам-историографам Московского царства, создавшим на рубеже XV—XVI вв. целый цикл легенд об истоках российского царства, которые теряются в ранней истории Киевской Руси. Особую актуальность в это время приобрела «византийская» составляющая древнего киевского наследия, чему способствовало как минимум два события. Первое из них — подписание православными патриархами в 1439 г. Ферраро-Флорентийской унии и признание тем самым верховенства Папы Римского, что было расценено Москвой как явное отступление от идеалов православия. И вто­рое — падение в 1453 г. Константинополя — православной столицы мира, Нового Иерусалима и второго Рима — под ударами османского султана Мехмеда II Завоевателя73. В глазах древнерусских книжников все это означало, что Московская Русь остается единственным православным государством, новым Иерусалимом и последним, «третьим Римом», а московские великие князья становятся прямыми наследниками власти византийских императоров74. Однако для обоснования своего нового статуса они нуждались в исторических прецедентах, в связи с чем и вспомнили о Владимире Мономахе, который не только воевал с Византией, но и сам являлся наполовину греком, носившим греческое же имя — Мономах, а, следовательно, был идеальным персонажем для мифопоэтического творчества подобного рода.
      В созданном русскими книжниками целом цикле сочинений, объединяемых общим названием «Сказание о князьях владимирских», Владимир Всеволодович, будучи одним из прародителей московских правителей, предстал как грозный воитель цареградских владений. Напугав своей силой Царьград, он получил из рук византийского императора знаки царского достоинства — «венец», то есть корону (знаменитую «шапку Мономаха») и другие царские дары, которыми затем был венчан специально для этого прибывшим из Константинополя в Киев посольством75. Примечательно при этом, что в роли столь щедрого дарителя выступил не его современник, император Алексей Комнин, имя которого появляется только в поздних переделках «Сказания»76, а Константин Мономах — его родственник по матери, умерший, когда Владимиру было всего около двух лет от роду. Уже в силу этого последнего обстоятельства он не мог с ним воевать и обмениваться дарами. Но такие нюансы не имели значения, поскольку, как заметил еще В. О. Ключевский, «тогда мыслили не идеями, а образами, символами, обрядами, легендами» и к прошлому «обращались не для объяснения явлений настоящего, а для оправдания текущих интересов, подыскивали примеры для собственных притязаний»77. Помимо родственных связей и идентичности прозвищ князя и императора, вероятно, сыграл свою роль и тот факт, что на Руси действительно были известны дары Константина Мономаха (среди них Малый Сион Новгородского Софийского собора и Смоленская икона Божьей Матери Одигитрия, поднесенная, по преданию, Владимиром Мономахом смоленской церкви Пресвятой Богородицы)78. Но, как и в случае с символикой перста Иоанна Крестителя, все эти связи и дары были существенным образом переосмыслены. Последние — отождествлены с вещами, которые являлись родовыми реликвиями московских великих князей, хранившимися в их казне, по крайней мере, с середины XIV в.79, а генеалогическое родство — подменено политическим. «И от того времени, — читаем в «Сказании о князьях владимирских», — князь великий Владимир Всеволодич наречеся Манамах, царь Великиа Русия»80. Именно поэтому царями являются и его потомки — великие князья владимирские и московские, венчающиеся тем же самым венцом, который якобы Владимиру прислал император Константин Мономах. Так, московским правителям было дано обоснование их притязаний на царский титул и особое место в «содружестве» европейских государств.
      Многообразные связи Владимира Мономаха с Византией — генеалогические, культурные, политические и пр. сыграли, таким образом, весьма существенную роль в формировании и эволюции его мифологизированного образа. Очевидно, что не в последнюю очередь именно благодаря этим связям, их осмыслению в общественно-политической мысли Древней Руси и Московского царства, фигура этого князя и заняла столь заметное место в русской исторической памяти.
      Примечания
      1. Повесть временных лет (ПВЛ). СПб. 2007, с. 70.
      2. Там же, с. 98.
      3. ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев. 1992, с. 113.
      4. ПЛОТНИКОВА О.А. Легитимизация власти на этапе становления и укрепления династии русских князей. Ср.: ВАЛЕЕВА Г.К. О родовом прозвании Владимира Всеволодовича Мономаха. — Вопросы ономастики. Межвузовский сборник научных трудов. Свердловск. 198, с. 121.
      5. ВОРОНИН Н.Н. О времени и месте включения в летопись сочинений Владимира Мономаха. — Историко-археологический сборник в честь А.В. Арциховского. М. 1962, с. 265—271; ГОРСКИЙ А.А. К вопросу о судьбе произведений Владимира Мономаха. В кн.: Неисчерпаемость источника. К 70-летию В.А. Кучкина. М. 2005, с. 117-123.
      6. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Новые материалы о происхождении Владимира Мономаха. Историко-археологический сборник. А.В. Арциховскому к 60-летию. М. 1962, с. 205; ЯНИН В.Л. Актовые печати Древней Руси X—XV вв. Т. I. М. 1970, с. 16, 170, 251.
      7. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 211; ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 30, 70, 252; ПУЦКО В.Г. Вислая печать Владимира Мономаха. В кн.: Нумизматика и сфрагистика. Киев. 1974, с. 96—99.
      8. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 212; ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 70.
      9. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 217.
      10. ПОНЫРКО Н.В. Эпистолярное наследие Древней Руси. XI—XIII вв. Исследования, тексты, переводы. СПб. 1992, с. 67, 70—71; Послание Владимиру Мономаху о посте и воздержании чувств. В кн.: Послания митрополита Никифора. М. 2000, с. 59, 73—74. Не иначе как «благородный княже» обращался к Владимиру Мономаху митрополит Никифор и в своем послании о латинской вере. См.: ПОНЫРКО Н.В. Ук. соч., с. 71; Послание на латин. В кн.: Послания митрополита Никифора, с. 95.
      11. По мнению некоторых исследователей, митрополит Никифор стал даже одним из инициаторов приглашения Владимира Мономаха после смерти Святополка на киевский стол. См.: МАКАРОВ А.И., МИЛЬКОВ В.В., ПОЛЯНСКИЙ С.М. Древнерусская мысль в ее историческом развитии до Никифора. В кн.: Послания митрополита Никифора, с. 46; ГАЙДЕНКО П.И. Священная иерархия Древней Руси (XI—XIII вв.): зарисовки власти и повседневности. М. 2014, с. 61, 120; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах. М. 2015, с. 290.
      12. ОБОЛЕНСКИЙ Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998, с. 483.
      13. ВЕРНАДСКИЙ Г.В. Киевская Русь. Тверь-М. 1996, с. 106.
      14. ПРИСЕЛКОВ М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси Х-ХII вв. СПб. 1913, с. 325-326.
      15. Там же, с. 331.
      16. ОРЛОВ А.С. Владимир Мономах. М.-Л. 1946, с. 58-62, 80; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Разыскания о Ефреме Переяславском. СПб. 2002, с. 256, 285. Некоторая переориентация интересов великокняжеского стола в сторону Византии, вероятно, имела место только в период вскоре после вокняжения Владимира Мономаха в Киеве. См.: ГАЙДЕНКО П.И. Ук. соч., с. 61.
      17. ОРЛОВ А.С. Ук. соч., с. 64; История культуры Древней Руси. Домонгольский период. Т. 2. М.-Л. 1951, с. 444-445; НИКОЛАЕВА Т.В., ЧЕРНЕЦОВ А.В. Древнерусские амулеты-змеевики. М. 1991, с. 49—51; КОТЛЯР Н.Ф. Золотая гривна Мономаха. — Родина. 2008, № 1, с. 31.
      18. ОБОЛЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 484. По остроумному предположению Б.А. Рыбакова, князь потерял этот амулет во время одного из своих охотничьих единоборств, о которых он писал в своем «Поучении». См.: РЫБАКОВ Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII—XIII вв. М. 1982, с. 455. Ср.: КОТЛЯР Н.Ф. Ук. соч., с. 32.
      19. ОРЛОВ А.С. Ук. соч., с. 65. Подробнее об амулетах-змеевиках как свидетельстве «христианско-языческого двоеверия» см.: РЫБАКОВ Б.А. Язычество Древней Руси. М. 1987, с. 653—656. По мнению большинства исследователей, данная филактерия имеет русское происхождение. Однако по своим стилистическим особенностям она не находит близких соответствий в предшествующих и синхронных памятниках Древней Руси. Ближайшие к ней аналогии — в изображениях на рельефах пещерного храма во имя архистратига Михаила в Монте-Горгано (Сант-Анджело, Южная Италия). См.: ШЕВЧЕНКО Ю.Ю. Русские амулеты с образом архангела из пещерного храма Южной Италии времен норманнского завоевателя Роберта Гвискара. В кн.: Скандинавские чтения 2008 года. СПб. 2010, с. 40—45.
      20. ЛАЗАРЕВ В.Н. Древнерусские мозаики и фрески XI—XV вв. М. 1973, с. 107—115.
      21. Там же, с. 27. Ср.: ОБОЛЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 485.
      22. О подобном восприятии Киева см.: ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX—XII вв.): Курс лекций. М. 1998, с. 355—368; РИЧКА В.М. «Київ — Другий Єрусалим» (з історії політичної думки та ідеології середньовічної Русі). Юіїв. 2005. Примечательно, что идею столичности Киева Владимир Мономах проводил и в летописании. По наблюдению А.П. Толочко, согласно ПВЛ, среди русских князей он был даже первым, кто ее высказывал. См.: ТОЛОЧКО А.П. Ук. соч., с 108—109. Заслуживает в этой же связи внимания и связываемое им с именем Мономаха сказание о построении Успенского собора Печерского монастыря (зафиксировано в Киево-Печерском патерике), главным идейным содержанием которого стало представление о небесном патронате Богоматери над столицей Руси, повторяющее византийский культ Богоматери Влахернитиссы, покровительницы Константинополя. См.: Там же, с. 114—121. Эту идею небесного заступничества Богородицы, на которую обратил внимание В.М. Рычка, отражает также помещенная в ПВЛ под 1096 г. Молитва, которой завершается «Поучение» Владимира Мономаха. См.: РИЧКА В.М. Ук. соч., с. 136. Наконец, некоторые исследователи называли Владимира Мономаха даже в качестве учредителя праздника Покрова Богородицы, на деле, скорее всего, учрежденного его внуком Андреем Боголюбским, которого есть основания подозревать и в авторстве приписываемой Мономаху упомянутой выше Молитвы. См.: ПЛЮХАНОВА М.Б. Сюжеты и символы Московского царства. СПб. 1995, с. 52— 61; ВОРОНИН Н.Н. Ук. соч., с. 269—271. Но как бы то ни было, особое почитание Владимиром Моцомахом Божией Матери, о чем свидетельствует строительство храмов в ее честь, несомненно.
      23. ОБОЛЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 485.
      24. ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Князья домонгольской Руси: «свои» или «чужие». — Родина. 2012, № 9, с. 113.
      25. МОРОЗОВА Л.Е. Великие и неизвестные женщины Древней Руси. М. 2009, с. 269, 283-284.
      26. СЕНДЕРОВИЧ С. Св. Владимир: к мифопоэзису. Т. 49. СПб. 1996, с. 300—313; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006.
      27. БАРАНКОВА Г.С., МИЛЬКОВ В.В., ПОЛЯНСКИЙ С.М. Комментарии. В кн.: Послания митрополита Никифора, с. 86.
      28. КУЗЬМИН А.Г. Владимир Мономах. В кн.: Великие государственные деятели России. М. 1996, с. 49. В данном случае автор имеет в виду известие «Поучения» Владимира Мономаха: «отець мой, дома седя, изумеяше 5 языкъ, в томъ бо честь есть от инехъ земль». См.: ПВЛ, с. 102. Ученые до сих пор спорят, что это были за языки, единственно, в чем сходятся — Всеволод, безусловно, владел греческим языком. См.: ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Князья домонгольской Руси: «свои» или «чужие», с. 114.
      29. МОРОЗОВА Л.Е. Ук. соч., с. 282.
      30. Тверской сборник. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 15. М. 2000, стлб. 151.
      31. Густынская летопись. ПСРЛ. Т. 40. СПб. 2003, с. 54.
      32. БРЮСОВА В.Г. К вопросу о происхождении Владимира Мономаха. В кн.: Византийский временник. Т. XXVIII. М. 1968, с. 134.
      33. ПВЛ, с. 207. В своих комментариях Д.С. Лихачёв, однако, был более осторожен, отметив лишь что «Всеволод Ярославич был женат на принцессе из дома Константина Мономаха». См.: Там же, с. 489.
      34. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 217.
      35. Там же, с. 221. Такую точку зрения «более вероятной» признавал и В.В. Мошин, вместе с тем, допускавший, что супругой Всеволода могла быть племянница Константина IX или, с меньшей вероятностью, его сестра. См.: МОШИН В.В. Русские на Афоне и русско-византийские отношения в XI—XII вв. В кн.: Из истории русской культуры. Т. II. Кн. 1. М. 2002, с. 323—324 (впервые: Byzantino slavica. Т. IX. Praha. 1947.). Дочерью императрицы Зои она, во всяком случае, не могла быть, так как на момент свадьбы с Константином Зое было уже 64 года.
      36. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 212-217; ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 17-19.
      37. SOLOVIEV A.V. Marie, fille de Constantin IX Monomaque. — Byzantion. XXXII, 1963, p. 241-248.
      38. КАРПОВ А.Ю. Ук. соч., с. 16—17. Ранее подобная мысль была высказана Л. Махновцем. См.: МАХНОВЕЦЬ Л. Літопис Руський. Київ. 1989, с. 98.
      39. БРЮСОВА В.Г. Ук. соч., с. 129.
      40. КУЧКИН В.А. Княжеский помянник в составе Киево-Печерского патерика Иосифа Тризны. В кн.: Древнейшие государства Восточной Европы: Материалы и исследования. 1995 год. М. 1997, с. 229.
      41. БРЮСОВА В.Г. Ук. соч., с. 128.
      42. КАРПОВ А.Ю. Ук. соч., с. 16. Ср.: ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 19—20. Мать Владимира Мономаха умерла довольно рано, возможно, уже в 50-е гг. XI века. См.: ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Ук. соч., с. 371. В.Н. Татищев, впрочем, в качестве даты ее смерти называл 1067 год. См.: ТАТИЩЕВ В.Н. Собрание сочинений. Т. 2. М. 1994, с. 85. Однако достоверность этого известия сомнительна. Вторым браком, по сведениям того же Татищева, Всеволод был женат на половчанке. Концом 1060-х гг. изменения в семье Всеволода Ярославича, тем не менее, склонны датировать большинство исследователей. См.: БОРОВКОВ Д. Владимир Мономах, князь-мифотворец. М. 2015, с. 29-30.
      43. KAZHDAN A. Rus’-Byzantine Princely Marriages in the Eleventh and Twelfth Centuries. — Harvard Ukrainian Studies. 1988—1989, vol. 12—13, p. 417.
      44. БРЮСОВА В.Г. Ук. соч., с. 128.
      45. ПВЛ, с. 67; ПАШУТО В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М. 1968, с. 79—80; ЛИТАВРИН Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX — начало XII вв.). СПб. 2000, с. 258—276; КАРПОВ А.Ю. Ярослав Мудрый. М. 2010, с. 369—374. В объяснении мотивов участия Ярослава в этой кампании, в конечном счете, можно согласиться с А.П. Толочко: «поход 1043 г. должен был напомнить императору о существовании в Киеве “такого себе Ярослава Володимировича” и был скорее ответной реакцией на неуважение Византии, чем защитой от ее чрезмерного внимания». Примечательно при этом, что все сообщения о походе, по мнению исследователя, появились в летописи «не раньше 1113 г., и мы не нашли бы его в летописи Ярослава». См.: ТОЛОЧКО О.П., ТОЛОЧКО П.П. Київська Русь: Україна крізь віки. Т. 4. Київ. 1998, с. 160. В одной из своих последних работ со временем киевского княжения Владимира Мономаха А.П. Толочко, впрочем, связывает начало всего летописания, демонстрируя, что «Повесть временных лет была первым опытом создания руской истории», толчком к которому стало обретение в Киеве византийско-руских договоров X века. См.: ТОЛОЧКО А.П. Очерки начальной Руси. Киев-СПб. 2015, с. 20—59. Если наблюдения исследователя верны, то созданию ПВЛ мы во многом обязаны контактам Владимира Мономаха с Византией.
      Справедливости ради следует заметить, что с тем, что исход русско-византийской войны 1043 г. был неудачным для русских, согласны не все исследователи. В.Г. Брюсовой, например, была высказана гипотеза, согласно которой «военные действия русских не ограничились неудачным походом 1043 г., а имели дальнейшее развитие»: взятие и опустошение ими не позднее 1044 г., как и полвека назад, Херсонеса. Угроза второго похода на Константинополь после этого, по мнению исследовательницы, и привела к заключению благоприятного для русской стороны мирного договора, скрепленного династическим браком сына Ярославова с дочерью византийского императора. См.: БРЮСОВА В.Г. Русско-византийские отношения середины XI века. — Вопросы истории. 1972, № 3, с. 59—61. Построенная на догадках, гипотеза эта признания, впрочем, не получила. Ее критику см.: КАРПОВ А.Ю. Ярослав Мудрый, с. 371, 525—526.
      46. Не случайно, такой крупный советский знаток русско-византийских отношений как М.В. Левченко попытался связать заключение этого брака не с примирением сторон после войны 1043 г., а с их договоренностью об устранении с поста киевского митрополита самовольно поставленного Ярославом «русина» Илариона. Выданную за Всеволода принцессу он при этом не считал дочерью императора, отмечая, что это была лишь «представительница рода Мономахов». См.: ЛЕВЧЕНКО М.В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М. 1956, с. 400—401. Объяснение ученого, однако, столь же безосновательно, как и фантазии о подготовке Руси к новой войне с Византией. По мнению Л. Мюллера, женитьба Всеволода на «родственнице византийского императора» произошла несколько раньше поставления Илариона, а сам конфликт между Константинополем и Киевом вокруг этого и вовсе не имел места. См.: МЮЛЛЕР Л. Иларион и «Повесть временных лет». В кн.: Понять Россию: историко-культурные исследования. М. 2000, с. 157. Ср.: ПОППЭ А. Студиты на Руси. Истоки и начальная история Киево-Печерского монастыря. Київ. 2011, с. 91, 101—107, 115—119. Иначе ситуация виделась и такому крупному специалисту как В.В. Мошин, предположившему, что брак Всеволода с византийской принцессой «был заключен не непосредственно в связи с заключением мира 1046 года, а несколько позднее, уже по восстановлении дружественных отношений между византийским двором и Ярославом, и, вероятнее всего, в конце 1047 года, когда в Византии... произошло восстание племянника императора по матери, Льва Торника, едва не стоившее престола Константину». См.: МОШИН В.В. Ук. соч., с. 325. Впрочем, данная версия также носит характер догадки. Состояние источников не позволяет окончательно разрешить этот вопрос. По мнению А.П. Толочко, «если брак Всеволода с Мономаховной проектировался уже в 1046 г., то состоялся он не раньше 1051—1052 гг. На момент “тиши великой” Всеволоду было лишь 16 лет, а первый ребенок от этого брака — Владимир - родился в 1053 г.». См.: ТОЛОЧКО О.П., ТОЛОЧКО П.П. Ук. соч., с. 166-167.
      47. ПВЛ, с. 49-50; КАРПОВ А.Ю. Владимир Святой. М. 2015, с. 215. Ср.: РИЧКА В.М. Святий рівноапостольний князь Володимир Святий в історичній пам’яті. Київ. 2012, с. 28-30.
