Gurga

О языке хазар

17 posts in this topic

 

О языке хазар. Пожалуй, это самый интересный вопрос.

 

Истахри пишет, что язык хазар отличатся от языков тюрок и персов и вообще не похож ни на один из известных языков. Хаукаль, который был на берегах Каспия, отмечает, что язык хазар идентичен языку булгар, а язык буртасов иной, язык же руссов не похож на языки хазар и буртасов. Мукаддаси написал, что язык хазар весьма непонятный.

Я отмечу, что арабы к 10 веку хорошо знали тюркские языки, так как в гвардии Халифата было много наемников из тюрок. Выходит язык хазар не тюркский? Но он идентичен языку булгар, следовательно, и язык булгар не тюркский? Многие современные ученые, и с учетом того, что арабы хазар и булгар относили все же к тюркам, приписали им чувашский язык. Мы  с выводами спешить не будем. Попробуем разобраться.

Прежде всего, из всего вышеизложенного следует однозначно, что язык хазар идентичен языку булгар. Другого, известного арабам, такого языка нет. Следовательно, хазары и булгары почти один народ или, по крайней мере, очень близкий.

Изучая язык караимов, историк Мухамадиев А.Г., имеющий специальное филологическое образование, не мог не обратить на цокающий характер галицко-луцкого диалекта. Он совпадает с цокающим мишарским диалектом татарского языка,  и с цокающим диалектом языка хазар из письма Иосифа и других источников. Да, еще подобный диалект существует у небольшой части балкарцев.  Отметим, что дошедшие до нас хазарские слова не многочисленны, однако, даже по ним можно сделать определенные выводы. Среди таких слов отметим: црамис – черемис, Крц – Керчь, б.ц.р – бичара(бицара на мишарском диалекте), Цицек - имя дочери кагана вышедшей за сына византийского императора, имя Булшци и т.д.  Цокающий характер языка говорит об общем происхождении или общем продолжительном тесном контакте. Это достоверные факты, т.е. то, что сохранилось о языке хазар.

Вывод первый: язык у хазар был цокающий.

Опираясь на подобные рассуждения, исследователи(например, историк Мухамадиев А.Г.) приходят к выводу, что язык хазар обычный тюркский. Но мы спешить и делать выводы по нескольким словам не будем. Рассмотрим их язык дальше.

Другой момент из сказанного выше, все наследники обсуждаемых хазар и булгар, ныне, являются тюркскими народами (за исключением дунайских болгар, но о них разговор особый).

Вывод второй: наследники хазар и булгар ныне говорят на тюркских языках.

А какой же был язык у хазар? Ведь, Мукаддаси отметил особенность, что язык хазар весьма непонятный.  И это для араба знающего тюркский язык.

Ал – Масуди подчеркивает, что хазары – это не тюрки, хотя и понимают язык тюрков, правда, в другом фрагменте текста говорит, что хазары являются тюрками. Следовательно, зная хазарский язык можно понять тюркские языки, а наоборот нет, или, по крайней мере, не всегда.

Изучая первоисточники, мы обратили на ряд особенностей в языке хазар. В документе Кебриджского анонима упоминается имя Булшци он же Песах, а в письме кагана Иосифа в перечислении народов несколько необычно названы славяне – цлавиун. Так как древнееврейское письмо не отражает кратких гласных, можно считать их наличие чисто условным, но вот согласные говорили о том, что хазары не различали звуков [с] и [ц], иногда звук [с] передавали через шипящий [ш]. Например, хазары брали дань по шэлэгу с сохи т.е. по ведру зерна с сохи, на современном мишарском диалекте - циләг(ведро).

Возникло предположение, что все это особенность более древнего языка. Булшци – помощник(мишарская форма произношения - булышцы). Слово булышци хазары могли произносить – булышсы, а более древняя форма – булыш + ясы дословно - помощь делает. Помощник - это тот кто делает(оказывает) помощь. Проясняется, что в тюркских языках аффикс профессии происходит от слова делает – ясы > -сы>-цы>-чи.  Получается, хазары говорили в древности на языке, где тюркские аффиксы есть отдельные слова, т.е. прототюркском языке, и особенности этого языка сохранили до 10 века. Можно предположить, что в тюркских языках аффиксы представляют собой фонетически искаженные слова.  В подтверждение приведу следующие  примеры, аффикс множественного числа –лар восходит к слову они - арал. Гвардию кагана называлась аларсии(ларсии) т.е. алар суя, дословно – они зарежут, прозвище головорезов. Аффикс принадлежности (переводится обычно как прилагательное) –ле < але, происходит от корня ал – возьми, аффикс направительного падежа –на от татарского слова аңа – ему, аффикс винительного падежа – ны от слова аны - его и т.д.  

Интересно, что часть столицы на Итиле, хазары называли по-разному. Встречается у Ибн Хордадбеха – Хамлидж, у Берки – Хтслг, у Гардизи – Халыг и т.д.

Эта часть города - место проживания простых людей, это следует из тюркского(на современном языке) названия у Гардизи – Халыг т.е. народ. Название столицы, содержащее наиболее полно особенности хазарского языка, оказалась у Хордадбеха – Хамлидж, даже не из хазарского, а скорее из булгарского языка. Хотя эти языки и не сильно отличались. Для определения его смысла воспользуемся другим словом из письма Иосифа б.ц.р.h. Ученые под этим словом усматривают печенегов. На татарском языке б.ц.р.- бичара (мишарский диалект - бицара)  т.е. несчастные, обездоленные, бедные и т.д. Почему они так назывались, имеется у Фадлана. На хазарском языке ха - народ, праформа к слову халык. Слово Хамлидж есть ха ямьле төш. Вот тут проясняется, что слова участвующие в словообразовании хазарских слов почти тюркские, а смысл всего непонятен. Поэтому, арабы, знающие тюркские языки пишут, что хазары, и тюрки, и не тюрки, и язык их весьма не понятный. Просто он прототюркский, содержит много праформ тюркских слов и восходит к более ранней ветви тюркских языков. В нашем случае главное слово төш(это слово имеется в произведении Кула Гали в форме дүш)  – место, оно ямьле – красивое, кого ха – народа, и все название города Хамлидж – народное красивое место или красивое место народа.

В известном труде «Дивану лугат ит-тюрк» (Сборник тюркских наречий) Махмуд Кашгарский пишет, что: «Булгары и сувары живут рядом с печенегами, расположенными рядом с Византией, языки их тюркские, но с сокращенными окончаниями». Автор очень точно подметил особенность языка булгар и хазар. Последние здесь названы как сувары, известно, что тюрки хазар называли сабирами(савирами), об этом пишет ал-Масуди.  В общетюркском слове народ – халык, в ней часть –лык аффикс обладания, опуская эту часть получим хазарское слово народ – ха, которое является праформой к общетюркскому слову халык. Слово из письма Иосифа б.ц.р.h. обозначающее печенегов это бицара ха т.е. бедный народ.   

В хазарском языке словообразующие корни все тюркские, но сложные слова, образованные с помощью них, могут не всегда соответствовать сохранившимся тюркским словам. В тюркских языках многие конструкции приняли строгий порядок посредством ограниченного количества аффиксов, сами аффиксы в них искаженные простые слова. В языке хазар роль аффиксов могли выполнять и другие слова имеющие идентичный смысл и не ставшие таки тюркскими аффиксами, хазарский язык является более ранним тюрским языком. Вот поэтому, хазары понимали все сказанное на тюркских языках, а тюрки хазар, не всегда.

То, что язык хазар не был чуваше подобным языком, т.е. р-языком, говорит например слово Бузан, название реки упоминаемое Иосифом. Историк М.И.Артамонов полагал, что корень слова буз(на татарском языке – боз) лед, -ан словообразовательный аффикс. Следовательно, вроде бы, Бузан - ледяная река. Однако, он не учитывает то, что на тюркских языках слово ледяная должно быть бузлы(бозлы), т.е. с аффиксом прилагательного(т.к. основа существительное).

По нашему мнению, слово Бузан образовано от глагольной основой буз – ломай и словообразовательным аффиксом –ан. Название реки Бузан обозначает объект который имеет излом, несомненно, это Дон, он имеет излом в районе современного Волгограда. На татарском языке, по такому же принципу образовано слово тузан – пыль, глагольная основа туз – лети и плюс словообразовательный аффикс –ан. Пыль это то, что разлетается.

Основной вывод: У хазар и булгар был обычный з - язык, но однако, он восходит к более ранней ветви тюркских языков, древнее чем древнетюркский язык. Поэтому, позднее, он быстро принял форму обычных тюркских языков.

Это подтверждается тем, что Михаил Сириец приводит легенду об общем происхождении трех братьев. Два из них названы – булгар и хазар, а вот имя третьего не названо. Полагаем, что имя третьего брата – савир. Этот же народ упомянут в письме Иосифа в числе десяти народов потомков Ноя, т.е. братьев. Не редко все эти народы называются именем одного, например, тюрки называли хазар сабирами(савирами, суварами). Сувары известны и как одно из булгарских племен. Но сами эти народы четко знали о своем происхождении и не путали их этнонимы, это вытекает из письма Иосифа.

О суварах мы можем судить по языку на надгробных памятниках 2 –го стиля на территории Волжской Булгарии, куда они позднее переселились вместе с булгарами, они написаны на особом языке и особым почерком. Что можно сказать?

Появление памятников 2-го стиля почерком «куфи», может говорить об одном, что обладатели языка, приняли Ислам очень давно, в хазарский период. Среди хазар было три особых рода, которые говорили на особом языке, часть из них в период гражданской войны(после принятия раввинистического иудаизма при Харун-ар Рашиде) бежала к венграм, и их стали называть кабары, а оставшаяся известна как сувары. Эти сувары  были мусульмане и говорили на одном с предками чуваш языке, но они не были язычниками, к предкам чуваш отношение имеют косвенное. Ал – Гарнати упоминает их: «И есть еще соборная мечеть, другая, в которой молятся народность, которую называют «жители Сувара», она тоже многочисленна…» Язык на надгробных памятниках 2-го стиля чуваше подобный с ротациями, это язык сувар. Позднее, сувары потеряли свой язык, смешавшись с основной массой тюркского населения Поволжья(в основном с булгарами), а частью были истреблены Тамерланом. Вероятно, в результате метисации от сувар остались следы р – языка в булгарском языке. Например, в Эрмитаже имеется булгарский ковш с надписью: «Сәнәи, Хәзрәт Мәккәдин Мәдинәга баралги, алты йөр ун ити». В этом тексте весь текст за исключением одного слова йөр написан на булгарском з - языке. В венгерском языке также имеются заимствования из р – языка кабаров т.е. бунтовщиков сувар. Следовательно, сувары говорили на ротационном чувашеподобном языке.

 

А у хазар и булгар был обычный з - язык, но однако, он восходит к более ранней ветви тюркских языков, древнее чем древнетюркский язык. Поэтому он так быстро принял форму обычных тюркских языков.

 

 

с моей точки зрения интересный материал, но спорный

 

Ваши комментарии.

Share this post


Link to post
Share on other sites


Ваши комментарии.

Материал взят на знакомом фрикоресурсе, выложенная вами здесь картинка с драконами оттуда же. Автор и картинки, и этой копипасты - загадочный фрик, отметившийся пару лет назад на всех форумах, претендующих называться иторическими. Он и здесь бы это все выложил, но в период его тогдашнего обострения о нашем сайте еще почти никто не слышал.

Share this post


Link to post
Share on other sites
загадочный фрик

Фрик не фрик, но поставил вопрос (почему язык хазар отличается от других языков) и попытался ответить на него.

 

Возможно все гораздо проще.

Пример, современные турки не понимают азери. А азербайджанцы критикуют турецкий. Видете ли, турки обеднили свой язык, используя ограниченное количество аффиксов. Язык от этого стал более примитивным.

Возможно, хазары использовали большее количество аффиксов, поэтому арабы их не понимали.

Edited by Gurga

Share this post


Link to post
Share on other sites

Хазарский язык

Марсель Эрдаль.

Хазарский язык

Все ученые, высказывавшие свое мнение о языке хазар, считают их тюркским народом, говорившим на тюркском языке. О том же свидетельствуют и известия нескольких современных хазарам арабских историков1. Так что осмысление сохранившихся данных об их языке является задачей лингвистов-тюркологов. В настоящее время подобные исследования, однако, находятся в состоянии застоя. Всплеск активности в этом направлении наблюдался в начале 1980-х гг., когда П. Голден (Golden, 1980), Н. Голб и О. Прицак (Golb, Pritsak, 1982) и Д. Людвиг (Ludwig, 1982) опубликовали соответствующие материалы. Помимо прочих достоинств, диссертация Д. Людвига содержит приложение с дополнением к списку хазарских слов Голдена. Работа Л. Базена (Bazin, 1981—1982) также существенна для данной языковой проблемы. Пятилетие, последовавшее за этим интенсивным поиском, отмечено появлением многочисленных обзоров, в том числе достаточно подробных, и работ, присоединяющихся к высказанным взглядам или отвергающих их. В последние же двенадцать лет не было написано ничего, что могло бы прояснить многие, все еще остающиеся открытыми вопросы, касающиеся языка, на котором могли говорить хазары.

С тем скудным материалом, которым мы располагаем, продвигаться дальше действительно трудно. Не слишком вероятно, что будут открыты новые арабские, греческие, сирийские, персидские, еврейские или кавказские источники, содержащие неизвестные элементы хазарского языка. В настоящее время можно сказать, что реальный прогресс может быть достигнут, только если будет открыта достаточно длинная хазарская двуязычная надпись или, по крайней мере, новая хазарская надпись, содержащая достаточно восточнотюркских рунических знаков, чтобы быть понимаемой.

Представляется, что в известных на сегодняшний день надписях мы имеем лишь краткие ряды непонятных знаков, относительно которых даже неизвестно, составляют ли они сингармонические сочетания подобно восточнотюркскому руническому письму; ни одна из попыток их расшифровки не может считаться убедительной2. В этих обстоятельствах можно только суммировать и комментировать то, что было уже сделано в отношении источников на других языках. До сих пор не предпринималась попытка обобщения, учитывающая как работу П. Голдена, так и критические отзывы на нее, а также другие высказывавшиеся идеи, например предположения О. Прицака. Решение проблемы хазарского языка может также многое прояснить относительно их самоидентичности, равно как истории и структуры расселения тюрок в Восточной Европе. Прочная основа для наших гипотез важна прежде всего в рамках описания тюркских языков и исторических взаимоотношений между ними, а также для того, чтобы работы по ранней истории хазар не основывались на псевдолингвистических аргументах.

В числе современных тюркских языков отдельную ветвь образует чувашский, на котором говорят преимущественно в Чувашской республике, расположенной между Татарстаном и Москвой. Его ближайшим родственником является волжско-булгарский, ныне мертвый язык, зафиксированный в надписях XIII и XIV вв., которые были найдены в основном на территории Татарстана3. Видимо, эта ветвь включала и другие, ныне исчезнувшие, диалекты, о чем могут свидетельствовать заимствования в венгерском4. Ученые согласны в том, что чувашско-булгарская ветвь выделилась из других тюркских языков на достаточно ранней стадии, несомненно раньше, чем появились древнейшие тексты, которыми мы располагаем: орхонские надписи начала VIII в. Наиболее дискуссионным вопросом относительно языка хазар является его предполагаемая принадлежность к этой аберрантной чувашско-булгарской ветви. Большинство ученых считает, что он входил в нее, но, например, Голден (1980) склоняется к противоположному мнению. Наши суждения на этот предмет должны сейчас быть более обоснованы, чем в начале 1980-х гг., поскольку теперь мы знаем об этой ветви много больше: ряд ученых, особенно Андраш Рона-Таш, произвели исследования в грамматической и лексической областях, проливающие свет на историю чувашского языка, его контакты с окружающими языками и др., в последние десятилетия появились также новые волжско-булгарские надписи. Волжско-булгарский предстает достаточно выделяющимся из общетюркского, но, тем не менее, «нормальным» тюркским языком. Надпись греческими буквами на кувшине из Надь-Сент-Миклоша также соответствует тому, что можно ожидать от источника X в. на чувашско-булгарском5. Все, что мы знаем, никак не соответствует мнению Поппэ, Прицака и некоторых других о том, что булгарско-чувашская ветвь является неким образом промежуточной между тюркскими и монгольскими языками, которые считаются этими авторами генетически родственными. Ни в коей мере не исключая возможности такого генетического родства, я склонен считать безоговорочную принадлежность всей булгаро-чувашской ветви к тюркским языкам твердо установленным фактом. Есть некоторые особенности, общие для чувашского и монгольского (например, потеря конечного к основы) (stem-final), но это вторичное развитие; напротив, раннемонгольский мог получить тюркские слова из языка булгарского типа, употреблявшегося еще на территории, смежной с родиной монголов. Языковые элементы, принесенные монгольским вторжением XIII в., легко идентифицировать, и нет никаких надежных свидетельств наличия какого-либо монгольского языка к западу от Урала до времени Чингисхана6. Таким образом, попытка объяснить хазарский языковый элемент посредством основы или суффикса, известных только из монгольского, должна быть отвергнута.

Понимаемое ядро хазарского языка — не только титулы7, но и денотативные существительные, такие, как dog, «тризна», cicek, «цветок», it, «собака», bulan, «лось», прилагательное alp, «доблестный», слова, означающие «белый», «желтый», «черный», агентивный (agentive) суффикс + с/, присутствующий в нескольких хазарских словах, уменьшительный суффикс + Ак, суффикс + cln, употребляющийся в словах, означающих цвет, — все это определенно и исключительно тюркское8. Можно добавить еще несколько терминов, до сих пор не идентифицированных как тюркские, например, титул Cavis-y'igar, в транскрипции Голдена *Javasisar, обозначающий должность, которая должна соответствовать gavu^-ba^i в османской администрации. В древнетюркской административной системе cavis — это те, кто строил войска на поле боя и отвечал за придворный церемониал; термин известен начиная с орхонских надписей. Хазарский термин Cavis-y'igar должен был обозначать должностное лицо, отвечающее за хазарские войска — за cavis, поскольку yi'-gar означает «тот, кто собирает, созывает»9. Другой пока не идентифицированный термин, приведенный Голденом (1980. С. 247), передается как ‘l-gcfdh; в числе упомянутых в его списке языковых элементов это единственный, не являющийся ни именем собственным, ни топонимом, ни титулом: он относится к разновидности походной закрытой повозки. Возможно, это попытка написать *cadara, поскольку d и г выглядят похожими и в рукописях, написанных арабским письмом, могут смешиваться, если слово незнакомо10; в таком случае это слово будет вариантом термина ca. tir (тюркск.) / cador (перс.), sator (венг.) и т. д., означающего «палатка, шатер» и подробно рассмотренного Г. Дерфером (Doerfer, 1967. С. 16-22).

Ни для одного из хазарских титулов и имен, для которых не находится очевидной тюркской интерпретации, не доказана принадлежность к какой-либо иной языковой группе. Даже иранские термины (например, патроним Kundajik, как его объясняет Голден) так малочисленны, что их следует считать заимствованиями откуда-либо еще. Д. Людвиг (1982. С. 356-357) представил данные об одном слове, делающие весьма вероятным предположение, что хазарский язык должен быть особенно архаичным вариантом тюркского: он показал, что dog, вариант термина yog, «поминальный пир, тризна», об употреблении которого в эпоху первой тюркской династии в VI в. известно из греческих источников, употреблялся также и хазарами 11.

Ввиду архаичности языка (которую подразумевает его ранняя фиксация) следует очень осторожно рассматривать данные, которые можно счесть отрицающими булгарско-тюркскую или общетюркскую принадлежность хазарского языка, принимая во внимание возможность появления некоторых характерных особенностей одной или другой языковой ветви на стадиях более поздних, чем хазарские свидетельства. Эта проблема уже поднималась в рецензиях на книгу Голдена (Golden, 1980). Голден утверждал, что титул tudun свидетельствует против отнесения хазарского языка к булгарско-чувашской ветви, так как в нем нет звукового сдвига (shift) d-r, однако на самом деле переход d-r, вероятно, можно датировать позднее VII в. — времени, когда было зафиксировано это слово12. Проблема d/r рассматривается также в работе Erdal (1993. С. 137-141). Предложенное Isl в титуле Cavis-y'igar или Bolusci (тюркское имя хазарского полководца X в., еврейское имя которого — Pesah, Песах) может рассматриваться как свидетельство против булгарско-чувашской квалификации этого языка: известно, что общетюркское Is/ в этой тюркской группе проявляется как III. Факты, относящиеся к 1st я III, в действительности не указывают на взаимосвязь один к одному, поскольку некоторые примеры общетюркского Isl на самом деле происходят из прототюркского //с/. Таков случай с реципрокально-кооперативным (reciprocal-cooperative) суффиксом -Xs — (как показывает свидетельство из монгольского) или случай с bas, «голова». В обоих этих примерах волжско-булгарский сохраняет //<?/, чувашский содержит Isl, а не /1/. Термин Bolusci (означающий «помощник, сторонник») может быть принят как булгарско-чувашский, если считать, что второй слог содержит этот реципрокально-кооперативный суффикс (*bol-us-us + c'i- bol-us + ci по синкопированию) (syncopation); то, что основа глагола оканчивается на III, должно было быть диссимилирующим фактором (поскольку нормальная замена dir блокируется перед 1гГ). С другой стороны, термин Cavis-y'igar может представлять реальную проблему для теории, относящей чувашский к булгарско-чувашской ветви.

Другой много дискутируемой13 проблемой для этой теории является само имя хазары. В нем содержится Izl, в то время как наиболее известной особенностью этой ветви является то, что общетюркские Izl проявляются здесь как /г/. Соответственно всевозможные решения, предлагаемые для объяснения происхождения этого имени, всегда исходят из формы, имеющей Isl в качестве второго согласного; затем предполагается, что это Isl озвончалось между гласными. Но с этой идеей связана проблема отсутствия свидетельств того, что хазары, или в данном случае булгары, озвончали согласные между гласными. Несомненно, это характерно для чувашского, но эта особенность, видимо представляющая собой недавний местный феномен, роднит его с кипчакскими языками. Судя по слову A t il или Atil (хазарское название Волги и хазарского города на ее берегах), хазарский язык не озвончает согласные между гласными, иначе в этом имени вместо Itl было бы Idl. Не происходило этого и в других тюркских языках до XII в., что и настраивает скептически относительно всех подобных этимологий, предлагающихся для имени хазары. Однако ротацизму в середине слова могло препятствовать /г/ на его конце: известно, что тюркские языки часто избегали двух последовательных /г/. Даже если бы Izl было изначально, то по этой причине это не могло бы быть реальным доказательством того, что язык не принадлежал к булгарско-чувашской группе.

Но есть ли позитивные свидетельства, показывающие, что хазарский язык принадлежал к булгарско-чувашской ветви тюркских языков? Еще один термин, не приведенный Голденом (1980), но, предположительно, относящийся к Хазарскому государству, — это название реки в описании Крыма VIII или IX в., написанное по-гречески как каратои и переведенное как H;upov vepov, то есть «черная вода». Я бы предложил чтение его как кага siw или, поскольку не могло быть записано греческим письмом, как кага siw. В раннем общетюркском всегда «вода» — suw, но в чувашском — siv, с неделабиализованным гласным. В волжско-булгарской надписи 1307 г. река называется siw, как и в источнике VIII-IX в. Будет ли неделабиализованный гласный в слове «вода» свидетельствовать в пользу отнесения хазарского к булгарско-чувашской группе? Я так не думаю: хазарская форма этого слова идентична с формой, которую слово «вода» должно было иметь в прототюркском, как это показано в Erdal (1991. С. 177). Губной согласный должен был вторично лабиализовать гласный, как это произошло во многих древнетюркских словах. Сигма в mot) также могла стоять вместо ; если бы мы имели позитивное свидетельство в пользу произношения с , группировка с булгарским, вероятно, могла бы быть принята, поскольку никакой другой ранний тюркский язык не демонстрирует этот феномен (хотя он присутствует в классическом монгольском).

Shibboleth — название города, передающегося в греческом как ХаркеА. (Саркел) и в еврейском как или Ьэч\у14. Вторая часть этого названия должна была быть заимствована из утерянного среднеперсидского, родственного санскритскому grha, «дом», русскому gorod, «город», готскому garths, «дом», и т. д. В тюркских языках этот элемент сохраняется в турецком и азербайджанском суффиксе +gil, употребляющемся в отношении группы людей, каким-то образом (например, как члены семьи) приданных лицу, в отношении которого употреблено существительное, служащее основой. Турецкое +gil не похоже на типичные суффиксы тем, что не следует сингармонизму (vowel harmony) и безударно и, таким образом, выдает свое происхождение в качестве отдельного слова. Хазарское sar, «белый, бледный», первая часть названия города, переводится в греческом как абярои и Xevkod; это не идентично хазарскому sari'g, что должно было означать «желтый» и послужило основой для названия другого города, Sari'g sin. Как отметил Tezcan (1975. С. 104-107) 15, общетюркский, кроме sari'g, также содержит слово sar, «бледный». С долгой гласной оно засвидетельствовано в туркменском16. В османском и анатолийском диалектах, так же как и в карачаево-балкарском на Северном Кавказе, на территории хазар, а также в киргизском saz означает «бледный цвет лица». Якутское as, которое должно было произойти от saz, означает «шкура белой лошади», а казахский и киргизский имеют дериват saz+ar-u, «бледнеть». Из этого saz, очевидно, было образовано глагольное производное на +/-, типа, рассмотренного в Erdal (1991, 5. 42)17. Затем оно было расширено до sari'-g при помощи обычного форматива — (X) g. Правильное родственное классического монгольского sira — это saz (а не sarig, как принято думать), так же как монгольское bora, соответствует тюркскому boz, «серый, светло-коричневый»: тюркское Izl регулярно соответствует монгольскому /г/, монгольское — Isl перед /г/, а тюркское долгое а в других случаях также отражается в монгольском как /г/. Чувашское sur также происходит из saz, поскольку означает «белый, бледный». Чувашское sura могло, по звуковым законам, произойти либо из saz, либо из sarig, но имеет то же значение, что и sur . Хазарское Sar или Sar соответствует saz, а не sari'g — и по значению, и по форме. Оба слова были «заимствованы» венгерским: венгерское sar, «желтый», происходит от первого слова, а венгерские sarog и sarga происходят от второго. Древнейший -1332 г. — пример венгерского sar, приведенный в работе Rona-Tas et al. (1995. С. 26), упоминает «лошадь цвета sar» — в точности как в якутском as на противоположном конце Евразии. Судя по замене z-r в первой части названия Sarkel или Sarkel, хазарский должен был принадлежать к булгарско-чувашской ветви тюркских языков, превращался ли сибилянт в s или нет. Крепость Саркел была построена в 838 г. хазарами и для хазар и не была унаследована от какого-либо тюркского племени, которое могло бы ранее прийти на эту территорию. Поэтому название должно было быть хазарским, а не взятым из какого-то другого тюркского языка. Тем не менее не все данные указывают на включение хазарского в булгарскочувашскую ветвь. Могли также существовать различные хазарские диалекты с изоглоссами, различающимися в моментах, из которых сейчас можно обнаружить только немногие; возможно, имело место диахроническое, контактно-связанное развитие в направлении к или от булгарской ветви, или, возможно, хазарский наконец занял промежуточное положение в отношении этих изоглосс.

Обратимся теперь к работе Голба и Прицака (1982), содержащей публикацию Голбом двух средневековых еврейских рукописей: одна содержит просьбу о помощи некоему еврею, имеющему материальные затруднения, а другая является описанием отрезка хазарской истории в еврейской перспективе. Внимательного рассмотрения требуют «алтаистический» комментарий Прицака к обеим публикациям и исторические замечания, основанные на его представлениях об «алтайских» словах, на обнаружение которых он претендует. Тексты представлены в книге как новые источники, открывающие неизвестный хазарский языковый материал. Все рецензии на нее были написаны специалистами по иудаике или истории Восточной Европы, принявшими компетенцию Прицака в исторической тюркской лингвистике за аксиому. Не все согласились со всеми аспектами интерпретации Голба. Например, С. Шварцфукс (Schwarzfuchs) указал на две проблемы. Во-первых, еврейский текст на самом деле не говорит «мы, община Киева, извещаем вас о причиняющем беспокойство деле» и т. д., как переведено Г олбом, а «мы извещаем вас, община Киева, о причиняющем беспокойство деле...» Поэтому, по крайней мере, возможно, что письмо было послано не из Киева, а в Киев, что делает шаткой основу всех извлеченных из письма заключений, касающихся хазар и истории Киева. Письмо могло взывать к общине Киева о помощи, упоминая, что другие еврейские общины также призываются это сделать. Вторая проблема, обнаруженная Шварцфуксом в тексте, это идея, что прозелитами могли быть когены и левиты, титулы, несомненно, патрилинейно унаследованные от библейских времен. Это влечет заключение, что подписавшие письмо (или их отцы, упомянутые в составе патронимов), имеющие нееврейские имена, могли быть не хазарами, обращенными в иудаизм, а евреями, принявшими нееврейские имена. Известно, что с античных времен это случалось многажды, пример чему имя Kalonymos, являющееся сложным греческим. Этой же точки зрения придерживается А. Н. Торпусман (1989. С. 51), специалист по восточноевропейской ономастике, занимавшийся именами: он приводит несколько примеров восточноевропейских евреев, носивших в разные исторические периоды нееврейские имена19. По его мнению, нееврейские имена этого документа скорее славянские, а не тюркские; это опять-таки, я думаю, элиминирует хазар из письма. В. Орел (1997) показал, что одно из имен, если не два, действительно славянское.