      48. KAZHDAN A. Op. cit., р. 417.
      49. КОМАРОВИЧ В.Л. Культ рода и земли в среде древнерусских князей. ТОДРЛ. Т. 16. М.-Л. 1960, с. 84-104.
      50. МАКАРОВА А.И., МИЛЬКОВ В.В., ПОЛЯНСКИЙ С.М. Ук. соч., с. 46.
      51. ЧИЧУРОВ И.С. Политическая идеология средневековья (Византия и Русь). М. 1991, с. 146—150; ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология, с. 102—127; НАЗАРЕНКО А.В. К проблеме княжеской власти и политического строя Древней Руси: ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев. 1992; Средневековая Русь. Ч. 2. М. 1999, с. 180— 187; ДОЛГОВ В.В. Древняя Русь: мозаика эпохи. Очерки социальной антропологии общественных отношений XI—XVI вв. Ижевск. 2004, с. 17—24, 35—36; ГОРСКИЙ А.А. Русское средневековье. М. 2010, с. 85—86.
      52. ФРАНКЛИН С., ШЕПАРД Д. Начало Руси: 750-1200. СПб. 2000, с. 453.
      53. ПЕТРУХИН В.Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия. В кн.: Из истории русской культуры. Т. I (Древняя Русь). М. 2000, с. 207.
      54. Ипатьевская летопись. ПСРЛ. Т. 2. М. 1962, стлб. 284.
      55. ПЕТРУХИН В.Я. Ук. соч., с. 207.
      56. СВЕРДЛОВ М.Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси в VI — первой трети XIII в. СПб. 2003, с. 497. Об усилении в конце XI в. контактов Руси (в том числе и Мономаха) и Западной Европы см.: ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Ук. соч., с. 263-271, 278-280, 285, 375-376; НАЗАРЕНКО А.В. Владимир Мономах и Вельфы в конце XI в. В кн.: Средневековая Русь. М. 2007, с. 72—73, 114—115.
      57. КОТЛЯР Н.Ф. Дипломатия Южной Руси. СПб. 2003, с. 65-66. Ср.: ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 186; ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 292.
      58. БИБИКОВ М.В. BYZANTINOROSSICA: Свод византийских свидетельств о Руси. Нарративные памятники. М. 2009, с. 403.
      59. Фигура этого зятя Мономаха, выдававшего себя за сына императора Романа Диогена, во многом остается загадочной и поныне. Впервые «Девгеневич» упоминается в ПВЛ под 1095 г., согласно записи, напав с половцами на Византию, он был захвачен и по приказу императора Алексея Комнина ослеплен. Вторично, уже как «зять Володимерь» он фигурирует в рассматриваемой нами далее летописной статье 1116 года. Однако, вряд ли это одно и то же лицо. Соображения по этому поводу см.: КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 156; БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 153. Не очень похоже и на то, чтобы Владимир Мономах выдал свою дочь за лжеца-бродягу, каковым его считала Анна Комнина. Такой тонкий знаток русско-византийских отношений как В.Г. Васильевский полагал, что, если первый Диогенович, упоминаемый в ПВЛ под 1095 г. был самозванцем, то второй, о котором идет речь под 1116 г. — действительно сын императора Романа, но от первого брака, до восшествия на престол. Являясь зятем Владимира Мономаха, он, по его мнению, был, однако, женат не на его дочери, а на сестре. См.: ВАСИЛЬЕВСКИЙ В.Г. Два письма византийского императора Михаила VII Дуки к Всеволоду Ярославичу. Труды. Т. 2. СПб. 1909, с. 37—48. Ср.: ИЛОВАЙСКИЙ Д. История России. Ч. 1. Киевский период. М. 1876, с. 310—311. Возражения по этому поводу см.: БУДОВНИЦ И.У. Владимир Мономах и его военная доктрина. — Исторические записки. 1947, № 22, с. 97—98; ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 407—418. По мнению А. Каждана, вряд ли Леон Диоген был настоящим сыном императора, но «возможно был родственником дома». См.: KAZHDAN A. Op. cit., р. 422.
      60. ПВЛ, с. 129.
      61. ТОЛОЧКО А.П. Очерки начальной Руси. Киев-СПб. 2015, с. 54—56.
      62. ПВЛ, с. 129.
      63. ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 477; История Византии. Т. 2. М. 1967, с. 352; ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 88.
      64. ГОРСКИЙ А.А. Забытая война Мономаха. Русско-византийский конфликт 1116 г. — Родина. 2002, N9 11—12, с. 100. В этом же духе находится замечание Г.Г. Литаврина о том, что это был «отнюдь не простой пограничный конфликт. Брак Лжедиогена с дочерью Мономаха свидетельствует об отказе киевского князя признать законными права Алексея I — узурпатора византийского престола. Для подобного отношения полугрека Мономаха к византийскому двору нужно было иметь весьма веские политические основания». См.: ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 392. В пользу того, что поход русских дружин на Дунай в 1116 г. не был «спонтанным», свидетельствуют и последние наблюдения А.П. Толочко. См.: ТОЛОЧКО А.П. Очерки начальной Руси, с. 55.
      65. БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 153. По мнению А.Н. Слядзя, Мономах «стремился к достижению нового экономического соглашения с империей, укреплению родового престижа (через брачные узы с Комниновским домом) и как максимум приобретению прочного и безопасного выхода к устью Дуная и византийской границе». См.: СЛЯДЗЬ А.Н. Византия и Русь: опыт военно-политического взаимодействия в Крыму и Приазовье (XI — начало XII века). СПб.-М. 2014, с. 167.
      66. ЛОПАРЁВ X. Брак Мстиславны (1122 г.). В кн.: Византийский временник. Т. IX. СПб. 1902, с. 424—426; ПАПАДИМИТРИУ С. Брак русской княжны Мстиславны Добродеи с греческим царевичем Алексеем Комнином. Там же. Т. XI. СПб. 1904, с. 83-84; ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 477; ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 187; КОТЛЯР Н.Ф. Ук. соч., с. 66.
      67. Ипатьевская летопись, стлб. 286.
      68. ПРИСЕЛКОВ М.Д. Ук. соч., с. 330-331; ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 187; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 179—182.
      69. ПРИСЕЛКОВ М.Д. Ук. соч., с. 331.
      70. См. напр.: ГРУШЕВСКИЙ М. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. Киев. 1891, с. 126; ЕГО ЖЕ. Історія України-Руси. Т. II. XI—XIII віки. Львів. 1905, с. 115-116; ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 477; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 326; БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 195, 204. Опираясь на известие «Истории Российской» В.Н. Татищева, А.А. Горский высказал предположение, что в 1118 г. Мономах вновь посылал войска на Дунай, однако императору Алексею Комнину удалось предотвратить столкновение ценой богатых даров и договоренности о женитьбе одного из своих сыновей на внучке киевского князя. См.: ГОРСКИЙ А.А. Русско-византийские отношения при Владимире Мономахе и русское летописание. В кн.: Исторические записки. Т. 115. М. 1987, с. 308—328; ЕГО ЖЕ. Забытая война Мономаха, с. 100. Однако, в силу убедительности доказательств А.П. Толочко того факта, что в распоряжении Татищева не было никаких уникальных и утраченных впоследствии источников и что фактически все «избыточные» сообщения историка являются вымыслом, подобные построения представляются маловероятными. См.: ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005. Присылке инсигний власти местным владетелям в Константинополе, как известно, уделяли совершенно особое значение, рассматривая этот акт чаще всего как признание зависимости от Империи. Что, однако, касается знаменитой «шапки Мономаха», то она, как доказывают специалисты, была изготовлена в 30-х гг. XIV в. для татарского хана Узбека. В конце следующего, XV столетия, к ней добавили крест и освятили легендой о византийском происхождении, то есть связью с византийским императором Константином Мономахом. См.: УЛЬЯНОВСЬКИЙ В. Походження влади та її символів на Русі в інтерпретації «Посланія» Спиридона-Сави. — Україна в Центрально-Східній Європі. 2004, № 4, с. 200—201. Подробнее о «шапке Мономаха», ее изобретении и последующей «паспортизации» см.: ЖИЛИНА Н.В. «Шапка Мономаха». Историко-культурное и технологическое исследование. М. 2001.
      71. ФЛОРЯ Б.Н. К генезису легенды о «дарах Мономаха». В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1987. М. 1989, с. 188. Десницей св. Иоанна, по распространенным на Руси представлениям, «поставлялись» на царство византийские императоры. Об этом см.: УСПЕНСКИЙ Б.А. Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М. 1998, с. 263—267.
      72. В пользу этого свидетельствует легендарное по своему характеру известие «Слова о погибели Русской земли» о том, что, страшась Владимира Мономаха, византийский император «великыя дары посылаша к немоу, абы под нимъ великыи князь Володимеръ Цесарягорода не взял». См.: БЕГУНОВ Ю.К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». М.-Л. 1965, с. 154.
      73. ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Рождение русской общественной мысли. В кн.: Памятники общественной мысли Древней Руси. Т. 3. М. 2010, с. 9—10. Еще одно событие, которое может быть упомянуто в этом ряду, — заключение брака великого князя Ивана III с племянницей последнего византийского императора Константина XI Софьей (Зоей) Палеолог в 1472 г., также, вероятно, способствовавшее постепенному восприятию Москвой «византийской имперской идеи». См.: БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 203. Сама мысль об изобретении уже упоминавшейся «шапки Мономаха», по мнению Э. Кинана, была «подсказана греко-итальянскими консультантами, прибывшими в 1472 г. из Италии в свите Софии, второй Ивановой жены». См.: KIHAH Е. Вказ. праця, с. 23.
      74. КОРЕНЕВСКИЙ А.В. Идея «византийского наследия» в древнерусской книжности. В кн.: Восток. Запад. Россия. Тезисы всероссийской конференции 14—15 октября 1993 г. Ростов-на-Дону. 1993, с. 4—7.
      75. Подробнее об этом см.: РИЧКА В.М. Спадщина Володимира Мономаха. — Український історичний журнал. 2013, № 3, с. 98—112.
      76. ЖДАНОВ И. Русский былевой эпос. Исследования и материалы. I—V. СПб. 1895, с. 74-76.
      77. КЛЮЧЕВСКИЙ В.О. Сочинения в 9 томах. Т. 1—2. Курс русской истории. Ч. 1— 2. М. 1987, с. 116.
      78. ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология, с. 123; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 94—95, 325—326. Происхождение этих даров могло быть связано с брачным посольством родственницы Константина IX на Русь. Были ли среди них какие-либо подлинные царские инсигнии, сказать трудно.
      79. ФЛОРЯ Б.Н. «Царьский жребий». — Родина. 2004, № 12, с. 7.
      80. Сказание о князьях владимирских. Первая редакция. В кн.: ДМИТРИЕВА Р.П. Сказание о князьях владимирских. М.-Л. 1955, с. 177.
    • Суховерхов В. В. Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро - предшественник испанского Просвещения
      By Saygo
      Суховерхов В. В. Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро - предшественник испанского Просвещения // Вопросы истории. - 2016. - № 9. - С. 121-137.
      В данном исследовании реконструируются естественнонаучные и гуманитарные взгляды, а также биографические данные малоизвестного в российской историографии Бенито Иерониме Фейхоо-и-Монтенегро (1676—1764), одного из крупных мыслителей, полемистов и пропагандистов науки раннего европейского Просвещения. Перевод его эссе сделан автором данной работы.
      Творчество Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро (1676—1764) — «знаменитого испанца»1, «ученого с умом проницательным»2 — едва известная в российской историографии страница истории идей испанского Просвещения. Работ, сколько-нибудь адекватных его заслугам перед исторической и общественно-политической мыслью, нет. Единственным посвященным разбору воззрений просветителя исследованием является кандидатская диссертация Е. К. Кузьмичёвой (Трахтенберг)3.
      Нет и переводов его работ на русский язык, хотя почти во всей Западной Европе они издавались с 1742 г. (Париж, 12 томов)4, что доказывает их актуальность в то время.
      Действительно, о творчестве очень немногих испанских мыслителей-эклектиков относительно высокого уровня (других в Испании не было кроме католиков-традиционалистов) можно сказать то же самое, что о многостороннем и противоречивом, созданном в считанные годы и в весьма пожилом возрасте (после прекращения профессорской деятельности) наследии Фейхоо. Трудно подающееся логической последовательности оно уже изначально и анализировалось и издавалось не в строгом хронологическом порядке, а позднее — в зависимости от более или менее сохранявшего научно-исторический интерес содержания.
      В «Прологе к читателю» к I тому «Вселенского критического Театра...» Фейхоо уведомлял: «Я должен указать на недоумение, которое вызовет у тебя чтение этого тома. Но имей в виду, что помещенные в нем рассуждения не распределены по каким-то определенным рубрикам. Хотя изначально у меня было такое намерение, затем я отказался от него в силу невозможности его выполнения.
      Поставив перед собой цель — отобразить в “... Театре...” максимально широкую картину наших недостатков и предрассудков, я понял, что многие из них не могут быть отнесены ни к одному из явлений в равной степени, но — многим и в разной. Однако немало и таких сюжетов, которые трактуют об одном предмете — натуральной физике, прежде всего. Именно по вопросам этой науки — бесчисленное множество ошибочных мнений. Из относящихся только к ней проблем можно составить отдельный том. Тем не менее, я посчитал нужным разбить его на несколько, поскольку в таком виде они имели бы отличительное тематическое своеобразие. В результате, каждый из томов, имея своей задачей опровержение определенных ошибочных мнений или всеобщих предрассудков, составил бы в совокупности необходимую взаимосвязь.
      Таким образом, цель написания моих работ всегда была неизменной, но доказательные, обосновывающие ее материалы, — самые разные»5.
      «Громоздкая мешанина, без какого-либо упорядоченного смысла, сводящегося, однако, к единой идейной и практической цели»6, так определил характер творчества Фейхоо историк Альда Тесан7.
      В XVIII в. в Испании «никто не проявлял духовность более интенсивно, чем Падре-Маэстро Бенито Иеронимо Фейхоо»8, — отмечал известный испанский писатель М. Асорин (1874—1967).
      Творческое наследие Фейхоо, как бы он сам его не называл, — письмами, рассуждениями или как-то еще — представляло собой не что иное, как собрание эссе (около 300) в современном понимании жанра. Это грандиозная веха в интеллектуальной истории Испании.
      Однако это вовсе не бесконечная, по некоторым представлениям, критика предрассудков, суеверий, привидений, колдунов, поисков «философского камня» и т.д. — явлений, «не существующих и никогда не существовавших, кроме как в воображении людей»9.
      В одном из самых крупных рассуждений на эту тему — «Домовые и фамильные духи» — он иронизировал: «Тысячи физических, материальных фактов противоречат существованию домовых и духов... Они — не ангелы, не отделившиеся от тела души, не сущности, состоящие из воздуха. Не остается другого аргумента, что они могли бы быть. Значит, их нет... Впрочем, незачем тратить так много чернил, чтобы опровергнуть столь смехотворные небылицы»10.
      Однако рассуждения Фейхоо о нематериальном существующем — не критика суеверий с точки зрения римско-католической Церкви, и не антиклерикальный смех Ф. Рабле. Это — редкостно неустанное стремление естественнонаучного, «ученого» изобличения и высвобождения общества от неграмотных мнений или общепринятых заблуждений.
      Аргументируя экспериментально-доказательными доводами великих умов «вольную или невольную ложь» и беспросветное невежество черни («indocto», «vulgo»), Фейхоо пояснял: «Под чернью я имею в виду и другое: и многие пышные парики, и многие уважаемые мантии, и многие достопочтенные сутаны»11.
      И нет, поэтому, ничего удивительного в том, что основная масса инквизиторов и невежественных монахов обвиняла в чародействе людей, на много превышавших их ученостью. Она усматривала в них сверхъестественные существа (как, например, в Г. Галилее), чьи теории были осуждены Римом и Испанской церковью. Суеверное невежество создавало по существу непреодолимое препятствие на пути развития науки. Именно от этого, в силу возможностей тогдашнего знания, Фейхоо стремился освободить общество.
      Он считал, что ложными понятиями, опровергнуты они или еще нет12, «невежество защищается от разума»13, уточняя некоторые факты и показывая превратности судьбы искателей истины и последующее оправдание их открытий.
      «Правильно писал падре Н. Мальбранш (1638—1715. — В. С.), — отмечал Фейхоо в этой связи в «Прологе к читателю», — что авторы, пишущие для опровержения общепринятых заблуждений, не должны сомневаться, что публика будет недовольна их книгами. Истина доходит так медленно, что напрасно они льстят себя надеждой, что им при жизни возложат венок на голову. Наоборот. Когда знаменитый В. Гарвей сделал великое открытие (в 1564 г. — В. С.) — кровообращение, на него ополчились все тогдашние медики, теперь же они почитают его оракулом. Значит, — был жив, его проклинали; умер — безмерно превозносят»14. Эта мысль выражает то предпочтение, которое Фейхоо отдавал опытному знанию по сравнению с умозрительным, иллюзорным.
      Критично-противоречивый ум Фейхоо глубоко огорчало, что языческие привычки и традиции продолжали постоянно проявляться после более чем тысячелетнего существования христианства, хотя ему как никому другому должно было быть понятно, что, пока человечество будет задумываться о конечном и бесконечном, они не перестанут существовать. Тем более, что он сам не заходил слишком далеко, чтобы подвергать сомнениям истины Священного Писания, не поддававшиеся объяснению Разума. «Хотя ошибки религии — худшие из всех, — писал он в очерке «Интеллектуальная карта», — не они абсолютная причина невежества людей, принимавших их на веру»15.
      Невероятно сложный для однозначного мировоззренческого анализа, в жизни он руководствовался простой общепризнанной мыслью, что вера утешает, но знания озаряют и укрепляют ее.
      Фейхоо не страдал пресыщенной испанской гордостью. Он никогда не отрицал величия интеллекта своих предшественников и современников любых национальностей, ортодоксальных теоретиков католицизма или авторов, находившихся к ним в оппозиции. Он соединял в себе безусловную веру в католические догматы, отчасти вдумываясь в протестантские (появились в Испании в 1550 г; в 1570 г. были полностью искоренены) с непреклонным желанием видеть страну в общем потоке передовой европейской мысли.
      Двойственность духовных исканий и тенденций Фейхоо считал явлением объективным и мыслящему человеку присущим. Исследовавший естественные науки, то есть, по его терминологии, «натуральный философ», не должен терять из виду веру. Вообще следует избегать крайностей, которые в равной мере препятствуют поискам истины.
      Для первой из них характерны античные максимы, для второй — неблагоразумные доктрины последних времен.
      «Настоящий мыслитель должен быть беспристрастным, а не приверженным тому или другому веянию времени. Многие в соседних с нами нациях грешат сейчас второй крайностью. В Испании почти все — первой... Мысль правильна тогда, когда она уравновешена и той и другой крайностью. Но в любом случае должна сохранять значение старая доктрина, пока не доказала право на существование новая. Закрывать же глаза на исследование нового, считать химерой противоположное мнение, как это делают многие, не зная, на чем оно основано, — неправильно, слепота...»16
      В своем творчестве Фейхоо широко отобразил мощный этап теоретического самовыражения и противостояния науки и схоластики — научной революции XVII — первой половины XVIII века. Он оперировал множеством имен ученых и мыслителей, давая характеристики их открытиям, не оставив, пожалуй, без внимания никого и ничего из известного тогда в научной сфере.
      Все открытия Нового времени сопрягались у Фейхоо с историей науки вообще. Он отдал дань античным идеям: от вселенской, высшего порядка, до необходимых в жизни, в том числе, земледелию — «первому занятию человека»17, и почти в каждом эссе — Аристотелевым категориям и больше всего — его силлогизмам, без подавляющего внимания к которым в аудиториях практическое знание, по его мнению, ничего не потеряло бы.