До сих пор ни один тюрколог не озаботился прокомментировать трактовку Прицаком несемитских имен и нарицательных существительных в двух средневековых еврейских документах, опубликованных Голбом. Среди тюркологов лингвистические спекуляции Прицака, кажущиеся учеными, но, к сожалению, очень часто весьма вольно обращающиеся с информацией, приспосабливая ее к служению его аргументам, никогда не принимались всерьез. Следует провести различие между именами и апеллятивами, написанными еврейским письмом, к которым я перейду ниже, и краткой рунической пометой, появляющейся в самом конце одного из этих текстов. Это слово, которое по большей части может быть интерпретировано посредством восточнотюркских рунических букв, было прочитано Прицаком как hokuriim и переведено как «Я прочел». Это прочтение, хотя, вероятно, и удовлетворяет правдоподобному текстуальному и историческому контексту, также несет в себе проблемы. Последняя буква слова далека от обычного рунического т, которое должно было бы состоять из двух пар параллельных линий, сходящихся в правом углу письма. Эта буква могла бы также читаться как переднее к, что давало бы в качестве третьего слога слова дк или йк. Более того, первая буква только гипотетически трактуется как лигатура семитского he с рунической буквой о или и, на самом деле напоминающей waw. Относительно этой буквы Прицак обращается к знаку, появляющемуся во фрагменте надписи на камне, выполненной руническими письменами и опубликованной Томсеном (1910). Томсен считает его арамейским he, употребленным как числительное «5» (как это делается и ныне). Что и могло бы по форме быть близко числительному в «Листе» (Blatt) Томсена, так это целиком первая буква последнего слова исследуемой рукописи из генизы, а вовсе не крайне правая половина; из такого сравнения букв вытекало бы чтение hakuriim, а не * hokuriim. Действительно, вертикальная линия с правой стороны выглядит гораздо слабее и легче, чем остальная часть первой буквы; если это просто случайное пятнышко на пергаменте, первый слог должен был бы читаться как al. В общем же, из шести рунических знаков совершенно не вызывает сомнений только один. Слово неоднократно цитировалось тюркологами, согласными в том, что оно демонстрирует переход от d к г, типичный для булгарско-чувашской ветви тюркских языков. Я сам показывал (Erdal, 1993), что, если оно прочитано правильно, hoqu-удовлетворяет также и реконструкции праистории глагола oq'i-, «читать, выкрикивать, декламировать». В случае, если письмо было послано в Киев, как на самом деле говорит еврейский текст, а не из Киева, оно могло, например, происходить из болгарского царства на Нижнем Дунае, процветавшего до X в. В таком случае помета цензора являлась бы булгарским, а не хазарским свидетельством. Следует добавить, что в хазарском слове tudun в VII в. хазары не меняли интервокальное d на г, как происходит в булгарском; возможно, для хазарского это никогда не было характерно. Это должно быть еще одним указанием против Хазарии как источника письма, если, повторяем, чтение г может быть принято. Если моя интерпретация (Erdal, 1988) греческой надписи из Надь-Сент-Миклоша верна, в дунайском булгарском d должна была перейти в г уже в первой половине IX в. Дунайская Болгария, возможно, могла быть тем царством, откуда было послано письмо, если это не был Киев.

Теперь обратимся к нееврейским именам, рассматриваемым Прицаком. Относительно подписавших первое письмо трактовка имени VDip in 40V (Golb, Pritsak, 1982. С. 40), к сожалению, должна быть признана несерьезной: Прицак считает его идентичным названию кубанской реки, поименованной византийским автором VI в. Менандром Протектором Kuxprjv жотацдС и, далее, имени булгарской племенной группы, кочевавшей в VII в. между Доном и Кавказом на территории, называемой Кир‘ i Bulgar. Почему кто-либо должен был носить имя племени и/или реки, не рассматривается: все «объяснение» основано исключительно на звуковом сходстве21.

Другой подписавший — это поп то гтоюл гтл- yivyovy. Прицак производит последнее слово из имени сабиров, которые, как он говорит, на самом деле назывались Sdwar, Sabir или Savir.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Последние две буквы он относит к суффиксу -tei, который он находит в имени Biilertei; у Юсупова (1960. С. 106) и в монгольском языке. Суффикс -tei действительно очень распространен в монгольском, соответствуя тюркскому суффиксу +lXg. В тюркском, однако, он не встречается (хотя, естественно, он содержится в некоторых центральноазиатских топонимах, где ныне обитают тюрки). Даже если в будущем и будет доказано, как думают некоторые ученые, родство тюркской и монгольской языковых семей, все равно нельзя считать приемлемой попытку интерпретации тюркского слова как содержащего этот суффикс, не предполагая заимствования. Такое заимствование было бы, конечно, возможно начиная с XIII в., когда монголы заполонили Восточную Европу. Это также означает, что волжско-булгарские надписи (являющиеся темой работы: Юсупов, 1960) могли бы содержать этот суффикс, будучи написаны в эпоху монгольского господства. Это упущение в ходе рассуждений Прицака, «решение» загадок ранней Восточной Европы через обращение к монгольскому типично для многих его воображаемых этимологий. В соответствующие столетия монголы были охотничьими племенами, жившими где-то к югу от озера Байкал, и еще не превратились в конных кочевников-скотоводов. Для этого времени еще не допустимо предполагать какое-либо монгольское население в Восточной Европе или на Кавказе, и возможность генетических связей между двумя языковыми группами не может служить подтверждением перехода языковых элементов вне того, что может быть реконструировано как их общая основа. Таким образом, много более вероятны три другие объяснения этого слова. Одно связывает его с народом, называемым Sabartoi Asfaloi Константином Багрянородным, Sevordik’ — армянскими и Sawardiyah — арабскими источниками, который отожествляется с некоей венгерской группой и не должен смешиваться с сабирами (предположение Арпада Берты). В. Орел (1997) предлагает «исправление» слова, что приводит его к славянскому имени. Однако никакое исправление не является необходимым: выражение гтэоп заставляет нас ожидать — прозвище, а не этническая принадлежность; это единственное появление гтэо в тексте. Глядя на это слово без предвзятых алтаистических представлений, я бы предложил его чтение как германское: swarta в готском и древнескандинавском означает «черный» или «темный»22. Мне кажется, что это вполне плодотворное предположение, учитывая долговременное пребывание готов и скандинавской руси в этой части Восточной Европы. В конце концов, на некоем готском языке, как засвидетельствовано послом Рубруком, говорили в Крыму даже в османские времена, когда этот и все другие восточногерманские языки в других местах давно вымерли.

Обратимся теперь к другому несемитскому имени — члэ H’D -о кооои. Прицак (с. 36-37) связывает патроним с Kavapoi, названием племени, которое, согласно византийскому императору и писателю X в. Константину Багрянородному, присоединилось к протовенграм где-то в понтийской степи. Прицак далее связывает это имя со словом, появляющимся в арабском переводе книги Иосиппон (Flusser, 1978-1980), выполненном в X в. в Сицилии или Южной Италии. Согласно этой книге, один из сыновей Тогармы (внука Иафета, согласно Быт 10:3) звался Turki или — в некоторых рукописях книги Иосиппон — Turk. Прицак утверждает, что Гаркави (1874. С. 300) отметил, что одна из рукописей арабского перевода этой книги заменяет Turk (i) словом, пишущимся как ч’зз (так!). Эту форму «рпэ Прицак хочет читать как Kiahar, что, в свою очередь, он принимает за патроним, обнаруживаемый в еврейском письме, а также за источник патронима YuvarT, открытого на одной или, возможно, двух волжско-булгарских надгробных надписях (Erdal, 1993). Ранний *Kavar с долгой гласной в первом слоге действительно в волжско-булгарском должен дать *Kyavar, но имеющийся у нас YuvarT не может восходить к такой форме: * Kyavar даст Yuvar, в современном чувашском, но не в волжско-булгарском. Таким образом, Прицак совершает несколько филологических и лингвистических ошибок: смешивает стадии развития языка с ошибкой приблизительно в 500 лет; предлагает произвольную замену чтения рукописи, издания которой он не имеет, а видел только отдельную цитату; рукопись, к которой он обращается, не упоминая, когда она могла быть написана, является всего лишь переводом источника, который сам по себе содержит имя предка-эпонима тюрок; этот неясный рукописный вариант в конце концов принимается за чье-то собственное имя, хотя существование такой практики неизвестно.

Достаточно об имени отца iro ирэ щ noooix Последний слог имени самого Noooi}, -ta полагается тем самым монгольским суффиксом, о котором Прицак думал, что он его идентифицировал в конце лоно; этот монгольский суффикс означает «имеющий» (подобно английскому -ed в словах типа bearded или spectacled). Первая часть, утверждает он, является именем печенежского правителя IX в. — КсосттаС приведенным опять-таки Константином Багрянородным. Причиной того, что имя правителя (Прицак называет его губернатором) пишется в документе через g, а не через к, является, как он утверждает, то, что для передачи фрикативного gh греки использовали гамму, а не точку (stop); s, продолжает он, было опущено суффиксом. КсоатаС, вне сомнения, очень частое греческое имя, как утверждает источник Прицака, Моравчик. Конечное является греческим номинативным суффиксом: это сокращенный вариант имени KojvaxavxlvoC, которое носит сам автор — император. *Kostata должно бы было быть формой, переходной между этими двумя, впоследствии усеченной благодаря гаплологии. Орел (1997) показал, что вариант с начальным g действительно зафиксирован как славянское имя в XI-XII вв. В таком случае Прицак мог быть прав, упоминая имя печенежского правителя; он только не осведомлен (или игнорирует) относительно его греческого и, конечно, исходно латинского происхождения. Мы уже указывали, почему монгольский суффикс -tai не содержится в данном тексте; даже если бы это было исторически возможно, его значение здесь бы не подошло, поскольку он не был бы присоединен к личному имени, чтобы образовать другое личное имя. В данном случае такое допущение и не необходимо, поскольку двусложный вариант должен был иметь трехсложного предшественника. Торпусман (1989) указал на это и другие внутренние противоречия в позиции Прицака и привел это и подобные имена из славянских источников IX-XVII вв. Он придерживается другой, славянской этимологии этого имени, считая его производным при помощи *-ent, от gost’, «гость»; эта этимология столь же убедительна, как греческая.

Два других собственных имени документа, которые Прицак пытается объяснить, — это шп, являющееся патронимом, и «ою, имя одного из подписавших. Оба они начинаются последовательностью эп, представляющей, согласно Прицаку, слово man со значением «великий» (проф. Рона-Таш рассматривал его в нескольких статьях). MNS, говорит Прицак (с. 40), «передает алтайское (булгарская группа) Iasi также со значением «великий», о чем свидетельствует, например, имя Attila (<As-tila). В чувашском языке действительно засвидетельствована форма manas (<тап as)». Тем не менее в чувашском не содержится manas, а только manas, что означает «гордый» или «надменный»; чувашское Isl никогда не происходит из s. Чувашский содержит существительное as, которое действительно происходит из общетюркского as, но означает «память, воспоминание». Аналогично тому, как предложенная (впервые в 1956 г.) Прицаком этимология имени Аттила не нашла признания23, мы должны заключить, что предложение относительно MNS является чистой фантазией. Наконец, для MNR предлагается чтение Мап-аг со значением «великий человек». Это единственное предположение Прицака относительно первого документа, которое могло бы быть принято, хотя выражение «великий человек» едва ли засвидетельствовано в качестве имени собственного. Даже если Мап-аг — верное объяснение имени и оно хазарское, то это тоже не помогает нам продвинуться в разрешении вопроса, на каком языке говорили хазары: ныне слово man сохранилось только в чувашском, но некогда оно было употребительно также и в других тюркских языках.

Хазарские слова во втором документе, опубликованном Голбом и Прицаком, а до них Шехтером и затем Коковцовым, уже рассматривались Голденом (1980). Большинство интерпретаций Прицака нехазарских элементов в этом втором еврейском тексте, названий местностей, народов и государств сомнительны, поскольку включают произвольные исправления, но в данном случае они нас не касаются. Что же нас касается, так это случаи, когда он обращается к истории булгаро-чувашского языка (гуннско-чувашского, как он его называет), чтобы поддержать свои этимологии. Во-первых, название хазарского города Xamlix, расположенного где-то на нижней Волге (возможно, около ее эстуария у Каспийского моря), где хазарский правитель обычно собирал десятину с купцов, плывших по реке. Прицак (с. 153 и след.) отвергает прежние объяснения, наиболее вероятное из которых — деривация из хап bal'ix, «город правителя» (через ассимилированное *Xambalix). Вместо этого он предлагает происхождение имени из древнеславянского названия Каспия — Хвалисьское Море. Xvalis’, полагает он, — сложное слово, состоящее из As, имени древнего центральноазиатского народа, упомянутого в источниках, плюс Xvali. Поскольку тюрки изначально не знали звукосочетания xv, они, как он говорит, изменили это имя на Xali, добавили «алтайский» собирательный суффикс +ап, что дало *xalin, далее, в соответствии с фонетическими законами, зафиксированными в чувашском, опустили / перед п и затем заменили конечное п на т, что дало Хат. Опять-таки здесь есть многочисленные ошибки. Потеря / в чувашском должна быть недавним явлением, во всяком случае, более поздним, чем, например, появление конечного т там, где другие тюркские языки имеют п; собирательный суффикс +ап редок в монгольских, как и в тюркских языках, нигде не добавляется к иноземным словам и не продуктивен в болгаро-чувашском.

Другой случай, когда Прицак был введен в заблуждение алтайской гипотезой, — это форма названия города Sarigsi п. Сначала (с. 152) он произвольно предлагает чтение Sarigcin, аргументируя его тем, что арабское письмо употребляет shin для записи звука [с], затем приписывает последний слог к монгольскому женскому суффиксу, добавленному к sarig, «желтый». В действительности многие древние монголы различали род, но древние тюрки — никогда: в этом важное типологическое различие между двумя языковыми группами. Тем не менее тюркский суффикс +cln употребляется с рядом слов, обозначающих цвет, например, kokcin, karalci п, borcin и т. д. Таким образом, словообразование является вполне тюркским, а производное прилагательное sari§in, «белокурый», до сих пор живет в турецком и азербайджанском.

Подводя итог, можно сказать, что глубокий скептицизм вызывают все этимологии, пытающиеся любой ценой показать, что слово, считающееся хазарским, является алтайским, привлекая ad hoc все мыслимые фонетические процессы и все языки всех периодов существования алтайского мира. К сожалению, мне представляется, что Голб и Прицак (1982) не внесли непосредственный вклад в наше знание хазарского языка, хотя часть материала, который был образцовым образом сделан доступным, является, внесомнения, важной базой для дальнейшего изучения ранней истории восточноевропейского еврейства. Таким образом, единственной надеждой решения проблемы хазарского языка остается расшифровка свидетельств, представляемых надписями, — задача, на которой следует сконцентрировать усилия всем ученым, заинтересованным в ее решении.

Примечания

1 Известно, что в Хазарском государстве жило очень много различных этнических групп, что и сегодня характерно для территории, входившей в эту державу. Эти группы говорили на различных языках, многие из которых, несомненно, принадлежали к индоевропейской или кавказской языковым семьям. Строго говоря, слово, зафиксированное как употреблявшееся в Хазарии, не обязательно должно было принадлежать главенствующему народу — хазарам.

2 Одним из таких примеров является слово, обсуждаемое в статье С. Кляшторного (1991); он приводит также и другие попытки в этой области.

3 См.: Erdal, 1993 о его документации и описании, а также месте среди тюркских языков. Чувашская и Татарская республики являются соседями, они расположены по разные стороны Волги.

4 Последнее плодотворное исследование в этой области выполнено профессором Рона-Таш (Rona-Tas) и его учениками, в том числе Эвой Чаки (Eva Czaki).

5 Это небольшой дунайско-булгарский текст, рассматриваемый в: Erdal, 1988; он представляет язык булгар, продвинувшихся на запад к Дунаю.

6 Свидетельством, выдвигающимся в поддержку мнения о раннем присутствии в Восточной Европе монголоязычных этнических групп, является имя аварского хана, завоевавшего Венгрию и воевавшего с Византией: Баян, означающее «богатый» и соответствующее тюркскому bay с тем же значением. Мне это свидетельство не представляется решающим: Ьауап могло быть формой прилагательного в прототюркском, все еще употребляемой аварами в VI в. (т. е. более чем на два столетия ранее древнейшего прямого тюркского свидетельства) и заимствованной в монгольский раньше, чем было утеряно конечное основы /а/ (фактически +п является суффиксом).

7 Титулы часто передаются от одного народа к другому и, таким образом, не являются доказательством этнической принадлежности; лучшая сводка хазарских титулов приведена в: Golden, 1980.

8 Я имею в виду, что впечатление тюркского языка создает общая масса этих языковых элементов. Cicek можно также обнаружить в современном греческом или монгольском, с/ было заимствовано многими азиатскими и южно-восточноевропейскими языками; конечно, в хазарском оно также могло быть заимствованием.

9 Кляшторный (1991. С. 114) предлагает исправление у а, третьей от конца буквы этого титула, на пй’п, выдвигает интерпретацию, включающую названия двух птиц (одно — в усеченной форме); это предположение для меня совершенно неприемлемо.

10 Голден приводит единственную дошедшую до нас арабскую рукопись, упоминая при этом, что существует ранний персидский перевод этого источника; следовало бы выяснить, как там передано это слово.

11 Поскольку хазары контактировали с западными тюрками и даже некоторое время были их вассалами, неудивительно, что они заимствовали у последних некоторые лексические элементы. Тем не менее заимствование этого термина, явственно обозначающего традиционную религиозную практику, представляется маловероятным, если только хазары не приняли религии западных тюрок; к тому же связи между двумя государствами представляются скорее политическими, чем культурными.

12 См.: Johanson, 1983.

13 Например, Golden, 1980, Rona-Tas, passim, Bazin, 1981-1982.

14 Разница между двумя формами состоит в постановке диакритической точки, употребление которой не является (и не являлось) обязательным на первом месте. В еврейском есть также другая определенная буква для выражения звука Is/, но эта буква не употреблялась ни в одном из ранних примеров, где появляется это название в еврейском написании.

15 За ним следует Tekin, 1979. С. 129. Tezcan, 1975 остается неопубликованным.

16 В таких фразах, как dan sazi, «ранний утренний свет». Глагол agarmak в tan yeri agarmak, турецком соответствии этой фразы, происходит от ак, «белый».

17 Как samiz, «откормленный, ожиревший», дал samri-, «жиреть», sekiz, «прыжок», дал sekri-«прыгать», a yaviz, «плохой», дал yavri-, «слабеть», так же и при помощи того же суффикса дал глагол *sari-сохранившийся только в чувашском sur-«белеть». Переход s-s перед долгими гласными, а-и и потеря конечного /и/ нормальны для чувашского.

18 Sura pit, например, означает «бледный цвет лица»; ср. также деноминальный глагол shur»ax-«белеть или бледнеть».

19 Приношу свою искреннюю благодарность П. Голдену, ознакомившему меня со статьей Торпусмана.

20 См. этот глагол в указателе слов к указанной работе.

21 Между прочим, Прицак использует название реки Кубань в своей интерпретации слова, читающегося как сш во втором тексте, ранее изданном Шехтером. озу должно быть названием политического образования: оно упомянуто в одном ряду с именем Maqedoon, вне сомнения относящимся к Византийской империи, которой на протяжении X в. правила Македонская династия. Я думаю, что это слово вряд ли может быть интерпретировано, поскольку ему предшествует лакуна и оно не соответствует ни одному известному имени. Прицак бесстрашно заявляет, что ‘ayin было «ошибочно употреблено для передачи персидского ghayin, в свою очередь использованного для передачи иностранного q. Это имя, — добавляет он, — изначально не было персидским, а было заимствовано персами от кубанских болгар». Далее он утверждает, что типичной особенностью «гуннско-булгарской группы», как он называет чувашско-булгарскую ветвь, «было то, что конечный п после лабиальных превращается в т». Таким образом, согласно Прицаку, «становится ясно, что озу текста Шехтера восходит к исходному *Qubam (<Quban) r-. В этом ходе мысли так много произвольных допущений ad hoc, что обсуждать их было бы непозволительной тратой времени и места.

22 Ср., например, den sorte в датском; южногерманский превращает конечный / основы в аффрикату, что дает в современном стандартном немецком der Schwarze.

23 Общепризнанно (и как утверждают такие авторитеты в отношении гуннов, как Otto Maenchen Helfen), что это имя является германским уменьшительным, зафиксированным, например, в качестве имени англосаксонского епископа.

Библиография

Bazin L. Pour une nouvelle hypothese sur l’origine des Khazar // Materialia Turcica 7-8, 1981-1982. P. 51-71.

Doerfer G. Turkiche und mongolische Elemente in Neupersischen, Bd. 3, Wiesbaden, 1967.

Erdal M. The Turkic Nagy-Szent-Miklos Inscription in Greek Letters // Acta Orientalia Hungarica. 42. P. 221-234.

139

Erdal М. Old Turkic Word Formation Approach to the Lexicon. 2 vols. Wiesbaden, 1991. (Turcologica 9).

Erdal M. Die Sprache der wolgabolgarischen Inschriften. Wiesbaden, 1993. (Turcologica 13).

Flusser D. Sefer Yosippon. 2 vols., Jerusalem, 1978-1980.

Гаркави А. Я. Сказания еврейских писателей о хазарах и хазарском царстве // Труды Восточного отделения Имп. археологического общества. 17. 1874.

Golb N. and Pritsak О. Khazarian Hebrew Documents. Ithaca, 1982.

Golden P. Khazar Studies. 2 vols. Budapest, 1980.

Johanson L. Рецензия на: Golden 1980 // Acta Orientalia 44. 1983. P. 232-236.

Юсупов Г. В. Введение в булгаро-татарскую эпиграфику. M. -JL, 1960.

Кляшторный С. Г. Рунические граффити из Приазовья // Varia Eurasiatica. Festschrift fur Professor Andras Rona-Tas. Szeged, 1991. С. 111-116.

Ludwig D. Struktur und Gesellschaft des Khazaren-Reiches im Licht der schriftlichen Quellen. Diss. Munster, 1982.

Орел В. О славянских именах в еврейско-хазарском письме из Киева // Paleoslavica V (1997). Р. 335-338.

Rona-Tas А., в соавторстве с Arpad Berta, Eva Csaki, Eva Nagy, Klara Sandor. A Handlist of the Turkic Loanwords in Hungarian. Рукопись. Budapest, 1995.

Schwarzfuchs S. Рецензия на Golb and Pritsak, 1982.

Tekin T. Once more Zetacism and Sigmatism // Central Asiatic Journal. 23. 1979. P. 118-137.

Tezcan S. Eski Uygurca Hsiian tsang biografisi. X. Boliim. Do<;entlik Tezi Ankara. 1975.

Thomson V. Bin Blatt in Turkischer «Runen» schrift aus Turfan // SPAW. 1910. P. 296-306.

Торпусман A. H. Антропонимия и межэтнические контакты народов Восточной Европы в Средние века. I. Имя Гостята в еврейской рукописи из Киева первой половины X века // Имя — Этнос — История (под ред. В. А. Никонова и др.), М., 1989. С. 48-66.

Share this post


Link to post
Share on other sites
у хазар и булгар был обычный з - язык, но однако, он восходит к более ранней ветви тюркских языков, древнее чем древнетюркский язык.

 

Очень даже возможно. А вот многие приведённые в статье этимологии довольно спорны. 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Включите в рассуждения и язык аваров (т.е. обров; не мешать со современными аварцами).

Предполагаю, что у аваров, у булгар, и у хазар был общий язык.

Предполагаю, ето был тюркский язык типа R.

Вообще, у тюркских языков типа R должно быть большее разнообразие, чем у тюркских языков типа Z (так как Z - инновация).

Следовательно, несмотря на то, что современный чувашский язык является единственным представителем тюркских языков типа R, вполне возможно, что язык аваров, булгар и хазар тоже являлся тюркским языком типа R, при том весьма удаленным от (предшественника) чувашского.

Я склонен проигнориривать данные караимского языка - связь между караимским и хазарским кажется мне нереальной. Все проще: евреи-юдеи-караимы, проживающие в Крыму во времена Ординской империи и Крымского ханства перешли на государственный кыпчакский язык.

Вывод: узнать что-нибудь о языке аваров, прото-булгар, и хазар уже нам не удастся. Все прошло и пепля даже не осталось.

Edited by christo_tamarin

Share this post


Link to post
Share on other sites
Вывод: узнать что-нибудь о языке аваров, прото-булгар, и хазар уже нам не удастся. Все прошло и пепля даже не осталось.

 

Дорогой Христо!

 

Будем оптимистами - многочисленные псевдорунические надписи Предкавказья еще не дешифрованы. Может, один из этих народов оставил их?

 

Как правило, если известна языковая группа, то надпись рано или поздно будет расшифрована.

 

Фрик-бредни, правда, брать во внимание не будем. Т.к. их уже "легко и непринужденно" переводят с карачаевского, балкарского, кумыкского и т.д. языков. Но это бред. Это как попытки Даниярова читать "Сокровенное сказание монголов" на современном (!) казахском (!!!) языке. 

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites
Предполагаю, что у аваров, у булгар, и у хазар был общий язык.

А кто такие хазары?

 

В.П. Алексеев. «Очерк происхождения тюркских народов в свете данных краниологии»

"...Одной из распространенных гипотез караимского этногенеза является хазарская, основанная в первую очередь на широко известном факте распространения иудаизма, как государственной религии в Хазарском царстве, то есть той же религии, которой придерживаются и караимы. В настоящее время есть и сторонники этой гипотезы [20], и её резкие противники [21]. Для её проверки воспользуемся имеющейся в нашем распоряжении возможностью сопоставления материалов по краниологии караимов с краниологическими данными о населении Хазарского царства...

 

...исключение — небольшая серия из ранних погребений насыпи 17/10 или, как она сначала называлась, большого кургана. По-видимому, это единственная серия, на основании которой можно судить о краниологическом типе хазар до того, как он был затронут славянской колонизацией. Симптоматично, что именно она обнаруживает большое морфологическое сходство с караимской. Таким образом, мы получаем основание для поддержки хазарской гипотезы происхождения караимов. Но, правда, и в этом случае вывод может быть сделан лишь с оговорками — хазары отличались от современных караимов более крупным лицом и менее выступающим носом, то есть, очевидно, менее четкой выраженностью признаков европеоидной расы. По отношению к ширине лица можно было бы прибегнуть к гипотезе грациализации, но она не объясняет уменьшения высоты лица и тем более не объясняет изменения признаков, характеризующих выступание носовых костей.

Как объяснить краниологическое различие между находящимися в нашем распоряжении сериями современных караимов и средневековых хазар при весьма незначительном сходстве между ними? Мне представляется, что для этого следует привлечь имеющиеся данные по краниологии средневекового населения Крыма. Ей посвящены статьи Г.Ф. Дебеца [27], К.Ф. Соколовой [28] и В.И. Рудакова [29]. В первую очередь для сопоставления с нашим материалом следует привлечь серии из средневековых пещерных городов и сельских могильников, в основном синхронных той группе населения раннего Саркела, для которой выше отмечено сходство с караимами. Средневековое население Крыма характеризовалось брахикранной относительно невысокой черепной коробкой, низким сравнительно широким лицом, теми соотношениями орбитных и носовых размеров, что и в караимской серии, то есть нешироким носом и низкими орбитами. Данные о горизонтальной профилировке выборочны, они не охватывают всех серий, но те величины вазомалярного и зигомаксилярного углов, которые находятся в нашем распоряжении, лишь немного отличаются от аналогичных величин на караимских черепах, носовые кости выступают сильно. Таким образом, протягивая линию преемственности между хазарским населением Саркела и современными караимами, можно легко объяснить изменение антропологического типа хазарского населения, если допустить, что оно находилось в Крыму в генетическом контакте с местным населением. Эти генетические связи должны были вызвать изменение физического типа именно в том направлении, в каком оно произошло, — черепные размеры и их соотношения должны были сохраниться без изменений, лицо стать ниже и чуть менее уплощенным, а носовые кости приобрести большее выступание. Исключение составляет ширина лица, которая у средневекового населения Крыма очень велика, но этот факт легко объяснить действием грациализации. Правда, современные караимы характеризовались ещё недавно, о чем уже упоминалось, исключительной замкнутостью своего быта и редко вступали в браки за пределами своих общин. Но, во-первых, эта черта могла образоваться сравнительно поздно, особенно, в связи с распространением мусульманства, а во-вторых, что самое главное, — культурная и даже религиозная обособленность не является абсолютной, и при многовековом совместном проживании на одной сравнительно небольшой и обособленной территории, какой является Крымский полуостров, явление смешанных браков неизбежно. Таким образом, влияние типа, характерного для местного населения и восходящего, по-видимому, в своем генезисе ещё к населению сарматской эпохи, на антропологические особенности хазар при появлении их в Крыму представляется весьма вероятным. А это в свою очередь легко объясняет формирование комбинации признаков, представленных в караимской серии.