      Что касается средневековых идей о круговращении Земли, то он считал это замечательным вопросом, занимавшим умы Птолемея, Коперника, Тихо Браге, Кеплера, и открывшим диспуты в учебных заведениях18.
      Безошибочно отобразил Фейхоо открытие итальянцем Е. Торричелли (1608—1647) атмосферного давления и веса воздуха («торричеллиева пустота»), «... изгнав безосновательный страх перед пустотой, столь закрепившийся прежде в преподавании школ...»19
      Предшествовавшие Английской революции и особенно последовавшие за ней события, научная революция в лице ее гениальных умов дали ход высвобождению от схоластики в ряде сфер духовной и научной жизни, но преимущественно — в образовании и политической философии.
      В силу остававшегося почти всеобъемлющим контроля над мыслью католической церкви, протестантские страны, прежде всего Голландия и Англия, стали изначальными центрами пантеистической, деистической, открыто материалистической философии, светских политико-философских концепций, эмпирического знания. Из католических стран к ним можно отнести Италию.
      Знаменитый флорентийский математик Г. Галилей (1564—1642) усовершенствовал изобретенный в 1609 г. голландцем Якобом Месьо (написание по оригиналу) телескоп. «Еще раньше были великие судейские мастера (инквизиторы. — В. С.), решениями которых руководствуются и современные астрологи. «Одни слепцы ведут других слепцов»20.
      Фейхоо возмущало, что они («аристотелики» или «перипатетики») резко ополчились на Р. Декарта (1596—1650) и сторонников его дуалистического учения, описанию которого он уделил повышенное, необыкновенно заинтересованное внимание.
      Декарт, с 1629 г. создававший свои труды в эмиграции, в Нидерландах, обосновал, кроме прочего, врожденность человеку идеи Бога, сформулировав принцип свободы людей, что вызвало создание бесчисленных схоластических трактатов, направленных, в том числе, против Гассенди и Майнана. Видеть в них людей несведущих, — писал Фейхоо, — «значит совершать грубейшую по отношению к этим ученым и мыслителям несправедливость»21.
      Исходя из собственного школярского и профессорского опыта, Фейхоо вынес неутешительное для испанского образования убеждение. Прослушавшие курс обучения, а также преподаватели считают, «что не надо знать больше того немногого, что знают сами... Не имея других знаний, кроме логики и метафизики, преподаваемых в наших школах..., они столь довольны ими, будто изучили всю энциклопедию22... Они не могут без насмешек слышать имя Декарта. А если их спросить, о чем он писал, или какие новые идеи предложил миру, они не знают, что ответить, ибо не знают ни в общем виде его теорию, ни отдельных ее положений»23.
      В ряду великих ученых можно назвать протестанта И. Ньютона (1642—1727), продолжившего опровергать учение Аристотеля, преподносимое в аудиториях Кембриджа, опубликовав сильнейшим образом повлиявший на развитие знания трехтомный трактат «Математические начала натуральной философии» (1687 г.) о законе всемирного тяготения и трех законах механики.
      «В Англии царила тогда Ньютонова философия, — писал Фейхоо, — все мыслящие люди нации в момент стали его учениками и сторонниками»24. С этого времени Универсум и человек, как часть его, все более стали рассматриваться подлежащими объяснению рациональных законов, которые Бог предназначил человеку открыть в результате размышлений о явлениях Природы. Занятие, представилось, более предпочтительным, чем некритическое усвоение библейских догм и производных от них построений старых христианских авторов. Но не столько это, сравнительно сложное понимание обновленных божественных догматов, доступное еще относительно небольшому кругу интеллектуалов, явилось основанием для объявления Ньютона еретиком.
      Фейхоо рассуждал в данном вопросе вне научных толкований, по католическим религиозным основаниям, но крайне толерантно. «Исаак Ньютон, — писал он, — основатель одноименной философии, был таким же еретиком, как и все обитатели этого острова. Со всем тем в его философии не обнаружено ничего, что противоречило бы, прямо или косвенно, истинной вере»25.
      «Несравненный, — по оценке Фейхоо, — англичанин» Ф. Бэкон (1561—1626) своим «Новым Органоном» открыл путь широкому, «знаменитому эксперименту»26, противоположному по смыслу тому, которым пользовались преимущественно химики и алхимики, в пользу изучения Природы, как единственного источника знания, посредством наблюдения, опыта и проверки гипотез.
      Познававший его учение по небольшим фрагментам, обнаруженным в Испании, Фейхоо горько заметил, что оно находит уже практическое применение в академиях, особенно Лондона и Парижа27. Впечатляющее влияние идей Бэкона Фейхоо объяснял тем, что «основой восприятия и понимания им мира он считает эксперимент»28, «помощником которого является разум»29.
      Из поля зрения Фейхоо не ушел факт развития научного знания и в России. «...Ее царь — Пётр Алексеевич, — отмечал он, — завел у себя искусства, науки и ремесла, и московиты стали такими же людьми, как и мы. Иначе, как было возможным, что неразумный народ создал бы огромную империю и сохранял ее столько времени? Чтобы завоевать, нужно много ума и умения, но уберечь завоеванное, тем более от таких могущественных противников, как турки и персы (военные конфликты XVII—XVIII вв. за Кавказ. — В. С), его нужно еще больше. Мне известно, что Московия — часть древнего Скифского царства, кочевые народы которого обрели репутацию самых диких и варварских среди существовавших. И это справедливо. Но это зависело не от врожденной бесталанности этих народов, но отсутствия у них культуры, о чем дает надежное свидетельство знаменитый скифский философ Анахарсис (начало VI в. до н.э. — В.С.), который отправился учиться в Грецию. Вот если бы многие скифы сделали бы то же самое, быть может, в Скифии был бы не один Анахарсис»30.
      Таким образом, эссе Фейхоо характеризовались смешением не только естественных и точных наук, но и гуманитарных — исторических, политико-правовых, нравственно-этических...
      Конечно, Фейхоо — мыслитель, в том числе политический, не первого ряда («no fue un gran sabio»)31. Его жизнь проходила в переходную эпоху смены династии испанских Габсбургов французскими Бурбонами. Но трансформация общественно-политических процессов обострила его внимание к проблеме политики, вызвав вопрос о том, какой она должна быть не только при других монархах, но и в принципе. И в этом вопросе, он проявил себя мыслителем-гуманистом, гуманистом-просветителем.
      В эссе «Самая разумная политика» он, например, писал, беря за основу идеи Макиавелли: «В центр всей политической доктрины Макиавелли должна быть помещена та проклинаемая его максима, что для временного успеха “полезно симулировать добродетель, ибо в истинном ее проявлении она будет помехой”. Этим ядом пропитана вся его порочная система. Весь мир клянет имя Макиавелли, но почти весь он следует его максиме. Хотя, сказать по правде, практика мира возникла не из его доктрины. Раньше. Она взята им из практики мира. Тот безнравственный гений учил в своих писаниях тому же, чему он учился у людей. Мир до Макиавелли был таким же... И сильно обманывают те, кто считает, что век от века становилось хуже. Золотого века никогда не было, кроме как в воображении поэтов... Ничего не нужно делать, как только пролистать исторические сочинения, как священные, так и мирские, чтобы увидеть, что политика старых времен не была лучше современной. Я думаю, что даже хуже. Не было почти пути к храму Фортуны, чтобы избавиться от насилия или избежать обмана. Вера и дружба продолжались столько, сколько продолжался в них интерес.
      То, что написали в своих книгах Макиавелли, Гоббс и другие одиозные политические философы, можно услышать на каждом шагу, среди любой публики. Что добродетель забыта, а порок в почете, что правда и справедливость изгнаны, а лесть и ложь — два крыла, поднимающие некоторых ввысь к чинам, отличиям, наградам.
      Предположив, что все это ошибки из каталога неизбежных, должно показать вопреки общему мнению,... что самой разумной и нужной политикой является утвержденная на правде, справедливости»32 и праве, «когда бы закон предписывал для мошенников наказание»33.
      Воспринявший режим «просвещенного абсолютизма» Бурбонов Фейхоо, естественно, считал несправедливыми и не отвечавшими христианской (католическо-римской) правде протестантские режимы Англии в правление Елизаветы I, уничтожившие много католиков, но особенно — О. Кромвеля. По его оценке, это был «тиран Англии, главный инициатор казни короля Карла I», правивший «Англией до конца своей жизни как абсолютистский король...
      Что доказывают эти примеры? Считаем следующими такими путями политиков разумными? Нет, напротив»34.
      У протестантов путем справедливости и правды следовал, — по мнению Фейхоо, — канцлер Ф. Бэкон, «столь же великий политик, как и философ. Он разделил политику на два уровня: высокую и низкую. Высокая политика знает и умеет расположить средства для своих целей: служить правде, справедливости, чести. Низкая ими не руководствуется. Она основывается на лжи, лицемерии, лести и махинациях. Первая свойственна людям, щедрое и правдивое сердце которых соединено с ясным умом и стойким убеждением. Почти все ее представители обладали такими качествами. Представители второй лишены должного для руководителя разума или воли. У них разум настолько скуден, что не указывает других путей для достижения цели, кроме одной: плутовская ловушка»35.
      Весь этот пассаж — следствие влияния идей не только Гроция, Бэкона (1561—1626), но и Т. Кампанеллы (1568—1639), политические и естественнонаучные идеи которого Фейхоо хорошо знал36.
      Высокая политика — либеральная политика. Термин «либерал», «опережающий термин Просвещение», одним из первых в Испании ввел Фейхоо. В «Политических и моральных парадоксах» он писал: «Либерал помогает бедным, награждает того заслуживающих, создает полезные учреждения. Вообще, сколько расходов на устроение народного благосостояния могут быть объектом либеральной политики, и не только ее, но и великодушия. Эти две добродетели отличаются тем, что первая скромно расходует средства. На вторую выделяются большие суммы. Но всегда главными мотивами такой политики являются справедливость и польза»37.
      Однако с толкованием большинства политических вопросов, вызывавших практический интерес и одновременно изящно и просто изложенных, ибо адресовались они простой публике, согласиться нельзя, в других можно увидеть всего лишь небольшое, например, общественно-политическое продвижение.
      Полемическим, противоречивым, но сохраняющим по-прежнему политическую актуальность, имеющим принципиальное значение можно назвать эссе «Глас народа» («La voz del pueblo»).
      Автор не согласен с общепринятым, но спорным заблуждением, что глас народа — глас Божий. «Та маловразумительная максима, что в слове Божием выражена воля народа, — писал он, — позволила плебсу тиранить здравый смысл, наделила его властью трибунов, попирающих благородную мысль просвещенных. Это — ошибка, из которой проистекает множество других. В самом деле, сделав вывод, что мнение толпы — воплощение истины, можно прийти к следующему, что все совершенные ею ошибки внушены небом. Эта максима побуждает меня подвергнуть критике данное заблуждение, исходя из того, что, разубедив в ней, я поставлю под сомнение и все остальные, от нее исходящие.
      Ценность мнения должна определяться его содержательностью, а не числом душ. Необразованные, даже если их большинство, не перестают быть необразованными... Народ — не однородная, но обладающая многообразием голосов масса, и никогда, разве что в редчайших случаях, она не действует в одной тональности, если ее удерживает в таковой просвещенная голова...»38
      Свою аргументацию Фейхоо подкреплял примером судьбы Сократа. «Хотя те его судьи, — писал он, — не думали, как народ, они говорили от его имени. По-другому было крайне опасно. Кто отрицал многобожие, подобно Сократу, воспринимался еретиком. В деле Сократа, таким образом, голос народа был абсолютной ошибкой, и только в головах немногих скрывалась тогда истина»39.
      Максима, которая в эссе подвергалась критике, далеко не развенчана. Теперь, развивал мысль Фейхоо его биограф Висенте де ла Фуэнте, когда народ повсюду провозглашен сувереном и источником всякой власти, когда самые сладкоречивые ораторы объявляют себя его представителями, этот самый народ в действительности сувереном не является. Он по-прежнему — носитель ярма. Кто из испанских католиков осмелился бы, подобно Фейхоо, сказать как в те, так и в более поздние времена, такую ересь, ставил вопрос биограф, что «глас народ — правда, а его ошибки — внушения неба....?»40 «Прогресс Просвещения в Испании медленно и туго продвигался вперед; однако все же его можно было заметить...»41
      Критика религии совмещалась у Фейхоо с разработкой вопросов усовершенствования земной человеческой жизни, прежде всего, нравственно-этического ее облика. Этот вопрос дал ему основание для саркастической оценки трактата Ж.-Ж. Руссо «Способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов?» (1750 г.).
      Наука должна непременно сопрягаться с нравственностью. Эту идею Фейхоо вынес в качестве лейтмотива в полемике с Руссо.
      В отличие от французского мыслителя, считавшего «просвещение скорее вредным, чем полезным для народа», доказывавшего, что «рост культуры приводит к упадку нравов», а «души развращались, по мере того, как совершенствовались науки...»42, Фейхоо полагал необходимым изучать науки. Однако свою аргументацию он подкреплял, в основном, примерами из церковной истории и теологической литературы, укрепляющими Церковь и совершенствующими нравственность. Сами названия рассуждений французского философа и его испанского оппонента («О пользе знания»; 1752 г.) — тому доказательство.
      «...Не нужно противопоставлять моей точке зрения — писал Фейхоо, — опыт немалого числа людей остроумных, но абсолютно неискренних. Я знал некоторых из таких остроумцев (замечу, уважаемых, как таковых) или, разговаривая с ними, или, читая их сочинения, не усматривал при этом в их рассуждениях никакой глубины интеллекта. Они ловко играют мыслью, но не мыслят; прядут, но не ткут.
      Перейдем, однако, к Дижонской диссертации (то есть, рассуждению Руссо. — В. С.).
      Я не знаю, какими глазами читала ее Академия, чтобы представить к награде. Но, что вижу я в ней, — все это чрезмерно напыщенный, неестественный стиль, бесконечная софистика, главное место в которой занимает логическая ошибка, заключающаяся в подмене отсутствия причины ее наличием, а также инверсия или превратная подача исторических событий.
      Науки не только не противоречат общей практике христианской добродетели, — продолжал доказательства Фейхоо, — но... изучение Священного Писания и мистической теологии, отделенное от всякого другого знания, как правило, бесполезно, а для многих — опасно. Какую пользу от чтения Писания получит тот, кто читает только его? Для понимания священных книг, необходимо знание мирских... Книги по мистической теологии являются причиной насаждения самых абсурдных ошибок в умы тех, кто не читал ничего другого...»43
      Отрицание или признание схоластики у Фейхоо никогда не было категоричным. Его концепции всегда были приглушенными, дуалистичными, в сравнении с мировоззренческой, часто радикальной конкретикой выдающихся представителей новой европейской мысли. При всем том, эмпирическая, бэконовская линия в идеях Фейхоо была заметнее всех остальных. Его деятельность просветителя была продуктивнее и содержательнее его роли ученого или писателя рациональной направленности.
      Тем не менее, идеи Фейхоо указали направление духовного оздоровления общества, дальнейшего, наметившегося его выхода из состояния культурно-хозяйственного упадка, явились интеллектуальной основой и стимулом развития теоретико-практической деятельности плеяды национальных просветителей — П. Аранды (1718— 1798), П. Кампоманеса (1723—1803), X. Флоридабланки (1728—1808), Г. Ховельяноса (1744—1811), и др., — немало сделавших для хозяйственного и образовательно-просветительского обновления страны.
      Замечательный русский историк-испанист XIX в. А. С. Трачевский отмечал, что Фейхоо прививал своему народу «результаты английской и французской науки», «на его творениях, обошедших Испанию в 18 в. в 15-и изданиях, воспитывались даже многие деятели буржуазно-либеральной революции 1808 года»44 — создатели самой передовой в тогдашней Европе Конституции, воспринявшие, в том числе, идеи начала XVIII в. Фейхоо.
      Вообще, что бы Фейхоо не писал, все было, как отмечалось выше, облечено историей, она включена была во все его сюжеты, выделялась им из всех наук. «Только пером феникса можно и должно писать ее», «превосходный историк встречается, пожалуй, реже, чем блестящий поэт»45 — мысль, которая вынудила Фейхоо задуматься над историографией46.
      «В самом деле, — писал Фейхоо, — литературные критики ценили поэзию больше, чем историки создателей исторических трудов...
      Но историки! Какой суровой и беспощадной критике подвергаются они, даже самые знаменитые!... Кто при виде всего этого возьмется за перо писать историю, и чтобы при этом не дрожала у него рука? Кто, зная о критике таких величайших историков, сочтет себя от нее свободным?»47 — ставил вопрос Фейхоо, находя написание истории делом пристрастным («настоящий мыслитель должен быть беспристрастным»48), а значит, небесспорным, хотя по произведениям хорошо заметна его склонность к историко-политической линии «просвещенного абсолютизма».
      Указание Фейхоо на отсталость Испании в науке и его желание видеть ее в общем потоке передовой европейской мысли еще не скоро дало положительный результат. Но сам он в обстановке глубокого общегосударственного кризиса явил себя классиком раннего испанского Просвещения. Именно этот творческий аспект в его жизненном пути получил наибольшее выражение.
      Напротив, очень немногое можно сказать о его жизни в событийном плане.
      Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро родился 8 октября 1676 г. в деревушке Касдемиро (епископат Оренсе, Галисия). Его родители — выходцы из знатных провинциальных фамилий. В наиболее крупной исторической работе «Слава Испании» Фейхоо отмечал блестящую память, способности и любовь отца к книге, возвышенную его религиозность, приверженность былому рыцарскому идеалу, отобразив в целом антиисламские патриотические деяния предков — правоверных католиков.
      «В старые времена, — напоминал Фейхоо, возвеличивая и защищая античную историю страны, но особенно времена Реконкисты, — когда испанская молодежь собиралась в боевой поход, матери напоминали сыновьям о героизме их дедов и отцов, чтобы вдохновить на подвиги, в подражание предкам. На защиту родины выступали и те, и другие, мужчины и женщины. Первые с оружием, вторые — Христовым благословением...
      Невежественные иноземцы приписывают теперь нам отсутствие деловых качеств из-за соседства с Африкой, отличаясь от тамошних варваров только религией и языком... Но Испания, презираемая в наше время разными нациями, прославлялась в свое время лучшими перьями тех же наций. Ни в одной из них не подвергались оспариванию сила, величие духа, стойкость, рыцарская доблесть. Все королевства отдавали ей в этом предпочтение.
      Фукидид, например, свидетельствовал, что испанцы, бесспорно, самые воинственные из всех варварских народов (курсив — Фейхоо. — В. С.)... Тит Ливий называл их народом свирепым и воинственным (курсив — Фейхоо. — В. С.)... Гвиччардини утверждал, что в его время славой и храбростью пользовалась испанская пехота, в полном ее соответствии с былой славой и храбростью нации в целом»49.
      Родители, воспитывая сына в страхе Божьем, приучали его к изучению наук, хотя он был в семье первенцем. Здраво рассуждая, они считали, что остававшееся за ним право майората, не давало им основания не заботиться об образовании сына.
      Отступив от вековых общественно-житейских обычаев, Фейхоо в 1688 г. стал послушником крупного бенедиктинского монастыря Сан-Юлиан де Самос. В 14-летнем возрасте, в 1690 г., он — член Ордена бенедиктинцев. До 1709 г. учился в нескольких коллегиях Ордена, в том числе — Саламанкской, лучшей из них но, в сущности, похожей в своей основе на других.
      Не имея непосредственного доступа к идеям зарубежных авторов в Университете, кроме размышлений в духе времени бенедиктинцев-французов, он сформировался как просветитель, читая все, что доходило до Овьедо из Франции, то есть получив знания, в сущности, самостоятельно, в результате собственных размышлений, особенностей своей ментальности.
      Воспитанник различных коллегий Ордена, Фейхоо быстро подметил неимоверный застой, в каком находилось теолого-схоластическое образование, категорическое неприятие духовенством и аудиторией даже немногих, не столь уж новых для Западной Европы протестантских догм.
      «Мне жаль времени, потерянного на лекциях, как по философии, так и теологии, но больше на вторых, чем первых, — отзывался Фейхоо о занятиях. — Что я этим хочу сказать? Что лекции не нужны? Ничего подобного. Я считаю их не только полезными, но крайне необходимыми. Мне не нравятся объяснения тем предметов, а не сами предметы. Не могу сказать, что теряется все нужное, отведенное на лекции время, но большая его часть — точно... Мне претит занудность обсуждения вопросов. Такой метод царит главным образом при разборе сюжетов схоластической теологии, хотя он велик и в философии и в медицине.
      Невероятно долгие, многословные, если не пустословные диспуты. Считаю ли я их бесполезными? Ни в коем случае. Философия Аристотеля, которую безоговорочно вдалбливают во всех школах, сдерживает мыслящую часть аудитории изучать ее, но самостоятельно думать... Поэтому, кто занимается философией не для того, чтобы подняться с ее помощью к вершинам схоластики, а рассматривает как инструмент для изучения природы, могут, не следуя рабски за перипатетиками, пытаться искать истину на путях, которые кажутся им более верными, но не теряя из виду священные догмы, чтобы не столкнуться какой-нибудь своей философской идеей с какой-нибудь из этих догм...50.
      Исполненные разума диспуты приведут к успеху их участников, доставив к тому же истинное наслаждение слушателям. Частые дискуссии на научные темы возвысят рассудок, сделают его менее расположенным для восприятия чувственных и земных удовольствий... Наконец, диспуты научат ловкости ответов для защиты религии, оспариванию противных ей ошибочных мнений. В этом главное их диспутов51. Но хуже всего то, что нет сюжетов, способных положить конец схоластическим диспутам, кроме тех, темы которых предписаны властью... В них схоластики очень много... Считается, что целью... схоластических споров является поиск истины...52. Не поэтому ли, в Университетах по тридцать-сорок индивидуумов немного не достигли или уже перешли семидесятилетний возраст»53. Все это соискатели литературной, духовно-религиозной и юридической карьеры54.
      Осознав, что даже Саламанкская коллегия не многим в лучшую сторону отличается по уровню преподавания от других учебных заведений, созданных при Ордене бенедиктинцев, Фейхоо вернулся изучать теологию в Овьедо, в монастырь Сан-Висенте, где и завершил свое изначальное духовное образование.
      В 1709 г. он получил степень лиценциата теологии в Университете Овьедо и начал готовиться к поступлению в докторантуру55, одновременно занимаясь преподавательской деятельностью с перерывами с 1710 по 1739 г. в Университете на его главной и авторитетной кафедре — кафедре теологии Св. Фомы Аквинского. В 1721 г. Фейхоо стал аббатом монастыря в Овьедо. В Мадриде он никогда не хотел жить. Университет Овьедо находился на побережье Бискайского залива, и сюда кораблями в числе других товаров доставлялись и книги, и научные инструменты, которыми Университет не располагал и располагать не торопился.
      Кроме того, Фейхоо чувствовал себя более свободным вдалеке от дворцовой политики и земельных притязаний друг к другу университетов Алькала и Саламанки. «Не склонный к административному служению аббатом, административному вообще, Падре-Маэстро был человеком, естественно, религиозным, но далеко не мистиком, сколько вдумчивым интеллектуалом. Любимым его занятием были книги»56. Он предпочитал вести беседы о книжных новинках любого плана, но больше научного, с монастырскими единомышленниками или заезжими из Франции теологами-бенедиктинцами. Одной из актуальных тем было засилье догматизма в католицизме и необходимость его обновления согласно меняющемуся духу времени. Но монастырская жизнь умиротворенной все же не была. Когда Фейхоо начал писать и издаваться, вспыхнула продолжавшаяся всю его жизнь жесткая полемика по поводу его идей. Орден всей своей немалой духовной и материальной мощью встал на защиту своего брата-монаха57.
      Первые идеи, привлекшие к Фейхоо внимание и нападки немалого круга образованной, но суеверной публики, были сформулированные в 1725 г. в «Письме» (первом из опубликованных), превозносившем медицинские воззрения врача М. Мартинеса, автора трактата «Скептическая медицина и современная хирургия» (1723 г.). Тогда он смог поддержать Мартинеса фразой: «...не утверждаю, не отрицаю, но сомневаюсь», которой отделил себя от схоластов, сближаясь с опытно-экспериментальным методом поисков знания Бэкона58.
      Непримиримый спор спровоцировали монастырские «насельники» («indoctos»-«vulgos»). Вызванный сомнениями, но больше нежеланием изучать экспериментальную химию Роберта Бойля, в которой присутствовала идея существования тайной формулы превращения разных металлов в золото, спор обрел особенную остроту благодаря участию в нем Фейхоо, отрицавшего авторитет Аквинского, который, согласно традиции, утверждал, что он сам проделывал такое превращение. Фейхоо как исследователь-практик искал намек на это в трудах Санто Томаса, но не нашел59.
      Еще более «скандальным», особенно для Ордена францисканцев, отрицавших догматику бенедиктинцев, было категорическое отрицание Фейхоо ценности средневековых научных идей знаменитого испанского (каталонского) философа-мистика Рамона Льюля (1233-1315).
      Сильнейшим нападкам подвергся Фейхоо, когда пытался доказать, что нужно признать термины «священный» и «дьявольский» равноценными.
      Он не мог и не хотел согласиться с идеологией протестантизма, иудаизма и других религий, чуждых католическому менталитету. «Однако у него есть ряд статей, демонстрирующих о них точку зрения, более типичную для XX, чем XVIII в. Например, Лютер для него, несмотря на ошибочность протестантской концепции, дьяволом не был»60.
      26 сентября 1736 г. Кастильский Совет — высший правительственный орган — сделал запрос в Ученый совет Университета касательно прошения уходившего на пенсию Фейхоо о его участии в конкурсе за право продолжить руководство кафедрой Св. Фомы Аквинского. 9 ноября 1736 г. прошение было удовлетворено. Но административная работа его не удовлетворяла, и, проработав около трех лет, он окончательно оставил кафедру и преподавание, полностью посвятив себя эссеистике.
      Фейхоо отдал профессорской деятельности 40 лет жизни: 30 лет, с 1709 по 1739 г., он преподавал теологию, и около 10 — философию в университетских коллегиях Овьедо. В 1740 г. он издал фундаментальный, состоящий из 118 эссе, 8-ми томный труд "Вселенский критический Театр, или размышления о материях разного рода, опровергающих общепринятые заблуждения" (1726—1739) (Teatro crótico universal...).
      В целом в испанской историографии считается, что работы Фейхоо побудили испанцев начать сомневаться, способствовали проявлению любознательности, желания открыть Разуму дверь, плотно закрытую ложным знанием.
      Разумеется, убеждение испанцев XVIII в. и позднейшего времени, что Фейхоо своими трудами изгнал суеверия из Испании, преувеличены и не справедливы. Суеверия существуют до сих пор. Но его сочинения вызвали духовное брожение в стране. С выходом в свет «Вселенского критического Театра...» имя Фейхоо становится известным. Оно выходит из монастырско-кафедральной замкнутости, и начинается не столько историографический анализ его творчества, сколько бездоказательное отрицание его идей.
      Полемическая резкость при всей ее чаще беспрецедентной догматической тенденциозности была, однако, полезной. Она дала ход историографической мысли, научным размышлениям о естественных науках, чистоте языка.
      На творческую деятельность Фейхоо оказала влияние менявшаяся в сторону просветительской либерализации общественно-политическая обстановка. 1725—1740 гг. — начало переходного периода, принципиально важного для истории Испании. Страна начала выходить из более, чем векового хозяйственно-культурного упадка. В правление Филиппа V (1726—1749), короля французской династии Бурбонов, были созданы три Академии (испанской истории, языка и медицины) по образцу парижских, сыгравшие выдающуюся роль в развитии национальной культуры XVIII—XXI веков.
      В результате, основанная на неизменных библейских положениях критика не получила высочайшей поддержки. Тому же и может в большей степени способствовали важные личностные обстоятельства.
      В 1740 г. Папой стал Бенедикт XIV (1740—1758), известный реформированием церковного образования. В июне 1750 г. Эрнандо VI (1713—1759), руководствуясь собственными менявшимися религиозными предпочтениями, распорядился прекратить критику идей Фейхоо. Обращаясь к членам своего правительства — Кастильскому совету — король заявил: «Я хотел бы, чтобы Совет имел в виду, что Падре-Маэстро Фейхоо, заслужив у его Величества лестное суждение о его сочинениях, никто не смел бы критиковать их, а разрешение на их издание давал бы лишь Совет»61. Королю, также как и Папе, не были безразличны новые идеи «келейного» мыслителя62: время менялось, окончательно высвобождаясь от Габсбургских политико-религиозных и культурных традиций.
      Кастильский совет, Святой Престол, Университет Овьедо оказали Фейхоо множество почестей, от которых он неизменно отказывался. 17 ноября 1748 г. Эрнандо VI назначил его своим советником. Фейхоо предложение короля не принял.
      С 1742 по 1760 г. Фейхоо работал над написанием новой серии работ, более кратких и менее острых, чем «...критический Театр...». Изданные в 5-ти томах, включавших 163 эссе, под названием «Ученые и любознательные письма, опровергающие или объявляющие сомнительными многие распространенные мнения» («Cartas eruditas у curiosas...», они, как и предыдущий «...Театр...», были посвящены просветительской задаче, которую поставил перед собой их автор. Этим он «оказал незабвенные услуги стране»63.
      К 12-ти томам ряд исследователей добавляет 13-й — «Апологетическое просвещение», который, в сущности, является 1-м64, написанным в ответ на «Анти-Театр» первого крупного критика, антагониста Фейхоо, выступившего под псевдонимом Сальвадор Хосе Маньер65.
      В течение 30 лет, до 1760 г., когда создавался «...критический Театр...» и «Письма...», мыслитель не переставал испытывать множество неприятностей и грубых нападок. Если «...Театр...» подвергался критике в основном со стороны врачей, духовенства в целом и ряда светских лиц, то «Письма...» вызвали резкую неприязнь высокопоставленных, но в массе заурядных францисканцев.
      На Фейхоо, констатировал отчасти разделявший протестантскую догматику историк испанской Инквизиции X. Льоренте, шли доносы «в разные трибуналы Инквизиции как на подозревавшегося в разных ересях, возникших в XV в., и в ереси иконоборцев. Большинство доносчиков были невежественными монахами, которых он сделал своими врагами через великие истины, отмеченные в его «...критическом Театре...», и протест против ложной набожности, ложных чудес и некоторых суеверных обычаев66.
      Более всего уязвили Фейхоо рассуждения его собратьев-бенедиктинцев, ополчившихся на отрицание им чуда появления 19 августа каждого года во время торжественной Мессы цветочков в келье епископа Толосы Сан — Луиса дель Санто, последователя «серафического доктора» Иоганна Бонавентуры (1221—1274), причисленного к пяти величайшим учителям церкви.
      Веком раньше, считал X. Льоренте, это стоило бы Фейхоо пристрастного допроса в Инквизиции и долгого нежелания писать. «Было счастьем, — объяснял он, — что совет Инквизиции основательно знал чистоту его принципов и католического исповедания. Во времена Филиппа II он, наверное, не избег бы тюрьмы святого трибунала как подозреваемый в лютеранстве»67.
      Помимо антагониста С. Маньера, идеи Фейхоо положительно оценивал его ученик Мартин Сармьенто, монах-бенедиктинец68. Компромиссную точку зрения стремился провести И. Арнесто-и-Осорио69. Более заметную религиозно-политическую линию в полемику привнес монах Франсиско де Сото Марне70.
      Антагонистом выступил знаменитый португальский просветитель, аббат-иезуит Л. А. Верней (1713—1792), но с идейно-педагогической точки зрения. В своем наиболее крупном труде «Истинный метод образования для пользы Отечества и Церкви, соответствующий духу и потребностям Португалии» (1746 г.) аббат полностью отверг новаторское, общественно-научное значение «...критического Театра...» Фейхоо71.
      Однако далеко не все отклики были отрицательными. П. Кампоманес, один из крупнейших проводников «просвещенного абсолютизма», в 1763 —1789 гг. — министр финансов в правление Карлоса III, нашел время, чтобы написать восторженное предисловие для нового издания работ Фейхоо, завершенного в 1778 году72.
      А. Маркес-и-Эспехо, почитатель идей и стиля Фейхоо, последователь его творчества, писал в 1808 г.: «Будем благодарными бессмертному Б. Фейхоо, духи больше не тревожат наши дома, колдуньи исчезли в наших городах, дурной глаз не насылает бедствия на детей, а затмения не пугают нас»73.
      По подсчетам испанского исследователя творчества Фейхоо Мараньона, общий тираж работ мыслителя достиг в XVIII в. 420 тыс. экземпляров, не считая переводов на французский, итальянский, английский и немецкий языки74.
      Свой образ жизни Фейхоо описал в 1760 г. в одном из последних «Ученых и любознательных писем» — «Жизнь в старости». В нем он дал несколько советов пожилым людям. «Тому, что многие находят меня крепким,... — писал Фейхоо, — я обязан ни врачам, ни посещениям аптек, как это обычно делается, неважно себя почувствовав... Чтобы не досаждать людям, с которыми часто беседую, я стараюсь избегать жалоб о своем здоровье. Считаю, что Бог наказал меня, чтобы страдал я, а не другие от моих жалоб...»75
      Мыслитель жил в мире со своей душой, не желая принимать участие в бушевавших в Мадриде нескончаемых «словесных баталиях» или религиозных спорах, которые он не воспринимал. Главной склонностью его жизни была наука, а первостепенной добродетелью — милосердие. Сложная наука жить со всеми в мире и любви была для него не наука, а сама натура, освященная принципами глубокой и просвещенной религии.
      В неурожайные 1741—1742 гг. в Астурии Фейхоо выдал большую сумму из своих средств на закупку зерна, обеспечив многих бедняков хлебом, а крестьян-арендаторов посевным материалом.
      Фейхоо прожил до 86 лет. Он умер 26 сентября 1764 года. Похороны состоялись по правилам Бенедиктинского ордена. Его погребли на самом почетном месте принадлежащей Ордену церкви, у подножия алтаря. Было установлено надгробие с указанием лишь дат рождения и смерти мыслителя: было решено, что одно его имя заключало в себе вечную национальную славу. 26 и 27 сентября каждого года Университет Овьедо отмечает день кончины Фейхоо.
      Из всех его портретов наиболее удачно передает облик мыслителя работа художника Гранда, запечатлевшая его в 86-летнем возрасте. Это изображение помещено на титульном листе всех пятнадцати томах сочинений мыслителя, вышедших в 80-х гг. XVIII века. Присутствует он и на современных изданиях его сочинений.
      Творчество Фейхоо — опровержение традиционных национальных обычаев, связанных с языческой религиозной концепцией дохристианского мира, еретического, с точки зрения католической догмы и рационалистической схоластики. Оно концентрировалось на задаче популяризовать зарождавшиеся образцы светского мышления и поведения.
      Это критика испанской культуры и реальности, прошлой и современной ему. Всесторонняя, рациональная, эклектичная, как и сама его концептуальность, воспринявшая, большей частью, опытно-эмпирическую концептуальность Бэкона, она была насыщена преимущественно социальным смыслом.
      Примечания
      1. ЛЬОРЕНТЕ Х.А. История испанской инквизиции. Т. II. М. 1999, с. 347.
      2. ТИКТОР ДЖ. История испанской литературы. Т. III. М. 1891, с. 242.
      3. КУЗЬМИЧЁВА (ТРАХТЕНБЕРГ) E.K. Испанская общественная мысль первой половины XVIII века: Б.Х. Фейхоо-и-Монтенегро. Дисс. канд. ист. наук. М. 1990.
      4. Enciclopedia universal ilustrada europeo-americana. T. XXIII. Madrid. 1989, p. 1161.
      5. H. Fray Benito Jerónimo Feijóo y Montenegro. Biblioteca de Autores Españoles (B.A.E.). Prólogo al lector. T. 56. Madrid. 1934, p.l.
      6. El padre Feijóo y su obra In: P.B.J. Feijóo. Discursos y cartas. T. 29. Zaragoza. 1965, p. 11.
      7. Ibid., t. 29, p. 12.
      8. Noticia. In: Antología popular. Españoles, americanos y otros ensayos. Buenos Aires. 1944, p. 7.
      9. B.A.E. Observaciones communes, t. 56, p. 241.
      10. Ibid. Duendes y espíritus familiars, p. 103, 105, 107.
      11. Цит. по: ТЕРТЕРЯН И.А. Фейхоо. В кн.: История всемирной литературы. Т.5. М. 1988, с. 283.
      12. В.А.Е. Prólogo al lector, t. 56, p. 1.
      13. Ibid. Observaciones communes, p. 240.
      14. Ibid. Prólogo al lector, p. 1.
      15. Ibid. Mapa intellectual y cotejo de naciones (Mapa intellectual...), p. 91.36
      16. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      17. Ibid. Honra y provecho de la Agricultura, p. 457.
      18. Ibid. De la crítica, p. 598.
      19. Ibid. Causas del atraso que se padece en España en orden a las ciencias naturales (Causas del atraso...), p. 546.
      20. Ibid. Astrología judiciaria y almanaques, p. 30
      21. Ibid. Guerras filosóficas, p. 59.
      22. В данном случае имелась в виду «Энциклопедия» Д. Дидро и Д’Аламбера. Первые ее тома появились в Испании вскоре после их опубликования (выходила в 1751 — 1780 гг. в Париже). В 1759 г. «Энциклопедию» в Испании запретили. См: GORRES J. Europa und Revolution. Stuttgart. 1821. In: GÓRRES J. Gesammelte Schriften. Bd. XIII. 1929, S. 245.
      23. B.A.E. Causas del atraso t. 56, p. 541.
      24. Ibid., p. 543.
      25. Ibidem.
      26. Ibid. Mapa intellectual..., p. 86.
      27. Ibid. Simpatía y antipatía, p. 94.
      28. Ibid. Desagravio de la Profesión Literaria, p. 18.
      29. Ibid., p. 19.
      30. Ibid. Mapa intellectual..., p. 87.
      31. El padre Feijóo y su obra. In: P.B.J. Feijóo. Discursos y cartas. Selección, estudio y notas por J.M Alda Tesan, t. 29, p. 17
      32. B.A.E. La política más fina, t. 56, p. 8—9.
      33. Ibid. Impunidad de la mentira, p. 341.
      34. Ibid. La política más fina., p. 10.
      35. Ibidem.
      36. Ibid. Causas del atraso..., p. 542—543.
      37. Ibid. Paradojas políticas y morales, p. 284.
      38. Ibid. La voz del pueblo, p. 8.
      39. Ibidem.
      40. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E., t. 56, p.VI—VIL
      41. ЛЬОРЕНТЕ X.A. Ук. соч., т. I, с. 650.
      42. РУССО Ж.-Ж. Рассуждение о науках и искусствах... В кн.: РУССО Ж.-Ж. Избр. соч. в трех томах. Т. I. М. 1961, с. 10, 37, 47.