Итак, после всех проделанных сопоставлений автор склоняется к хазарской гипотезе происхождения караимов, но с непременным дополнением её ещё одной линией генетической преемственности. Эта линия — влияние местного крымского субстрата, представленного населением как пещерных городов (например, Эски-Кермен и Мангуп-Кале), так и сериями из ряда сельских могильников (например, Алушта). Н.А. Баскаков, рассматривая положение хазарского языка в системе тюркских языков, относит его к булгарской группе, тогда как караимский включается им в кыпчакско-половецкую подгруппу кыпчакской группы [30]. Но следует помнить, что все заключения о месте в системе и генетических связях хазарского языка базируются на единичных словах, большей частью именах собственных, донесенных до нас средневековыми источниками. С другой стороны, можно предполагать, что хазарское население включило в свой состав половцев после того, как они в XI веке, по-видимому, появились в южнорусских степях наподобие тому, как это раньше произошло с печенегами и огузами (о чем свидетельствуют как раз лингвистические данные). Поэтому языковый материал, как мне представляется, не может истолковываться, как аргумент против хазарской гипотезы.

Выводы

1. Караимы являются представителями собственно средиземноморского типа южной ветви европеоидной расы без какого-либо переднеазиатского или арменоидного влияния. Их антропологический тип сложился на основе антропологических особенностей хазарского населения (серия из большого кургана Саркела-Белой Вежи). Переселившись в Крым после падения Хазарского царства, предки караимов включили в свой состав местные этнические группы, населявшие средневековые крымские города..."

Share this post


Link to post
Share on other sites

 

Хазарский был языком кипчакского типа.

 

Общеизвестна огромная роль хазарского этноса и государства в истории Восточной Европы, Северного Кавказа и особенно Дагестана. Эта роль настолько значительна, что многие историки справедливо полагают, что VII-IX вв. н.э. в истории Дагестана и Северного Кавказа можно считать хазарским периодом[1].

Кто же такие хазары? Существует большое количество хазароведческой литературы, немало гипотез и предположений.

В настоящее время основными являются две гипотезы: о финно-угорском и о булгарском происхождении, последнюю поддерживает большинство исследователей[2].

Основное доказательство угорского происхождения хазарского языка сводится к этимологии хазарских слов: cap "белый" из ненецкого сирр "белый", хазарского названия бога огня Куар из ненецкого хаэр "солнце". Хазарское название Волги Эдил расчленяется на два компонента иту "вода" + иль "вода" и т. д.

Эти этимологии довольно поверхностны, они не учитывают фонетических закономерностей как тюркских, так и самих финно-угорских языков. Так, например, ненецкое хаэр "солнце" вряд ли следует отрывать от венгерского хайнал "заря" и от праформы *хаэл, финского кой и т. д. Хазарское же слово Куар "бог огня, огонь" восстанавливается на тюркской почве в виде *кунгар - и не имеет отношения к финно-угорским словам.

Хазарская основа Итиль (кум. Эдил "Волга", чув. Атал, тат. Итил) восходит к тюркскому корню ит-/эд- со значением "вода" и расширительному форманту -ил. Указанный корень подтверждается якутским итчигий "влажный", хакасским от-ик - "мокнуть".

Название хазарского городка Саркел имеет значение "белая крепость" (= русск. Белая Вежа). Это название имеет параллели в ряде языков: русск. Серклия, византийск. Саркел, др.-евр. Саркел//Шаркел. Соответствующая древнееврейская буква в анлауте передает в еврейском алфавите два звука: ш и с.

Здесь следует обратить особое внимание на норманнскую форму Саеркланд, которая, видимо, восходит к проформе *Саер + кел + ланд, причем первое слово саер метатезировано и восходит к исходному варианту cape "белый". Этот вариант близок к кумыкскому прилагательному сари "желтый".

Второй компонент кел "крепость; дом" сохраняется в современном чувашском языке в виде кил из проформы *кел. За пределами чувашского языка эта основа представлена в вогульском языке в виде кел/кол "дом". В тюркологии хазарское кел, чувашское кил сопоставляют с азербайджанским гил "семья, род".

По нашему мнению, хазарская основа имеет связь с кумыкским диалектным словом килик "палочка для игры в чижик", которое имеет вариант килив/киллив. Эта основа связана со старотюрк. киле "задвижка", осм. килпе "столб, кол, оковы", чаг. килуртек "оковы", башкирским келэ "крючок", азербайджанским диалектным килан "засов", чув. келе "засов, запор, щеколда".

Другой ряд производных этого корня: горноалт. келем "крепость", тел колоко "занавес", алт. колонго "укрытие, западня, вал", тел. колгек "засада, укрытие", крм.-тат. колйе, тур. куле "крепость"; эти основы восходят к древнему тюркскому глаголу коле- "укрыть, заслонить, защитить, преградить, ставить поперек", ср. саг. кола "заслонять, защитить, укрыть".

Данные хазарского языка не дают достаточных оснований для отнесения этого языка к булгарским языкам. Наоборот, все более или менее достоверные хазарские слова и онимы могут быть объяснены с учетом именно кыпчакского источника:

  • Чичак - имя дочери хазарского кагана, вышедшей замуж в 732 г. н.э. за Константина, сына византийского императора Льва Исавра [1,233] < кум. чечек "цветок";
  • Хатун - дочь хазарского когана Багатура < кум. къатын/хъатын "женщина, госпожа";
  • Рас-Тархан/Ас-тархан - глава хазар в 764 г. [1,242] < кум. ас < арс "ласка" + тархан "знатный господин";
  • Субут - хазарская царевна 798 г. [1,249] < др.-тюрк. Себит "Венера";
  • Тенуши - историческое лицо из Гамринской страны, помогший арабам взять хазарскую крепость в VIII в. н.э. [1,230] < кум. Темиш (персонаж кумыкского исторического сказания "Битва при Анжи": Темиш - уменьшительно-ласкательная форма от Темир "железный");
  • Парсбит - хазарское женское имя [1,211] - кум. диал. парс "леопард" + бет "лицо", букв, "леопардоликая";
  • Тархан - хазарский титул < кум. арх. таркъан/тэрхъан "знатное лицо, повелитель, защитник";
  • Авчи - хазарское мужское имя < кум. авчу "охотник", Аваз (этноним) < кыпчакская форма булгарского варианта Авар;
  • Тилмац (этноним) < кум. тилмач "знаток языка";
  • Булан - имя хазарского князя < кум. булан "лось, олень";
  • Илдуган - хазарское мужское имя < кум. эл тувгъан "страна + сородич";
  • Буйук - мужское имя < кум. бийик "высокий";
  • Бек-Тарлув (местность) < кум. бек тарлав "княжеское поле";
  • Саркел - название хазарской столицы < кум. сари "светлый" + *кел "дом, город";
  • каган "хан" < кум. хан/*хаган;
  • бэк "князь" < кум. бек;
  • болышчы "помощник < кум. болушчу "помощник";
  • ильк "первый" < кум. диал. илк "первый, главный";
  • шад (название титула, достоинства) < кум. фольк. шад "господин";
  • джабгу/джабу "титул, второй по значимости после титула кагана" < кум. Джабу < Джабгу (имя собст. мужск.);
  • къара "черный" < кум. къара "черный" и т. д.

Приведенный лингвистический материал явно недостаточен для полной характеристики хазарского языка. Но его вполне достаточно для принятия двух рабочих гипотез:

1) приведенный лексический материал несомненно кыпчакского происхождения (он дает нам основание предположить, что хазарский язык входит в группу кыпчакских языков и содержит в своем составе некоторые булгарские вкрапления; в этом случае хазарский язык можно считать древнекумыкским);

2) не исключено, что хазарский язык действительно был булгарским; в этом случае вышеприведенные кыпчакские элементы можно рассматривать как результат влияния на буларо-хазарский язык параллельного кыпчакского компонента, который и явился предтечей кумыкского языка.

Но в любом случае важно, что данные языка хазар свидетельствует о несомненном наличии кыпчакского элемента на территории Дагестана и Северного Кавказа примерно с IV в. н. э. Это дает основание полагать, что формирование кумыкского языка как кыпчакского связано не с XII в. н. э., как полагает современная лингвистическая наука, а с II-IV вв. н. э., когда в составе гунно-булгарских племен в Дагестан проникают и древние кыпчакские племена и языки.

Ссылки:

[1] Артамонов М.И. История хазар. Л., 1962.

[2] Zajaczkowski A. Ze studiow natd zagadnieniem chazarskim. Krakow, 1947.

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Шапошников А. Хазарский язык.

Дошедшая хазарская реликтовая лексика представлена как апеллятивами, так и онимами.
Из апеллятивной лексики приведу примеры, позволяющие реконструировать языковую картину мира: ajlaŋ ‘круг’, ajt- ‘говорить’, alabuγa ‘кит’, alašad’ ‘лошадь’, alaʧuγ ‘лачуга, хижина’, alma ‘яблоко’, alp ‘герой’, alpaγït ‘воин’, altun ‘золото’, ana ‘мать’, apa ‘бабушка’, are, arï ‘святой’, arpa ‘ячмень’, aš ‘еда’, ašïʧ ‘горшок’, at ‘имя’, at ‘конь’, ateχ
‘остров’, atta ‘отец’, aγer ‘честь’, aγu ‘драгоценность, сокровище’, aχ ‘белый’, baj ‘богатство, имущество’, balaχ ‘ребенок’, baluχ ‘город’, baluχʧï ‘градоначальник’, bardaχ ‘амфора, керамическая тара’, barmaχ ‘палец’, baš ~ paš ‘голова’, belüg ‘памятник, надмогильный знак’, bilgä ‘мудрый’, bir ‘один’, bitik ‘буква, надпись’, bojla ‘старейшина’, bolušʧï ‘помощник’, boγatïr ‘богатырь’, bu ‘этот’, bu[γ)δaj ‘зерно’, bujruχ ‘повелитель, отдающий распоряжения’, bulan ‘лось’, bur ‘вино’, burʧaχ ‘горох’, buza[j) ~ puza[j) ‘пшеница, зерно’, buγa ‘бык’, djaγ ‘масло, oleum’, djegit kiši ‘юноша’, djer ~ ʤer ‘земля’, djiak ‘орех’, djïl ~ ʤïl ‘год’, djiol ‘путь, дорога’, djoγïzïχ ‘поминальный’, djul ~ śal ‘река’, djula ‘титул’, ejgi ‘добрый’, el ~ il ‘племенной союз’, elitβer ‘вассальный местный правитель’, er ~ ir ‘муж’, erk ‘мощь, могущество’, ertem ~ erdim ~ irtim ‘доблесть, мужество’, es ‘ум, разум’, esχi ‘старый’, eβ ‘дом’, in ~ en ‘дыра, отверстие, дыра’, ïnaχ ‘верный, правоверный’, inäχ ‘корова’, išäd ‘достоинство’, issi ‘горячий’, iʧ ‘внутренний’, it ‘пёс’, iʧar ‘пить’, iδ ‘сосуд’, jabγu ~ ʤebu[γ]u ‘полководец’, joβa ‘лук’, kam ‘шаман’, kamla ‘камлать’, käp ‘идол’, kel ‘вежа’, kemä ‘корабль’, kendir ‘конопля’, kertmä ‘груша’, kiši ‘муж, мужчина’, kiʧi ~ kiʤi ‘малый, маленький’, kügirʧin ‘голубь’, kul ‘озеро’, kumiš ‘серебро’, meŋü ‘вечный’, mi[g]üz ‘рог’, miŋ ‘тысяча’, ñaj ‘лето’, ne ~ nä ‘что?’, ol ‘он, тот’, oʧaγ ‘очаг’, oγur ‘вор’, oχ ‘стрела’, peχ ‘князь’, sarï ‘жёлтый, бледный’, satoγ, satun ‘торговля, купля’, satuχʧï ‘торговец’, sazaγan ‘змея, дракон’, saγeθ ‘инструмент’, semi ‘жирный’, seγer ‘бык’, su ‘вода’, tägirmä ‘окружающий’, tama[χ) ~ tïma ‘устье’, tamγa ‘клеймо, печать’, tanaχ ~ tanïχ ‘телёнок’, täŋiz ‘море’, täŋri ‘небесный господь’, taraj ‘гребень’, tarχan ‘судья’, taś ‘камень’, taγ ‘гора, покрытая лесом’, ʧaγer ‘вино’, tegirmän ‘круглый, жернов’, temir ‘железо’, teräχ ‘дерево’, termä ‘таверна’, til, tille ‘язык’, tïlmaʧ ‘толмач, переводчик’, ʧïraχ ‘свеча’, tiräχ ‘стойка, столб, колонна’, tiśi ‘женщина’, ʧiʧäk ‘цветок’, ʧopon ~ tsopon ‘жупан’, ʧum ~ tsum ‘ковш’, ʧur ~ tsur ‘вождь’, turma ‘редис’, ʧuγun ‘медь, бронза’, tuδun ‘наместник-тутук’, ujum ‘резьба, резное’, ujuš ‘гравировка’, ûlaχ ‘ягненок’, ulu, olu ‘великий, большой’, umuʧ ‘надежда’, ur biti ‘выбитая надпись’, urʧuχ ‘пряслице’, us ‘веретено’, üβigi ‘дед’, uγlu ‘сын, ребенок’, δoγ ~ djoγ ~ djuχ ‘похороны, тризна, поминки’, χabuχ ‘кора’, χadïr ‘крепкий, мощный’, χamïś ~ χamul ‘тростник’, χatun ‘императрица’, χaγan ‘император’, χez ‘дева’, χezel ‘красный, кровавый’, χïrχ ‘сорок’, χopon ‘титул’, χoz ‘орех’, χuz ~ χïz ‘осень’ и др.
Ономастика представлена теонимами, антропонимами, этнонимами, топонимами.
Теонимы: Izden, Iʒdän ‘небесный судия, Яздан-творец’.
Антропонимы: Ашина (?), Ибузир Глябан, Булан, Шугаймек, Огиген, Собен, Парсбит, Барджик, Баян, Язи, Байчан, Майчан, Кайдум, Чичак и др.
Этнонимы: хазар, берсиль, баджанак, кангар, турк, алматы и др.
Топонимы: Сарыгшин – беловатый, Харакул – чёрное озеро, Атех – хазарский остров, Тамань – горловина, пролив, устье, Таматарха – судейство у пролива, Алматархан – судейство реки Алма, Астархан – судейство в низовьях (реки), Карбалук – город Кар др.

 

Еще средневековые историки и филологи интересовались проблемой хазарского языка. Одни из них отмечали близость хазарского языка языку булгар (Аль-Истахри), другие подчеркивали их различие, некоторые указывали на близость хазарского языка языку баджанаков (Махмуд Кашгари).

Европейские ученые относили хазарский язык к языкам тюркской семьи (Григорьев В. В., Куник А. А., Вамбери А.). Сделанный на основе наблюдений над «хазарской» топонимией (очевидно гетерогенной) вывод В. В. Бартольда о генетической связи хазарского с чувашским надолго утвердился в тюркологии. Из этой посылки исходили как пытавшиеся прочесть дунайско-булгарские надписи (О. Прицак), так и исследователи хазарской «руники» (А. М. Щербак) и историки тюркских языков (Н. А. Баскаков).

 

Накопление фактического материала и углубленное изучение первоисточников в последние десятилетия позволили по-новому взглянуть на проблему генетического родства хазарского языка. П. Голден и Е. Трыярский склонны сближать хазарский язык с языком кёк-тюрков и древних уйгуров в генетическом плане, а с «булгарским» и чувашским – в ареальном. Эта тенденция постепенно утверждается в современной тюркологии.

 

Отдельное направление хазаристики – поиски следов влияния хазарского языка в современных тюркских языках (караимском – К. М. Мусаев, кумыкском – И. Керимов, северных диалектах азербайджанского – Н. З. Гаджиева, В. Л. Гукасян).


 


 

Share this post


Link to post
Share on other sites

1) откуда данный глоссарий? Хазарские тексты на языке тюркской группы, АФАИК, не обнаружены. И почему в статье (?)

В 12.09.2015в00:48, Gurga сказал:

Хазарский был языком кипчакского типа.

идет сопоставление только с кумыкским языком?

Словник слишком велик для того, чтобы счесть его хазарским, без нахождения текстов, в которых могут эти слова встречаться. 

2) с чего это иранский Йездан/Яздан стал хазарским? С того, что кто-то захотел?

В общем, все такие материалы, пожалуйста, верифицируйте и приводите источники тех или иных откровений.

Share this post


Link to post
Share on other sites
1 минуту назад, Чжан Гэда сказал:

В общем, все такие материалы, пожалуйста, верифицируйте и приводите источники тех или иных откровений.

Шапошников "Хазарский язык"

http://www.bulgari-istoria-2010.com/booksRu/Al_Shaposhnikov_Qasar.pdf

PS ссылки на др.сайты давать не рекомендуется (???)
 

Share this post


Link to post
Share on other sites

И еще - Шапошников лихо раскладывает по полочкам эфталитов, гуннов, хазар, Ашина и т.д., в то время как НЕ СУЩЕСТВУЕТ приличной картины расселения тюркских народов в Евразии до определенного времени. Нет сведений, к какой группе относились эфталиты, являются ли они тем же, что и яда и хьяона и т.д.

Т.е. опять роскошная наукообразная статья, в которой автор "предполагая - доказывает".

А это уже уныло.

Share this post


Link to post
Share on other sites
2 минуты назад, Gurga сказал:

Шапошников "Хазарский язык"

Понимаете, это можно и без ссылок найти. А вот подумать, что написано - это обязательно надо.

Тот же Шапошников сначала говорит, что 

Цитата

Письменные памятники хазарского письма многочисленны, но крайне лапидарны: самые длинные надписи не превышают трёх – четырёх десятков букв.

А материала выдает - как будто тексты нашел!

В общем, у него есть такое выражение:

Цитата

У меня есть подозрение, что ...

И я согласен - у меня, лично, есть подозрение, что автор часто выдает желаемое за действительное.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Шапошников докторскую защищал в 1992г по этой теме.

Но его выводы не истина в последней инстанции, а информация к размышлению.
 

Share this post


Link to post
Share on other sites
12 часа назад, Gurga сказал:

Шапошников докторскую защищал в 1992г по этой теме.

Мединского вот предлагают степени лишить...

Доктор должен указывать источники информации, а не сыпать фамилиями своих коллег из тюркоязычных республик. 

Есть корпус хазарских надписей? Где он? Где ссылка на него?