      43. B.A.E. Ventajas del saber, t. 56, p. 581,587.
      44. ТРАЧЕВСКИЙ A.C. Испания девятнадцатого века. M. 1872, ч. I, с. 10.
      45. В.А.Е. Reflecciones sobre la Historia, t. 56, p. 160.
      46. Ibid. Origen de la fábula en la Historia, p. 509; Reflecciones sobre la Historia, p. 160.
      47. Ibid. Reflecciones sobre la Historia, p. 160.
      48. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      49. Ibid. Gloria de España, t. 56, p. 194—195.
      50. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      51. Ibid. Abusos de las disputas verbales, p. 429.
      52. Ibid., p. 428.
      53. Ibid. Dictado de las aulas, p. 458.
      54. Ibid. Desagravio de la profesión literaria, p. 18—19
      55. FEIJÓO B.J. Obras (selección). Estudio preliminar, edición y notas de Ivy L. McClelland. Madrid. 1985, p.8.
      56. Ibid., p. 9.
      57. Ibidem.
      58. Ibid., p. 10.
      59. Ibid., p. 12.
      60. Ibid., p. 12-13.
      61. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E., t. 56, p. VI.
      62. Ibid., p. 10; FEIJÓO B.J. Obras (selección), p. 10.
      63. ТРАЧЕВСКИЙ A.C. Ук. соч., ч. I, с. 10.
      64. Gran diccionario enciclopédico Durvan. T. 5. Bilbao. 1977, p. 436
      65. MACER S.J. Antiteatro critico. T. I—III. Madrid. 1729.
      66. ЛЬОРЕНТЕ X.A. Ук. соч., т. II, с. 650.
      67. Там же.
      68. SARMIENTO М. Demostración apologética. Madrid. 1732.
      69. ARNESTO-y-OSORIO I. Teatro anticrítico universal. T. I—II. Madrid. 1735.
      70. SOTO y MARNE F. Reflecciones crítico-apologéticas. Ciudad-Rodrigo. 1748.
      71. КИРСАНОВА H.B. Воззрения португальских просветителей. В кн.: Общественно-политическая мысль европейского Просвещения. М. 2002, с. 277—290.
      72. CAMPOMANES Р. Noticia de la vida y obras de Fr. Benito Gerónimo Feyjóo. In: FEYJÓO y MONTENEGRO B.G. Teatro Crítico Universal. Madrid. 1778.
      73. A. Marqués y Espejo. Prólogo del Redactor. In: Diccionario Feyjoniano. Madrid. 1802, v. I.
      74. ABELLÁN J.L. Historia crítica del pensamiento español. Madrid. 1986, p. 507.
      75. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E, t. 56, p. VI.
    • Ивонин Ю. Е., Ходин А. Л. Фердинанд II Габсбург
      By Saygo
      Ивонин Ю. Е., Ходин А. Л. Фердинанд II Габсбург // Вопросы истории. - 2016. - № 9. - С. 21-45.
      На фоне политических и религиозных коллизий в Священной Римской империи и Европе первой половины XVII в. характеризуются личность и политика императора Фердинанда II Габсбурга. Авторы подчеркивают как воинствующий католицизм этого императора и тенденции к утверждению абсолютистского правления, так и прагматизм и влияние на его действия со стороны окружения императора. Главными чертами политики Фердинанда II являлись стремление подавить Реформацию и укрепить позиции династии Габсбургов. Но тем самым император способствовал созданию коалиций против него как в самой Империи, так и в целом в Европе.
      «Борец за правое дело» во имя «славы Господней»1 — так называл себя император Священной Римской империи Фердинанд II Габсбург (1619—1637), которого часто считали главным виновником Тридцатилетней войны (1618—1648). «Как только срок войны пришел, Фердинанд на трон взошел»2, — писал о нем немецкий поэт конца XIX — начала XX в. Макс Барак (1832—1901). В действительности же правление этого императора началось на год позже — уже после начала Тридцатилетней войны. Такая неточность, допущенная Бараком, не была случайной. Уже на протяжении пяти столетий имя императора Священной Римской империи Фердинанда II (1619—1637)3 упоминается в связи с ужасающими событиями этой войны, на время которой пришлись все восемнадцать лет его правления.
      Кроме того, Фердинанд вошел в историю как ревностный католик и непримиримый противник протестантизма. В юридическом отношении его власть как императора и как наследника земельных владений Габсбургов имела существенные различия. Если, унаследовав трон эрцгерцога, Фердинанд имел относительно широкие полномочия, то, надев в 1619 г. на голову императорскую корону, он встал во главе политического образования, не являвшегося государством. Это был, скорее, союз многоконфессиональных имперских чинов (Reichsstände), представлявших собой отдельную систему государств, которая отличалась от европейской системы. Их относительная независимость от императора была регламентирована в имперской конституции (Reichsverfassung), которая не существовала в форме единой грамоты, а формировалась из нескольких общепринятых нормативных документов общеимперского уровня. Многочисленность имперских чинов, их контрастность в политическом, территориальном и конфессиональном плане усложняли управление в Империи.
      Нельзя не заметить, что Фердинанд жил в сложный период в истории Австрии и Империи в целом. Это была эпоха конфессионализации, сопровождавшаяся контрреформационными процессами, проводимыми католической церковью против реформационных учений. Все процессы осложнялись конституционным кризисом, постигшим Империю в конце XVI — первой половине XVII в., в разрастании которого Фердинанду было суждено сыграть злополучную роль. Основы этого кризиса были сформированы еще до его рождения и основывались на подрыве Аугсбургского религиозного мира 1555 г., заключенного между католиками и протестантами. Проявления внутрикризисных явлений в Империи наблюдались в усилении противоречий религиозных партий, относительном ослаблении влияния рейхстага, образовании политических и военных союзов.
      Отдельные аспекты политики и биографии Фердинанда II в той или иной степени встречаются в исторических сочинениях на европейских языках, причем упоминание об императоре часто происходит в работах, посвященных династии Габсбургов и Тридцатилетней войне. Помимо этого, существует несколько сугубо биографических сочинений, первые из которых были написаны еще в XVII веке. Их авторы — придворный историограф Ф. К. Кевенхюллер4 (1588—1650) и духовный отец императора В. Ламормайни5 (1570—1648) — входили в ближнее окружение Фердинанда и были участниками многих событий его личной и политической жизни. Неудивительно, что их работы, хоть и представляют важный источниковый материал, не могут считаться полностью объективными. Особый научный интерес к личности Фердинанда был проявлен только во второй половине XIX в., спустя более двухсот лет после смерти императора. Подлинной классикой исторической науки стал многотомный труд австрийского историка Ф. Э. Хуртера6. В этой работе положительная оценка роли
      Фердинанда для Империи была в некоторой степени преувеличена. Труд Хуртера, как и монографии его современников И.П. Зильберта и Т. Ф. Унклера7, основывался на большом количестве источников конца XVI — первой половины XVII столетия. Последующее внимание к биографии Фердинанда ограничивалось в основном изданием небольших пассажей справочного характера. Среди наиболее видных авторов этого жанра можно назвать немецкоязычных историков К. Вурцбаха, Ф. Штиве, К. Эдера и X. Хантша8. С 50-х гг. XX столетия одной из наиболее излюбленных тем исследователей стал дискуссионный вопрос о стремлении Фердинанда к абсолютизму. В работах Г. Штурмбергера, X. Хаана, И. Францла и А. Вандружки9 основной уклон делался в сторону возможностей Фердинанда по укреплению власти Габсбургов внутри Империи. Наравне с этими трудами довольно интересным является переведенный на русский язык небольшой очерк немецкого историка Д. Альбрехта10, написанный в рамках коллективной монографии об императорах Священной Римской империи. В последнее время среди биографических работ о Фердинанде важное место занимают труды американского исследователя Р. Бирли11, в монографиях которого рассматривается контрреформационная политика Фердинанда. Особого внимания заслуживает статья немецкого историка К. Кампманна12, показывающего императора в качестве одной из «сторон» Тридцатилетней войны. В отличие от западноевропейских авторов в отечественной научной литературе не существует современных фундаментальных работ, полностью посвященных личности Фердинанда II.
      Известность и политическое влияние Фердинанда в немалой степени способствовали тому, что, подобно многим монархам своего времени, он постоянно становился предметом интереса не только историков, но и представителей искусства. В разные годы современниками Фердинанда было написано несколько его портретов. Одними из наиболее известных произведений стали картины швейцарского художника Й. Хайнца Старшего, фламандского мастера Ю. Сустерманса, и австрийского мастера Г. Пахманна. Эти работы были написаны, когда Фердинанду было соответственно 26, 46 и 57 лет. На картинах современников Фердинанд представлен человеком среднего или, скорее, невысокого роста, слегка отличающегося полнотой. Он носил небольшие усы и тонкую бородку. Почти всегда зачесанные назад короткие темные волосы открывали высокий лоб. Особо четко живописцы подчеркивали его нависшие веки и тяжелый взгляд. Кроме того, согласно портретам, Фердинанда отличали большой, слегка сгорбленный нос, и несколько выступающая вперед нижняя челюсть. Такие черты лица были типичны для рода Габсбургов, что, по всей вероятности, могло быть следствием кровосмесительных браков, часто происходивших между представителями этого могущественного дома.
      Фердинанд родился 9 июля 1578 г. в австрийском городе Граце. Его отцом был эрцгерцог Внутренней Австрии Карл II Франц (1540— 1590), матерью — Мария (1551 — 1608), дочь баварского герцога Альбрехта V (1528—1579). В современном понимании это был кровосмесительный брак, что по тем временам было явлением достаточно час­тым. В данном случае мать Фердинанда одновременно приходилась племянницей его отцу. Кроме того, оба родителя находились в тесном родстве с императором Фердинандом I (1558—1564)13, который приходился мальчику одновременно и дедом по отцу и прадедом по матери. Среди ближайших предков Фердинанда были также императоры Максимилиан II (1564—1576)14, приходившийся ему дядей, и Рудольф II (1576—1612)15 — его двоюродный брат.
      Детство Фердинанда пришлось как раз на то время, когда религия играла одну из основополагающих ролей в воспитании и становлении личности. Значительное влияние на ребенка оказывали родители. По замечанию американского исследователя Б. Кёртиса, католическое благочестие характеризовало всю династию австрийских Габсбургов, что стало характерно и для юного Фердинанда16. Его отец значительную часть времени уделял политике. К концу жизни он стал нетерпим к сторонникам Реформации17. Мать имела строгое католическое воспитание. Помимо родителей, очень важная роль в становлении характера Фердинанда принадлежала иезуитам, отличавшимся особой строгостью и беспрекословным подчинением иерархической лестнице. Руководствуясь известным девизом — «К вящей славе Божьей» (Ad majorem Dei gloriam) — представители ордена распространили свое влияние во многих княжеских дворах Европы.
      В первые пять лет жизни наставниками мальчика в разные годы были люди, следовавшие канонам католического благочестия. Среди них — воспитатели Якоб Адам Аттемс, Бальтазар Шраттенбах, Ганс Видманнс, Андреас Бакес и Иоганн Вагенринг. Всех их отличало стремление научить юного отпрыска поведению в соответствии с правилами иезуитов. Кроме Фердинанда, под сильным влиянием иезуитов находился его кузен Максимилиан Баварский (1573—1651)18. Но в отличие от кузена, влияние ордена на Фердинанда было несколько сильнее. В процессе взросления он буквально впитал мысль о послушании, которая на протяжении всей жизни поддерживалась окружавшими его священнослужителями. Помимо воспитания влияние ордена распространялось и на образование юного эрцгерцога.
      1590 г. был ознаменован печальным событием. Умер отец Фердинанда эрцгерцог Карл II Франц. Фердинанду на тот момент исполнилось лишь двенадцать лет. Основным наставником Фердинанда стал его дядя герцог Баварский Вильгельм V (1548—1597), прозванный Благочестивым. Мать юного наследника Мария также желала принимать деятельное участие и в дальнейшем воспитании сына и в политических делах. Судя по ее переписке с баварским герцогом, она опасалась, что после смерти мужа ее влияние на сына может уменьшиться19. К этому времени Фердинанд находился в Граце, в котором проживало много протестантов. Это несколько беспокоило мать мальчика, которая желала оградить сына от всякого, пусть даже косвенного, влияния Реформации20. Поэтому образование Фердинанд продолжил в Ингольштадтском университете, находившемся под патронажем иезуитов. В основную программу обучения входили философия, математика, а также имперское право21. Эти дисциплины дополнялись религией, риторикой, диалектикой, историей, политикой и этикой. Кроме того, еще с детства Фердинанд обучался итальянскому языку и латыни22, а также французскому и испанскому языкам, на которых говорил довольно редко23.
      В это время в Ингольштадте учились кузены Фердинанда из династии баварских Виттельсбахов — Фердинанд (1577—1650), ставший впоследствии курфюрстом и архиепископом Кёльнским, его брат Филипп (1576—1598) и упомянутый ранее Максимилиан Баварский. По мнению немецкого историка Ф. Штиве, отношения Фердинанда со своими кузенами были доверительными, но не более того24.
      Во время обучения в Ингольштадте сознание юного эрцгерцога было уже отчасти сформировано. Казалось, что юный наследник австрийских земель уже мог стать полноценным правителем. Однако ни сам Фердинанд, ни австрийские дворяне не были готовы к этому. Протестантское дворянство уже тогда предвкушало сложности, которые могли бы возникнуть при восхождении юного эрцгерцога на престол. Это напряжение чувствовал и сам Фердинанд. В одном из писем императору Рудольфу II он жаловался на то, что австрийские дворяне были крайне недовольны тем, что их эрцгерцог слишком долгое время находился в Ингольштадте под властью иезуитов25. Сложно сказать, насколько велико было их недовольство. Фактом остается лишь то, что до достижения совершеннолетия он еще не мог лично заниматься политическими делами, поэтому на некоторое время функции управителя были передами двум регентам — кузенам Фердинанда. Период регентского правления продлился шесть лет. Первым должность регента занял известный сторонник контрреформации эрцгерцог Эрнст Австрийский (1553—1595). Ему на смену пришел претендент на польскую корону эрцгерцог Максимилиан III Австрийский (1558—1618), который, как и его предшественник, разделял неприязнь к протестантам.
      Во время регентского правления Фердинанд не проявлял слишком активных амбиций будущего правителя. Лишь в 1596 г., когда юному эрцгерцогу исполнилось восемнадцать лет, он стал править самостоятельно. В первые годы у власти он следовал советам матери и наставников, мнение которых было высшим критерием для юного эрцгерцога. С детства приученный к строгому распорядку дня, Фердинанд был верен этой привычке на протяжении всей своей жизни. Он никогда не спал более семи часов в сутки, был довольно любезен в общении с окружающими. При случае он не гнушался беседовать даже с крестьянами26. Немецкий историк Хуртер ссылался на оценку Фердинанда одним из современников, который находил, что взгляд, походка и все поведение Фердинанда вызывало расположение людей27. По сравнению с другими монархами эпохи, некоторую сдержанность Фердинанд проявлял лишь по отношению к женскому полу. Из развлечений он отдавал предпочтение чтению, а также музыке и охоте28. Известный немецкий историк Г. Манн характеризовал молодого Фердинанда как жизнерадостного и бодрого человека, примерного сына и семьянина, добросовестного правителя, добродушного, в случае если его благочестивый долг не заставлял его быть жестоким29.
      Среди первых заметных предприятий Фердинанда стоит отметить поездку в один из крупнейших паломнических центров в Италии — Лорето. Вдохновившись этим путешествием, в разговоре с матерью Феринанд дал обещание, что он скорее потеряет все богатство на земле, чем когда-либо позволит причинить ущерб религии. Подобная показательная набожность вызывала усмешку у населения преимущественно протестантского Граца30. Австрийские протестанты ждали от Фердинанда подтверждения их религиозных прав31, но тогда они еще не знали, с каким человеком им предстоит иметь дело в ближайшем будущем и насколько далеко может зайти фанатичная приверженность католицизму.
      Поначалу неприязнь Фердинанда к протестантам проявлялась скорее в форме нежелания компромисса. Уже тогда у него появился девиз, в котором молодой эрцгерцог характеризовал себя, как «Борец за правое дело», который «заслуживает корону» (“legitime certantibus corona”). Но каково было восприятие этого «правого дела» со стороны самого Фердинанда, показало его дальнейшее правление. Первые агрессивные шаги в навязывании католического вероисповедания стали проявляться со стороны эрцгерцога в конце XVI — начале XVII столетия. С одной стороны, это выражалось в требовании исповедовать только католицизм, с другой, сопровождалось изгнанием несогласных дворян-протестантов. В письменных обращениях к чиновникам Фердинанд настаивал на том, чтобы на должности градоначальников, городских судей и советников назначались только чиновники католического вероисповедания32. В одном из писем к управляющему Крайны Фердинанд требовал наложить штраф на проповедников за то, что во время свадьбы они чрезмерно играли на инструментах, что нарушало моральные нормы33. В этих мерах проявлялся недостаток политической гибкости Фердинанда. Единственным положительным результатом такой политики стало относительное укрепление единоличной власть эрцгерцога в Австрии. Однако и это достижение утрачивало свое значение вследствие нерешительности и чрезмерной зависимости Фердинанда от иезуитского окружения.
      На фоне антипротестантской политики в первые годы правления вокруг юноши начал складываться круг единомышленников, занявших впоследствии важные места в его окружении. Это были амбициозные люди, имевшие интерес к службе и продвижению по карьерной лестнице. В 1595 г. среди них появился Карл Харрах (1570—1628), аналитические способности которого привлекли внимание молодого эрцгерцога. Впоследствии этот человек будет играть одну из важнейших ролей в политике Фердинанда. Спустя два года, Фердинанд сблизился с бывшим студентом Тюбингенского университета Гансом Ульрихом Эггенбергом (1568—1634). Несмотря на свое протестантское прошлое, перешедший в католицизм Эггенберг с легкостью завоевал доверие матери эрцгерцога, а затем и самого Фердинанда. Но самое значительное знакомство состоялось в 1598 году. Именно тогда в Грац приехал член ордена иезуитов по имени Вильгельм Ламормайни, ставший впоследствии одним из главных участников контрреформационного движения в Европе. Набожный, яростный приверженец иезуитского ордена34, в начале 10-х гг. XVII в. он получил должность профессора философии и теологии в университете Граца, а позднее занял и пост ректора. Будучи старше Фердинанда всего на восемь лет, Ламормайни завоевал расположение семьи юного эрцгерцога. По мнению Р. Бирли, именно в этот период между Ламормайни и Фердинандом зародилась тесная дружба35. Умный и властный иезуит тонко чувствовал слабые стороны и умел с выгодой для себя использовать религиозность и нерешительность эрцгерцога.
      Помимо первого опыта в политике, одной из важнейших тем для Фердинанда стал вопрос о браке. Но, следуя традициям и нравам эпохи, разделить политику и брачные узы для столь известного семейства, как Габсбурги, было практически невозможно. В 1600 г. Фердинанд сочетался браком со своей кузиной Марией Анной (1574— 1616), дочерью отрекшегося от престола баварского герцога Вильгельма V. Фердинанд, также как и его отец, вступил в брак с девушкой, с которой являлся относительно близким кровным родственником. Однако, несмотря на это, брак был благословлен, в том числе, епископом Оломоуцким Францем Дитрихштейном (1570—1636), ставшим позднее одним из сторонников Фердинанда. Главное значение этого союза состояло в укреплении династических отношений между австрийскими Габсбургами и Баварским герцогством. За первые пять лет семейной жизни у пары родились девочка и два мальчика, которые умерли в детском возрасте. Лишь в 1608 г. у Фердинанда появился главный наследник — сын Фердинанд (1608—1657). Рожденным позднее дочерям Марии Анне (1610—1665), Сесилии Ренате (1611 — 1644) и сыну Леопольду Вильгельму (1614—1662) в дальнейшем отводилась своя роль в укреплении династических связей Габсбургов с княжескими дворами Европы. Однако год рождения главного наследника был омрачен смертью матери Фердинанда Марии, к которой он был очень привязан. К этому времени, эрцгерцог уже всецело был поглощен политическими событиями не только в своих наследственных землях, но и в Империи в целом.
      В начале 10-х годов XVII в. начался новый этап его политической карьеры. В это время одним из актуальных вопросов имперской политической элиты было противостояние императора Священной Римской империи Рудольфа II (1576—1612) и стремящегося занять его место Маттиаса (1612—1619)36. К 1612 г. тридцатишестилетнее правление Рудольфа II закончилось, и его место занял Маттиас, который, как и Рудольф, приходился Фердинанду двоюродным братом. Фердинанд поддержал его. Одной из причин этого было отсутствие у Маттиаса детей. В данной ситуации Фердинанду выпал шанс стать наследником своего кузена, претендовать на корону Чехии и Венгрии, а впоследствии и на императорский трон. Но в вопросе наследования Фердинанд был не единственным претендентом. Помимо австрийской, за корону императора боролись представители испанской ветви Габсбургов, где первым кандидатом был кузен Фердинанда испанский король Филипп III (1598—1621)37, за которым была замужем недавно скончавшаяся сестра Фердинанда — Маргарита (1584—1611). На протяжении почти пяти лет вопрос наследования остался одной из основных тем переговоров Фердинанда с Мадридом. В июле 1617 г. между сторонами было заключено соглашение, известное как «договор Оньяте», так как значительный вклад в достижение компромисса между Фердинандом и Филиппом внес испанский дипломат и государственный деятель граф Иниго Оньяте (1566—1644). По условиям договора, испанская сторона отказывалась в пользу Фердинанда от притязаний на наследование чешских и венгерских земель. В обмен Фердинанд соглашался на передачу Испании некоторых важных стратегических территорий в Северной Италии и Эльзасе38. Официально в договоре говорилось лишь о снятии кандидатуры одного претендента в пользу другого.
      На фоне этих династических переговоров с испанской стороной Фердинанд стал участником нового военного конфликта, напрямую затрагивавшего его интересы в качестве эрцгерцога. Не считая неудачной военной кампании против турок 1601 г., это было первое серьезное предприятие молодого правителя. Местом конфликта стали земли, принадлежавшие Венецианской республике. Эта война, длившаяся с 1615 г. по 1617 г., получила название Ускокской (ускоки — морские разбойники). Поводом для противостояния с Венецией послужило то, что в первой половине XVII в. на территории, подконтрольной австрийским Габсбургам, проживали ускоки — преимущественно этнические славяне, переселившиеся из регионов Османской империи. Промышлявшие пиратством, они нередко совершали грабительские набеги на венецианскую Далмацию и другие регионы. Желая ослабить влияние венецианцев в Адриатическом море, Фердинанд отказался воспрепятствовать этому. Такое поведение вызвало возмущение среди венецианской политической элиты, и республика была вынуждена ввести войска в подконтрольную австрийским Габсбургам область Фриуль. Вскоре на помощь Венеции прибыли войска из Нидерландов. Не имея достаточных финансовых и военных ресурсов для ведения войны, Фердинанд обратился за помощью к правившему тогда императору Маттиасу. Фердинанд подчеркивал, что венецианские войска угрожают не только его личным владениям, но и интересам всего рода Габсбургов. Это мнение не нашло должного отклика у императора. Маттиас, также как и испанцы, не был заинтересован отстаивать личные интересы Фердинанда в этом регионе, поэтому выделил ему лишь небольшие военные части. Фердинанд попытался попросить помощи у подконтрольных ему австрийских дворян, что также не имело должного эффекта. Никто из них не желал жертвовать своими людскими и материальными ресурсами исключительно во имя интересов эрцгерцога без существенной выгоды для себя. Успеха Фердинанд смог добиться лишь обратившись к человеку, на которого он возлагал самые большие надежды. Это был представитель чешской дворянской фамилии — Альбрехт Валленштейн, для которого эта военная кампания стала, по сути, первой, где он мог проявить себя на службе у Фердинанда. Собрав за свой счет небольшую армию, в мае 1617 г. Валленштейн направился в Италию39. Военные действия Валленштейна против венецианцев были в целом успешными. Но, несмотря на это, результат войны с Венецией стал поражением для Фердинанда. Согласно мирному договору, заключенному в сентябре 1617 г. в Мадриде, Фердинанд должен был воспрепятствовать разграблению венецианских земель со стороны ускоков. Договор укреплял влияние Венеции в Адриатическом море40. Причина такого исхода войны крылась не только в отсутствии денег и новых союзников, но и в том, что со второй половины 1617 г. главный интерес Фердинанда был уже далек от итальянских земель.
      Теперь основное его внимание было приковано к восточным регионам Священной Римской империи, где местные сословия жили в предвкушении новой борьбы за чешскую корону. В этой борьбе место Фердинанда было определено не только в качестве основного кандидата на чешский трон, но и в качестве соперника антиимперским политическим силам как в Чехии, так и в Империи. Подписание договора Оньяте в 1617 г. не на шутку насторожило протестантские сословия Чехии. По логике вещей именно они должны были принять основное участие в избрании короля, на деле же этот вопрос был решен в Мадриде, несмотря на то, что испанский король лишь снял свою кандидатуру в качестве претендента на корону. Настораживало чешских протестантов также наличие у Фердинанда репутации контрреформатора. Кроме этого, у него появился новый соперник, вероятность поддержки которого чехами была весьма велика. Им стал курфюрст Саксонский Иоганн Георг (1591 — 1656) из династии Веттинов, представлявший одно из крупнейших лютеранских княжеств Империи. Ощутимая политическая поддержка Саксонии была предложена со стороны одного из лидеров чешских протестантов Иоахима Андреаса Шлика (1569—1621). Но, опасаясь осложнения отношений с Габсбургами, Иоганн Георг Саксонский все же отверг эту идею. Одновременно Фердинанду была оказана поддержка со стороны Высочайшего канцлера Чехии Зденека Попела Лобковица (1568—1628) — ярого католика и известного сторонника Габсбургов. Летом 1617 г. Фердинанд был избран чешским королем. В следующем году он завладел и венгерской короной, что еще больше укрепило в нем надежду на императорский трон.
      Территории, перешедшие под контроль Фердинанда, имели свою специфику. В первой половине XVII в. значительная часть чешских дворян исповедовала протестантизм. Одним из важных документов, подтверждающих их права, стала «грамота его величества», выданная императором Рудольфом II в июле 1609 г. (Majestätsbrief). Этот документ гарантировал протестантам свободу вероисповедания. Кроме того, эта грамота противодействовала попыткам чешских королей узурпировать свою власть41. Фердинанд откровенно пренебрег этим документом и интересами чешских протестантов. В Чехии была начата рекатолизация. Это грубо нарушало политическое равновесие в Чехии, что стало одной из главных ошибок правления Фердинанда. В итоге 23 мая 1618 г. чешские протестанты под предводительством графа Генриха Маттиаса Турна (1567—1640) выплеснули свое недовольство, выбросив имперских наместников из окна Пражского града. Это событие положило начало Тридцатилетней войне (1618—1648), ставшей для Фердинанда войной за имперскую конституцию42.
      Сразу после майских событий в Чехии политическое положение Фердинанда стало крайне сложным. Власть в чешских землях постепенно перешла к восставшим. Ситуация усугубилась тем, что в марте 1619 г. умер император Маттиас, и помимо усмирения чешских протестантов Фердинанд вступил в борьбу за императорскую корону. На этом этапе он нуждался не только в надежных политических союзниках, но также в умных и ловких сторонниках, способных поддержать его в столь сложный момент. Одним из таких людей стал рожденный протестантом, но перешедший в католицизм43, граф Максимилиан Трауттмансдорфф (1584—1650), дипломатический талант и дальновидность которого сыграли свою роль в политике Фердинанда. В задачу Трауттмансдорффа входило сопровождение эрцгерцога на сложнейших переговорных процессах. В июле-августе 1619 г. во Франкфурт-на-Майне съехались представители курии курфюрстов Империи. Встреча произошла по инициативе архиепископа и курфюрста Майнцского — известного сторонника Контрреформации и приверженца Габсбургов Иоганна Швайкхарда Кронберга (1553—1626). Это имперское собрание носило статус «выборного дня» (Wahltag), на котором должны были пройти выборы императора. В качестве короля Чехии и Венгрии для Фердинанда это было первым собранием общеимперского уровня. На нем он имел голос курфюрста. По итогам встречи, в первую очередь при поддержке католических курфюрстов Майнца, Трира и Кёльна, Фердинанд был избран императором Священной Римской империи.
      Несмотря на этот успех, его политическое положение не было стабильным. Немного ранее, 31 июля 1619 г., чешские протестанты издали акты о конфедерации. Эти документы закрепляли права протестантского дворянства Чехии на выбор короля и усиление полномочий чешских сословий44, которые в августе 1619 г. лишили Фердинанда чешской короны, выбрав на его место своего лидера — протестантского курфюрста Фридриха V Пфальцского (1596— 1632), известного под именем «Зимний король». Это грозило Фердинанду возможной потерей власти в Чехии и создавало прецедент по искоренению католического влияния в отдельных частях Империи. Ситуация была сложной. Фердинанд отдавал себе отчет в том, что у него не было достаточных военных и финансовых возможностей противостоять чешским протестантам лишь собственными силами. Следуя советам Ламормайни, император счел нужным заручиться поддержкой католических князей и, в первую очередь, самого могущественного из них — герцога Баварского Максимилиана, являвшегося к тому моменту одним из самых влиятельных князей Империи. Надо признать, что Фердинанд не всегда доверял своему кузену. В памяти императора еще слишком свежи были воспоминания о споре за контроль над епископством Пассау, несколько осложнившим родственные отношения между австрийскими Габсбургами и баварскими Виттельсбахами45. Беспокоило Фердинанда и то, что еще ранее со стороны Максимилиана проявлялись попытки противостоять лидерству Габсбургов среди католиков Империи. По инициативе Баварии в 1609 г. была создана Католическая лига. Ее создание стало ответом католиков Империи на созданную годом ранее Евангелическую унию, где лидирующую роль играл курфюрст Пфальцский Фридрих V. Для Фердинанда было очевидно, что Католическая лига представляла реальную военную силу, и явное лидерство в этой организации было в руках у Максимилиана. Это давало Максимилиану некоторую самостоятельность по отношению к императору, если бы личные интересы баварца пошли вразрез с интересами Фердинанда. Но на данный момент не это беспокоило Фердинанда. Первостепенное значение в его мыслях занимала возможность не конкурировать, а заручиться поддержкой своего кузена. Причем главной мотивацией для Фердинанда просить помощи у Баварии были финансовые проблемы. Как отметил немецкий историк М. Ланциннер, Фердинанду было хорошо известно, что «у его баварского кузена сундуки были всегда наполнены деньгами»46.
      Таким образом, получив титул императора, Фердинанд направился в Вену. На этом пути он сделал продолжительную остановку, в столице Баварии Мюнхене, где в сопровождении Трауттмансдорффа начал переговоры с Максимилианом. По их итогам, 8 октября 1619 г. между императором и герцогом был заключен Мюнхенский договор, согласно которому Католическая лига выставляла войска для поддержки Фердинанда. Фактически, эти силы находились под руководством Максимилиана. За неимением денег, Фердинанд соглашался предоставить баварцу ряд верхнеавстрийских территорий под залог и только частично компенсировать военные расходы. Кроме того, со стороны Фердинанда Максимилиану был обещан титул курфюрста, ранее принадлежавший мятежному Фридриху V Пфальцскому. С позиции имперской конституции, фактическое объявление Фридриха Пфальцского курфюрстом было вне закона, но самовольное предложение о передаче титула было неправомерным со стороны Фердинанда, потому как для принятия подобных решений император должен был сначала провести надлежащий правовой процесс, чего не произошло. В свое оправдание Фердинанд ссылался на право принятия «важного решения, касающегося Империи». Но и для этого ему было необходимо впоследствии получить одобрение коллегии курфюрстов, которые могли его высказать лишь на рейхстаге или совещании курфюрстов47.
      Во время мюнхенских переговоров до императора доходили тревожные вести из родных ему австрийских земель. Осенью 1619 г. поддержанная чешскими войсками армия князя Трансильванского Габора Бетлена (1580—1629) подошла к Вене. Однако, опасаясь удара с тыла, Габор был вынужден отступить. Беспокоили Фердинанда и восставшие чешские протестанты. В такой ситуации Фердинанд проводил политику не только военного подавления восставших, но и стремился использовать возможные противоречия между протестантами в пределах Империи. Явным успехом на этом пути стала его поддержка со стороны курфюрста Саксонского Иоганна Георга. Личной мотивацией лютеранского курфюрста поддержать Фердинанда стала скорее зависть и неприязнь к кальвинистскому курфюрсту Фридриху Пфальцскому, выбранному королем Чехии. Фердинанд, со своей стороны, был не менее прагматичен, чем Иоганн Георг. Император не собирался отводить саксонскому курфюрсту значительную роль в своей политике. Поняв это, а также боясь потерять доверие протестантских князей, Иоганн Георг стал постепенно смягчать проимператорскую политику. Как раз в это время чешское восстание достигло своей кульминации. 8 ноября 1620 г. императорская армия и войска Католической лиги разгромили протестантов в битве у Белой Горы, недалеко от Праги. После этого поражения Фридрих Пфальцский был вынужден бежать. Соотношение сил в Чехии изменилось в пользу Фердинанда. Победа в сражении фактически означала и победу Фердинанда над Евангелической унией, силы которой были серьезно подорваны. Таким образом, императору удалось покончить с одним из крупных военно-политических союзов.
      С начала 20-х гг. XVII в. в Чехии снова была проведена рекатолизация, которая, на этот раз, сопровождалась казнями и массовыми изгнаниями протестантских дворян. Число изгнанных достигло 150 тысяч48. Взамен протестантских священнослужителей на службу привлекались католические священники. Несмотря на религиозность, самым главным для Фердинанда была возможность отобрать земли и имущество у изгнанных и бежавших дворян-протестантов. Благодаря этому Фёрдинанд мог в должной степени поощрить за службу людей из своего окружения. Самым ярким примером нажившихся на имуществе чешских протестантов стал Валленштейн. Существенные изменения претерпевала и система управления в Чехии. Влияние чешских сословий все больше уступало место единоличной власти Габсбургов.
      На фоне чешских событий в окружении императора укреплялись позиции некоторых единомышленников и сподвижников, многие из которых стали его доверенными лицами. В 1619 г. новым иезуитским наставником Фердинанда стал Мартин Беканус, пришедший на смену Бартоломею Виллери, прослужившему возле него более двадцати лет49. В этот период Фердинанд обратил внимание на одного талантливого администратора — князя Карла I Лихтенштейна (1569—1627)50. В юности он проходил курс обучения в Женевском университете — одном из крупнейших протестантских учебных заведений того времени. Более того, в конце 90-х гг. XVII столетия он прослыл виднейшим представителем протестантского дворянства в Моравии. Но протестантское прошлое Карла Лихтенштейна не мешало Фердинанду приблизить к себе этого человека. Однако их отношения нельзя было назвать дружескими. Они были, скорее, партнерскими. За помощь в подавлении восставших, в 1622 г. Карл Лихтенштейн был назначен штатгальтером и вице-королем Чехии. Кроме него внимание Фердинанда также было обращено на дипломатический талант графа Братислава Фюрстенберга (1584—1631), также успешно проявившего себя в подавлении восстания. Среди советников императора некоторое влияние приобрели Герхард Квестенберг (1586—1646), удостоившийся позднее звания кавалера ордена Золотого Руна, и упомянутые ранее Кевенхюллер и Карл Харрах. При покровительстве Фердинанда сын Харраха Адалберт (1598—1667) получил сан архиепископа в Чехии. Опираясь на политический опыт этих людей, император был готов решать новые серьезные задачи не только во внутренней, но и во внешней политике.
      В отношениях с иностранными государствами особое внимание Фердинанда было приковано к поиску союзников для усмирения протестантских чинов. В этом вопросе его особый интерес вызывала Испания, войска которой могли поддержать интересы австрийских Габсбургов. В качестве представителя Фердинанда в Испании некоторое время важную роль играл Вратислав Фюрстенберг, но и в окружении императора находились сторонники происпанской политики. Одним из самых заметных представителей этого направления стал удостоившийся графского титула испанский дворянин Бальтазар Маррадас (1560—1638), деятельность которого способствовала поддержанию отношений Фердинанда с Мадридом. Согласно одному из посланий Кевенхюллера Эггенбергу, испанский король очень желал выступить посредником Фердинанда в вопросе о передаче курфюрстского титула Пфальца51. Со своей стороны, Фердинанд соглашался на участии испанцев в подавлении восставших в Пфальце. Такая позиция императора провоцировала привлечение в Империю военных сил чужого государства, новому распространению очага войны уже в германских землях Империи и, конечно, усугубляла внутриимперский кризис. В итоге весной 1621 г. императорские и испанские войска вступили в Верхний Пфальц.
      Главными противниками Фердинанда на этом направлении были протестантские князья — граф Петер Эрнст Мансфельд (1580—1626), маркграф Георг Фридрих Баден-Дурлахский (1573—1638) и герцог Кристиан Брауншвейг-Вольфенбюттельский (1599—1626). В итоге противостояния скоординированные действия армии императора, Католической лиги и Испании привели к разгрому протестантских сил к концу 1622 года. Как раз в этот период были урегулированы отношения с Трансильванией, что позволило Фердинанду сосредоточиться на внутриимперских проблемах.
      На фоне активной военной политики мысли Фердинанда постоянно занимали вопросы финансов. Пожалуй, это была единственная сфера деятельности, где он и его иезуитское окружение могли проявлять определенную гибкость в конфессиональных вопросах. По мере расширения военных действий, император стал испытывать все большую нужду в новых финансовых вливаниях. Именно в конце 10-х — начале 20-х годов XVII столетия в окружении императора стали появляться купцы и ростовщики. Среди финансовых партнеров Фердинанда важное место занимал Якоб Бассеви (1580—1634), верно служивший еще императорам Рудольфу и Маттиасу. Фердинанд всячески покровительствовал ему, и в начале 20-х гг. XVII в. Бассеви даже получил дворянский титул52. Кроме того, к числу видных кредиторов Фердинанда относился голландец Ганс де Витте (1583—1630), исповедовавший кальвинизм53. Примечательно, что, будучи ярым противником кальвинизма, Фердинанд не отказывался от финансовых сделок с голландцем. В поисках денег Фердинанд даже решился на коммерческую сделку, сулившую ему большие выгоды. В январе 1622 г. он подписал договор о «монетном консорциуме», в котором кроме чешского штатгальтера Карла Лихтенштейна и Валленштейна приняли участие Витте и Бассеви. По условиям соглашения, его участники получали от Фердинанда монопольное право на скупку серебра и чеканку монеты не только в Чехии и Моравии, но также в Нижней Австрии. В обмен Фердинанду было обещано 6 млн флоринов в год. Но, несмотря на положительные прогнозы, эта сделка не принесла прибыли Фердинанду и вызвала всеобщую критику, потому что участники консорциума сознательно уменьшали количество серебра в отчеканенных ими монетах. Это вело к убыткам, что заставило Фердинанда не продлевать договор54. В остальном главные сложности императора в сфере финансов были связаны с порчей монет в разных частях Империи. Неоценимую помощь в этой сфере ему оказал советник по финансовым вопросам Винсент Мушинген (?—1628) и аббат из Кремсмюнстера Антон Вольфрат (1582—1639).