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now

  • Similar Content

    • Новосельцев А. П. Об исторической оценке Тимура
      By Saygo
      Новосельцев А. П. Об исторической оценке Тимура // Вопросы истории. - 1973. - № 2. - С. 3-20.
      Мировая история древности и средневековья насыщена именами различных крупных и мелких завоевателей, создававших иногда недолговечные, а порой более или менее устойчивые государственные образования или даже "мировые" империи. Одним из таких завоевателей являлся Тимур, известный европейским народам как Тамерлан (от персидского "Тимур-ланг" - "хромой Тимур"). Он основал в 70-х годах XIV в. в пределах Мавераннахра государство, границы которого затем распространились до Эгейского моря и Палестины на западе, а завоевательные шупальца протянулись через Дашт-е кыпчак1, чтобы проникнуть на Русь, только что вышедшую из схватки с Золотой Ордой. История государства Тимура во многом напоминает историю державы Чингиз-хана.
      Будучи поклонником основателя Монгольской империи, Тимур поставил перед собой задачу, которую так и не удалось разрешить его предшественнику: создание "мировой империи". Но если Чингиз-хан как представитель кочевой среды пределы будущей империи измерял территорией, куда дойдут копыта монгольских коней, то Тимур формулировал свои планы гораздо определеннее, утверждая: "Все пространство населенной части мира не заслуживает того, чтобы иметь больше одного царя"2.
      О Тимуре написано немало. Источники об этой эпохе и о Тимуре по большей части давно известны, опубликованы и исследованы. Пожалуй, единственный упрек, который можно в данном случае сделать историкам, - это недостаточное использование закавказских (армянских и грузинских) и некоторых арабских источников. Эти материалы содержат интересные данные не только о походах Тимура в Закавказье и арабские страны, но и любопытные характеристики и подробности, касающиеся международных отношений той поры, а также деятельности самого завоевателя.
      Поэтому в данной статье уделяется большее внимание означенной группе материалов, чем в других исследованиях, о времени Тимура. В нашей историографии принято делить все источники по этому сюжету как бы на две большие группы. К первой относятся источники, вышедшие из придворной среды завоевателя или его наследников. Наиболее известными из них являются хроники Низам ад-дина Шами и Шереф ад-дина Йазди, проникнутые глубоким почитанием "Железного хромца"3. Используя опыт придворной историографии восточных стран, авторы их нарисовали величественную фигуру жестокого, но мудрого и справедливого государственного деятеля, синтезирующего качества, присущие в прошлом Низам ал-мульку и Чингиз-хану. Было бы, однако, неверно утверждать, что Шами и Йазди умалчивали о "подвигах" Тимура в покоренных странах. Да они и не ставили перед собой такой цели. Дело в том, что жестокость (и не только во время войн) была присуща всей эпохе средневековья. Во времена Тимура, особенно после зверств Чингиз-хана и его сподвижников, массовые репрессии, истребление мирного населения, разрушение городов и угон их жителей на чужбину были вполне обычными, "дозволенными" действиями, которых правители и полководцы (за редким исключением) не стыдились. Тимур же, считая себя достойным последователем "потрясателя вселенной", гордился своими "подвигами" и не собирался скрывать их от потомства.
      Вторая группа источников - это документы, вышедшие не из окружения Тимура и его наследников4. Эти материалы неоднородны. К их числу относятся свидетельства такого нейтрального (но из-за политических причин благожелательно относящегося к Тимуру) автора, как посол кастильского короля Клавихо, и многочисленные документы, вышедшие из среды народов, испытавших на себе результаты походов Тимура и его политики. Из всех этих источников историки в достаточно полной мере использовали только произведения арабского писателя, уроженца Дамаска, Ибн Арабшаха. Последний был весьма образованным человеком, много путешествовал; он пережил весь ужас разгрома родного города полчищами Тамерлана, был уведен в числе прочих пленников в далекий Самарканд и имел все основания люто ненавидеть Тимура. Хорошо осведомлены о событиях той эпохи были и другие арабские авторы и армянские писатели-современники, пережившие многое сами или знавшие о походах Тимура со слов очевидцев и по надежным документам.
      Когда говорят о каком-либо конкретном человеке, обычно судят о его недостатках и достоинствах не по его собственным оценкам своей персоны, а по мнениям других лиц. В данном случае ситуация весьма похожая: летописцы типа Шами или Йазди оставили нам то, что хотели довести до будущих поколений "сам Тимур и его наследники, а суровая, но справедливая оценка Ибн Арабшаха, равно как и пораженных ужасом при виде страшных бедствий, выпавших на долю их стран, армянских, русских и других летописцев и вообще современников, не заинтересованных в панегирике Тимуру и его семье, - это оценка со стороны.
      Как же оценивалась деятельность Тимура в исторической литературе? В средневековой историографии встречаются две весьма отличные друг от друга характеристики этого завоевателя. Большинство мусульманских историков Ирана, Средней Азии и некоторых других стран в основном продолжали традицию, заложенную в трудах придворных летописцев Тимура и его наследников. На протяжении многих веков в сочинениях этих историков сохранялся почтительный тон по отношению к грозному "зятю" Чингизидов5. Даже описывая разрушения своих стран и бедствия своих народов, эти летописцы продолжали испытывать благоговейный страх перед Тимуром, именуя его Сахибкиран, то есть победоносный, обладатель счастливого сочетания звезд. Другая группа средневековых авторов, преимущественно христианских (армянские, грузинские, русские), характеризовала время Тимура как период величайших бедствий, выпавших на долю многих народов, а самого завоевателя считала очередным "бичом божьим". Армянский хронист XV в. Товма Метсопеци, младший современник событий, рассказывая об опустошении Закавказья Тимуром, писал, что "все это пришло на нас за грехи наши"6. Сходная оценка дается и в Никоновской летописи7.
      Если причины полностью нигилистической оценки Тимура историками второй группы не нуждаются в особых комментариях, то позиция мусульманских историков требует некоторого пояснения. Большинство их не скрывали тягостных последствий эпохи Тимура для своих стран, но одновременно и почитали его. В чем же здесь дело? Ответ на этот вопрос следует искать в разных аспектах деятельности Тимура и в неодинаковом отношении к нему представителей различных общественных слоев. Поскольку летописцы последующих времен (из какого бы класса общества они ни происходили) неизменно выражали интересы господствующего класса или отдельных его частей (а очень часто таковой была кочевая знать), то события прошлого они старались отобразить в своих трудах в соответствии с запросами и чаяниями своих покровителей. Таким образом, речь идет о классовой идеологии феодалов, точнее, определенных групп этого класса.
      Десятки тысяч людей, ремесленников, умельцев угнал Тимур из покоренных стран в Мавераннахр. Потом и кровью их, равно как и местного населения, были отстроены Самарканд и некоторые другие города Средней Азии. Львиная доля награбленных богатств попала, разумеется, в руки среднеазиатской знати, являвшейся участницей и вдохновительницей грабительских походов. Тимур понимал, что его держава, созданная мечом, будет существовать лишь до той поры, пока он способен в интересах этой знати совершать свои победоносные, приносящие добычу походы. А для этого нужен был "внутренний порядок", который могла обеспечить только сильная государственная власть. Поэтому Тимур не только приказывал замуровывать в стены тысячи живых людей или складывать пирамиды из десятков тысяч голов "мятежников" разных стран. В случае необходимости он наказывал и слишком вороватого правителя или ставшего подозрительным сановника8. В результате этого имя Тимура в глазах господствующего класса той поры и последующих времен олицетворялось с идеей сильной власти, способной защитить этот класс в целом от народных возмущений и иных внутренних неурядиц, а самое главное - повести в победоносные походы, сулящие добычу и новые объекты грабежа. Именно такой образ Тимура - сильного правителя, могущего служить образцом для других государей, - и был привлекателен для господствующего класса последующих времен и обслуживавших этот класс летописцев.
      Целую эпоху в изучении прошлого народов Средней Азии составили труды В. В. Бартольда, который привлекал новые источники и, естественно, пересматривал некоторые существующие оценки. Правда, не все его выводы сохранили свое значение в наше время (например, в его трудах чувствуется известная идеализация Монгольской империи)9. Изучая эпоху Тимура, В. В. Бартольд стремился по возможности объективно учесть всю цепь событий, сопутствовавших появлению на исторической арене этого завоевателя и обусловивших создание его государства. При этом исследователь пытался в любом историческом явлении и событии выявить и положительные и отрицательные стороны. Характеризуя державу Тимура, В. В. Бартольд старался не только вскрыть отрицательные последствия его деятельности10, но найти и какие-то положительные ее черты. Немалую роль сыграло, очевидно, и большое внимание ученого к истории культуры и культурного обмена различных цивилизаций11. Поскольку XV в. явился временем расцвета средневековой культуры народов Средней Азии, В. В. Бартольд выделял данный период и пытался найти этому соответствующие объяснения, не учитывая в достаточной мере материальные основы временного процветания Мавераннахра в XV веке.
      Но то, что в работах В. В. Бартольда выглядит лишь как отдельные замечания, объяснимые общим уровнем науки того времени, приняло совсем иную форму в работах А. Ю. Якубовского. Именно А. Ю. Якубовский в основных чертах сформулировал и постарался обосновать ту оценку Тимура и его государства, которая затем приводилась и в обобщающих трудах по истории Узбекистана и в ряде конкретных работ о прошлом Средней Азии. По-видимому, А. Ю. Якубовский вслед за В. В. Бартольдом задался целью дать разностороннюю оценку событий, относящихся ко времени Тимура. Не закрывая глаза на грабительский характер его походов, А. Ю. Якубовский пытался выявить то положительное, что внес, по его мнению, Тимур в развитие Средней Азии и других стран. Главные положения его концепции сводятся к следующему. А. Ю. Якубовский поставил вопрос о Тимуре как объединителе Средней Азии, оценивая это объединение как прогрессивный момент в истории народов данного региона. Поскольку он отмечал, что "социально-экономические отношения в Мавераннахре времени Тимура в специальной литературе совсем не разработаны"12, объединение Средней Азии можно было рассматривать лишь как результат деятельности самого Тимура, выдвинувшегося благодаря сложным политическим отношениям, сложившимся в результате распада Чагатайского улуса, государства Хулагуидов и Золотой Орды. Это положение не вызывает возражений.
      Но интерпретация А. Ю. Якубовским многих исторических фактов последней трети XIV - начала XV в. представляется неверной. Здесь налицо явная идеализация личности Тимура, принимающая порой столь крайние формы, что автор сравнивает международного грабителя Тимура с хорошим, расчетливым хозяином, который тянул в Мавераннахр со всех завоеванных стран все, имеющее ценность13.
      Положительно оценив роль Тимура в истории Средней Азии, А. Ю. Якубовский сделал попытку показать его прогрессивное влияние и на судьбы других народов. Еще В. В. Бартольд, оценивая результаты Анкарской битвы Тимура с турецким султаном Байазидом I, высказал мысль, что разгром турок-османов Тимуром на 50 лет отсрочил падение Константинополя. Эту мысль и развил А. Ю. Якубовский. В качестве другой "услуги" Тимура народам Европы, в том числе русскому, А. Ю. Якубовский рассматривал разгром Тимуром Золотой Орды в 1395 г., когда, по его мнению, был нанесен "непоправимый удар" Джучиеву улусу14.
      Большинство советских историков оценивает деятельность Тимура отрицательно. В III томе "Всемирной истории" указывается, что "правление Тимура сыграло отрицательную роль и для самих народов Средней Азии, ибо все эфемерные успехи Тимура достигались за счет утверждения режима бесправия в Мавераннахре и нищеты в покоренных странах"15. Такие же оценки содержатся в "Очерках истории СССР", в
      многотомной "Истории СССР с древнейших времен до наших дней"16 и во многих других трудах советских историков17. Не лучшего мнения о Тимуре и историки тех зарубежных стран, которые в прошлом подверглись нашествиям его орд. Так, индийские авторы, говоря о разрушительных последствиях похода Тимура, считают, что "это было страшное бедствие. Побежденные потеряли все, а победитель не достиг ничего"18.
      В 1968 г. в Ташкенте на узбекском и русском языках был опубликован в виде брошюры текст доклада акад. АН УзССР И. М. Муминова, сделанного на совещании при Президиуме АН Узбекской ССР 5 июня того же года. Утверждая, что именно в трудах А. Ю. Якубовского в основном была дана правильная и объективная оценка Тимура, автор доклада, восприняв те положения А. Ю. Якубовского, о которых шла речь выше, придал идеализации Тимура законченную форму. Последний в этом докладе представлен как сильная личность, дальновидный политик, которому был присущ даже "своеобразный патриотизм". В силу этих качеств Тимур и был, по мнению И. М. Муминова, исторически необходим Средней Азии в ту эпоху19. Автор доклада изображает Тимура как поборника чести, достоинства, интересов государства, великого строителя и ценителя культуры, уважаемого и почитаемого народами Средней Азии20. Говоря о "международных заслугах" Тимура и развивая положения своих предшественников о его помощи Византии, Руси и другим европейским странам, И. М. Муминов полагает также, что, разгромив Байазида I, Тимур якобы спас в начале XV в. народы Северной Африки и прежде всего Египет от турецкого порабощения21. Чтобы подкрепить свои заключения, И. М. Муминов прибегает к источниковедческим натяжкам, пытается даже оперировать "Уложением Тимура", хотя давно доказано, что это подделка XVII века22. Данные же Ибн Арабшаха (как и сведения греческих и турецких авторов), наоборот, подвергаются сомнению только на том основании, что Ибн Арабшах, будучи заклятым врагом Тимура, не мог объективно излагать события23. И. М. Муминов восхищается сильной личностью, великим завоевателем, создавшим, пусть на короткий срок, большую державу и обеспечившим Средней Азии экономический и культурный подъем. Такого рода идеализация Тимура требует возврата к вопросу об оценке его роли в истории.
      Какие причины способствовали появлению Тимура на исторической арене? Созрели ли в ту эпоху условия для прочного объединения территории Средней Азии и вообще возможно ли было тогда такое объединение? На эти вопросы брошюра И. М. Муминова четкого ответа не дает; по сути дела, он их и не ставит. Главное для автора - личность самого Тимура. Никто не оспаривает, что Тимур был талантливым полководцем, неплохим дипломатом, что он умел не только организовать и возглавить громадные по своим масштабам грабительские походы24 но и использовать материальные ресурсы разоренных стран и областей для благоустройства своего "коренного улуса". Однако не всякая историческая личность, обладающая незаурядными способностями, является действительно великой. Как известно, роль отдельных личностей в истории должна оцениваться в зависимости от их вклада в общемировой прогресс. В связи с этим возникают два вопроса: действительно ли деятельность Тимура имела прогрессивные последствия для Средней Азии (точнее, для Мавераннахра); можно ли утверждать, что его походы принесли какую-то пользу другим странам и народам?
      Чтобы ответить на первый из них, необходимо вспомнить, что представляла собой Средняя Азия в XIV в., в какой исторической ситуации появился Тимур, что позволило ему из ординарного разбойничьего атамана (каких было немало в ту пору) превратиться в правителя большей части Мавераннахра, а затем стать продолжателем "дела" Чингиз-хана на Евразийском континенте.
      В наше время под Средней Азией обычно понимается территория Туркменской, Узбекской, Таджикской, Киргизской и части Казахской ССР. В. В. Бартольд чаще и охотнее использовал в своих работах термин "Туркестан", географическая емкость которого была значительно шире того, что ныне понимается под Средней Азией. Очевидно, необходимо в каждом конкретном случае оговаривать содержание этого понятия. Иначе может создаться представление, что в XIV - XV вв. существовал какой-то регион, относительно единый в экономическом, этническом и культурном отношениях, где имелись условия для возникновения одного государства. Правильнее в связи с событиями того времени вести речь о Мавераннахре как определенном историко-географическом регионе, сложившемся задолго до XIV в. и, несмотря на этническую пестроту местного населения, представлявшем собой известную экономическую и культурную общность и в период деятельности Тимура.
      Мавераннахр (буквально Заречье) включал области по правую сторону Амударьи. Это название возникло после арабских завоеваний, но на основе более старого историко-географического размежевания25. К Мавераннахру обычно относился и Хорезм, лежащий в низовьях Амударьи. Это обстоятельство надо иметь в виду при характеристике государства Тимура, ибо его "благодеяния" на Хорезм не распространялись. Но даже Мавераннахр относительно редко, как в древности, так и в средние века, представлял собой единое политическое целое, а когда это случалось, то к нему присоединялись отдельные части современных Афганистана, Ирана, Казахстана и т. д.
      После распада империи Чингиз-хана большая часть Мавераннахра вошла в состав Чагатайского улуса. Основная же территория Хорезма стала частью другого обломка Монгольской империи - Джучиева улуса, или Золотой Орды.
      Этническая история территории нынешних среднеазиатских советских республик в XIV - XV вв. изучена слабо. Несомненно лишь то, что тогда очень интенсивно продолжался процесс тюркизации местного (ираноязычного) населения, начавшийся за много веков до этого26. Источники XIV - XV вв. четко выделяют в Мавераннахре не только ираноязычное население (таджиков) и оседлое тюркское население, но и так называемых чагатаев (джагатаев) - кочевых и полукочевых потомков племен, пришедших сюда с Чингиз-ханом и его наследниками. Первоначально это были не только монголы, но и их тюркские союзники из разных племенных объединений. Согласно Ибн Арабшаху, в конце XIV - начале XV в. выделились четыре чагатайских племени, в том числе барласы27. Из барласов и происходил Тимур. По-видимому, уже к середине XIV в. барласы утратили монгольский язык и были тюркизированы.
      Кастильский посол Клавихо, посетивший державу Тимура, писал, что чагатаи по происхождению - татары и пришли из Татарии, а прочие жители Самаркандской земли вовсе не чагатаи, но приняли теперь (к началу XV в.) это имя28. Следовательно, можно полагать, что потомки племен, пришедших с монголами, еще в начале XV в. отличались от старого населения Мавераннахра (тюркоязычного и ираноязычного). Но самое любопытное то, что в XIV в. чагатаи Мавераннахра отличались и от тюркского и монгольского населения восточной части Чагатайского улуса, так называемого Моголистана29, и это отличие было не столько этническим, сколько по типу хозяйства. Как справедливо отметили В. В. Бартольд и А. Ю. Якубовский, монгольские и тюркские племена, обосновавшиеся в Мавераннахре, попав под влияние местного, стоявшего на более высоком уровне развития оседлого населения, постепенно сближались с ним и все больше отдалялись от кочевников Моголистана, близких им этнически30. Процесс этот был довольно длительным, но к середине XIV в. различия и противоречия между чагатаями Мавераннахра и кочевниками восточной части распадавшегося Чагатайского улуса проявились достаточно резко.
      Распад этого осколка Монгольской империи не случайно совпал с аналогичными процессами в Золотой Орде и государстве Хулагуидов. Все три государства были однотипны (в каждом из них господствовала кочевая знать тюркских и тюркизированных монгольских племен), все три искусственно объединяли различные в хозяйственном и культурном отношении страны и области, но отличались удельным весом кочевого хозяйства и кочевого населения. Самым слабым и недолговечным из них оказалось государство Хулагуидов, распавшееся в 30-е годы XIV века. Немногим позже Чагатайский улус разделился на две части: одна из них включала большую часть Мавераннахра, другая - так называемый Моголистан; между обеими частями началась борьба. "Чагатайская" знать Мавераннахра, все более сближавшаяся с местной иранской и тюркской знатью на экономической почве, стала в оппозицию к знати Моголистана и даже порой шла на сближение с так называемыми сербедарами31.
      В 60 - 70-е годы XIV в., когда на арену политической борьбы выдвинулся Тимур32, в странах Передней и Средней Азии шла та давняя борьба кочевников и оседлого населения, которая получила отражение еще в эпосе иранских народов, сохраненном для нас Фирдоуси33. Это была не расовая и не этническая вражда, а борьба различных форм хозяйства, борьба оседлых народов против вторжения кочевников, грозивших уничтожить многовековые результаты упорного труда земледельцев. Монгольское завоевание нанесло тяжелый удар странам земледельческой культуры34; господство ханов Моголистана сулило им ту же участь. Поэтому широкие слои оседлого населения Мавераннахра и Хорасана в 30 - 80-е годы XIV в. сплотились в борьбе против господства кочевой (монгольской)35 знати. Не случайно у хорасанских сербедаров появляется лозунг: добиться, "чтобы впредь ни один тюрк (кочевник) до страшного суда не смел разбивать шатра в Иране"36.
      В такой обстановке и стало возможным временное соглашение между сербедарами Мавераннахра и чагатаями37. Подобный временный союз был полезен обеим сторонам, так как только путем объединения всех сил можно было организовать отпор кочевникам Моголистана. Военное преимущество было первое время на стороне последних, ибо кочевые отряды, объединявшие большую часть мужского населения, явились более мощной и организованной силой, нежели ополчения крестьян-земледельцев или горожан. Однако такой союз не мог существовать долго. И здесь-то Тимур показал себя как коварный и двуличный политик, избавлявшийся постепенно от оказавших ему поддержку, но уже более не нужных и опасных союзников. После того, как сербедары разбили моголов Ильяс Ходжи (от которых недавно бежали Тимур и его временный союзник Хусейн), Тимур вероломно расправился с главарями сербедаров, заманив их в свою ставку. Движение сербедаров было потоплено в крови. В 80-е годы XIV в. с еще большей жестокостью была осуществлена расправа с сербедарами Хорасана. При этом Тимур по-разному относился к рядовым сербедарам и той части сербедарской верхушки, которая пошла на сговор с ним (Маулана-задэ в Самарканде, Али Муайад в Хорасане).
      Предательски разделавшись с сербедарами Самарканда, на гребне движения которых он выдвинулся, Тимур довольно быстро объединил под своей властью большую часть Мавераннахра, кроме Хорезма. Хорезм после смерти золотоордынского хана Бердибека (1359 г.) стал самостоятельным государством и упорно сопротивлялся Тимуру. Последний совершил туда несколько походоов. Рассказывая о четвертом из них, Ибн Арабшах сравнивает разрушение цветущей страны с разорением тем же Тимуром Дамаска38. В 1388 г. Тимур сровнял главный город Хорезма Ургенч с землей, а на его месте велел посеять ячмень. "От этого удара, - по словам В. В. Бартольда, - Хорезм уже никогда не мог оправиться"39. Что же касается остальной части Мавераннахра, то ее положение после кровавой расправы с сербедарами внешне стало иным. Тимур рассматривал эту территорию как свой коренной улус. В стране было организовано твердое управление со своеобразным военизированным уклоном: весь Мавераннахр был разделен на тумены, то есть военно-административные единицы, каждая из которых должна была поставлять 10 тыс. воинов40. И хотя к службе привлекалось и оседлое население, наиболее привилегированной частью войск Тимура оставались кочевники-чагатаи. Они составляли костяк его армии, организованной (как и все его государство) по образцу монгольских войск Чингиз-хана и его преемников41. Эта органическая связь государства Тимура с империей Чингиз-хана прослеживается буквально во всем42.
      Как известно, Тимур не принял титула хана. Он постоянно держал при себе подставных ханов из рода Чингизидов, реальная же власть находилась полностью в его руках. Что касается номинальных глав государства, то выбор их из числа потомков основателя Монгольской империи как бы символизировал преданность Тимура заветам своего кумира. Правда, современные Тимуру представители Чингизидов не вызывали и не могли вызывать к себе никакого уважения. Но к самому Чингиз-хану сын барласского бека испытывал величайшее почтение и дублировал многие его действия43. От Чингиз-хана Тимур унаследовал пресловутую идею мировой империи и, подобно своему предшественнику, а порой с еще большей жестокостью, часто лишь для устрашения народов, разрушал города и беспощадно вырезал их жителей. Причем подобные действия осуществлялись не стихийно, а по заранее обдуманному плану.
      Опираясь в основном на кочевую знать, Тимур в то же время не обходил своими милостями и ту часть оседлой аристократии, которая пошла к нему на службу. Это относится прежде всего к знати Мавераннахра. Подавление сербедарского движения, в котором было много такого, что не было по вкусу и мусульманскому ортодоксальному духовенству, и зажиточным горожанам, и оседлым землевладельцам, привлекло на сторону Тимура симпатии этих слоев населения. Дальнейшая политика, направленная на то, чтобы обеспечить особое положение для основной части Мавераннахра в созданном им государстве, а также удачная завоевательная политика укрепили авторитет Тимура среди мавераннахрской знати. Историки, идеализирующие Тимура, особенно подчеркивают его заботу о центральных областях своей державы, забывая о том, какой ценой и за счет чего было достигнуто известное процветание Мавераннахра при Тимуре. Кстати, и здесь напрашивается аналогия с Чингиз-ханом: последний (как и его ближайшие преемники) стремился за счет награбленных в других странах богатств и трудом согнанных чуть ли не со всего света мастеров "благоустроить" свой "коренной юрт" (Монголию). Строились города, роскошные дворцы (разумеется, не для простых монголов) и т. д. Но захваченные богатства были растрачены, ремесленники, приведенные из стран Азии и Европы, нашли свою могилу в чужой земле, а города и дворцы, возведенные их трудом, пришли в упадок, так как само их существование противоречило кочевому быту местного населения.
      Рассматривая историю временного экономического подъема Мавераннахра при Тимуре и его преемниках, нетрудно отыскать в ней много общего с историей "коренного улуса" Чингиз-хана. Разумеется, полной аналогии здесь нет и быть не может, ибо центром государства Тимура стал Мавераннахр, область древней земледельческой культуры со сложившимися на естественной основе городами. Но относительно недолгий расцвет этого района в конце XIV - XV вв. в значительной мере питался из источников, аналогичных тем, о которых только что упоминалось в связи с империей Чингиз-хана.
      Здесь уместно напомнить некоторые данные о результатах походов Тимура в другие страны. Выше уже говорилось о разорении Хорезма, области Мавераннахра, не вошедшей в "домен" Тимура. Сровняв с землей богатый Ургенч, завоеватель угнал опытных ремесленников и заставил их строить дворец в Кеше44. Начиная с 1381 г. Тимур совершает серию походов на юг, в Хорасан, а затем на запад, вплоть до Палестины и Эгейского моря. Этим дальним походам предшествовала беспримерная расправа с хорасанскими сербедарами. При взятии г. Себзевара 2 тыс. пленных были замурованы в стенах башен: живых людей складывали друг на друга, перекладывая кирпичами и глиной. После подавления народного восстания в Исфагане по приказу Тимура была воздвигнута пирамида из 70 тыс. отрубленных голов45.
      Несколько раньше, в 1385 г., ставленник Тимура на золотоордынском престоле Тохтамыш повторил нашествия первых золотоордынских ханов на Закавказье, а затем разорил главный город Южного Азербайджана Тебриз, увел 90 тыс. пленных, а на обратном пути предал мечу армянский Сюник46. Через год Тебриз взял уже сам Тимур, довершив его разорение. Предав мечам и пожарам арабские области Месопотамии и Сирии, Тимур явился в Малую Азию; здесь его действия не отличались от совершенного им в Иране, Закавказье, арабских странах. Достаточно в качестве примера привести судьбу Себастии: Тимур обещал ее жителям в случае добровольной сдачи не проливать их крови. Он "сдержал свое слово", приказав выкопать ямы и, предварительно задушив, закопать в них доверчивых обитателей этого малоазиатского города47. Вершиной жестокости Тимура был индийский поход 1398 - 1399 годов. Накануне решительной битвы с местным правителем Тимур приказал перебить 100 тыс. безоружных пленных индусов, которые якобы могли ударить с тыла48.
      При возвращении из походов за войском победителя тянулись в далекий Мавераннахр многотысячные вереницы пленных. Над возведением дворцов, мечетей и других зданий Самарканда трудились тысячи мастеров из Дамаска, Тебриза, городов Закавказья, Ирана, Малой Азии, Индии и других. Клавихо отметил, что вдоль реки (Амударьи) всюду стояли посты, следившие за тем, чтобы эти пленные не бежали на родину49. Именно широкое использование подневольного труда представителей многих народов наряду с беспощадной эксплуатацией местного населения позволило воздвигнуть те величественные постройки в Самарканде и других городах Мавераннахра, которые до сих пор удивляют совершенством своих форм и богатством отделки50. Награбленные сокровища и даровая рабочая сила дали возможность также провести некоторые оросительные работы и порой даже несколько облегчить налоговое бремя привилегированных городов.
      Считают, что Тимур был великим покровителем среднеазиатских городов и местного купечества. Существует даже мнение, что часть своих завоевательных походов он предпринимал с целью подорвать караванную торговлю через Золотую Орду и тем самым ослабить последнюю (в частности, с этим связывают походы Тимура на Золотую Орду и разрушение им ряда восточноевропейских городов, лежавших на торговом пути от Черного моря в Среднюю Азию). Думается, что во всем этом есть известное преувеличение. Во время своих походов Тимур грабил города, стоявшие и на торговых дорогах и вне их (например, он сжег небольшой русский город Елец, не имевший никакого отношения к упомянутому торговому пути). По-видимому, Тимур учитывал в известной степени интересы купечества Мавераннахра, но главной его задачей было удовлетворить запросы своей основной опоры чагатайской кочевой знати.
      Полагают, что Тимур, хотя и не знал грамоты, будучи алчущим знаний человеком, оказывал покровительство поэтам и ученым, чем способствовал культурному подъему Средней Азии. И. М. Муминов связывает с Тимуром возникновение в Мавераннахре литературы на тюркском языке51. Действительно, Тимур отличался любознательностью, особенно в вопросах военной истории; держал специальных чтецов. Своими познаниями он даже поразил арабского ученого Ибн Халдуна, который удостоился беседы с ним. Однако знание истории, прежде всего военной, было необходимо ему как военачальнику для совершенствования монгольско-тюркской военной системы. Что же касается литературы на тюркском языке, то она появилась до Тимура и помимо него52.
      Необходимо четко разграничивать деятельность самого завоевателя и культурный подъем на территории Мавераннахра, современного Афганистана, Восточного Ирана и других стран, который имел место уже после Тимура, в XV веке. Этот период оставил глубокий след в истории мировой цивилизации, его культурное наследие является достоянием народов Средней Азии и зарубежного Востока. Можно воздавать должное не только великому ученому Улугбеку, но и другому внуку Тимура, принцу Байсункару, под руководством которого велась работа по редактированию "Шах-намэ". Народы Средней Азии бережно хранят имена Джами, Навои, Худжанди, Кушджи и других ученых. Но что общего между Улугбеком и Тимуром, кроме уз родства? Организатор опустошительных походов, кровавый палач многих народов представляет резкий контраст со строителем знаменитой среднеазиатской обсерватории, ученым-созидателем, продолжателем лучших традиций великих ученых и мыслителей Мавераннахра. Вскоре после трагической гибели Улугбека в борьбе с консервативной оппозицией, выражавшей интересы как раз тех общественных слоев, которые были взращены политикой Тимура53, руководимый им коллектив ученых и деятелей искусства распался; многие из них покинули Мавераннахр и бежали в другие страны, где способствовали возникновению и развитию новых научных и культурных очагов54.
      Через несколько десятков лет новая волна кочевников из Джучиева улуса хлынула в Мавераннахр. Постепенно наводнение Средней Азии кочевниками с их отсталыми, застойными хозяйственными и социальными формами, но сильной военной организацией, установление господства кочевой знати и постепенная, но неуклонная примитивизация в результате всего этого экономики и социальных норм в оседлых районах Мавераннахра в конечном счете привели к тому, что последние вступили в период длительного экономического и культурного застоя и упадка. Правление Тимура было существенным моментом во всей этой многовековой цепи событий. Временный подъем экономики и культуры Мавераннахра, который наблюдался при самом Тимуре и после него (в XV в.), нельзя понять и объяснить без учета последствий его грабительских походов. Разумеется, не народы Средней Азии несут историческую ответственность за те бедствия, которые выпали на долю многих других стран по вине Тимура и чагатайской знати. Определенная историческая обстановка породила благоприятные условия для появления таких "сильных личностей", как Чингиз-хан, Тимур и др., и в конечном счете от этого пострадали не только народы, ставшие жертвами их агрессии, но и общества, в которых эти личности появились. Огромные материальные богатства и человеческие ресурсы многих завоеванных Тимуром стран были использованы для обогащения знати Мавераннахра, ибо и дворцы, и мечети, и даже оросительные каналы строились прежде всего для удовлетворения аппетита чагатайской и прочей знати, главной социальной опоры Тимура. Именно в усердном служении их классовым интересам и состояла его действительная роль в истории Средней Азии.
      Обратимся теперь к "международной деятельности" Тимура. Как уже отмечалось выше, существует мнение, что его походы благоприятно сказались на развитии Руси и других европейских государств, а также стран Северной Африки. А. Ю. Якубовский, изучавший взаимоотношения Тимура с Золотой Ордой, исходил из того, что государство Тимура и Джучиев улус коренным образом отличались друг от друга, и полагал, что Золотая Орда являлась одним из основных противников Тимура, ввиду чего он был кровно заинтересован если не в уничтожении, то в ослаблении ее. Войны Тимура с Тохтамышем, разгром последнего в 1395 г. и последующее разрушение городов Золотой Орды, по его мнению, нанесли ей непоправимый удар. Тем самым Тимур "объективно сделал полезное дело не только для Средней Азии, но и для Руси"55. Посмотрим, так ли было на самом деле.
      Прежде всего едва ли можно говорить о коренной противоположности Золотой Орды державе Тимура. Сторонники этой точки зрения исходят из того, что основная опорная база Тимура - это Мавераннахр, где имелись развитые города, а большинство населения являлось оседлым. Золотая же Орда объединяла преимущественно степные районы, населенные кочевниками. Выше было показано, что основной социальной опорой Тимура была также кочевая знать, только другого улуса (вернее, его части) - Чагатайского, возникшего, как и Золотая Орда, на развалинах империи Чингиз-хана. Под властью золотоордынских ханов и чагатайских Чингизидов и их преемника Тимура находились области оседлого населения, отношения с которым у кочевой знати менялись в зависимости от конкретных обстоятельств.
      В 60 - 80-х годах XIV в. обстановка в Джучиевом и Чагатайском улусах была весьма схожей. Бывший Чагатайский улус в ту пору распадался на две соперничавшие части: Моголистан и Мавераннахр. Золотая Орда также была расчленена на две фактически самостоятельные части: Ак-орду (к востоку от Волги) и собственно Золотую Орду (на запад от Волги). Обе эти части враждовали друг с другом так же, как и чагатаи Мавераннахра и ханы Моголистана. Из борьбы между последними в 70-х годах XIV в. выходит победителем Тимур; в междоусобной борьбе внутри Золотой Орды побеждает Мамай, властвовавший только на западе, но не оставлявший мысли объединить весь Джучиев улус. И Тимур и Мамай опираются на кочевников своих уделов56, но и тот и другой ищут более широкую социальную опору. И здесь преимущество на стороне Тимура, ибо он властвует над богатым Мавераннахром. К сожалению, почти нет данных о взаимоотношениях Мамая и вообще золотоордынских ханов того времени с городами Поволжья, Крыма и т. д. Но определенные круги этих городов, по-видимому, выступали (как и городская верхушка Мавераннахра) за сильную ханскую власть, которая обеспечила бы относительно благоприятные условия их развития. В пользу такого предположения говорит, в частности, жестокий погром городов Золотой Орды Тимуром в 1395 году.
      Мамай упорно боролся за объединение Золотой Орды. Но, чтобы успешно осуществить эту задачу, он должен был укрепить свою власть на западе, прежде всего над русскими землями. Однако обстановка там была далеко не та, что за сто лет до этого. Усилилось Московское княжество, ставшее центром объединения русских земель. На западе часть русских земель вошла в состав Великого княжества Литовского. Пользуясь смутами в Золотой Орде, великий литовский князь Ольгерд в 1363 г. нанес поражение группе золотоордынских татар57 на Синих водах. В результате этого из-под власти Орды освободились Киевщина, Переяславщина, Подолия. Возможно, что именно это обстоятельство побудило знать западной части Золотой-Орды сплотиться вокруг Мамая. События 70-х годов XIV в. показали, что главным противником золотоордынского великодержавия стала Северо-Восточная Русь. Поэтому Мамай, прежде чем вступить в решающую борьбу с заволжскими беками (за спиной которых стоял Тимур), решил сначала совершить поход на Русь. В 1380 г. обстановка, казалось, благоприятствовала ему: великий литовский князь, враждовавший с Москвой, стал его союзником, да и среди северорусских князей нашлись сепаратисты, болевшие лишь за свои уделы (например, рязанский князь).
      Собрав все силы западной части Джучиева улуса, Мамай двинулся на Русь, но на Куликовом поле потерпел поражение, во многом предрешившее дальнейшие судьбы Золотой Орды и ее взаимоотношений с русскими землями.
      Но если участь Мамая была решена этим сражением, то у Золотой Орды как государства оказался могущественный оберегатель - Тимур. История его отношений с Золотой Ордой показывает, что его позиция здесь была несколько иной, нежели в отношении Моголистана или бывших владений Хулагуидов. Тимур не желал ни гибели, ни развала Золотой Орды. Он не претендовал на какие-либо земли, входившие в ее состав (исключая спорный Хорезм и некоторые другие пограничные территории). Джучиев улус его вполне устраивал как единое государство, во главе которого стоял бы дружественный или чем-то ему, Тимуру, обязанный хан. В качестве такового им и был избран Тохтамыш58. В 70-е годы XIV в., когда на западе Золотой Орды успешно действовал Мамай, Тимур поставил цель - утвердить власть своего ставленника в заволжской части Орды. История поддержки Тимуром Тохтамыша в борьбе последнего с Урусханом и его сыновьями хорошо известна по источникам. Все, включая и военную силу, использовал Тимур, чтобы Тохтамыш одолел своих соперников.
      В 1377 - 1378 гг. Тохтамыш становится главой Ак-орды, а через два года объединяет весь Джучиев улус (после того, как Мамай был разбит русскими). Это произошло, как можно полагать, с одобрения Тимура и при его поддержке59.
      Лишь только власть в европейских владениях Орды перешла в его руки, Тохтамыш решил осуществить то, что не удалось сделать Мамаю. Правда, поход на русские земли в силу сложившихся обстоятельств, главным из которых были уроки Куликовской битвы, носил иной характер. Вместо большой, заранее запланированной войны был совершен быстрый набег, который давал возможность использовать преимущества кочевой конницы. Русские земли после гигантского напряжения 1380 г. оказались не готовыми к отпору, ибо трудно было предполагать, что только что основательно побитые татары смогут решиться на новый поход. Но благодаря поддержке Тимура Золотая Орда сумела быстро подготовиться к набегу, к тому же под властью Тохтамыша была вся Орда, а ее восточная часть не принимала участия в походе Мамая и, следовательно, не испытала горечи поражения. Небольшой же промежуток времени, отделяющий набег Тохтамыша от событий 1380 г., позволяет думать, что знать западной части Джучиева улуса легко подчинилась Тохтамышу, за спиной которого стоял Тимур. В 1382 г. Тохтамыш, неожиданно вторгшись в русские земли, овладел Москвой и восстановил суверенитет Золотой Орды над Северо-Восточной Русью. Верховную власть Золотой Орды признал великий литовский князь Ягайло, бывший союзник Мамая60. Следовательно, в результате объединения Золотой Орды Тохтамышем, осуществившегося при поддержке Тимура, было восстановлено еще почти на сто лет татарское иго на Руси.
      Тимур, утверждая Тохтамыша в Золотой Орде, рассчитывал, что всем ему обязанный хан ограничится властью в Джучиевом улусе (без Хорезма). Но случилось иначе. По словам Шами, Тохтамыш "осмелился на неподобающее действие (в отношении Тимура. - А. Н.)" и в 1385 г. явился в Закавказье, а затем предал опустошению Южный Азербайджан с Тебризом61. Строго говоря, никаких "прав" Тимура Тохтамыш в это время еще не нарушил: Азербайджан Тимур тогда еще не покорил, хотя и намеревался подчинить его, рассматривая себя в качестве преемника ильханов Ирана и их "прав". "Тохтамыш же со своей стороны мог сослаться на пример золотоордынского хана Берке, претендовавшего в свое время на Закавказье. Интересы двух грабителей здесь впервые скрестились. И тут обнаружилось, что Тимур, претендуя на Закавказье, в то же время готов был простить Тохтамышу разорение "своей" территории. Изгнав Тохтамыша из пределов Закавказья. Тимур проявил затем к нему "ласку и расположение", заявив: "Между нами права отца и сына62... Следует, чтобы мы впредь соблюдали условия и договор и не будили заснувшую смуту"63.
      Но золотоордынские беки так же, как и чагатаи Тимура, мечтали о грабежах богатых оседлых областей с их городами. Тохтамыш знал силу Тимура и, хотя побаивался своего покровителя, не мог не считаться со своим войском, для которого военная добыча была одним из средств существования. Именно поэтому в 1387 г. Тохтамыш, "забыв обязательства благодарности за милость и заботы его величества (Тимура. - А. Н.)", воспользовавшись отсутствием последнего в Мавераннахре, вторгся в эту область, разорив ее до Бухары64. Союзником Тохтамыша был правитель Хорезма. Тимур решил примерно наказать своего вероломного ставленника. Войска Тимура преследовали Тохтамыша до Волги, после чего вернулись назад, но Тохтамыш быстро оправился и, пользуясь тем, что Тимур был занят походом на египетские владения в Азии, вновь вторгся в Закавказье. Тимуру не оставалось ничего иного, как нанести Тохтамышу новый сильный удар. 14 апреля 1395 г. на Тереке он наголову разбил ордынцев Тохтамыша, а затем огнем и мечом прошелся по его владениям, разрушив поволжские города.
      Вдоволь пограбив в собственно золотоордынских владениях, завоеватель этим не ограничился и вторгся в русские пределы, сжег Елец, опустошил его округу и, по словам русских летописцев, 15 дней стоял там65. В Москве наступило великое смятение: "лют мучитель и зол гонитель" Тимур был хорошо известен на Руси. Поэтому великий князь Василий Дмитриевич собрал войско66 и выступил навстречу врагу, к Оке. Можно предположить, что Тимур не собирался ограничиваться одним Ельцом и именно поэтому две недели стоял в рязанских пределах. На его сторону склонялся кое-кто из русских князей - сепаратистов или изгоев67. Тем не менее, опустошив юго-восточную окраину Руси, Тимур неожиданно ушел. Чем это было вызвано, до сих пор не совсем ясно. Вернее всего, Тимур во время стоянки на Рязанской земле выяснял боеспособность своего нового противника, а так как в Москве готовились дать ему отпор, то советники Тимура из числа золотоордынских мурз, помнивших Куликово поле, отговорили его продолжать поход.
      Вскоре Тимур оставил пределы Золотой Орды. Он не уничтожил ее как государство да и не собирался этого делать. Погром городов и ряда местностей, разумеется, нанес немалый ущерб и золотоордынской верхушке, но вряд ли стоит его преувеличивать. Ведь эти города были средоточием оседлого населения, подвластного Орде, а кочевые улусы, опора ордынских властителей, сильно не пострадали. Что же касается дальнейшего распада Золотой Орды, то это был закономерный процесс, начавшийся еще до появления Тимура на исторической арене. Со своей стороны он сделал все, чтобы задержать этот процесс. Свидетельством тому дальнейшие действия Тимура. Побитый им Тохтамыш, который, казалось бы, своими многочисленными изменами должен был снискать ненависть Тимура, на самом деле вовсе не утратил его благосклонности. Вопреки мнению А. Ю. Якубовского политика Тимура в отношении Золотой Орды имела целью ее укрепление под эгидой самого Тимура. Много лет спустя, в начале китайского похода, в его ставку прибыл посол Тохтамыша, скитавшегося в то время где-то в степях. И "благородный по характеру Тимур обласкал посланного и обещал следующее: "После этого похода я, с божьей помощью, опять покорю улус Джучиев и передам ему (Тохтамышу. - А. Н.)"68. Русская летопись сообщает, что Тимур опять собирался в поход на Орду и на Русь69.
      Итак, "помощь" Тимура русским землям, по сути дела, сводится к весьма конкретным результатам: восстановлению единства Золотой Орды и грабежу окраинных русских земель. От татарского гнета Русь освободилась своими силами через 75 лет после смерти Тимура.
      Теперь рассмотрим "спасительную" миссию Тимура в отношении других стран Европы. Существует мнение, что разгром Тимуром османского султана Байазида I при Анкаре в 1402 г. отсрочил на несколько десятков лет падение Константинополя. В действительности появление войск Тимура в Малой Азии было очередным этапом его грабительских походов. Опустошив Иран, Закавказье и ряд арабских стран, Тимур вступил в конфликт с двумя крупнейшими государствами Переднего Востока - Египтом и Османской империей. Последняя к тому времени подчинила почти весь Балканский полуостров и фактически уже ликвидировала Византийскую империю: туркам осталось только взять Константинополь. В 1400 г. Байазид I Молниеносный осаждал как раз этот город, когда назрел его конфликт с Тимуром.
      Тимур был не только крупным полководцем, но и неплохим дипломатом. Готовясь к столкновению с Байазидом, он привлек на свою сторону часть туркменских племен восточной Малой Азии и Армении, известных позднее под названием Ак-коюнлу. Правитель другой группировки туркмен, называемой Кара-коюнлу, Кара-юсуф был изгнан Тимуром из своих владений и нашел убежище у турецкого султана70, куда стекались и другие побежденные Тимуром властители. Оба завоевателя готовились к решительной схватке, которая произошла в 1402 г. около современной турецкой столицы. Армия Тимура была гораздо многочисленнее, но османы превосходили ее вооружением. Однако исход сражения решила не сила оружия. Войско Байазида состояло из мусульман и христиан. В него входили и кочевые тюркские племена, в основном пришедшие в Малую Азию с монголами. На протяжении XIV в. османские султаны подчинили их своей власти, но эти кочевники только и ждали удобного момента, чтобы освободиться от нее. Накануне сражения Тимур обратился к ним с воззванием, весьма напоминающим обращение полководцев Чингиз-хана к половцам в период их первого похода в Восточную Европу в 1222 - 1223 годах. "Мы с вами одного рода, а они (турки. - А. Н.) - туркмены, отразим их от дома нашего!"71. И малоазиатские кочевники, предав Байазида, перешли на сторону Тимура, предрешив тем самым разгром османской армии.
      Каковы же были итоги Анкарского сражения? Едва ли можно сводить их к одному результату. Действительно, Османской империи был нанесен тяжкий удар, за которым последовали несколько лет усобиц между сыновьями Байазида, усугубленных крестьянской войной в пределах империи. Но не следует преувеличивать "заслуги" Тимура и здесь. Уже в 1413 г. Мухаммед I, победив своих конкурентов в борьбе за верховную власть, начал успешную борьбу с Венецией, а в 1422 г. его преемник, Мурад II, предпринял очередную осаду Константинополя. Таким образом, европейская экспансия Османской империи возобновилась через какой-нибудь десяток лет после поражения Байазида, а через 20 лет турецкий султан опять осаждал столицу Византии. Передышка, которую она получила, оказалась не столь уж длительной. Зато погром, учиненный войсками Тимура в Малой Азии, тяжело отразился на положении греческого, турецкого, армянского и других народов.
      И, наконец, посмотрим, какова была действительная роль Тимура в истории Северной Африки, а точнее, Египта (о каких-либо взаимо отношениях Тимура с другими странами этого региона ничего сказать нельзя). Если можно еще, хотя и с большой натяжкой, утверждать, что победа Тимура над Байазидом на короткий срок отдалила падение Константинополя, то заявление о том, что Тимур сыграл "спасительную" роль в отношении стран Северной Африки, совсем голословно. В XIII - XV вв. Египет, управляемый мамлюкскими династиями кыпчакского и черкесского происхождения, был одной из сильнейших держав того времени. Под его властью находились Палестина и Сирия. В свое время именно Египет сумел дать отпор ордам Хулагу-хана, и вся политика Тимура по отношению к арабским странам доказывает, что он и в данном случае выступал как преемник монгольских ханов.
      Впервые Тимур вторгся в Сирию, подчиненную Египту, в 1395 - 1396 гг.72, но еще за два года до этого его войска после опустошения Месопотамии захватили округ Мардина, находившийся под контролем египетского султана Баркука73. Таким образом, Тимур еще тогда вступил с Египтом в конфликт, предпосылки которого назревали уже давно. За много лет до этого, когда осложнились отношения между Тимуром и Тохтамышем в 1385 г., последний, продолжая исконную политику Золотой Орды как естественного союзника Египта против монгольских правителей Ирана, посылал посольства в Каир74. В 1394 - 1395 гг. имели место переговоры о золотоордынско-египетском союзе против Тимура, к которому должны были присоединиться правитель Кара-коюнлу Кара-юсуф и турецкий султан75. Тимур пытался расстроить этот союз, послав посольство в Египет. Но Баркук остался верен соглашению и приказал убить Тимурова посла76. Египетские владения от нашествия Тимура спас тогда Тохтамыш, за что.и заплатил разгромом 1395 года. После этого Тимур опять появился в Сирии в 1396 г., но внезапно ушел на восток, в индийский поход. Ибн Тагрибарди считает, что уход Тимура на сей раз объяснялся его боязнью столкнуться с Баркуком77. Когда же последний в 1399 г. умер, Тимур, еще раз разорив Азербайджан, Грузию и другие страны, снова вторгся в египетские владения. Действия его в Сирии, как и повсюду, сопровождались разорением городов, пленением жителей и т. п.78. Египетский султан Фараг пытался организовать отпор Тимуру, но после успехов того в Сирии и особенно после поражения своего союзника Байазида при Анкаре признал себя вассалом Тимура, обязавшись даже чеканить монету от его имени79. Лишь узнав о смерти грозного завоевателя, Фараг стал снаряжать войска для возвращения утраченных территорий.
      Перечисленные выше события показывают, что Египту угрожал в то время не турецкий султан, а Тимур. Хотя отношения между Египтом и Османской империей не были дружественными, едва ли можно утверждать, что к моменту вторжения Тимура в страны Передней Азии Османская империя серьезно угрожала самостоятельности Египта. Она еще не была достаточно сильна для этого. Египет и его сирийские владения были захвачены Селимом I только в 1516 - 1517 годах. Но прежде чем совершить этот акт, туркам нужно было окончательно укрепиться на Балканах, ликвидировать независимость и полунезависимость эмиров восточной части Малой Азии и нанести решительное поражение преемнику Кара-коюнлу и Ак-коюнлу (в Армении, Азербайджане и Иране) - государству Сефевидов. Таким образом, никаких оснований изображать Тимура "спасителем" Египта нет. Египетские историки XV в. не скрывают своей враждебности к Тимуру. И это была не личная озлобленность (в чем еще с некоторым основанием можно подозревать Ибн Арабшаха), а ненависть к врагу, унизившему их страну. Не случайно Ион Тагрибарди завершает описание разорения Тимуром Дамаска словами: "Тимур, да проклянет его аллах, ушел из Дамаска в субботу 3 ша'абана"80. А Ибн Тагрибарди (1411 - 1465 или 1469 гг.) не принадлежал к современникам Тимура и мог более спокойно судить о событиях конца XIV - начала XV века.
      Итак, о чем же говорит анализ основных вопросов, связанных с оценкой Тимура и его роли в истории Мавераннахра, Руси и других европейских стран, а также Египта? При достаточно беспристрастном разборе фактического материала перед нами встает фигура второго Чингиз-хана, крупного военачальника и дипломата, прилагавшего известные усилия для обеспечения благосостояния своего "коренного улуса", но одновременно беззастенчиво грабившего и опустошавшего многие страны. Временный подъем Мавераннахра, который наблюдался в XV в., был в значительной мере обусловлен результатами грабительских войн, выкачиванием материальных богатств и людской силы из покоренных Тимуром стран и потому не был устойчивым. Таким образом, роль Тимура в истории и Средней Азии и народов других стран, которые соприкасались с его ордами, является реакционной, так же как и роль его предшественника Чиигиз-хана.
      Примечания
      1. Дашт-е кыпчак (Кыпчакская степь, ср. русское Половецкое поле) - обширная территория, охватывавшая в XI - XV вв. степное пространство современной европейской части РСФСР, Украины, а также Казахстана.
      2. Цит. по: Б. Г. Гафуров. Таджики. Древнейшая, древняя и средневековая история. М. 1972, стр. 483.
      3. "Темюр", "темир" - в тюркских языках "железо". Отсюда, видимо, и употребляющееся иногда имя "Железный хромец".
      4. Такое деление источников дается в статье А. Ю. Якубовского "Тимур". "Вопросы истории", 1946, N8 - 9.
      5. Известно, что Тимур, не будучи Чингизидом, почтительно именовал себя "гурган" - зять дома Чингиз-хана. См. Ибн Арабшах: Ahmedis Arabsiadae Vitae et rerum gestarum Timuri, qui vulgo Tamerlanes dicitur, historia. Latine vertit, et adnotationes adjecit S. H. Manger. T. I. Leovardiae. 1767, p. 26 (далее Ибн Арабшгх. Указ. соч.).
      6. Товма Метсопеци. История. Париж. 1860, стр. 31.
      7. ПСРЛ. Т. 11. М. 1965, стр. 151 - 152.
      8. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2. М. 1964, стр. 58.
      9. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. I. М. 1963, стр. 32.
      10. В. В. Бартольд отмечал, что зверства Тимура превосходят злодеяния Чингиз-хана (В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1. М. 1963, стр. 746).
      11. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. VII. М. 1971, стр. 12.
      12. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 67,
      13. Там же, стр. 72.
      14. Там же, стр. 64.
      15. "Всемирная история". Т. III. М. 1957, стр. 574.
      16. "Очерки истории СССР. XIV - XV вв.". М. 1953, стр. 666; "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II. М. 1966, стр. 521.
      17. См. "История таджикского народа". Т. II. М. 1964; В. М. Массой, В. А. Ромодин. История Афганистана. Т. I. М. 1964; "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.". Л. 1958, и другие. Отрицательную роль Тимура в истории Грузии ясно показал И. А. Джавахишвили. (И. А. Джавахишвили. История грузинского народа. Т. IV. Тбилиси. 1948, стр. 17, на груз. яз.). С его оценкой солидаризируется и армянский историк Я. А. Манандян (Я. А. Манандян. Критический обзор истории армянского народа. Т. III. Ереван. 1952, стр. 343 - 344, 363, на арм. яз.).
      18. V. D. Mahajan. Muslim Rule in India. Delhi. 1965, p. 198.
      19. И. Муминов. Роль и место Амира Тимура в истории Средней Азии. Ташкент. 1968, стр. 9, 42, 44.
      20. Там же, стр. 11, 12, 22, 45.
      21. Там же, стр. 42 - 43.
      22. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2, стр. 201; Ч. А. Стори. Персидская литература. Библиографический обзор. Перевел с английского, переработал и дополнил Ю. Э. Брегель. Ч. II. М. 1972, стр. 795.
      23. И. Муминов. Указ. соч., стр. 35.
      24. Меткую характеристику политики Тимура дал К. Маркс: "Политика Тимура заключалась в том, чтобы тысячами истязать, вырезывать, истреблять женщин, детей, мужчин, юношей и таким образом всюду наводить ужас" ("Архив Маркса и Энгельса". Т. VI. М. 1939, стр. 185).
      25. О Мавераннахре см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. I, стр. 115 - 237; т. III. М. 1965, стр. 477.
      26. Это тюркизированное население Мавераннахра и более южных областей совместно с другими группами тюркоязычного населения (включая и кочевых узбеков, пришедших в Мавераннарх в конце XV - начале XVI в.) постепенно оформилось в узбекскую народность.
      27. Ибн Арабшах. Указ. соч. Т. I, стр. 26. Термин "чагатаи" встречается в армянских источниках. См. Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 20 (чагатайские войска - войска Тимура). Знают его и арабские авторы (см. Ибн Тагрибарди. Ал-Нуджум аз-захира. Т. 12. Каир. 1956, стр. 262, на арабск. яз.).
      28. Клавихо Рюи Гонзалес де. Дневник путешествия ко двору Тимура в Самарканд в 1403 - 1406 гг. СПБ. 1881, стр. 237, 243.
      29. О Моголистане см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1, стр. 79 - 95.
      30. В. В. Бартольд. Соч. Т. V. М. 1968, стр. 169 - 170; А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 49.
      31. Движение сербедаров в Иране и Мавераннахре XIV в. было очень сложным как по составу его участников, так и по целям. В нем была сильна антифеодальная струя. Одновременно это был протест различных слоев оседлого, особенно городского, населения древних земледельческих районов против засилья кочевой знати, господствовавшей в Чагатайском и Хулагуидском улусах. Движение сербедаров подавил Тимур, что привлекло к нему симпатии не только кочевых феодалов, но и оседлой верхушки, для которой требования левого крыла сербедарского движения (уменьшения феодальных повинностей и даже социального равенства) были неприемлемы.
      32. Свою карьеру Тимур начал как атаман разбойничьей шайки, промышлявшей на территории современной Средней Азии, Ирана и Афганистана. Будущий завоеватель и его сподвижники воровали баранов, грабили население, убивали. В одной из схваток Тимур получил тяжелое ранение, после которого остался хромым на всю жизнь (см. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 53 - 55). Товма Метсопеци называет Тимура "авазакапет" (атаман разбойников) и "мардаспан" (душегуб) (Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 10).
      33. Это борьба Ирана и Турана, где Туран - первоначально иранское же, но кочевое население (В. М. Массон, В. А. Ромодин. Указ. соч., стр. 52). Любопытно сопоставить это с русским эпосом, где борьба с кочевниками также занимает видное место.
      34. Это хорошо доказано в книге: И. П. Петрушевский. Земледелие и аграрные отношения в Иране XIII - XIV вв. М. -Л. 1960.
      35. Большая часть монголов Мавераннахра и Ирана к середине XIV в. была уже тюркизирована. То же самое произошло, причем в еще большем масштабе, в Золотой Орде, где уже в первой половине XIV в. монголов не было (данные Ибн Баттуты).
      36. "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII века". Л. 1958, стр. 226.
      37. О том, что "чагатаи" - кочевники, см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1, стр. 260; ч. 2, стр. 544.
      38. Ибн Арабшах. Указ. соч., стр. 146. Хорезм рассматривался Тимуром как "дар ал-харб" (область войны) (см. В, В. Бартольд. Соч. Т. V, стр. 171).
      39. В. В. Бартольд. Соч. Т. III, стр. 548 - 549.
      40. В данном случае неважно, существовала ли эта система при чагатайских ханах и от них перешла к Тимуру, или ее ввел сам Тимур. Даже если верно первое предположение, то это лишь доказывает органическую связь государства Тимура с империей Чингиз-хана и улусами его наследников.
      41. В. В. Бартольд. Соч. Т. II, ч. 2, стр. 47, 50, 53; т. V, стр. 171 - 173; "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.", стр. 230.
      42. Б. Г. Гафуров справедливо пишет: "Он (Тимур. - А. Н.) ставил себе целью воссоздать распавшуюся Монгольскую империю. Тимура можно назвать собирателем распавшейся империи Чингиз-хана" (Б. Г. Гафуров. Указ. соч., стр. 483).
      43. Любопытно, что в некоторых завоеванных Тимуром странах его считали Чингизидом. Например, грузинская летопись сообщает, что Тимур "был из рода Чингизова" ("Картлис цховреба". Т. П. Тбилиси. 1959, стр. 326, на древнегруз. яз.).
      44. В. В. Бартольд. Соч. Т. III, стр. 548.
      45. "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.", стр. 231 - 232.
      46. Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 14.
      47. Клавихо. Указ. соч., стр. 143; Ибн Тагрибарди. Указ. соч., стр. 265.
      48. Низам ад-дин Шами. Зафар-намэ. Т. I. Прага. 1937, стр. 188 (на перс. яз.).
      49. Клавихо. Указ. соч., стр. 227.
      50. Этот вывод сформулирован, в частности, в "Истории СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II., стр. 521.
      51. И. Муминов. Указ. соч., стр. 14.
      52. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 178, 606 - 607.
      53. Еще В. В. Бартольд отмечал, что "в событиях царствования Тимура мы находим также ключ к объяснению многих действий Улугбека, его успехов и неудач" (В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2, стр. 26).
      54. Показательна судьба Али Кушджи, известного астронома и географа, нашедшего убежище в Турции (см. И. Ю. Крачковский. Избранные сочинения. Т. IV. М. -Л. 1957, стр, 590).
      55. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 64. У А. Ю. Якубовского это положение заимствовал И. М. Муминов (И. Муминов. Указ. соч., стр. 42).
      56. Источники того времени не проводят четкого различия между кочевниками отдельных чингизских улусов.
      57. Когда речь идет о татарах Золотой Орды, не следует их путать с современными (волжскими) татарами, кыпчакизированными потомками старого населения Волжской Булгарии. Лишь относительно небольшая часть кочевого (кыпчакского) населения Золотой Орды приняла участие в формировании современного татарского народа.
      58. Биографию Тохтамыша см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 564 - 567.
      59. Лучше всего об этом говорится у йазди, который рассказывает, что после разгрома Тимур-мелика Тохтамышем при участии войск Тимура "власть и могущество его (Тохтамыша. - А. Н.) стали развиваться, и благодаря счастливому распоряжению Тимура весь улус Джучиев вошел в круг его власти и господства" (см. В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды Т II М. -Л. 1941, стр. 150 - 151).
      60. Б. Д. Греков, А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение М. -Л. 1950, стр. 324.
      61. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 109: "Тебриз также принадлежал к числу владений Тимура".
      62. Эта фраза показывает, что Тимур считал Тохтамыша своим вассалом.
      63. См. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 110.
      64. Там же, стр. 111, 154.
      65. ПСРЛ. Т. 25. М. 1949, стр. 222; т. 11. М. 1965, стр. 152 и др.
      66. ПСРЛ. Т. 25, стр. 222, 223.
      67. Летопись упоминает о князе Семене Дмитриевиче, о котором говорится, что он сумел послужить четырем царям, из которых первыми двумя названы Тохтамыш и Аксак Тимур (см. ПСРЛ. Т. 25, стр. 232).
      68. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 189.
      69. ПСРЛ. Т. 11, стр 152.
      70. Абу Бекр Тихрани. Китаб Дийарбакирийа. Анкара. 1962, стр. 47 - 52 (история Ак-коюнлу, написанная на персидском языке в XV в.); Гаффари. Тарихе джаханара. Тегеран. 1964, стр. 248 (на перс. яз.).
      71. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 267.
      72. Там же, стр. 261.
      73. Lane-Poole St. A History of Egypt in the Middle Ages. L. 1968, pp. 331 - 332.
      74. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 566.
      75. Lane-Poole St. Op. cit., p. 332.
      76. Ibid.; В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 566.
      77. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 261.
      78. Описания разорения Алеппо, Дамаска и других сирийских городов см.: Ибн Тагрибарди. Указ. соч., стр. 223 - 245. Я намеренно цитирую этого автора, а не Ибн Арабшаха, которого упрекают в пристрастном отношении к Тимуру.
      79. Lane-Poole St. Op. cit, p. 334. Такие монеты неизвестны, и можно считать, что их не чеканили.
      80. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 245.
    • Сюжет на серебряном блюде
      By Mukaffa
      Кони то местные, слишком здоровые для тюрок.
    • Загадка Фестского диска
      By Неметон
      В 1908 году при раскопках минойских дворцов в Фесте, итальянский археолог Л. Пернье, рядом с разломанной табличкой линейного письма А обнаружил терракотовый диск диаметром 158-165 мм и толщиной 16-21 мм. Текст был условно датирован 1700г до н.э по лежащей рядом табличке (т. е СМПIII). Обе стороны диска были покрыты оттиснутыми при помощи штемпелей изображениями. Происхождение диска вызывает неоднозначную оценку. Помимо критской версии происхождения, не исключалось, что он был изготовлен в Малой Азии. Некоторые ученые считают (Д. Маккензи), что сорт глины, из которой изготовлен диск, не встречается на Крите и имеет анатолийское происхождение. Иероглифы, использованные в надписи, носят отчетливый рисуночный характер и не имеют сколь-нибудь четких соответствий в других письменностях и очень мало напоминают знаки критского рисуночного письма. Большинство ученых полагает, что диск читался справа налево, т.е от краев к центру (в иероглифической письменности люди и животные повернуты как бы навстречу чтению). Весь текст состоит из 241 знака, причем разных знаков встречается 45.
       