      В 1623 г. наступил новый период внутриимперской политики Фердинанда. В самом начале года в Регенсбурге открылось собрание князей (Fürstentag), которое стало первым для Фердинанда после его избрания императором. Главным событием этого мероприятия явилось выполнение данного ранее обязательства Фердинанда передать своему кузену Максимилиану Баварскому право на Пфальцское курфюршество. Позднее между кузенами было заключено соглашение, согласно которому баварский курфюрст обязался в среднем выдать 12 млн гульденов для ведения военной кампании55. Среди наиболее видных княжеств, выступивших против этого решения, были Бранденбург, Саксония, а также Гессен-Кассель, которые безуспешно ссылались на имперское право56. По мнению немецкого исследователя Й. Арндта, результат Регенсбургского собрания ознаал «конституционный конфликт» в Империи57, что, по сути дела, вело к войне за имперскую конституцию58.
      Вскоре перед Фердинандом возникла новая серьезная проблема. В 1623 г. в войну против императора вступил датский король Кристиан IV (1588—1648)59. Спасти положение удалось благодаря поддержке Валленштейна, который за свой счет выставил армию. Как раз в этот период при Фердинанде стал укрепляться круг сторонников Валленштейна. Среди них видное место занимал тайный советник Фердинанда Герхард Квестенберг (1586—1646). Особой благосклонностью к Валленштейну отличался и Ганс Ульрих Эггенберг, видевший в нем и его армии средство для укрепления власти императора, в том числе перед католическими чинами Империи и, в особенности, перед Баварским герцогством. Одновременно в противовес сторонникам Валленштейна в начале 20-х гг. XVII в. при Фердинанде выделялись и его противники. Одним из них был знаток имперского права, известный своей алчностью вице-канцлер Империи и тайный советник императора Петер Генрих Штралендорф (1580—1637), который в отличие от Эггенберга не только был противником Валленштейна, но также выступал за сближение с Максимилианом Баварским. Фердинанд и его новый исповедник Ламормайни видели в Валленштейне не союзника, а средство по решению сложных военных и финансовых вопросов. С момента вовлечения Валленштейна в войну против датчан произошло некоторое укрепление позиций Фердинанда, в том числе и по отношению к Максимилиану Баварскому. Теперь армия Фердинанда находилась под командованием Валленштейна, в то время как армия Католической Лиги под командованием Иоганна Тилли (1559—1632) фактически подчинялась Максимилиану. Но даже при таком раскладе Фердинанд по-прежнему чувствовал прстоянное напряжение со стороны кузена. Это проявилось на следующем совещании курфюрстов в Мюльхаузене в октябре-ноябре 1627 г., когда со стороны князей выражались опасения относительно слишком усилившейся власти Валленштейна и, по сути, самого Фердинанда. Несмотря на ощутимую поддержку Фердинанда со стороны курфюрста Майнцского Георга Фридриха Грайффенклау (1573—1629), всем было понятно, что император не является единым предводителем католической партии в Империи. Наравне о Фердинандом рассматривалась и кандидатура его кузена Максимилиан, на стороне которого находился архиепископ Кёльнский Фердинанд Баварский. Но даже, несмотря на такое соотношение сил, военное противостояние между императором и баварским герцогом было маловероятно. Согласно протоколам переговоров участников Католической лиги, сам герцог Баварский надеялся на военную помощь Фердинанда60. Кроме этого, Максимилиан и Фердинанд были нужны друг другу, потому что их объединяли и некоторые внешнеполитические интересы. В одном из писем баварского герцога к императору видно, что и тот и другой были заинтересованы в поддержании напряжения между Испанией и Нидерландами, возможное примирение между которыми могло привести к тому, что, освободившись от Испании, нидерландские войска выступят на стороне протестантов в Империи61. А противостояние протестантам по-прежнему оставалось главной задачей императора и его баварского кузена.
      Особое беспокойство Фердинанда вызывал, на тот момент, саксонский курфюрст Иоганн Георг. Фердинанд не желал допустить, чтобы столь могущественное, по имперским меркам курфюршество как Саксония, оказало поддержку датскому королю. Опасения Фердинанда были не безосновательны. Иоганн Георг, хоть и не разделял кальвинистских взглядов Фридриха Пфальцского, был не доволен лишением того статуса курфюрста. В этом Иоганн Георг видел возможный прецедент в отношении других протестантских чинов Империи. Но, с другой стороны, в 1635 г. курфюрст получил от императора два маркграфства в Лаузице и мог надеяться на получение Магдебурга. Таким образом, император мог рассчитывать на лояльность саксонского курфюрста62.
      Не меньшие опасения у императора вызывал курфюрст Бранденбургский Георг Вильгельм (1595—1640) из династии Гогенцоллернов. Несмотря на нейтралитет Бранденбурга в военных действиях, во время датского периода войны войска Кристиана IV вступили на подконтрольную курфюрсту территорию. Фердинанд также стремился использовать Бранденбург для военных маневров своей армии в войне с датчанами. Это удалось императору после переговоров, успех в которых был достигнут благодаря одному из ближайших советников бранденбургского курфюрста — графа Адама Шварценберга (1583— 1641), склонившего курфюрста проявить большую уступчивость по отношению к Фердинанду. Нахождение императорских войск на территории Бранденбурга гарантировало неучастие Георга Вильгельма в Гаагском союзе против Фердинанда, созданном в конце 1625 г. под предводительством Дании, Англии и Нидерландов. Этим во многом определялось поведение бранденбургского курфюрста63.
      Кроме Саксонии и Бранденбурга у Фердинанда были сложные отношения с Гессен-Касселем — одним из крупнейших протестантских княжеств Империи. Исповедовавший кальвинизм ландграф Гессен-Кассельский Мориц (1572—1632) из Гессенской династии был одним из самых могущественных чинов, выступивших против Габсбургов во время датского периода войны. Однако слабым местом в антигабсбургской политике Морица стали сословия ландграфства, которые с трудом могли нести тяготы войны. Со своей стороны Фердинанд стремился договориться с сословиями и обострить внутренний конфликт в ландграфстве, чтобы лишить Морица поддержки. Эта затея удалась. В 1627 г. Мориц был вынужден отречься от престола в пользу своего сына Вильгельма V (1602—1637). Главным рычагом давления на Гессен-Кассель со стороны Фердинанда был давний спор ландграфства с другим представителем Гессенской династии — ландграфом Гессен-Дармштадским Людвигом V (1577—1626) — за так называемое Марбургское наследство. Первоначально, ландграф Гессен-Дармштадский придерживался нейтралитета в военных действиях. Лишь в надежде получить поддержку Фердинанда в вопросе о спорных территориях вокруг города Марбург, Людвиг V согласился выступить на стороне императора. Надежды Гессен-Дармштадского ландграфа оправдались. Фердинанд передал ему права правления Марбургом и близлежащими территориями. Приемник Людвига V ландграф Георг II (1605—1661) также продолжил прогабсбургскую политику, надеясь использовать поддержку Фердинанда в закреплении спорных территорий.
      Несмотря на то, что усмирение протестантских чинов занимало значительную долю внимания императора, в середине 20-х гг. XVII столетия до Фердинанда стали доходить тревожные новости из его наследственных владений в Австрии, где контрреформационная политика вызывала раздражение среди населения. Еще в 1619 г. австрийские протестанты под руководством Георга Эразмуса Тшернембла (1567—1626) заключили союз с восставшими чешскими сословиями. После подавления волнений в Австрии летом 1620 г., в марте следующего года император одобрил назначение в Верхней Австрии баварского штатгальтера Адама Херберсторфа (1585—1629), заслужившего славу противника протестантизма. Основными его методами было насильственное изгнание протестантских священнослужителей и их замена католическими. Такая политика вызывала справедливое недовольство австрийских протестантов, в том числе среди крестьян. Кульминацией противостояния стали вооруженные потасовки в местечке Франкенбург в 1625 году. В ответ, по приказу Херберсторфа, несколько человек были казнены без должного следствия. Это событие вошло в историю под название «Франкенбургская игра в кости» (Frankenburger Würfelspiel) и стало катализатором новой крестьянской войны в Верхней Австрии, начавшейся весной 1626 года. Однако уже зимой того же года основные очаги сопротивления восставших были подавлены.
      Радость Фердинанда по этому поводу была дополнена новостями с севера Империи о том, что успешные наступательные действия Валленштейна и Тилли против датчан привели к поражению войск датского короля в сражениях при Дессау и Лутгере в 1626 г., что фактически означало поражение Дании в войне. В дополнение к этому, укрепив свое влияние на побережье Балтийского моря, Фердинанд поддержал идею создания императорского флота, что было относительно новым и смелым предприятием.
      После усмирения датского короля могущество Фердинанда в Империи было настолько велико, что он решился нанести новый удар в борьбе с имперскими чинами. Он принял решение за поддержку датчан в 1628 г. лишить братьев Адольфа Фридриха I (1588—1658) и Иоганна Альбрехта II (1590—1636) титула герцогов Мекленбургских и передать герцогства Валленштейну, перед которым император был в неоплатном долгу. Со стороны Фердинанда это являлось показательной демонстрацией силы. Но по-настоящему смелый шаг император сделал весной 1629 г. — 6 марта без одобрения рейхстага Фердинанд издал печально известный эдикт о реституции64, ставший «ошеломляющим ударом» по протестантизму в Империи65. Согласно этому документу, восстанавливались права католической церкви на имущество, захваченное протестантами66. Эдикт представлял собой толкование Аугсбургского религиозного мира 1555 г. с позиции католической стороны и по сути означал новое распределение сил в Империи в духе контрреформации. Эдикт вызвал опасения у католических чинов Империи, с осторожностью относившихся к усилению власти Фердинанда, достигшего в это период высшей точки своего могущества67. Логичным завершением этой победы внутри Империи стало заключение мирного договора Фердинанда с королем Кристианом IV Датским в Любеке в мае 1629 г., по которому Дания официально выходила из войны.
      Наслаждаясь победой, Фердинанд стал участником нового общеевропейского военного конфликта, разраставшегося недалеко от южных границ Империи. Этот конфликт получил название войны за Мантуанское наследство (1628—1631). В декабре 1627 г. умер герцог Мантуи Винченцо II (1594—1627) — последний представитель прямой линии знаменитой княжеской династии Гонзага. В следующем году между представителями боковых ветвей рода Гонзага разгорелся спор за герцогство. В этом первоначально локальном конфликте одну из главных ролей стало играть враждебное Габсбургам Французское королевство. Поддержав в качестве наследника на герцогство кандидатуру Карла де Невера (1580—1637), Франция — противник Габсбургов — стремилась усилить свое влияние в Северной Италии. Такое развитие событий не устраивало ни Испанию, ни самого Фердинанда, видевших в этом прямую угрозу своему влиянию в Италии. Вдобавок ко всему, к этому времени Фердинанд во второй раз женился, на этот раз на Элеоноре Мантуанской (1598—1665), дочери бывшего герцога Мантуи Венченцо Гонзаги (1562—1612). Само бракосочетание состоялось еще в 1622 г., спустя восемь лет после смерти первой жены императора. Несмотря на то, что 44-летний Фердинанд был очарован красотой девушки, которая была моложе его на двадцать лет, высока была вероятность, что этот брак был связан с дальновидными планами императора претендовать на часть Мантуанского наследства.
      К моменту начала войны, в противовес Франции, Фердинанд и Испания оказали поддержку другому кандидату на наследство — 65-летнему герцогу Гвасталле Ферранте (1563—1630). Фердинанд понимал, что ему необходимо было заручиться поддержкой имперских князей. Именно этого он намеревался добиться на собрании курфюрстов, проходившем в Регенсбурге с июля по ноябрь 1630 года. Среди влиятельных советников Фердинанда значительную роль на этом мероприятии играли Трауттмансдорфф и Маррадас. Во время собрания 7 ноября 1630 г. Фердинанд даже короновал свою вторую супругу Элеонору Мантуанскую. По оценке Б. Штолльберг-Рилингер, этим жестом он намеревался подчеркнуть значимость своей династии и значение войны за Мантуанское наследство68. Это решение Фердинанд принял вопреки опасениям его духовника Ламормайни, скептически относившегося к Мантуанской кампании. Ведь поддерживая испанского короля в этой войне, Фердинанд рисковал вызвать на себя критику имперских чинов, в том числе и католических, которые не желали воевать за интересы ни австрийских, ни, тем более, испанских Габсбургов.
      Другой важной задачей императора в Регенсбурге было получить согласие курфюрстов поддержать кандидатуру его сына (будущего императора Фердинанда III) в качестве римского короля. В ходе дискуссий император был вынужден выслушать критику курфюрстов, которая касалась недовольства главнокомандующим армии Валленштейном. Столкнувшись с оппозицией, в том числе католических князей, Фердинанд был вынужден уступить. Императору не удалось ни склонить курфюрстов к поддержке кандидатуры своего сына, ни получить поддержку в Мантуанской войне. Было принято решение об отстранении от должности главнокомандующего армией императора Валленштейна и значительном сокращении самой армии. Это было очередной ошибкой и, одновременно, политическим поражением Фердинанда. Решение, принятое в Регенсбурге, было выгодно, прежде всего, новому противнику Фердинанда, войска которого в тот момент вступили на землю Империи.
      Этим противником стал шведский король Густав II Адольф (1611— 1632), который, прикрываясь лозунгами протестантской солидарности по отношению к имперским князьям, высадился в Померании незадолго до начала Регенсбургского совещания. С этого времени началась новая, шведская, фаза Тридцатилетней войны (1630—1635). Заняв Померанию и Мекленбург, шведы очень скоро начали представлять серьезную угрозу политическому влиянию Фердинанда на севере Империи. Вдобавок к этому в начале следующего, 1631 г., императора постигло новое разочарование. На этот раз печальные вести были получены из Лейпцига. По инициативе саксонского курфюрста Иоганна Георга, в феврале 1631 г. там открылся конвент, в котором приняли участие видные протестантские князья. По итогам встречи большинство ее участников подписали манифест, одним из пунктов которого были требования к Фердинанду о возвращении протестантам земель, отобранных по Реституционному эдикту 1629 года. Предполагалось также создание отдельной армии69, которая могла бы выступить как против шведов, так и против императора. По сути, это была попытка создания нового политического союза протестантских чинов в Империи.
      Лейпцигский конвент показал недовольство имперских протестантов как Фердинандом, так и шведским вторжением в имперские земли. Но на радость Фердинанду все усилия саксонского курфюрста в конвенте оказались безрезультатны. В этом помощь Фердинанду оказал его враг — шведский король Густав II Адольф, которому создание Лейпцигского союза также было не выгодно. Очень скоро шведы начали проводить политику создания собственного союза протестантских чинов против императора, где роль Лейпцигского конвента под предводительством Саксонии не играла никакой роли. Несмотря на недоверие протестантских чинов к шведам, эта цель шведского короля была достигнута. Катализатором к этому стало разрушение войсками Тилли протестантского Магдебурга в мае 1631 года. Следствием этого стало укрепление недоверия к Фердинанду со стороны крупных лютеранских курфюршеств — Бранденбурга и Саксонии. Под давлением со стороны шведского короля, они заключили со шведами союз против императора. Среди видных протестантов на сторону шведов перешел ландграф Вильгельм V. Если вспомнить политическое поражение его отца Морица от Фердинанда в 1627 г., то союз со шведами стал своеобразным реваншем со стороны гессен-кассельского ландграфа, рассматриваемый им как возможность отомстить императору.
      На фоне перехода протестантских чинов на сторону шведского короля настоящий удар по своему престижу Фердинанд почувствовал, когда 17 сентября 1631 г. объединенная шведско-саксонская армия нанесла поражение армии Тилли у Брейтенфельда. Но, несмотря на это поражение, так сильно взволновавшее Венский двор, шведы, сами того не осознавая, сыграли и положительную роль для императора. Она заключалась в том, что, разгромив, в том числе и войска Католической лиги, подконтрольной Максимилиану Баварскому, шведский король помог императору избавиться от вооруженных сил одного из влиятельнейших конкурентов Фердинанда. Несмотря на ту угрозу, которая исходила от шведов, спустя более чем десять лет после устранения Евангелисткой унии, Фердинанду фактически удалось значительно ослабить и влияние Католической лиги. Несмотря на то, что эта организация на протяжении долгого времени была союзницей императора, она играла роль военно-политического объединения, где влияние Фердинанда не было абсолютным.
      В это время внимание императора не надолго было обращено в сторону Испании. При посредничестве Кевенхюллера, в феврале 1631 г. в Вене был заключен брак между сыном и наследником императора Фердинандом и испанской инфантой Анной Марией (1606— 1646). Этот союз хоть и укрепил отношения двух ветвей Габсбургов, но, вопреки ожиданиям Фердинанда, не сыграл значительной роли в помощи со стороны испанцев в войне. Оценивая военную обстановку в Империи, Фердинанд имел серьезные причины для опасений. Уже к началу следующего, 1632 г., шведы контролировали значительные территории возле Рейна, во Франконии, Мекленбурге, Померании и Бранденбурге. Но особое беспокойство императора вызывал поход союзной шведам саксонской армии в Чехию, что воспринималось Фердинандом как угроза не столько имперским, сколько своим личным интересам. С другой стороны, перейдя границу Баварского герцогства весной 1632 г., основная армия шведского короля могла без труда достичь и австрийских владений Габсбургов, чего Фердинанд ни в коем случае не мог допустить. В данной ситуации, единственным выходом для него оставалось снова прибегнуть к помощи Валленштейна.
      Новое назначение Валленштейна главнокомандующим скоро дало свои плоды. Оттеснив саксонцев из чешских земель, он спровоцировал шведского короля остановить поход к наследственным владения Фердинанда в Австрии и повернуть на север. В ходе сражения при Лютцене 16 ноября 1632 г. шведский король погиб, что дало Фердинанду новую надежду руками Валленштейна склонить соотношение сил в Империи в свою пользу. Однако радость императора была недолгой. После гибели Густава Адольфа его место занял не менее хитрый и даже более осторожный политический противник Фердинанда канцлер Аксель Оксеншерна (1583—1654). Продолжая начинания Густава Адольфа, он предпринял попытку объединить юго-западные протестантские княжества под руководством Швеции70. В марте 1633 г. в городе Гейльбронн начались сложные переговоры между шведским канцлером и представителями южноимперских протестантских чинов. По итогам встречи, в апреле 1633 г. между Швецией и протестантами франконского, швабского, куррейнского и верхнерейнского имперских округов был заключен Рейльбронский союз. Основными целями союза были восстановление свобод протестантских чинов и установления мира под эгидой Швеции71. Заключившие соглашение князья обязывались выделить солдат и денежные средства для борьбы против Фердинанда. Однако опасность такого объединения для императора не была столь большой, как это могло показаться на первый взгляд. Вступившие в союз со шведами князья не имели политического и военного веса в Империи. Гораздо большее беспокойство у Фердинанда вызывало постепенное осложнение отношений с Валленштейном, самостоятельность которого во внешней политике становилась все более заметной. Выполнив свою задачу по ослаблению шведской и «союзных ей протестантских армий, Валленштейн вызывал особое недовольство со стороны иезуитского окружения Фердинанда и, в особенности, Максимилиана Баварского. Фердинанда раздражало как стремление главнокомандующего к независимым переговорам со шведами, так и слухи о его намерении надеть чешскую корону. Все это выливалось в противостояние между монархом и его военачальником. Особое недовольство Фердинанда вызывало нежелание Валленштейна передать сыну императора Фердинанду III часть полномочий в военном руководстве, а также стремление Валленштейна претендовать на авторитет самого императора72. Подверженный иезуитскому влиянию Фердинанд вскоре решился на отстранение Валленштейна от должности главнокомандующего. Окончательная точка в этом противостоянии была поставлена императором, решившимся на убийство Валленштейна, которое произошло 25 января 1634 г. в Эгере. Устранение главнокомандующего сыграло положительную роль в укреплении верховной власти в Империи, а значит и власти самого Фердинанда. Император лишился талантливого военачальника, но приобрел контроль над военными структурами. Со смертью Валленштейна из жизни императора ушел главный сторонник бывшего главнокомандующего — Эггенберг. В 1634 г. пост главного министра занял граф Трауттмансдорфф.