       Относительно языка, на котором выполнена надпись на диске, существовало несколько предположений:
      –        греческий
      –        языки Анатолии: хеттский, карийский, ликийский
      –        древнееврейский или какой-либо другой семитский язык

      Одним из первых исследователей загадки Фестского диска был Д. Хемпль в статье 1911 года в ж. «Харперс Мансли Мэгезин». Он решил прочесть надпись по-гречески по правилам кипрского силлабария, использовав акрофонический метод, верно определив по числу употребляемых знаков, что письмо слоговое. Первые 19 строк стороны А он перевел следующим образом:
      «Вот Ксифо пророчица посвятила награбленное от грабителей пророчицы. Зевс, защити. В молчании отложи лучшие части еще не изжаренного животного. Афина -Минерва, будь милостива. Молчание! Жертвы умерли. Молчание!..» Согласно трактовке Хемпля, в этой части надписи говорилось об ограблении святилища пророчицы Ксифо на юго-западном побережье Малой Азии греком — пиратом с Крита, вынужденным впоследствии возместить стоимость награбленного имущества жертвенными животными, а дальше шли предупреждения о необходимости соблюдения молчания во время церемонии жертвоприношения.
      Имели место самые необычные попытки дешифровки диска. В 1931году в Оксфорде вышла книга С. Гордона «К минойскому через баскский», в которой автор допускал, что язык древних обитателей Крита, возможно, находится в близком родстве с баскским, как единственным не индоевропейским языком, сохранившимся в Европе. Однако, его вариант перевода текста диска вызвал неоднозначную оценку:
      «Бог, шагающий на крыльях по бездыханной тропе, звезда-каратель, пенистая пучина вод, псо-рыба, каратель на ползучем цветке; бог, каратель лошадиной шкуры, пес, взбирающийся по тропе, пес, лапой осушающий кувшины с водой, взбирающийся по круговой тропе, иссушающий винный мех..».
      Схожий метод дешифровки, когда предметам приписываются названия на выбранном «родственном» языке и затем, путем сокращения этих названий получают слоговые значения знаков и, таким образом, каждая группа знаков на диске превращается во фразы, использовала в том же 1931 году Ф. Стоуэлл в книге «Ключ к критским надписям», сделав попытку прочесть диск на древнегреческом языке. Начальные слоги дополнялись до полных слов, и фраза читалось, как казалось, по-гречески (например, «Восстань, спаситель! Слушай, богиня Реа!»).
      После II мировой войны, в 1948 году, немецкий языковед Э. Шертель при помощи математических методов дешифровки предположил, что надпись на диске — гимн царю Мано (Миносу) и Минотавру, выполненный на одном из индоевропейских языков, близком латинскому. Аналогичной точки зрения придерживался А. Эванс, который, основываясь на идерграфическом методе, в монографии “Scriptia Minoa” предположил, что текст диска является победным гимном. (Эту точку зрения разделяла и Т.В. Блаватская). Однако, это предположение оказалось плодом воображения.
      В 1959 и 1962 гг Б. Шварц и Г. Эфрон представили свои гипотезы содержания диска, основываясь на методе и предположении о том, что надпись выполнена на греческом языке. По версии Шварца надпись представляет собой список священных мест, своеобразный путеводитель по Криту:
      [Сторона А]: Святилище Марато и город Эрато суть истинные святилища. Могущественно Ка..но, святилище Зевса. А которое есть святилище Месате, это — для эпидемии. Святилище Филиста — для голода. Святилище Акакирийо есть «Святилище, которое есть святилище Халкатесе.., - Геры. Святилище, которое есть Маро, есть менее достопримечательное, тогда как святилище Халкатесе..- более достопримечательное.
      [Сторона В]: Эти суть также святилища: могущественная Эсерия, Ака, Эваки, Маирийота, Мароруве, ..томаройо и Се..а. И этот город Авениту превосходен, но Эваки осквернен. Храм, расположенный против Филии, есть Энитоно по имени. Имеется три храма: Эрато, Энитоно и Эсирия. И это именно Эрато — для обрядов с быками, и Энитоно — для умиротворения, и для свободы от забот — третья, веселая Эсирия».
      Эфрон полагал, что на диске записан древнейший образец греческой религиозной поэзии:
      [Сторона А]: Исполненное по обету приношение для Са.. и Диониса, исполненное по обету приношение для Тун и Са.., жертвоприношение Ви.. и жрецам, и жертвоприношение..[неким божествам], и жертвоприношение Са.. и Дионису, и жертвоприношение..[неким божествам], ..Агвии и ее сыну,  жертвоприношение и ..богине Тарсо, и..[некому атрибуту] божественной Тарсо, и ..[некому атрибуту] божественной Тарсо и самой богине.
      [Сторона Б]: Иаон бесстрашный из Сард вызвал чтимую богиню Тарсо, дочь Теарнея, на состязание. Божественный Теарней, сын Тарсо, дочери Теарная, приготовляя жертвенный при в Сардах на азиатский манер, убеждал человека из Азии: «Уступи богине, вырази почтение Гигиее, дочери Галия». Сын Тарсо просил красноречиво от имени богини. Иаон бесстрашный пришел к соглашению с Тарсо и Агвием».
      В дальнейшем, бесперспективность использования идеографического, сравнительно-иконографического и акрофонического методов для чтения диска убедительно показал Г. Нойман.
      С. Дэвис, рассматривая надпись на диске как анатолийскую (хетто-лувийскую) по происхождению, трактовал текст на обеих сторонах практически идентично:
      [Сторона А]: Оттиски печатей, оттиски, я отпечатал оттиски, мои оттиски печатей, отпечатки...я оттиснул...» и т.д и т.п.
      По мнению Вл. Георигиева, также сторонника анатолийского происхождения диска, после расшифровки архаических греческих текстов линейного Б, не может быть подвергнуто сомнению, что диск написан на индоевропейском языке. Сам он трактовал надпись как своеобразную хронику событий, произошедших в юго-западной части Малой Азии, в которой на стороне А самые важные личности — Тархумува и Яромува, вероятно, владетели двух разных областей. На стороне Б — Сарма и Сандатимува, вероятный автор текста.
      В 1948 году диск был прочитан на одном из семитских языков следующим образом:
      «Высшее — это божество, звезда могущественных тронов.
      Высшее — это изрекающий пророчество.
      Высшее — это нежность утешительных слов.
      Высшее — это белок яйца.»
       Французский исследователь М. Омэ, считавший, что вертикальные черты диска отделяют не отдельные слова, а целые фразы, обнаружил в тексте известие о гибели Атлантиды. С ним был согласен ведущий советский атлантолог Н.Ф Жиров.
      Особое значение при исследовании диска придается тому факту, что надпись сделана с помощью 45 различных деревянных и металлических штампов. По мнению Чэдуика, можно предположить, что подобный набор не мог использоваться для изготовления одной единственной надписи и, соответственно, можно предположить наличие других, аналогичных диску из Феста надписей.
      Г. Ипсен в статье 1929 года отмечал, что:
      1.      Фестский диск не имеет билингвы и слишком мал для проведения каких-либо статистических подсчетов.
      2.      Количество знаков диска (45) слишком велико для буквенного письма и слишком мало для иероглифического.
      3.      Письменность диска является слоговой.
       Э.Грумах в статье в ж. «Kadmos» обратил внимание на исправление, внесенные в текст диска в четырех местах, где старые знаки оказались стертыми и вместо них впечатаны другие. Первые три исправления сделаны на лицевой стороне диска, в нижней половине внешнего кольца (край диска); четвертое сделано на оборотной стороне, в третьей ячейке от центра. Суть исправления в следующем:
      1.      В одном случае поставлено два новых знака - «голова с перьями» и «щит».
      2.      В двух других — на месте какого-то старого знака поставлен «щит», что позволило образовать новую группу знаков «голова с перьями — щит», как в первом случае.
      3.      В последнем случае на место одного старого знака стоят два новых - «голова с перьями» и «женщина, смотрящая вправо».
       Причины подобных исправлений неизвестны, но, видимо, явились следствием какого-то события, сделавшего необходимым внесение корректив. (Истории известны случаи, когда перебивались имена царей или даже стирались. Например, хеттская надпись, из которой была удалена надпись с названием страны Аххиява).
      Э. Зиттиг в 1955 году вычитал на одной стороне указания о раздаче земельных наделов, а на другой стороне — наставления по поводу ритуальных действий, относящихся к поминальным обрядам и празднику сева.
       В 1934-35гг. при раскопках пещерного святилища в Аркалохори (Центральный Крит) С. Маринатосом была обнаружена бронзовая литая секира с выгравированной надписью, содержащей знаки, полностью идентичной знакам на Фестском диске. В 1970 году в ж. Кадмос был опубликован происходящий из Феста оттиск на глине единственного знака, тождественного знаку 21 письменности диска. Было установлено, что техника последовательного оттиска на мягкой сырой глине изображений с помощью специальных матриц применялась критскими мастерами уже в СМПII. Возникло предположение о местных, критских иконографических истоках письменности Фестского диска, развивавшихся одновременно с линейным А.

      Знак 02 «голова, украшенная перьями», который Э. Майер и А. Эванс сравнивали с изображением головного убора филистимлян, известного по рельефам времен Рамсеса II и которые моложе диска на несколько столетий, как было установлено Э. Грумахом, не имеют никакой иконографической связи со знаком 02. При раскопках одного из горных святилищ на востоке Крита были найдены глиняные головы подобной формы.

      Кроме того, на двух минойских печатях имеются изображения полулюдей-полуживотных, которых связывают с солярным культом, с такими же зубчатыми гребнями и клювообразными носами, как на знаке 02. Это позволило Грумаху сделать вывод о том, что знак 02 — смешанный образ человека и петуха, священного животного Крита, атрибута верховного божества.

       
      Знаки 02-06-24
      Знак 24 (пагодообразное здание) А. Эванс сопоставлял с реконструированным на основании фасадов гробниц экстерьером деревянных домов древних жителей Ликии. Э. Грумах считал, что знак проявляет большее сходство с критскими многоэтажными зданиями на оттисках печати из Закроса (Восточный Крит). О знаке 06 («женщина») А. Эванс отзывался как о резко контрастирующим с обликом минойских придворных дам. Э. Грумах отождествлял знак с изображением богини-бегемотихи Та-урт, почитание которой было заимствовано из Египта и засвидетельствовано на Крите до времени создания диска, причем богиня одета в характерную критскую женскую одежду.
      Т.о, практически всем знакам фестского диска могут быть подобраны критские прототипы. Само спиральное расположение знаков, подобное надписи, обнаруженной на круглом щитке золотого перстня в некрополе Кносса, состоящей из 19 знаков линейного письма А, напоминает об излюбленном орнаментальном мотиве в искусстве Крита.
      Вопрос о том, в каком направлении следует читать надпись на диске, также можно считать решенным. Уже один из первых исследователей диска А. Делла Сета указывал, что композиционное построение скрученной спиральной надписи явно ориентирует на принцип движения по часовой стрелке. Также выяснилось, что когда миниатюрные матрицы накладывались на поверхность сырой глины не совсем ровно, то их оттиски всегда получались более глубокими с левой стороны. Следовательно, критский печатник, штампуя надпись, действовал левой рукой, последовательно нанося знаки справа налево. Если считать, что чтение диска шло от центра к краям, то возможными кандидатами на знаки для чистых гласных будут 35, 01. 07, 12, 18. Однако знак 07 входит в большое число как начал, так и концовок различных слов (независимо от направления чтения). И поэтому из числа кандидатов должен быть исключен. По сходным причинам должен быть исключен знак 12. Т.о, при направлении чтения от центра к краю кандидатами на гласный будут знаки 01, 18, 35, а при направлении чтения от краев к центру — 22, 27, 29.

      По мнению Ипсена, «рисунок сам говорит о значении формата: голова, украшенная перьями, показывает, что следующее слово обозначает определенную личность. По своему положению и значению этот знак совпадает с соответствующим знаком в клинописи; на то, что рисунок и явно единственная идеограмма, указывает сопоставительный анализ иероглифических систем письма, где также изображения людей и частей человеческого тела чаще всего выступают в качестве детерминативов. Т.о, знак 02, содержащийся почти в трети слов и стоящий всегда на первом месте перед другими знаками, был единодушно опознан как детерминатив (Пернье, Ипсен, Нойман, Назаров и др), обозначающий имена собственное (в тексте их — 19, а с учетом повторений — 15), которые некоторые исследователи относят к перечню минойских правителей Крита (А. А. Молчанов).

      Из установленного в целом слогового характера письма Фестского диска естественным образом вытекает вывод о том, что обособленные группы знаков, заключенные в ячейки, представляют собой слова.  Вслед за именами правителей стоят слова, обозначающие область или город. Общий порядок перечисления критских городов реконструируется следующим образом:
      –        Кносс
      –        Амнис (согласно Страбону, при царе Миносе являлся гаванью Кносса)
      –        Тилисс
      –        неизвестные города Центрального и Восточного Крита
      –        Фест (Южный Крит)
      –        Аптара и Кидония (Западный Крит)
      –        Миноя

      Самое популярное имя в перечне правителей в тексте диска транскрибируется как Сатури или Сатир. Имя Сатира встречается, а мифолого-исторической традиции, отражающей древнейшее прощлое Пелопоннеса: царь Аргос победил некого Сатира, притеснявшего жителей Аркадии. Также ему приписывается победа над быком, опустошавшим Аркадию. Бык, судя по его изображениям в минойском искусстве играл очень важную роль в религиозных представлениях и, по-видимому, являлся для минойцев, как и для древних египтян, одновременно и воплощением бога, и двойником обожествленного царя (культ Аписа в Мемфисе). Для ахейских греков бык являлся олицетворение мощи Крита.

      Было выдвинуто предположение о наличии в личных именах общего корня со значением «жрец», «прорицатель», которые сочетаясь с именем правителя и топонимом (по типу А29 А31) представляют собой наименование сана.
      Весьма возможно, что второй правитель Феста (А29) с титулом «прорицатель» являлся хозяином «малого дворца» (т.н царской виллы в Агиа-Троаде), а первый (А26), по имени Сакави, имел постоянную резиденцию в большом дворце в городском акрополе, и тогда сохранившийся диск принадлежал лично ему.

      Т.о, по одной из версий, общая интерпретация содержания текста Фестского диска заключается в сообщении о приношении вотива божеству по случаю заключения или возобновления священного договора или совершения какого-либо другого сакрального акта.
      Сама форма диска заведомо ассоциирована с солярным символом. Известно, что еще во II в н.э в храме Геры в Олимпии сохранялся диск, возможно, аналогичный фестскому, на котором также по кругу был написан текст священного договора о перемирии на время проведения Олимпийских игр.
       
      Каменный жертвенник из дворца Маллия
      Метод штамповки надписи на диске связан с необходимостью его тиражирования для участников церемонии. Именно это обстоятельство позволило сохраниться одному экземпляру диска и не исключает обнаружение аналогичных ему в будущем при раскопках минойских дворцов или святилищ.
      Данная трактовка содержания диска согласуется с данными археологии относительно политического устройства Крита в кон. СМПIII, когда главенствующая роль принадлежала Кноссу, но централизованное государство еще не было создано. Этому свидетельствует почетное первое место в общем списке владык Крита. Интерпретация текста как сакрально-политического документа, составленного от имени кносского царя, предполагает изготовление этого экземпляра и подобных ему (как минимум, 12) именно в Кноссе.

    • Дробышев Ю. И. Средневековый Отюкен
      By Saygo
      Дробышев Ю. И. Средневековый Отюкен* // Восток (Oriens). - 2012. - № 4. - С. 5-22.
      Под именем Отюкен1 известна местность в Монголии, бывшая политическим и сакральным центром нескольких могучих кочевых империй. Известия о ней дошли до наших дней благодаря тюркским руническим надписям, сочинениям китайских историографов и некоторым другим источникам. Несмотря на то что Отюкен в той или иной мере привлекает внимание ученых, специальных исследований ему посвящено весьма мало, и в сложившихся о нем представлениях остается еще много неясного.

      Орхонская стела Кюль-Тегина

      Кюль-Тегин, соправитель Второго Тюркского каганата

      Уйгурский каган

      Уйгурский правитель. Пещеры Могао, Дуньхуан

      Каракорум, модель

      В общих чертах историки более или менее едины во мнении относительно местонахождения Отюкена. Однако начнем наше исследование с идеи, стоящей несколько особняком. В одной из своих сравнительно ранних работ известный этнолог Л.П. Потапов помещал Отюкен в северо-восточной части современной Тувы, где в верховьях Бий-Хема находится одноименный горный хребет Утÿген, одна из вершин которого представляет собой почти лишенное растительности труднодоступное плато площадью примерно 15 х 30 км. Вокруг расстилается тайга. Этот Утÿген, согласно Л.П. Потапову, мог быть родовой горой древнетюркского клана Ашина, описание которой в китайских анналах во многом совпадает с обликом тувинского Утÿгена. Продвинувшись в монгольские степи, каганы не забывали о своей сакральной вершине [Потапов, 1957, с. 111-117]. Впрочем, это предположение плохо согласуется с этногенетической историей Ашина и не встречает широкой поддержки в научных кругах, но оно отнюдь не бесполезно для проникновения в духовный мир средневековых номадов, и мы еще вернемся к нему.
      О почитании тувинцами этого горного массива в верховьях рек Азаса и Хамсары, включающего несколько сакральных гор, писал известный кочевниковед С.И. Вайнштейн. Любопытна “геологическая ремарка” Т.Н. Прудниковой на опубликованные материалы С.И. Вайнштейна: “...священное нагорье Отукен является не чем иным, как вулканическим плато, а одиночные священные горы - вулканическими центрами. Именно извержение вулканов - это грозное явление природы, при котором происходят мощные взрывы с выбросом громадного количества обломков, излияния лав, образование лавовых озер, а также ядовитые облака сернистых газов, изменение облика земли до неузнаваемости за считанные часы и даже минуты - породило у древнего человека веру в горных духов и заставило поклоняться им” [Прудникова, 1997, с. 294]. В этой связи необходимо сказать, что в Центральной Азии культ гор был распространен (и до некоторой степени сохраняется) повсеместно, и далеко не все священные горные вершины или массивы были когда-то действующими вулканами. На территории современной Тувы вулканическая деятельность прекратилась задолго до появления там Homo sapiens, ввиду чего сакрализация тувинского Отюкена должна была иметь иной генезис. Но и давно потухший вулкан своим необычным обликом мог вызывать у людей благоговейный страх и стать объектом почитания.
      Позже Л.П. Потапов писал про Отюкен, что это «обширная горно-таежная область в Хангае и отчасти в Саянском нагорье, простирающаяся от бассейна верхнего течения Селенги до верховьев Енисея и включающая один из северо-восточных районов современной Тувы. Здесь, на реке Орхоне, находился политический центр этого (древнетюркского. - Ю.Д.) государства и резиденция каганов. Öтÿкäн, упоминаемый обычно в сочетании со словом йыш (“лес, тайга”), а один раз - с йер (“земля”), восхваляется в древнетюркских надписях как священная родина, как божественный покровитель данного государства. Öтÿкäн, который считался женским божеством, давал кут - “священную благодать” кагану, власть которого рассматривалась как божественная милость. Это был кут Öтÿкäна (il ötükän quti), как следует из одного религиозного текста и на что уже обратили внимание некоторые исследователи. Но и здесь, как мне кажется, идея получения каганом кут от божества местности Öтÿкäн отражает реальные черты земных отношений: каган являлся верховным собственником и распорядителем земель тюркского государства» [Потапов, 1973, с. 283-284].
      Как полагает большинство специалистов, Отюкен - местность в Хангайских горах на территории нынешней Монголии, в районе среднего (все же точнее было бы сказать, верхнего) течения р. Орхон. Природные особенности этой местности предопределили ее выбор для размещения ставок верховных правителей кочевников. Первые достоверные известия о том, что где-то здесь существовал государственный центр, относятся к эпохе Первого Тюркского каганата (552-630 гг.). Они сохранились в китайских источниках и послужили предметом специального рассмотрения П. Пелльо [Pelliot, 1929, p. 212-219]. В них нашли отражение и высшие государственные культы древних тюрков: “Хан всегда живет у гор Дугинь. Вход в его ставку с востока, из благоговения к стороне солнечного восхождения. Ежегодно он с своими вельможами приносит жертву в пещере предков; а в средней декаде пятой луны собирает прочих, и при реке приносит жертву духу неба. В 500 ли (около 250 км. - Ю.Д.) от Дугинь на западе есть высокая гора, на вершине которой нет ни дерев, ни растений; называется она Бодын-инли, что в переводе на китайском языке значит: дух покровитель страны” [Бичурин, 1950, с. 230-231]. Полагают, что источник сообщает о реке Тамир, где обнаружен памятник Таспар-кагана (Бугутская стела), а Бодын-инли мог быть одной из вершин Хангая или весь Хангай [Войтов, 1996, с. 74].
      Однако в те годы Отюкен, вероятно, был не единственной и даже не главной ставкой тюркских каганов. Большее значение имел так называемый Южный двор, находившийся у северных склонов гор Иньшань, в местности, известной как Черные пески [Czegledy, 1962, p. 67]. Известно, что эти горы служили своего рода “заповедником” еще у хунну в период их максимального могущества, поскольку там можно было давать отдых войску, пополнять с помощью охоты запасы мясной пищи, заготавливать и чинить оружие, а затем совершать набеги на Китай [Материалы..., 1973, с. 39-40]. Именно там укрывались мятежные тюрки под руководством Кутлуга и Тоньюкука перед походом на Хангай. Судя по хронологии их активности в этом регионе, запечатленной в китайских анналах, тюрки покинули Иньшань не ранее 687 г.
      Более ранние сведения, касающиеся политических центров хунну и жуаньжуаней, не дают точной географической привязки, но вполне допускают предположение, что они тоже могли находиться где-то на юго-восточной окраине Хангая [Кычанов, 1997, с. 101]2. Ханьские источники упоминают некий Лунчэн (Город дракона), где каждый год собирались хунну для принесения жертв предкам, Небу и Земле, однако, где он находился, остается неясным, хотя, надо полагать, сами китайцы знали его местонахождение и даже вынашивали планы его уничтожения [Торчинов, 2005, с. 431]. Отсутствие упоминаний о разгроме Лунчэна позволяет думать, что либо он, строго говоря, не был городом, а лишь являлся местом регулярных хуннуских собраний, либо был надежно укрыт от китайских карательных армий где-то в горах, скорее всего - в Хангайских. Казалось бы, общими усилиями исследователей проблема Отюкена давно исчерпана, но сопоставление сохранившихся средневековых свидетельств об этом своеобразном уголке Центральной Азии показывает, что это не так.
      Бурятский исследователь П.Б. Коновалов полагает, что понятие Отюкена как родной земли могло возникнуть еще у северных хунну [Коновалов, 1999, с. 180] и допускает возможность использования термина отюкен уже не как топонима, а для обозначения родовых гор вообще [Коновалов, 1999, с. 176, 177], что подтверждается только что рассмотренным примером Отюкена тувинцев. Видимо, не случайно Отюкеном в источниках называется иногда некая гора в Хангае, но не весь Хангай и даже не его часть. Может быть, ее же называли Кут-тагом и Хэлинем. Есть основания полагать, что под этим именем могла быть известна нынешняя гора Эрдэни-ула к западу от развалин уйгурского Орду-Балыка. Учитывая этнографические материалы по народам Центральной Азии, нельзя исключать множественность “отюкенов” как господствующих над местностью божеств земли. Более 80 лет назад Б.Я. Владимирцов доказал на филологическом материале тождество тюркского Ötüken и монгольского etügen ~ ötügen (“Земля”, “Земля-владычица, божество земли”) [Владимирцов, 1929, с. 134]3. В этом случае не приходится удивляться, что упоминание Отюкена в древнетюркских рунических надписях несет исключительно позитивные коннотации, хотя для тюрков Ашина Хангай отнюдь не являлся этнической колыбелью. Почему же тогда именно эта местность приобрела у них столь высокий статус?
      Общим правилом является одухотворение, сакрализация родовых земель, но Отюкен не был таковым для тюрков. Более логично полагать, что для них сакральным был Алтай, где они жили до того, как стали гегемонами степей, и где отправляли культ предков в пещере. Полагают, что на Алтае находилась гора с названием Отюкен [Kwanten, 1979, с. 43]. По крайней мере, как считают некоторые исследователи, при массовых переселениях кочевые племена переносили прежние названия своих сакральных областей на новые, поэтому Отюкеном могла быть названа местность в новом политическом центре древних тюрков на Хангае в напоминание о прежней святыне. Однако, если еще глубже проникнуть в историю тюркского народа, возможно, Отюкен придется искать на территории бывших округов Пиньлян и Хэси в провинции Шэньси, откуда, по-видимому, вышли предки Ашина. Опираясь на китайские источники, П.Б. Коновалов выстраивает гипотезу, что эта местность находилась в горах Иньшань [Коновалов, 1999, с. 179]. Так или иначе, кажется вероятным, что древние тюрки могли воспользоваться “готовым” Отюкеном на севере Монголии, т.е. сакральной территорией бывших ее хозяев - хунну, жуаньжуаней и уйгуров, которая, впрочем, могла и не иметь ранее такого названия, и перенести туда имя своего прежнего святилища, расположенного на их прародине.
      По-видимому, древние тюрки избрали Отюкенскую чернь в качестве центра каганата не в последнюю очередь благодаря славе о ее универсальной сакральности, разнесшейся по всему кочевому миру средневековья. В пользу этого предположения говорят результаты исследований П. Голдена, согласно которому претензии древних тюрков на управление кочевой ойкуменой основывались на происхождении из харизматического клана Ашина или связи с ним, а также на владении общепризнанными сакральными местами (лесами, горами, реками) [Golden, 1982, p. 56]; все перечисленное как раз и характеризует таежный Отюкен. Кроме того, рунические надписи наталкивают на предположение, что “Отюкенская земля” (“Otükän jer”) - не абстрактная земля “вообще”, а именно “своя” земля, со всеми связанными с этим понятием атрибутами сакральности и исключительности, небесного покровительства и средоточия всего благого, что есть под Небом. Ее могли считать “своей” разные народы, в том числе и те, которые пришли сюда из других мест: и хунну, и жуаньжуани, и тюрки, и уйгуры, и карлуки, которых уйгуры вытеснили из Отюкена в ходе войны со своими недавними союзниками по антитюркской коалиции, и позже монголы.
      По этому поводу ряд интересных мыслей высказал А.В. Тиваненко. Он, в частности, отметил, что у всех народов Центральной Азии, начиная с племен культуры плиточных могил “наблюдается поразительно единодушное почитание в качестве священной родоплеменной территории именно Отюкена, связанного с Хангайским нагорьем” [Тиваненко, 1994, с. 37], хотя причина его приоритетного значения перед другими святынями неясна [Тиваненко, 1994, с. 134]. А.В. Тиваненко утверждает, что Отюкен имел “поистине универсальное значение” в качестве “величайшей священной земли монгольского кочевого мира”, а религиозно-мифологическое обоснование владения священным Отюкеном выдвинули именно древние тюрки - это культ “земли-воды” (Йер-Суб). Его окончательное закрепление как политического и сакрального центра было завершено созданием там каганских ставок и усыпальниц [Тиваненко, 1994, с. 89-90].
      Учитывая, что свое бесспорное документально засвидетельствованное значение в качестве сакрального государственного центра Отюкен приобрел у тюрков в период Второго каганата (682-744), вполне можно допустить, что эта местность стала для них символом свободы после полувекового подчинения Китаю. Считалось, что пребывание там гарантировало тюркскому народу благоденствие. В Малой надписи Кюль-Тегина сказано: “(Итак), о тюркский народ, когда ты идешь в ту страну (Китай. - Ю.Д.), ты становишься на краю гибели; когда же ты, находясь в Отукэнской стране, (лишь) посылаешь караваны (за подарками, т.е. за данью), у тебя совсем нет горя, когда ты остаешься в Отюкэнской черни, ты можешь жить, созидая свой вечный племенной союз, и ты, тюркский народ, сыт...” [Малов, 1951, с. 35]. Священная Отюкенская чернь восхваляется древними тюрками как центр мира, откуда они ходили в походы “вперед”, “назад”, “направо” и “налево”, чтобы покорить “все четыре угла света” [Кляшторный, 2003, с. 241].
      Все эти сентенции можно было бы расценить как оду родной земле, однако здесь иной случай: рунические тексты выполняют четкую идеологическую функцию, что хорошо видно как из их общей назидательной тональности, так и из частных утверждений, сделанных от имени кагана. Идеология сквозит и в заявлении знаменитого каганского советника Тоньюкука, в котором Отюкен подается в довольно неожиданном ракурсе: “Услышав, что я привел тюркский народ в землю Отюкэн и что я сам, мудрый Тоньюкук, избрал местом жительства землю Отюкэн, пришли (к нам) южные народы, западные, северные и восточные народы” [Малов, 1951, с. 66]. Не заимствована ли эта идея из Китая, где Тоньюкук под именем Юаньчжэня провел свою молодость и получил классическое конфуцианское образование [Кляшторный, 1966, с. 202-205]? К воссевшему в Отюкене каганскому советнику добровольно стекаются народы, подобно тому как, согласно традиционным китайским политическим учениям, являются “варвары” всех сторон света к “Сыну Неба”, чья благая сила Ээ достигла своего апогея. Однако Тоньюкук, несомненно, лукавил. Не он должен был быть фокусом притяжения разных племен, а верховный правитель - каган, которым в годы переселения мятежных тюрков на Хангай являлся Кутлуг, принявшим имя Эльтериш - “Создавший государство”. Подобно китайскому императору, олицетворявшему собой “мировой столп”, соединяющий Небо и Землю, учреждение в священном Отюкене каганской ставки должно было символически знаменовать установление “мировой оси”, вследствие чего все мироздание переходило в упорядоченное, гармоничное состояние. Ясно, что ко двору кагана, как к средоточию этой гармонии охотно устремлялись все племена и народы. Кажется очень вероятным, что Тоньюкук, вооружившись китайскими космологическими концепциями и, по-видимому, почерпнув из китайских источников представление о сакральности Отюкена у кочевников с древних времен, повел тюркское войско из Черных песков с благословения кагана именно туда.
      В своих претензиях на Отюкен древние тюрки не были одиноки. История тюркоязычных племен, сформировавших сначала союз теле, а позже токуз-огузский союз, сумевший расправиться с Первым Восточнотюркским каганатом, позволяет ответить на вопрос, какую роль играл в их судьбах Хангай. Китайские источники под 611 г. упоминают в Отюкенской черни шесть племен: уйгуров, байирку, эдизов, тонра, боку и белых си. В том же порядке племена перечисляются и в записи под 629 г. [Малявкин, 1981, с. 87]. Разбив в 650 г. кагана Цюйби, китайцы поселили остатки его народа у горы Юйдуцюньшань (Отюкен) и поставили над ними тутука (военного губернатора) [Liu Mau-tsai, 1958, S. 156]. Согласно надписи из Могон Шине-Усу, в середине VIII в. эти места занимали карлуки и тюргеши, с которыми уйгуры сражались в Отюкене в 753 г. [Камалов, 2001, с. 81]. Нахождение там карлуков подтверждает и свод “Тан хуэйяо” [Зуев, 1960, с. 105; Камалов, 2001, с. 90]. Анализ событий, развернувшихся вокруг этого уголка Центральной Азии, позволяет думать, что особые чувства испытывала к нему уйгурская элита, так как Хангай был родиной ее предков - выходцев из телеских племен. Декларативные строки Терхинской надписи утверждают право уйгуров на владение этими землями именно постольку, поскольку ими распоряжались их прадеды, чьи могилы находятся здесь: “Мои предки правили (около) восьмидесяти лет. (Они правили) в земле Отюкен (и) Тегрес, на реке Орхон, что между этими двумя...” [Tekin, 1983(1), p. 49].
      Сопоставив данные трех уйгурских надписей (Терхинской, Тэсинской и надписи из Могон Шине-Усу), С.Г. Кляшторный реконструировал уйгурскую историографическую концепцию, согласно которой Отюкен до VIII в. уже был центром двух уйгурских объединений - элей. Первый эль просуществовал 200 или 300 лет, после чего был разгромлен и целый век пребывал в условиях иноплеменного господства, а затем возродился благодаря подвигам каганов из рода Яглакар. Спустя 80 лет этот эль погиб из-за предательства вождей бузуков. Отюкен на 50 лет перешел в руки тюрков и кыпчаков. Наконец, уйгурское владычество было восстановлено силами Кюль-бегбильге-кагана и его сына Турьяна, который принял тронное имя Элетмиш Бильге-каган [Кляшторный, 1987, с. 28]. Эта концепция отнюдь не была беспочвенной выдумкой, призванной оправдать захват чужих земель. В целом она подтверждается другими источниками, в связи с чем претензии уйгуров на Отюкен представляются вполне закономерными, и, кроме того, становится более понятным их пиетет к этой местности. Есть предположение, что там находился центр уйгурской власти еще в эпоху Первого Уйгурского каганата (647-689), а также его рукотворный священный центр, которым мог быть так называемый Голубой Дворец, руины которого обнаружены на берегу реки Цаган Сумын Гол, впадающей в Орхон [Kolbas, 2005, p. 303-327].
      Разгромив в 744 г. Второй Тюркский каганат и покончив со своими недавними союзниками по антитюркской коалиции, уйгуры основали центр своего государства примерно в тех же местах, где находилась орда тюркского кагана. Здесь они отстроили город Орду-Балык, развалины которого и поныне впечатляющи, известны под названием Карабалгасун. Для уйгуров, как и для их поверженных врагов, Отюкен олицетворял средоточие всех земных благ, однако было и отличие. С.В. Дмитриев обратил внимание на то, что в надписях времен Второго Тюркского каганата акцентируется хозяйственно-политическое значение Отюкена, а в уйгурских периода становления каганата (750-е гг.) сразу начинает фигурировать священная вершина Сюнгюз Башкан4, и весь регион приобретает сакральные черты. Автор вполне справедливо объясняет эту разницу в восприятии одной и той же местности: для уйгуров она была их исконной землей, а для осевших на Орхоне тюрков - не более чем благодатным краем, контроль над которым сулил много преимуществ [Дмитриев, 2009, с. 84-85].
      Уйгурская гегемония в Центральной Азии продолжалась без малого век, пока с верховьев Енисея по приглашению мятежного военачальника из племени эдизов не прибыли войска кыргызов и не сокрушили каганат. Бросается в глаза, что кыргызский каган не учредил свою ставку в долине Орхона, где уже существовала развитая инфраструктура - укрепления, поселения, пашни, пути сообщения, - а откочевал к горам Танну-Ола, на расстояние в 15 дней конного перехода [Бичурин, 1950, с. 356]. Вместо того чтобы воспользоваться земледельческим районом возле Орду-Балыка, кыргызы в 840 г. разорили его, сожгли жилища уйгурского кагана и его супруги, разбили триумфальную стелу, переломали даже каменные ступы и жернова [Киселев, 1957, с. 94-95]. Отюкенская чернь, овладеть которой стремились прежде многие народы, похоже, была им не нужна. В отличие от других обитателей Центральной Азии кыргызы не придали этой местности сакрального или политического значения и уступили ее другим народам, расселившимся по монгольским степям после падения Уйгурского каганата. Более того, источники не говорят о столкновениях кыргызов с какими-либо пришельцами, в первую очередь с набиравшими силу киданями, от которых они пытались бы отстоять свои территориальные приобретения в Монголии. Не вписывающееся в привычные центральноазиатские стандарты поведение кыргызов дало повод М. Дромпу назвать происходившие в те годы события “нарушением орхонской традиции” [Drompp, 1999, p. 390-403; Drompp, 2005, p. 200]. В чем суть этой традиции?
      Согласно предположениям Л. Мозеса, контролировать Отюкен в средние века означало контролировать всю Монголию, поэтому все кочевые народы от хунну до монголов, преуспевшие в создании сравнительно прочных государств в монгольских степях, основывали центр своей власти именно здесь, в долине Орхона. Соседние племена подчинялись хозяевам Отюкена. Те же кочевники, которые по каким-то причинам пренебрегли Отюкеном: юэчжи, теле, кереиты, татары, оказались неспособны консолидировать племена Центральной Азии5. С утратой этой сакральной территории рушилась система племенного подчинения, подобная феодальной (“вассал-лорд”), что иллюстрируется примерами жуаньжуаней, тюрков и уйгуров. Особый случай - кидани, о которых автор пишет сначала как об исключении из сформулированного им правила (они управляли Монголией не из Отюкена), а потом связывает гибель киданьской системы контроля над кочевниками с потерей ими Отюкена [Moses, 1974, p. 115-116]6. Между тем известно, что киданьская империя Ляо развалилась под ударами чжурчжэней раньше, чем кидани вывели свой гарнизон из города Чэн-Чжоу, являвшегося штаб-квартирой киданьского наместника в Монголии. Сюда прибыл в 1124 г. основатель государства Западное Ляо Елюй Даши в надежде сплотить племена против чжурчжэньской угрозы. Исследователи еще не пришли к единому мнению относительно места расположения этого города. Х. Пэрлээ, А.Л. Ивлиев, Н.Н. Крадин, С.В. Данилов и некоторые другие историки и археологи локализуют его в сомоне Дашинчилэн Булганского аймака Монголии и идентифицируют с городищем Чинтолгой балгас. В пользу этого говорит нахождение слоя, датированного уйгурской эпохой, под слоем киданьского времени, что согласуется с данными письменных источников о создании киданьского поселения Чэн-Чжоу на месте уйгурского города Хэдун. Другие специалисты помещают его на Орхоне, в районе столиц кочевых империй, что, хотя и не подтверждено пока археологически, представляется резонным с геополитической точки зрения. Во всяком случае, нахождение в долине Орхона киданьского города отмечено в летописях.
      Весьма любопытен и многозначителен эпизод появления на развалинах Орду-Балыка первого киданьского императора Елюй Абаоцзи. В 924-925 гг. Абаоцзи снарядил экспедицию в степи против туюйхуней, дансянов и цзубу. На пути в Восточную Джунгарию он в девятом месяце 924 г. прошел через долину Орхона, где приказал стереть надпись на стеле в честь уйгурского Бильге-кагана и вместо нее высечь надпись по-киданьски, по-тюркски и по-китайски, чтобы увековечить свои славные деяния [Wittfogel, Feng Chia-sheng, 1949, p. 576; Дробышев, 2009, с. 83-85]. Кроме того, из реки взяли воды, а со священной горы - камней и доставили все это на исконные киданьские земли, где воду вылили в Шара-мурэн, а камни возложили на родовую гору киданей, что должно было символизировать поднесение дани реками и горами [Bretschneider, 1888, p. 256]. Видимо, эти действия следует расценивать как признание киданьским лидером сакрального значения этой местности. Однако занимать ее он тоже не стал и предложил бежавшим от кыргызского погрома уйгурам вернуться на Орхон, но те отказались.
      После киданей в центральной части Монголии возвысились кереиты, вожди которых, возможно, имели ставку на Орхоне - город Тахай-балгас [Ткачев, 1987, с. 55]. Из “Сокровенного сказания монголов” следует, что орда Ван-хана кереитского находилась в “Тульском черном бору”, что, впрочем, больше подходит к образу покрытой лесом горы Богдо-ула у реки Тола, возле которой ныне раскинулась монгольская столица Улан-Батор. Ван-хан оказался одним из последних противников Чингисхана в монгольских степях. Персидский историк Рашид ад-Дин в Отюкен помещает найманов [Рашид ад-Дин, 1952, с. 136]; это согласуется с этнической картой дочингисовой Центральной Азии, если понимать под Отюкеном именно Хангай.
      Когда Монголия была объединена под властью Чингисхана и начали складываться основы государственности, не мог не возникнуть вопрос выбора центра государства. Родные кочевья великого монгола мало подходили для этой масштабной задачи, так как располагались в стороне от степных магистралей. Едва ли случайно взгляды представителей “золотого рода” борджигин обратились на Орхон. Н.Н. Крадин пишет, “Местоположение будущей столицы было обусловлено, в первую очередь, геополитическими преимуществами. Из долины Орхона гораздо удобнее контролировать и Китай, и торговые пути через Ганьсу, и совершать походы на Джунгарию и Восточный Туркестан. Возможно, что это было также связано с особой сакральной привлекательностью этих мест, обусловленной тем, что здесь располагался исторический центр более ранних степных империй” [Крадин, 2007, с. 44-45; Крадин, 2008, с. 340]. С.В. Дмитриев обосновывает этот выбор монголами (точнее, хаганом Угэдэем) сильным идеологическим влиянием уйгурских советников - признанных учителей государственного строительства Монгольской империи, раскрывших перед своими патронами связь между священными горами и благополучием государства, которую автор удачно назвал “имперским фэншуем” [Дмитриев, 2009, с. 87, 89]. Эта связь отражена в известной легенде о происхождении уйгуров и о том, как коварный танский соглядатай обманом получил доступ к священной вершине уйгуров и унес оттуда наделенные особой благодатью камни, после чего уйгурская держава пришла в полный упадок. Легенда излагается в “Юань ши” (“Истории династии Юань”) и гласит следующее:
      «Бар-чжу-артэ тэ-гинь был И-ду-гу; И-ду-гу был титул князей Гао-чана. В прежние времена они жили в стране уйгуров; там есть гора Голин, из которой текут 2 реки, они называются Ту-ху-ла и Сэ-лэн-гэ. Однажды над деревом между двумя реками появился чудный свет. Жители пошли туда, чтобы посмотреть, что это значит. На дереве показался нарост (опухоль) по виду, как живот беременной женщины. После этого свет часто показывался. После 9-и месяцев и 9 дней нарост на дереве лопнул и вышли пять мальчиков. Тамошние жители взяли их на воспитание; младшего из них звали Бу-кя-хан. Выросши, он подчинил себе тех жителей и их страну и стал царем. Более чем после 30 царей, к которым переходил престол, явился Юй-лунь-ти-гинь, сражавшийся много раз с людьми Тан. После долгого времени они стали совещаться, чтобы заключить союз на основании родства, дабы окончить войну и заняться упорядочиванием (дел) народа. Тогда Тан дали княжну Цзин-лянь Йе-ли Тегину, сыну Юй-лунь Тегина. Они жили у горы Голин, на Пе-ли-по-ли-та (т.е. таг), т.е. на горе, обитаемой женщиной. Кроме того там была гора Тянь-че-ли-юй та-ха, т.е. “гора суда небесного”, на нем (или близ него, их?) был утес (камень-гора), который называли Гу-ли-т’а-га (Ху-ли-та-ха), т.е. “гора счастья” (Кутлук-Таг). Когда послы Тан пришли туда с соглядатаем, то он сказал: “Величие и могущество Голина состоит в этой горе; эту гору надо уничтожить, чтобы ослабить это царство”. Поэтому они сказали Юй-лунь-Тегину: “Касательно заключения брака мы имеем до тебя просьбу, исполнишь ли ты ее? Камень на Горе Счастья для тебя бесполезен, а Тан желают обладать им”. Юй-лунь-Тегин отдал им камень. Но камень был велик и его не могли увезти. Тогда люди Тан раскалили его сильным огнем и полили вином и уксусом. Тогда камень распался и его унесли на носилках. Тут испустили жалобные вопли птицы и четвероногие животные в царстве уйгурском. По прошествии 7-и дней Юй-лунь-Тегин умер. Всевозможные несчастья и бедствия появились, народ жил в беспокойстве, и часто погибали и занимавшие престол. Поэтому они переселились в Цзао Чжоу, т.е. в Хо-чжоу» [Радлов, 1893(1), c. 63-64]7.
      Легенда оказалась очень живучей, обитатели орхонской долины хорошо помнили ее даже в конце XIX в. Монголы называли гору так же, как и уйгуры, - Гора Счастья (по-монгольски Эрдэни-ула) и рассказывали, что здесь было закопано монгольское счастье, но китайцы разломали гору и увезли в Пекин. Вместе с горой в Китай ушло и монгольское счастье, поэтому китайцы стали богатыми, а монголы обеднели. Однако в отличие от уйгурской легенды монгольская имела оптимистичный финал. Одна старуха-шибаганца, т.е. мирянка, принявшая восемь буддийских обетов, села на том месте, где была гора, и стала призывать благополучие - талаху, отчего степь там получила название Далалхаин-тала. Она оставила китайцам золото и серебро, а монголам возвратила счастье, состоявшее в плодородии скота [Радлов, 1892, с. 91-92]. Ни о каких уйгурах нет и речи, зато основные идеи переданы точно.
      Н.М. Ядринцев записал и другой вариант легенды, по которому “Темир-Тогон-хан жил во дворце Хара-Балгасун; он взял баранью лопатку и положил в тулуп, потом взял Цаган-эде (молочную пищу) и положил в ведро, потом налил в котел молока, на блюдо положил сыр (бислык), стрелу счастья и все зарыл на степи толагай и отслужил молебен. Этим он старался призвать счастье от китайцев и передать монголам” [Радлов, 1892, с. 92].
      Мы не касаемся здесь истории Каракорума, так как она уже неоднократно была описана в научной литературе. К проблеме происхождения его названия мы еще вернемся, а здесь упомянем лишь, что этот город выполнял столичные функции короткое время, между 1235 (наиболее обоснованная дата его закладки) и 1260 гг., когда хаган Хубилай перенес столицу в Пекин. Согласно заведенной традиции, в годы правления монгольской династии Юань в Китае (1279-1368) в Каракоруме жил наследник юаньского престола, по существу являвшийся управителем собственно Монголии. После падения Юань столичные функции этого города не были восстановлены, а весной 1380 г. он был занят и разгромлен китайскими войсками, после чего практически утратил всякое значение в жизни монгольского общества. Однако место его расположения по-прежнему несло некоторый отпечаток сакральности, что можно предполагать на основании того факта, что именно там в 1585 г. Абатай-хан основал первый в Халхе (Северной Монголии) буддийский монастырь Эрдэни-Дзу.
      В 2004 г. богатая памятниками истории и культуры долина Орхона с примыкающими к ней землями площадью около 150 тыс. га была включена в Список объектов природного и культурного наследия ЮНЕСКО [Urtnasan, 2009]. Здесь интенсивно развивается туризм, в том числе международный, продолжаются археологические и другие исследования.
      В наши дни в монгольском обществе дискутируется вопрос о перспективах перенесения столицы государства на Орхон, в район Хархорина, где некогда располагалась столица Монгольской империи. Этот шаг мог бы иметь как символическое, так и чисто утилитарное значение, и если первое говорит само за себя, то последнее объясняется существенно более благоприятными природно-климатическими условиями долины Орхона по сравнению с долиной Толы, вдоль которой протянулась нынешняя монгольская столица. Господствующий в зимние месяцы (с ноября по март включительно) безветренный антициклональный режим погоды способствует формированию устойчивых температурных инверсий, которые приводят к застаиванию воздуха над Улан-Батором и накоплению в нем взвешенных частиц - пыли, копоти и т.п. Процессы самоочищения атмосферы в зимнее время проявляются здесь очень слабо, так как город со всех сторон окружен горами. На зимний период приходятся самые значительные по объему выбросы продуктов неполного сгорания твердого топлива, что ведет к накоплению в воздухе и на поверхности почвы загрязняющих веществ [Gunin, Yevdokimova, Baja, Saandar, 2003]. Этих минусов лишена хорошо проветриваемая орхонская долина.
      Касаясь естественно-исторического аспекта проблемы, своевременно задать вопрос: чем же мог являться Отюкен с геоморфологической точки зрения? Словосочетание “Отюкен йыш”, обычно переводимое как “Отюкенская чернь”, т.е. тайга, указывает на горный лес, так как долины юго-восточного Хангая заняты степями сегодня и, вероятнее всего, были ими заняты в историческом прошлом, а лесные массивы (как правило, в виде островных лесов) располагаются на северных склонах гор, поскольку интересующая нас территория входит в природную зону экспозиционной лесостепи. Термин “йыш” мог обозначать горный лес, нагорье [Clauson, 1972, с. 976]. В.В. Радлов в своем “Словаре тюркских наречий” переводил его как “Bergwald” (“горный лес”), отмечая, что это “северная часть Хангая”. Собственно же “чернь”, т. е. “темная чернь” (“das dunke (dichte) Waldgebirge”), по его мнению, передается термином “тун кара йыш” [Радлов, 1893(б), с. 498]. Поэтому некоторое сомнение вызывает довольно широко распространенная трактовка древнетюркского “йыш”, основанная на лексике современных тюркских языков Саяно-Алтая, где это слово означает так называемую черневую тайгу, в которой преобладают создающие сильное затенение ель и пихта. Дело в том, что на Хангае широко представлена светлохвойная тайга, сложенная главным образом лиственницей сибирской - деревом с достаточно ажурной, светлой кроной, хорошо адаптировавшимся к засушливым условиям Центральной Азии. Практически всегда с лиственницей соседствует береза, быстро захватывающая территории, где лес по каким-либо причинам погиб. Оба эти дерева издревле пользовались у тюркских народов почитанием, их считали “светлыми” и верили, что на них останавливаются добрые духи [Герасимова, 2000, с. 28]. Они являются светлыми и визуально, поэтому состоящие из них леса также светлы и прозрачны. Лишь после дождя или сильной росы кора лиственниц становится темной.
      В хозяйственном отношении горный лес, конечно, небесполезен для кочевника, так как дает древесину, всегда нужную в быту и для изготовления вооружения, служит охотничьим угодьем и местом произрастания лекарственных растений и ягод, а также пастбищем для домашнего скота, особенно весной после таяния снега. Не случайно украинский исследователь В.А. Бушаков выводит название этой местности из древнетюркского *ötügän (“удобное горное пастбище”, “место бывшей стоянки”) [Бушаков, 2007, с. 192-196], что перекликается с древнетюркским словом jïš (“нагорье с долинами, удобными для поселений”) [Древнетюркский словарь, 1969, с. 268], нередко идущим с Отюкеном в паре и представляющимся более точным, чем современное значение этого слова “чернь”. Смысловая параллель Отюкену прослеживается в монгольском слове “хангай”, обозначающем не только горную систему, но и “гористую и лесистую местность, обильную водой и плодородную” [Большой академический монгольско-русский словарь, 2002, с. 38]. Порой подчеркивается функция Отюкена как укрытия от врагов, укрепленного самой природой.
      И тем не менее кочевые этносы всегда предпочитали степь, тогда как лес в целом был для них чужим и даже враждебным. Трудно представить также, даже с учетом сложной этногенетической судьбы, чтобы тюркские и уйгурские правящие кланы придерживались лесных ландшафтов, а их подданные населяли степные ландшафты. Поэтому, на наш взгляд, средневековые владельцы Отюкена ставили в его наименовании акцент на пастбищах, а не на лесе.
      П.Б. Коновалов считает, что культ Отюкена суть “сакрализированная экологическая по своей сущности этнополитическая концепция Родины” [Коновалов, 1999, с. 181]. Это утверждение нисколько не противоречит самой семантике термина, но не объясняет, что же в этой концепции экологического. К сожалению, практически полностью отсутствует информация, чтобы судить, чем могло отличаться поведение людей по отношению к природе в Отюкене от их поведения за его пределами. Можно лишь предполагать более предупредительное обращение с природными богатствами и запрет на некоторые виды природопользования ввиду сакральности этой территории. Но каких-либо прямых подтверждений этому нет.