      В военной сфере на место Валленштейна претендовал старший сын императора — Фердинанд, при участии которого 5—6 сентября 1634 г. объединенные войска императора, Баварии и Испании нанесли крупное поражение шведам и их союзникам при Нёрдлингене. После этого южноимперские земли снова оказались под контролем Фердинанда, который тотчас же воспользовался сложившимся положением и предпринял попытку переманить на свою сторону колеблющихся протестантских союзников Швеции. 30 мая 1635 г. в Праге между императором и Саксонией был подписан мирный договор, к которому впоследствии присоединились многие протестантские княжества. После Реституционного эдикта и Любекского мира с Данией 1629 г. этот договор, названный Пражским миром, стал последним из важнейших документов, подписанных в правление Фердинанда. Согласно этому соглашению, действие Реституционного эдикта откладывалось для подписавших его имперских чинов на 40 лет. Оговаривалась амнистия протестантов, ранее воевавших против императора. Договор предусматривал, что император мог иметь собственную армию, состоящую из военных частей имперских чинов. В целом Пражский мир 1635 г. был ориентирован на раскол протестантского лагеря под предводительством Швеции и должен был способствовать освобождению земель Империи от шведских войск. Договор фактически вел к роспуску Гейльброннского союза, что стало новой политической победой Фердинанда. В дополнение к этому, в 1635 г. распалась Католическая лига, которая не только полностью не контролировалась императором, но и была свидетельством упадка правовых принципов в Империи73. Несмотря на эти победы, добиться вывода шведских войск из Империи императору так и не удалось. Среди князей существовало мнение, что подлинный мир мог быть достигнут только при возврате к старой имперской конституции, определявшей соотношение сил в Империи в конце XVI столетия74.
      Несмотря на то, что Пражский мир несколько выровнял соотношение сил в Империи, в 1635 г. императора ожидала новая опасность. На этот раз неприятное известие пришло от давнего соперника Габсбургов — Франции. Не желая полного ослабления шведских позиций в Империи, французский король Людовик XIII (1610—1643) и кардинал Ришелье (1585—1642) приняли решение о вступлении страны в военные действия против Габсбургов. Помимо французов, возмущение Фердинанда вызвало поведение некогда дружественного ему курфюрста Трирского Филиппа Кристофа Зётерна (1567—1652), чьи личные политические амбиции были выше интересов конфессиональной солидарности. Фердинанда беспокоило то, что с 30-х гг. XVII в. Зётерн был склонен к сепаратным переговорам со Швецией и Францией. Захват шведами крепости Филиппсбург в качестве контрибуции создал прецедент для наступления испанцев, захвативших 26 марта 1635 г. Трир и взявших в плен курфюрста. Теперь Франция оказалась перед выбором: взять на себя защиту Трира означало вступление в войну против Испании, а, значит, и Империи. Объявление войны становилось вопросом времени.
      С головой погруженный в сложные политические проблемы, в последние годы жизни Фердинанд занимался и судьбой своих детей. В 1635 г. старшая дочь императора Мария Анна вышла замуж за своего дядю герцога Баварии Максимилиана, продолжив, таким образом, традицию династических браков. Вскоре были начаты переговоры о браке второй дочери, Сесилии Ренаты, с польским королем Владиславом IV (1632—1648) из шведской династии Ваза. Важнейшим же последним политическим успехом для Фердинанда стало избрание его сына — будущего императора Фердинанда III — римским королем в Регенсбурге 22 декабря 1636 года. Значительная поддержка в этом вопросе была оказана курфюрстом Майнцским Анзельмом Казимиром Вамбольдтом Умбштадтом (1579—1647), в очередной раз доказавшим свою верность Габсбургам.
      К этому времени император чувствовал усталость от бесконечной войны. Его самочувствие постепенно ухудшалось. Еще находясь в Регенсбурге, Фердинанд почувствовал себя хуже, у него поднялась температура. Возвращение домой было не легким. Вскоре, вернувшись в Вену, 15 февраля 1637 г. император умер. Причина его смерти точно не установлена. Согласно Кевенхюллеру, налицо были все признаки водянки75. При вскрытии тела Фердинанда медики обнаружили, что его внутренние органы были в довольно плохом состоянии76, что и стало причиной болезни.
      В зависимости от политических и религиозных пристрастий правление этого монарха по-разному оценивалось современниками. При анализе общеполитической деятельности Фердинанда II заметим, что, слабость его личности и политики проявлялась, в первую очередь, в сильной зависимости от окружения. В силу воспитания и бескомпромиссности этому правителю не было присуще тонкое понимание политической ситуации в Империи, что повлекло за собой массу ошибок. Но, даже принимая это во внимание, стоит подчеркнуть, что чрезмерно резкие, а порой и безумные политические шаги императора по отношению к имперским чинам были ни чем иным, как проявлением политической смелости Фердинанда.
      Несмотря на строгую приверженность католическому вероисповеданию, Фердинанд не судил своих приближенных, исходя из конфессиональной принадлежности по рождению. Если посмотреть на ближайших сподвижников Фердинанда, становится понятным, что некоторые из них были рождены протестантами и лишь впоследствии перешли в католицизм, что не воспринималось Фердинандом с негативной позиции. Принадлежность к конфессии имела для императора второстепенное значение и в сфере финансов, где Фердинанд порой пользовался услугами партнеров некатолического вероисповедания.
      Кроме иностранных держав, основными субъектами политических отношений Фердинанда были имперские чины, как католические, так и протестантские. Будучи глубоко верующим человеком, император оставался сторонником политики агрессивного католицизма. Особо сложные отношения у него сложились с протестантскими чинами в Австрии и Чехии, курфюрстами Пфальца, Саксонии и Бранденбурга. Среди остальных не меньшее беспокойство императора вызывали герцоги Мекленбургские и ландграфы Гессен-Кассельские. Контрреформационная политика Фердинанда сопровождалось неправомерным лишением и передачей высоких титулов, привлечением иностранных войск в пределы Империи, а также реституционной политикой. Все это часто выходило за рамки основного закона Империи, следствием чего стало обострение конституционного кризиса.
      Помимо борьбы с протестантами, Фердинанд нередко сталкивался с проблемами внутри самого католического лагеря в Империи. Ближайший союзник и кузен Фердинанда — Максимилиан Баварский — не желал чрезмерного укрепления власти императора. Даже несмотря на передачу Баварии прав на Пфальцское курфюршество и династические связи, попытки императора игнорировать положения конституции вызывали опасения Максимилиана.
      На первый взгляд, большинство крупных военных кампаний Фердинанда в качестве эрцгерцога, а затем и императора, не принесли желаемого результата. За неимением должной поддержки Фердинанду гак и не удалось отстоять свои интересы в северной Италии. Не дождался он и конца Тридцатилетней войны. Не увенчались успехом попытки добиться вывода шведских и французских войск с территории Империи.
      Но эти неудачи частично возмещались победой партии императора в чешско-пфальцском (1618—1623) и датском (1625—1629) периодах Тридцатилетней войны. Даже в конце шведского периода (1630— 1635) в результате победы под Нёрдлингеном и подписания Пражского мира императору удалось добиться частичного ослабления шведского влияния в Империи. Параллельно правление Фердинанда II было ознаменовано уничтожением двух крупных военно-политических союзов в Империи — Евангелической унии и Католической лиги.
      Во многом благодаря Валленштейну в правление Фердинанда была предпринята попытка создания армии и флота, которые могли бы действовать только в интересах императора. Говорить же о стремлениях Фердинанда к абсолютизму в рамках Империи было бы не совсем правомерным, поскольку политическая структура Империи, не являвшейся государством, вряд ли могла бы соответствовать каким-либо серьезным абсолютистским настроениям.
      Фердинанд II умер 15 февраля 1637 г. в Вене и был похоронен через шесть дней в Граце в мавзолее.
      Примечания
      1. Здесь использованы часть девиза Фердинанда II (лат.) — «legitime certantibus corona» («Борец за правое дело заслуживает корону»), а также часть девиза ордена иезуитов — «Omnia ad maiorem Dei gloriam». («Во имя славы Божьей»), влияние которого на политику императора было очевидным.
      2. BARACK М. Die deutschen Kaiser. Stuttgart. 1888, S. 24: Текст оригинала: «Der Krieg schon seinen Anfang nahm, Als Ferdinand zum Throne kam». В действительности вступление Фердинанда на трон императора Священной Римской империи датируется 1619, а не 1618 г., в котором началась Тридцатилетняя война.
      3. Фердинанд II (1578—1637) — император Священной Римской империи в 1619— 1637 гг.
      4. KHEVENHULLER F.C. Annales Ferdinandei Oder Wahrhaffte Beschreibung Kaysers Ferdinandi Des Andern... Thaten-Leipzig. 1721 — 1726.
      5. LAMORMAINI W. Ferdinand II, Romanorum Imperatoris, Virtutes. Viena. 1638.
      6. HURTER F. Geschichte Kaiser Ferdinands II und seiner Eltern. Wien. 1850—1864.
      7. SILBERT J.P. Ferdinand der Zweite, römischer Kaiser, und seine Zeit. Wien. 1836; HUNKLER T.F. Histoire de Ferdinand II, empereur d’Autriche. Limoges. 1845.
      8. WURZBACH C. Habsburg, Ferdinand II. In: Biographisches Lexikon des Kaiserthums Oesterreich. B. 6. Wien. 1860, S. 184—188; STIEVE F. Ferdinand II. In: Allgemeine Deutsche Biographie. B. 6. Leipzig. 1877, S. 644—664; EDER K. Ferdinand II. In: Neue Deutsche Biographie. B. 5. Berlin. 1961. S. 83—85; HANTSCH H. Kaiser Ferdinand II. In: Gestalter der Geschichte Österreichs. Innsbruck-Wien-München. 1962, S. 157-170.
      9. STURMBERGER H. Kaiser Ferdinand II und das Problem des Absolutismus. München. 1957; HAAN H. Kaiser Ferdinand II und das Problem des Reichsabsolutismus. In: Historische Zeitschrift. B. 207. München. 1968, S. 297—345; FRANZL J. Ferdinand II. Kaiser im Zwiespalt der Zeit. Graz-Wien-Köln. 1978; WANDRUSZKA A. Zum «Absolutismus» Ferdinand II. In: Mitteilungen des Oberösterreichischen Landesarchivs. B. 14. 1984, S. 261-268.
      10. АЛЬБРЕХТ Д. Фердинанд II. В кн.: Кайзеры. Священная Римская империя, Австрия, Германия. Ростов-на-Дону. 1997, с. 148—169.
      11. BIRELEY R. Religion and politics in the age of the counterreformation. Emperor Ferdinand II, William Lamormaini, S.J. and the formation of imperial policy. Charlottesville. 1981; BIRELEY R. Ferdinand II, Counter-Reformation Emperor, 1578— 1637. New York. 2014.
      12. KAMPMANN C. The Emperor. In: The Ashgate Research Companion to the Thirty Years’ War. London. 2014, p. 39—53.
      13. Фердинанд I (1503—1564) — император Священной Римской империи в 1558—1564 гг.
      14. Максимилиан II (1527—1576) — император Священной Римской империи в 1564— 1576 гг.
      15. Рудольф II (1552—1612) — император Священной Римской империи в 1576—1612 гг.
      16. CURTIS В. The Habsburgs. The History of a Dynasty. L.-N.Y. 2013, p. 131.
      17. KRAWARIK H. Exul Austriacus. Konfessionelle Migrationen aus Österreich in der Frühen Neuzeit. Wien. 2010, S. 46.
      18. BIRELEY R. The Jesuits and the Thirty Years War. Kings, Courts, and Confessors. Cambridge. 2003, p. 9.
      19. Эрцгерцогиня Мария — герцогу Вильгельму Баварскому. Грац 23 сентября 1590 г. In: LOSERTH J. Akten und Korrespondenzen zur Geschichte der Gegenreformation in Innenösterreich unter Ferdinand II. Erster Teil. Die Zeiten der Regentschaft und die Auflösung des protestantischen Schul- und Kirchenministeriums in Innenösterreich. 1590-1600. Wien. 1906, S. 5.
      20. Эрцгерцогиня Мария — императору Рудольфу II. Грац 10 сентября 1590 г. Ibid., S. 4.
      21. HURTER F. Op. cit., В. 3, S. 201-202.
      22. АЛЬБРЕХТ Д. Ук. соч., с. 148.
      23. HURTER F. Op. cit., В. 4, S. 577.
      24. STIEVE F. Op. cit., S. 645.
      25. Эрцгерцог Фердинанд — императору Рудольфу И. Инсбрук 24 октября 1592 г. Ibid., S. 65.
      26. HURTER F. Op. cit., В. 4, S. 575, 586.
      27. Ibid., S. 574.
      28. АЛЬБРЕХТ Д. Ук. соч., с. 148.
      29. MANN G. Wallenstein. Sein Leben erzählt von Golo Mann. Frankfurt am Main. 1971, S. 60.
      30. Ibid., S. 60.
      31. Совет, как с помощью католической религии эрцгерцог Фердинанд мог провести преобразование. Начало марта 1595 г. В кн. LOSERTH J. Op. cit., S. 140—149.
      32. См. например: Эрцгерцог Фердинанд — градоначальнику, судье и советнику Леобенскому. Грац 12 декабря 1595 г. Ibid., S. 174.
      33. Эрцгерцог Фердинанд — Никласу Бонгомо, администратору Крайны. Грац 14 октября 1596 г. Ibid., S. 208.
      34. BIRELEY R. Lamormaini. In: Neue Deutsche Biographie. B. 13. Berlin. 1982, S. 453.
      35. Ibid., S. 452.
      36. Маттиас (1557—1619) — император Священной Римской империи в 1612—1619 гг.
      37. Филипп III (1578—1621) — король Испании в 1598—1621 гг.
      38. WILSON Р.Н. The Thirty Years War. Europe’s Tragedy. London. 2009, p. 259.
      39. DUTHEL H. Söldner gesetzlos und gefürchtet. Die Hunde des Krieges. 2013, S. 299.
      40. ZWIEDINECK-SÜDENHORST H. von. Venedig als Weltmacht und Weltstadt. Nachdruck des Originals 1899. Paderborn. 2012, S. 166.
      41. SCHORN-SCHÜTTE L. Konfessionskriege und europäische Expansion. Europa 1500— 1648. München. 2010, S. 136.
      42. KOTULLA M. Deutsche Verfassungsgeschichte. Vom Alten Reich bis Weimar (1495— 1934). Berlin-Heidelberg. 2008, S. 81.
      43. Die Diarien und Tagzettel des Kardinals Ernst Adalbert von Harrach (1598—1667). Wien-Köln-Weimar. 2010, S. 222.
      44. KOTULLA M. Op. cit., S. 82.
      45. STIEVE F. Op. cit., S. 646.
      46. LANZINNER M. Maximilian I. von Bayern. Ein deutscher Fürst und der Krieg. In: Der Dreissigjährige Krieg. Facetten einer folgenreichen Epoche. Regensburg. 2010, S. 86.
      47. KOTULLA M. Op. cit., S. 83.
      48. Ibid., S. 83.
      49. STIEVE F. Op. cit., S. 663.
      50. BIRELEY R. Ferdinand II..., p. 144.
      51. Кевенхюллер — Эггенбергу. 9 января 1623 г. In: Briefe und Akten zur Geschichte des Dreissigjährigen Kriegs. Die Politik Maximilians I. von Baiem und seiner Verbündeten. 1618-1651. T. 2. В. 1. 1623, 1624. Bearbeitet von W. Goetz. Leipzig. 1907, S. 22-23.
      52. JÜTTE D. The Age of Secrecy. Jews, Christians, and the Economy of Secrets, 1400— 1800. Göttingen. 2015, p. 171.
      53. WHALEY J. Germany and the Holy Roman Empire. Vol. I. Maximilian I to the Peace of Westphalia 1493-1648. Oxford. 2012, p. 579.
      54. NORTH M. Weine Geschichte des Geldes. Vom Mittelalter bis heute. München. 2009, S. 102-103.
      55. Соглашение между Фердинандом II и Максимилианом Баварским по поводу военных расходов. 28 апреля 1623 г. In: Briefe und Akten..., S. 137—144.
      56. KOTULLA M. Op. cit., S. 84.
      57. ARNDT J. Herrschaftskontrolle durch Öffentlichkeit. Die publizistische Darstellung politischer Konflikte im Heiligen Römischen Reich 1648—1750. Göttingen. 2013, S. 42.
      58. FUNKA. Op. cit., S. 108.
      59. Годы жизни 1577—1648.
      60. Переговоры участников Католической Лиги в Регенсбурге. 26 января 1623 г. In: Briefe und Akten..., S. 49.
      61. Максимилиан Баварский — Фердинанду. 12 апреля 1623 г. Ibid., S. 123—124.
      62. ПРОКОПЬЕВ А.Ю. Иоганн Георг I, курфюрст Саксонии (1585—1656). Власть и элита в конфессиональной Германии. СПб. 2011, с. 608—609.
      63. См. подробнее: БЕЛЯЕВ М.П. Бранденбург в огне Тридцатилетней войны. В кн.: Кризис и трагедия континента. Тридцатилетняя война (1618—1648) в событиях и коллективной памяти Европы. М. 2015, с. 116—127.
      64. Abtruck. Einer Käyseriichen Declaration So Ihre Käyseri: May: wegen dess Geistlichen Vorbehalts / beym Religions Frieden / vnnd daher rührenden restitution, der Geistlichen Gueterherauss kommen lassen / auch nachzutrucken anbefohlen. Zu Rostock Bey Johan Hallervord Buchhändlemzu finden. Im Jahr Christi. 1629.
      65. GAGLIARDO J.G. Germany under the Old Regime 1600—790. New York. 2013, p. 54.
      66. PRESS V. Kriege und Krisen. Deutschland 1600—1715. München. 1991, S. 212.
      67. FUNKA. Op. cit., S. 109.
      68. STOLLBERG-RILINGER B. Des Kaisers alte Kleider. Verfassungsgeschichte und Symbolsprache des Alten Reiches. München. 2008, S. 190.
      69. STARBÄCK C.G., BÄCKSTRÖM P.O. Berättelser ur svenska historien. B. 4. Gustaf II Adolf. Stockholm. 1885, S. 317-318.
      70. PRESS V. Op. cit., S. 224.
      71. Ibidem.
      72. BASSET R. For God and Kaiser. The Imperial Austrian Army 1619—1918. New Haven. 2015, P. 31.
      73. KAMPMANN C. Op. cit., S. 40-41.
      74. FUNKA. Op. cit., S. 109.
      75. Этот довод приводит Хуртер в своем исследовании. См.: HURTER F. Geschichte Kaiser Ferdinands И..., В. 4, S. 565.
      76. Ibidem.