      Несмотря на все вышеизложенное и кажущиеся очевидными идентификации, вопрос о рубежах Отюкена по-прежнему остается открытым. Можно ли ставить знак равенства между Отюкеном и Хангаем или относить к Отюкену только юго-восточный Хангай, или же следует ограничиваться долиной Орхона с окружающими ее горами? В литературе представлены все три точки зрения, а с учетом тувинского Отюкена, с которого мы начали статью, их будет четыре. Между тем ответ кроется в рунических текстах, причем наиболее точны и информативны надписи, высеченные на камнях в прославление подвигов уйгурского Элетмиш Бильге-кагана (747-759).
      Стелы с надписями маркировали местонахождение ставок, учрежденных Элетмиш Бильге-каганом в нескольких местах на территории Хангайского нагорья вскоре после победы над тюргешами и карлуками. Некоторые из них сохранились до наших дней. Складывается впечатление, что каган быстро и методично “столбил” свои земли, разбивая в военных походах врагов и прочерчивая по окраинам Хангая границы своих владений. В идеале на востоке Азии правитель имел пять ставок: четыре по сторонам света и одну центральную, как это было, например, у киданьских и чжурчжэньских императоров; кочевники в действительности могли ограничиваться двумя - северной и южной. В данном случае вопрос заключается в том, какую из известных ставок уйгурского кагана следует считать центральной, ибо логически она-то и должна была размещаться в самом сердце Отюкена. С.Г. Кляшторный признал за таковую Орду-Балык, с чем нельзя не согласиться, хотя остается сомнение, что именно ее помещает в середину Отюкена надпись на “Селенгинском камне” из Могон Шине-Усу:
      «Поразительное совпадение древнетюркской и современной гидронимики дает возможность уверенно локализовать обе ставки уйгурского кагана. Одна из них, “в середине Отюкена”, была известна из погребальной надписи Элетмиш Бильге-кагана в Могон Шине-Усу; еще до того она была обнаружена археологически - это Ордубалык (городище Карабалгасун). Вторая, западная, “в верховьях [реки] Тез” (современная р. Тэс), расположена на территории Юго-Восточной Тувы. Здесь, в междуречье Каргы (Карга нашего текста) и Каа-хема (Древнетюркское Бургу), на прибрежном островке озера Тере-холь, С.И. Вайнштейном была обнаружена дворцовая постройка уйгурского времени [Кляшторный, 1983, с. 121]. Эта постройка известна под именем Пор-Бажын. Она два сезона (750 и 753 гг.) служила центром летних кочевий Элетмиш Бильге-кагана и как минимум однажды - его сына и наследника Бёгю-кагана. Окружавшая ее местность была запретной» [Кляшторный, 2010, с. 254-257].
      К сожалению, сохранность рунических надписей, описывающих возникновение или, точнее, возрождение уйгурского государства в середине VIII в., оставляет место для различных истолкований пределов Отюкена и его центра. В прочтении Терхинской надписи Талата Текина приводятся рубежи как Отюкена, так и, отдельно, границы каганских пастбищ в его пределах, причем последние легко и, по-видимому, корректно соотносятся с современными топонимами, лежащими на рассматриваемой территории. По Текину, Элетмиш Бильге-каган так описывает свои владения: “Мои летние пастбища лежат на северных (склонах гор) Отюкен. Их западная часть - это верховья (реки) Тез, а их восточная (часть) - это Канъюй и Кюнюй... Мои собственные долины (луга) лежат (в) Отюкене” [Tekin, 1983(1), p. 51]. Согласно комментарию ученого, под именем Канъюй (Q(a)ñuy) скрывается правый приток Селенги - река Хануй-Гол, а Кюнюй (Kün(ü)y) - это правый приток Хануй-Гола - р. Хунуй. Обе реки стекают с северных склонов Хангая. Вместе с верховьями Тэсийн-Гола получается четкая и вполне правдоподобная локализация пастбищ уйгурского кагана на севере этой горной системы или, во всяком случае, к северу от ее магистрального хребта.
      Сложнее обстоит дело с границами Отюкена: “Его северная (часть) - это Онгы Таркан Сюй (?), принадлежащая враждебным племенам и (враждебному) кагану; его южная часть - это Алтунская чернь (т.е. горы Алтай), его западная часть - это Когмен (т.е. горы Танну-Ола), и его восточная часть - это Колти (?)” [Tekin, 1983(1), p. 51]. Для топонима, читаемого им как Онгы Таркан Сюй, Текин не предложил никакой идентификации, не соглашаясь в то же время с вариантами перевода этой части фразы М. Шинеху и С.Г. Кляшторного8. У нас также нет оснований для каких-либо предположений на этот счет. Возможно, это какой-то крупный географический объект (горный хребет, к примеру), лежащий где-то к северу за Селенгой. Алтай как южный рубеж Отюкена требует пояснения. Вероятно, здесь речь не идет о Монгольском Алтае на всем его протяжении, а лишь об его отрогах, огибающих Хангай с юго-запада, и, быть может, также о Гобийском Алтае, простирающемся еще южнее. Включение Алтунской черни в состав Отюкена весьма значительно раздвигает его пределы и, насколько нам известно, нигде больше не встречается. Упоминание гор Танну-Ола как западной части (точнее, границы) Отюкена особых возражений не вызывает. Наконец, остается лишь сожалеть о том, что ничего не известно о его восточной части. Слово “Колти” (költ) у Текина оставлено без комментариев. Поскольку от Орхона в том месте, где находился Орду-Балык, почти на 400 км к востоку простирается сравнительно ровная легкопроходимая местность, вряд ли следует искать там естественных преград, которые могли бы служить восточной границей Отюкена, если не принимать за таковую собственно окончание Хангайских гор. К тому же протекающая восточнее Тола обычно перечисляется среди подвластных каганам земель, но никогда не несет какой-либо граничной функции, во всяком случае, как только в Центральной Монголии бывали разбиты все враги. Дальше лежит Хэнтэй, существенно менее пригодный для кочевой жизни по сравнению с Хангаем. Может быть, местонахождение загадочного Колти надо искать там.
      В Терхинской надписи дважды говорится об учреждении Элетмиш Бильге-каганом своей ставки и обнесении ее стенами “посредине Отюкена, к западу от священной вершины Сюнгюз Башкан” [Кляшторный, 1980, с. 92, 94]. Учитывая, что стела с надписью обнаружена в местечке Долон-мод на территории современного сомона Тариат (Архангайский аймак), в двух километрах к югу от склонов хребта Тарбагатай и 12 километрах западнее озера Тэрхийн-Цаган-Нур, а в самой надписи говорится о распоряжении кагана вырезать ее на камне там, где была учреждена его ставка, можно предположить местонахождение центра уйгурского Отюкена именно здесь.
      В пользу этого предположения говорит следующее наблюдение. Обращает на себя внимание чередование употребления Элетмиш Бильге-каганом определений “там” (anta) и “здесь” (bunta) в надписях на стелах по отношению к своим ставкам, а также к местонахождению “плоских” и “грузных” камней, на которых он повелел начертать свои “вечные письмена”, и соотнесение этих объектов с центром Отюкена. В Терхинской надписи “здесь” - это местность к западу от озера Тэрхийн-Цаган-Нур, близ священной горной вершины: “.. .я провел лето посредине Отюкена, к западу от священной вершины Сюнгюз Башкан. Я повелел поставить здесь (свою) ставку и возвести здесь стены. Свои вечные письмена и знаки здесь на плоском камне я повелел вырезать.” [Кляшторный, 1980, с. 92; Кляшторный, 2010, с. 41; Tekin, 1983(1) с. 50]. В надписи из Могон Шине-Усу (местность примерно в 360 км к северо-западу от Улан-Батора в Сайхан-сомоне Булганского аймака) об этом же самом месте сказано несколько иначе: “. там я провел лето, там я велел устроить свой дворец, там я велел построить стены” и там же велел вырезать на камне свои “тысячелетние знаки” [Малов, 1959, с. 40; Кляшторный, 2010, с. 63]. Кроме того, эта надпись добавляет, что где-то в том месте сливаются реки Ябаш и Тукуш [Рамстедт, 1912, с. 43; Малов, 1959, с. 40; Кляшторный, 2010, с. 63]. Вероятнее всего, это нынешние Хойд-Тэрхийн-Гол и Урд-Тэрхийн-Гол. За священную вершину можно принять потухший вулкан Хорго, находящийся к северо-востоку от Тэрхийн-Цаган-Нура и от каганской ставки. Его необычная внешность, с глубоким, заполненным водой и частично заросшим лесом кратером, по-видимому, должна была производить на кочевников достаточно сильное впечатление9. Наличие этой святой горы вовсе не должно было препятствовать существованию в Хангае других сакральных гор, где отправлялись соответствующие культы, в том числе и на Орхоне. Этому отнюдь не противоречит и сообщение китайского источника о том, что первый уйгурский правитель Кутлуг Бильге Кюль каган (742-747) “жил на юге, на бывшей тукюеской земле; а теперь поставил орду между горами Удэгянь и рекою Гунь.” [Бичурин, 1950, с. 308], т.е. между Отюкеном и Орхоном. Что может означать эта географическая привязка? Место на левом берегу Орхона? Разумеется, ставку правителя уйгуров не размещали на горных склонах, а вот ее расположение в речной долине у подножия священной горы древних тюрков по имени Отюкен (=монгольская Эрдэни-ула?) вполне вероятно, как вероятно и то, что его преемник Элетмиш Бильге-каган мог поставить временный военный лагерь в паре сотен километров по прямой к северо-западу, а долину Орхона использовать сначала в качестве южной ставки и лишь потом возвысить ее до столичного статуса.
      Таким образом, та местность, которая, согласно ее уйгурскому владельцу, представляла собой центр Отюкена, локализуется довольно уверенно, хотя мы воздержимся от утверждения, что эта задача решена окончательно и находки новых рунических надписей или новое, более точное прочтение уже введенных в научный оборот не внесут серьезных корректив. На сегодняшний день, зная предполагаемый центр и места каганских ставок, можно заключить, что в эпоху сложения Уйгурского каганата границы Отюкена фактически совпадали с границами Хангайского нагорья.
      Однако даже если считать центр Отюкена обнаруженным, нам еще предстоит ответить на вопрос, почему столица Уйгурского каганата располагалась в другом месте. Ответ представляется простым: местоположение столицы должно было отвечать соображениям безопасности от набегов врагов и быть комфортным для жизни, удобно расположенным для прохода торговых караванов и осуществления контроля над своими соплеменниками и подчиненными народами. Долина Орхона в этом плане гораздо предпочтительнее узкой котловины Тэрхийн-Цаган-Нура, даже несмотря на свою большую открытость для вражеских вторжений. Орду-Балык был не просто “стольным градом” уйгуров, а также ремесленным, земледельческим и торговым центром и перевалочной базой для китайского шелка и других товаров. Отсюда быстрее и проще посылать конницу для подавления мятежей в своем государстве или в слабеющей Танской империи. Там же, вероятно, находились святыни Первого Уйгурского каганата, наличие которых могло иметь существенное значение для основания этого военнополитического и экономического узла Центральной Азии. Даже если они не сохранились ко времени возвращения уйгуров на Орхон в качестве победителей, должна была передаваться память о них. Наконец, давно окультуренная орхонская долина могла привлекать согдийцев, которых было немало среди уйгуров и чье культурное влияние на последних оценивается историками как весьма значительное.
      Изложенное подталкивает нас к предположению, что можно говорить о двух центрах Отюкена уйгуров - географическом и политическом. Первый примерно совпадал с центром Хангайского нагорья, второй находился на юго-восточной окраине Хангая, в долине Орхона, и кроме политической роли играл также роль сакрального центра. О последнем говорит надпись из Могон Шине-Усу: “У слияния (рек) Орхон и Балыклыг повелел тогда воздвигнуть державный трон и государственную ставку...” [Кляшторный, 2010, с. 65].
      Если же не проводить этого различия и вслед за многими специалистами предполагать, что центр Отюкена располагался в районе среднего Орхона, там, где Элетмиш Бильге-каган приказал воздвигнуть Орду-Балык, то искать священный Сюнгюз Башкан придется восточнее. Этот поиск не сулит быстрых и надежных идентификаций вследствие господства в современной топонимии Монголии собственно монгольских названий. В 20 км от развалин Орду-Балыка точно на восток, на противоположной стороне долины Орхона, находится безлесная горная вершина с довольно характерным для Монголии именем Баясгалан-Обо, что значит “Радостное обо”10 (абсолютная высота 1658 м). Еще почти 60 км восточнее возвышается Цэцэрлэг-ула (“Сад-гора”, 1966 м). Очевидно, своим названием она обязана покрывающему ее лесу. Какая из этих гор была священной, и, вообще, из них ли нужно делать выбор, остается неизвестным. Обе слишком далеки от Орду-Балыка, чтобы магически ему покровительствовать, а чем-либо заметно выделяющихся вершин ближе к уйгурской столице нет.
      Сверх того ни Терхинская, ни Тэсинская надписи не дают сколько-нибудь точной восточной границы Отюкена. В добавление к неясному “Колти” Терхинской надписи Тэсинская приводит название восточной ставки кагана: “На востоке, в Эльсере, (?) он поселился” [Кляшторный, 1987, с. 33; Кляшторный, 2010, с. 89], но какая местность скрывалась под топонимом “Эльсер”, неизвестно, тем более что само это слово читается неуверенно. В этом случае возникает дилемма: либо Орхон - не центр Отюкена, а скорее его восточная часть, либо Отюкен простирался дальше на восток и, вероятно, включал Хэнтэй. В пользу второго предположения свидетельствует надпись на “Стеле о заслугах идикутов Гаочан-ванов” 1334 г., согласно которой с горы Хэлинь в земле уйгуров стекают Селенга и Тола. Хэлинь - это “колыбель” уйгуров, место, где якобы появились на свет чудесным образом прародители этого народа и где позже стояла столица каганата [Дмитриев, 2009, с. 79]. О том же повествует и цитированная выше легенда из “Юань ши”.
      Между тем упомянутые реки берут начало в разных горных системах на территории Монголии: Селенга - в Хангае, а Тола - в Хэнтэе. Проще всего объяснить это несоответствие ошибкой, допущенной авторами легенды. Но не могло ли быть так, что гора Хэлинь символизировала обе горные системы Монголии, покрытые лесом, - Хангай и Хэнтэй? Обе удовлетворяют понятию “Отюкен йыш”, если “йыш” переводить как “лесистые горы”, причем Хэнтэй с его черневой тайгой имеет для этого даже больше оснований, чем Хангай. Следует помнить также, что, с одной стороны, Селенгинское среднегорье, т.е. сравнительно невысоко поднятая и слаборасчлененная поверхность между упомянутыми горными системами, тянущаяся вдоль долин Толы, Орхона, Хара-гола, Шарын-гола, не воспринимается как отчетливая граница между Хангаем и Хэнтэем, и, с другой стороны, вершины Хангая имеют пологие очертания и также не кажутся резко отделенными от соседних горных ландшафтов. Поэтому можно высказать осторожное предположение, что, по крайней мере в некоторых случаях словом Отюкен в средневековье обозначались Хангай и Хэнтэй вместе. Тогда за центр этой территории вполне можно будет принять орхонскую долину. В самом деле, ведь рубежи Уйгурского каганата, как и его исторических предшественников, простирались на восток до Большого Хингана, а отнюдь не ограничивались неоднократно упоминающейся в рунических текстах р. Толой. Впрочем, большинство источников не подтверждает этой гипотезы.
      Древние тюрки, возможно, вкладывали в понятие “Отюкен” иное, более узкое содержание, чем уйгуры. Вспомним историю их появления в долине Орхона в конце VII в. Каган Кутлуг, возглавлявший тюрков в 682-692 гг., отдал приказ Тоньюкуку вести тюркское войско, после восстания против Тан некоторое время пребывавшее в Черных песках, о чем уже говорилось выше, и тот привел тюрков в место, которое сам он обозначил как “лес Отюкен”. Несомненно, речь идет о юго-востоке Хангая и, быть может, даже об окрестностях конкретной горной вершины. Когда по долине Толы туда пришло огузское войско, тюрки смогли выставить против него две тысячи воинов [Малов, 1951, с. 66], следовательно, общее их число вряд ли превышало восемь-девять тысяч человек. Для заселения всего Хангая это очень мало, а для долины Орхона и окрестных земель - вполне подходящее население, способное удержать в своих руках это плодородное и сакральное место. Обосновавшись на Орхоне, тюрки подчинили себе всю Центральную Азию и истерзали набегами земли Северного Китая. После этого Кюль-Тегин вполне мог утверждать, что Отюкен идеально подходит для созидания племенного союза. Избавившись от китайской неволи и укрывшись в лесистых горах, обильных водой и хорошими пастбищами, тюрки могли применять этот топоним в узком смысле к юго-восточной части Хангая, к тому месту, куда их привел Тоньюкук, тогда как уйгуры, опираясь на свою историческую память, распространяли его на весь Хангай.
      Долина Орхона оставила еще одну загадку. Откуда там появился топоним “Каракорум”? Его тюркское происхождение можно считать доказанным, но почему именно это слово послужило названием монгольской столицы? Если его переводить буквально как “осыпь черных камней” [Древнетюркский словарь, 1969, c. 460]11, то естественно возникает вопрос: есть ли где-то поблизости такая осыпь, достаточно внушительная, чтобы дать имя городу? Возвышающаяся западнее Каракорума гора Малахитэ в этом отношении не выделяется среди других таких же гор; нет выдающихся черных осыпей на Эрдэни-уле и других окрестных горах, хотя темноцветные изверженные горные породы местами встречаются. Зато большое, зрелищное поле черной застывшей лавы распростерто подле вулкана Хорго, склоны которого усеяны черными лавовыми обломками. Выше мы предположили, что недалеко от этого вулкана находилась центральная походная ставка Элетмиш Бильге-кагана, теперь можно пойти дальше и высказать догадку, что она-то и могла называться Каракорумом. Возможно, Элетмиш Бильге-каган вошел в народную память номадов как фактический создатель Второго Уйгурского каганата и затмил славу своего предшественника, поэтому название его орды передавалось из поколения в поколение, даже если сама она просуществовала недолго, уступив пальму первенства Орду-Балыку. Джувейни сообщает, что столица Монгольской империи, построенная по приказу Угэдэя, тоже называлась Орду-Балык, хотя лучше известна под именем Каракорума [Juvaini, 1997, с. 236]. То, что обе ставки - уйгурская и монгольская - имели одинаковое имя, неудивительно, так как название “Город-дворец” отвечало их высокому статусу, а легендарное название Каракорум могло оказаться актуальным в XIII в., когда потребовалось дать достойное имя столице победоносного монгольского государства. С.В. Дмитриев объясняет его происхождение идеологическим влиянием уйгуров и отмечает, что впервые оно фиксируется как Caracoron в донесении Плано Карпини. Впоследствии это название воспроизводится у Рубрука, в трудах Джувейни, Рашид ад-Дина и других историков и становится общеизвестным [Дмитриев, 2009, с. 79]. Однако оно не пережило даже Юаньскую эпоху: в 1312 г. город официально был переименован в Хэнин, что значит “Гармоничный мир” [Pelliot, 1959, p. 165].
      Но как же быть с утверждениями Джувейни и Рашид ад-Дина, что город получил имя по названию горы Каракорум? “Мнение уйгуров таково, что начало их поколения и приумножения было на берегах реки Орхон, стекающей с горы, которую они называют Кара-Корум; город, построенный Каном (Угэдэем. - Ю.Д.) в нынешнем веке, тоже зовется по имени этой горы” [Juvaini, 1997, p. 54]. Гора должна была быть велика, так как, согласно тому же источнику, с нее стекают 30 рек, и по каждой реке обитает отдельный народ. Уйгуры образуют две группы на Орхоне [Juvaini, 1997, p. 54]. В этом случае совершенно резонно считать Каракорум синонимом Хангая. Однако, оказывается, есть в тех краях горы покрупнее этой. Ссылаясь на устные сообщения, Рашид ад-Дин пишет следующее:
      “Рассказывают, что в стране Уйгуристан имеются две чрезвычайно больших горы; имя одной - Букрату-Бозлук, а другой - Ушкун-Лук-Тэнгрим12; между этими двумя горами находится гора Каракорум. Город, который построил Угедей-каан, также называется по имени той горы. Подле тех двух гор есть гора, называемая Кут-таг. В районах тех гор в одной местности существует десять рек, в другой местности - девять рек. В древние времена местопребывание уйгурских племен было по течениям этих рек, в [этих] горах и равнинах. Тех [из уйгуров], которые [обитали] по течениям десяти рек, называли он-уйгур, а [живших] в [местности] девяти рек - токуз-уйгур. Те десять рек называют Он-Орхон, и имена их [следуют] в таком порядке: Ишлик, Утингер, Букыз, Узкундур, Тулар, Тардар, Адар, Уч-Табин, Камланджу и Утикан” [Рашид ад-Дин, 1952, с. 146-147].
      Из перечисленных гор более-менее уверенной локализации поддается лишь Кут-таг, а перечисленные десять рек, вероятно, принадлежат бассейну Орхона, причем сам Орхон как самостоятельная река здесь не фигурирует. Любопытно название р. Утикан, созвучное с Отюкен.
      Напрашивается происхождение топонима “Каракорум” от “Отюкенской черни”. Оно выглядит вполне убедительным для русскоязычного читателя, когда существительное “чернь” совершенно естественно перетекает в прилагательное “черный”, но в древнетюркском “йыш” нет и намека на черный цвет. Почему произошла эта замена одного топонима другим? Можно предположить, что первоначально “Каракорум” являлся существенно более узким понятием, относившимся к окрестностям одноименного города, а уйгурское “Отюкен йыш” просто сменилось монгольским “Хангай”, имеющим то же самое значение и ныне именующим горную систему на севере Монголии. Кстати, топоним Хангай не встречается в труде Рашид ад-Дина, из чего можно заключить, что для него Каракорум был равен Хангаю, как мы и предположили выше. Между тем последний раз топоним Отюкен встречается в знаменитом словаре Махмуда Кашгарского, составленном в 1072-1074 гг., где указывается, что Отюкеном называется местность “в татарских степях вблизи от Уйгур” [Махмуд ал-Кашгари, 2005, с. 166]. Смена этнической и языковой доминанты в степях привела к его забвению. Учитывая “странное замалчивание” Рашид ад-Дином Хангая и неоднократные упоминания горы Каракорум, остается лишь полагать, что Каракорум и есть Хангай, как его понимали монголы в XII-XIV вв.
      Итак, подводя итоги, выскажем предположение, что монгольское название Хангай закрепилось за той же самой территорией, которую уйгуры называли Отюкеном, а кочевники эпохи Монгольской империи - Каракорумом.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      * Считаю своим приятным долгом поблагодарить С.Г. Кляшторного и Д.В. Рухлядева (ИВР РАН, С.-Петербург) за полезные замечания, советы и помощь в ознакомлении с работами турецких ученых.
      1. Написание этого географического названия варьируется в трудах различных авторов. Мы придерживаемся написания “Отюкен”, сохраняя авторские варианты в цитируемых работах. О различных китайских вариациях этого топонима см.: [Малявкин, 1989, с. 116-117].
      2. Есть мнение, что известный по китайским хроникам город жуаньжуаней Мумочэн мог располагаться около горы Мумэ-Толгой на р. Тамир - левом притоке Орхона [Шавкунов, 1978, с. 19].
      3. Де Рахевильц также полагает, что монгольское “этуген” связано с Отюкеном, этим “священным лесом тюрков” [Rachewiltz, 1973, p. 28].
      4. Название этой вершины могло происходить от тюркского süŋü (“копье”), что, однако, не прибавляет ясности в поисках ее местонахождения. В ходе ревизии и уточнения своих переводов уйгурских рунических памятников С.Г. Кляшторный предположил, что речь идет о двух разных вершинах - Сюнгюз и Ханской Священной вершине [Кляшторный, 2010, с. 41, 46]. К аналогичному выводу еще ранее пришел Т. Текин. По его мнению, каганская ставка находилась на западных склонах гор Ас-Онгюз и Кан-Ыдук [Tekin, 1983(1), p. 50]. Более того, Текин увидел здесь слово as, отмеченное у Махмуда Кашгарского со значением “белый”, и в итоге перевел As Öŋüz как “белоцветная” [Tekin, 1983(2), S. 815-816]. Так священная вершина приобрела дополнительный немаловажный маркер. Профессор Лейпцигского университета Йоханнес Шуберт, участник экспедиций в Монголию в 1957, 1959 и 1961 гг., выдвинул любопытную гипотезу относительно местоположения Отюкена: он считал, что Отюкен йыш - это самая высокая точка Хангая (4021 м), покрытая нетающей снежной шапкой гора Отгон Тэнгэр. Исходя из этого, Шуберт предположил, что область Отюкена находилась в юго-восточной части нынешнего Завханского аймака [Schubert, 1964, S. 215]. Эту идею поддерживает турецкий исследователь Эрхан Айдын. По его мнению, “белоцветная” горная вершина, упоминаемая в Терхинской надписи как расположенная “посредине Отюкена”, может указывать именно на Отгон Тэнгэр [Aydin, 2007, p. 1262-1270]. С. Гёмеч прочитал точно так же, как Кляшторный - Süŋüz-Başkan, но предложил считать термины сюнгюз и башкан названиями племен. Согласно его версии, сюнгюзы - это племя из группы дулу союза Он-ок бодун, а башканы - племя из группы нушиби. Сюнгюзы и башканы бежали от китайцев в глубь Отюкена и дали этому новому местообитанию свои племенные имена [Gömeç, 1997, с. 26; Gömeç, 2001, с. 43].
      5. Это утверждение о пренебрежении Отюкеном перечисленными народами, по меньшей мере, спорно.
      6. На важное стратегическое положение этого района указывают также С.Г. Кляшторный и Д. Роджерс. См.: [Кляшторный, 1964, с. 34; Роджерс, 2008, с. 161-162].
      7. Рассмотренный сюжет не был уникальным в Центральной Азии. Аналогичным способом расправился со своими недругами эпический Гэсэр-хан, хитростью побудив их сделать из священного камня особые доспехи [Гесериада, 1935, с. 197-198]. А с целью уничтожения враждебных ширайгольских ханов он принес на их священной горе, очевидно являвшейся родовой, жертву шелковыми полотнищами и произнес: “Искони была ты благословением и счастием для ширайгольских ханов, а теперь будь ты, гора, благословением для меня!” [Гесериада, 1935, с. 192].
      8. Вариант перевода, предложенный С.Г. Кляшторным: «По моему желанию Онгы из Отюкенской земли выступил в поход. “С войском следуй, собирай народ!” - [сказал я?]. “По. южную границу, по Алтунской черни западную границу, по Кёгмену северную границу защищай!”» [Кляшторный, 1980, с. 92]. Здесь северный и западный рубежи Отюкена обозначены несколько более правдоподобно, чем в переводе Текина.
      9. Описание этого вулкана и окружающей его местности можно найти в научно-популярной книге отечественного геолога Ю.О. Липовского [Липовский, 1987, с. 50-88].
      10. Обó - сложенная из камней пирамида, локальный аналог “мировой оси”, маркирующий места повышенной сакральности (горные вершины, перевалы, священные рощи, скалы, родники и т.п.). Это слово часто входит в названия гор Монголии.
      11. Перевод Дж. Бойла “Black Rock” менее точен, хотя также возможен [Juvaini, 1997, c. 54]. Между тем в тюркских языках слово “кара” имеет еще несколько значений: грозный, страшный, северный и др. Поэтому не исключено, что название Каракорум могло означать Северный лагерь монгольского хана [Кононов, 1978, c. 167]. О сезонных перемещениях орды Угэдэя писали Джувейни и Рашид ад-Дин, однако, к сожалению, упоминаемые ими топонимы трудны для идентификации (см.: [Рашид ад-Дин, 1960, c. 41-42; Juvaini, 1997, c. 236-239]).
      12. Вряд ли есть смысл искать эти горы под их современными названиями на карте Монголии, хотя это уточнение персидского историка позволяет считать Каракорум не самой высокой вершиной Хангая, что, можно надеяться, хоть как-то облегчит в будущем ее идентификацию. Отметим, что кратер Хорго тоже не достигает высоты горных хребтов, тянущихся вдоль котловины Тэрхийн-Цаган-Нура.
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Бичурин Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. I. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950.
      Большой академический монгольско-русский словарь / Отв. ред. Г.Ц. Пюрбеев. Т. IV. М.: Academia, 2002.
      Бушаков Валерій. Етимологія та локалізація Давньотюркського хороніма Отюкен // Вісник Львівського університету. Серія філологічна. Вип. 42. Львів, 2007.
      Владимирцов Б.Я. По поводу древне-тюркского Ötüken yïš // Доклады Академии наук СССР. Серия “В”. № 7. Л., 1929.
      Войтов В.Е. Древнетюркский пантеон и модель мироздания. М.: Государственный музей искусств народов Востока, 1996.
      Герасимова К.М. Священные деревья: контаминация разновременных обрядовых традиций // Культура Центральной Азии: письменные источники. Вып. 4. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000.
      Гесериада. Пер. С.А. Козина. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1935.
      Дмитриев С.В. К вопросу о Каракоруме // XXXIX Научная конференция “Общество и государство в Китае”. М.: Издательская фирма “Восточная литература”, 2009.
      Древнетюркский словарь. Л.: Наука, 1969.
      Дробышев Ю.И. Западный поход Абаоцзи 924 г. и стела Орду-Балыка // Проблемы монголоведных и алтаистических исследований: Материалы международной конференции, посвященной 70-летию профессора В.И. Рассадина. Элиста: Калмыцкий государственный университет, 2009.
      Зуев Ю.А. “Тамги лошадей из вассальных княжеств” // Труды Института истории, археологии и этнографии Академии наук Казахской ССР. Т. 8. Алма-Ата, 1960.
      Камалов А.К. Древние уйгуры. VIII-IX вв. Алматы: Изд-во “Наш мир”, 2001.
      Киселев С.В. Древние города Монголии // Советская археология. 1957. № 2.
      Кляшторный С.Г. Древнетюркские рунические памятники как источник по истории Средней Азии. М.: Наука, 1964.
      Кляшторный С.Г. Тоньюкук - Ашидэ Юаньчжэнь // Тюркологический сборник. М.: Наука, 1966.
      Кляшторный С.Г. Терхинская надпись (предварительная публикация) // Советская тюркология. 1980, № 3.
      Кляшторный С.Г. Новые эпиграфические работы в Монголии (1969-1976 гг.) // История и культура Центральной Азии. М.: Наука, 1983.
      Кляшторный С.Г. Надпись уйгурского Бёгю-кагана в Северо-Западной Монголии // Центральная Азия: Новые памятники письменности и искусства. М.: Наука, 1987.
      Кляшторный С.Г. История Центральной Азии и памятники рунического письма. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2003.
      Кляшторный С.Г. Рунические памятники Уйгурского каганата и история евразийских степей. СПб.: Петербургское востоковедение, 2010.
      Коновалов П.Б. Этнические аспекты истории Центральной Азии (древность и средневековье). Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999.
      Кононов А.Н. Семантика цветообозначений в тюркских языках // Тюркологический сборник - 1975. М.: Наука, 1978.
      Крадин Н.Н. Предварительные результаты изучения урбанизационной динамики на территории Монголии в древности и средневековье // История и математика: Макроисторическая динамика общества и государства. М.: КомКнига, 2007.
      Крадин Н.Н. Урбанизационные процессы в кочевых империях монгольских степей // Монгольская империя и кочевой мир. Кн. 3. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008.
      Кычанов Е.И. Кочевые государства от гуннов до маньчжуров. М.: Издательская фирма “Восточная литература”, 1997.
      Липовский Ю.О. ВХангай за огненным камнем. Л.: Наука, 1987.
      Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1951.
      Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности Монголии и Киргизии. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1959.
      Малявкин А.Г. Историческая география Центральной Азии. Новосибирск: Наука, 1981.
      Малявкин А.Г. Танские хроники о государствах Центральной Азии. Новосибирск: Наука, 1989. Материалы по истории сюнну (по китайским источникам). Вып. 2. Пер. В.С. Таскина. М.: Наука, 1973.
      Махмуд ал-Кашгари. Диван Лугат ат-Турк. Пер., предисл. и коммент. З.-А.М. Ауэзовой. Алматы: Дайк-пресс, 2005.
      Потапов Л.П. Новые данные о древнетюркском Отукан // Советское востоковедение. 1957, № 1. Потапов Л.П. Умай - божество древних тюрков в свете этнографических данных // Тюркологический сборник-1972. М.: Наука, 1973.
      Прудникова Т.Н. Древние культы, мифы и загадки Тувы // Устойчивое развитие малых народов Центральной Азии и степные экосистемы. Т. 2. Кызыл-М., 1997.
      Радлов В.В. Предварительный отчет о результатах экспедиции для археологического исследования бассейна р. Орхона. Приложение III. Предварительный отчет об исследованиях по р. Толе, Орхону и в Южном Хангае члена экспедиции Н.М. Ядринцева // Сборник трудов Орхонской экспедиции. Вып. I. СПб., 1892. Радлов В.В. К вопросу об уйгурах. СПб., 1893(1).
      Радлов В.В. Опыт словаря тюркских наречий. Т. 3. СПб., 1893(2).
      Рамстедт Г.И. Перевод надписи “Селенгинского камня” // Труды Троицко-Кяхтинского отделения Приамурского отдела ИРГО. Т. XV. Вып. 1. СПб., 1912.
      Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. I. Кн. 1. Пер. Л.А. Хетагурова. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1952. Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. II. Пер. Ю.П. Верховского. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1960. Роджерс Д. Причины формирования государств в восточной Внутренней Азии // Монгольская империя и кочевой мир. Кн. 3. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008.
      Тиваненко А.В. Древние святилища Восточной Сибири в эпоху раннего средневековья. Новосибирск: Наука, 1994.
      Ткачев В.Н. Каракорум в тринадцатом веке // Актуальные проблемы современного монголоведения. Улан-Батор: Госиздат, 1987.
      Торчинов Е.А. Проблема “Китай и соседи” в жизнеописаниях Фэн Тана и Янь Аня // Страны и народы Востока. Вып. XXXII. М.: Издательская фирма “Восточная литература”, 2005.
      Шавкунов Э.В. Об археологической разведке отряда по изучению средневековых памятников // Археология и этнография Монголии. Новосибирск: Наука, 1978.
      Aydın E. Ötüken Adı ve Yeri üzerine Düşünceler // Turkish Studies. International Periodical For the Languages, Literature and History of Turkish or Turkic. Vol. 2/4. Fall 2007.
      Bretschneider E.V. Mediaeval Researches from Eastern Asiatic Sources. Vol. I. L.: Trübner & C o , 1888.
      Clauson G. An Etymological Dictionary of Pre-Thirteen Century Turkish. Oxford: Oxford University Press, 1972.
      Czegledy K. Čoγay-quzϊ, Qara-qum, Kük Üng // Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. T. XV. 1962.
      Drompp M.R. Breaking the Orkhon Tradition: Kirghis Adherence to the Yenisei Region after A.D. 840 // Journal of the American Oriental Society Vol. 119. № 3. 1999.
      Drompp M.R. Tang China and the Collapse of the Uighur Empire: a Documentary History Leiden, Boston: Brill, 2005.
      Gömeç S. Uygur Türkleri Tarihi ve Kültürü. Ankara: Atatürk Kültür Merkezi, 1997.
      Gömeç S. Kök Türkçe Yazıtlarda Geçen Yer Adları // Türk Kültürü. Т. XXXIX/453. 2001.
      Golden P.B. Imperial Ideology and the Sources of Political Unity amongst the Pre-Cinggisid Nomads of Western Eurasia // Archivum Eurasiae Medii Aevi. T. 2. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 1982.
      Gunin P.D., Yevdokimova A.K., Baja S.N., Saandar M. Social and Ecological Problems of Mongolian Ethnic Community in Urbanized Territories. Ulaanbaatar—M., 2003.
      Juvaini, Ata-Malik. The History of the World-Conqueror. Trans. by J.A. Boyle. Manchester, 1997.
      Kolbas J.G. Khukh Ordung, a Uighur Palace Complex of the Seventh Century // Journal of the Royal Asiatic Society. Ser. 3. Vol. 15. № 3. 2005.
      Kwanten L. Imperial Nomads: a History of Central Asia, 500-1500. Philadelphia, 1979.
      Liu Mau-tsai. Die chinesischen Nachrichen zur Geschichte der Ost-Tűrken (T’u-kue). Bd. I–II. Wiesbaden, 1958.
      Moses L.W. A Theoretical Approach to the Process of Inner Asian Confederation // Etudes Mongoles. Cahier 5. 1974.
      Pelliot P. Le mont Yu-tou-kin (Ütükän) des anciens Turcs / Neuf notes sur des questions d’Asie Centrale // T’oung Pao. T. 24. 1929.
      Pelliot P. Notes on Marco Polo. P.: Imprimerie Nationale, Librarie Adrien-Maisonneuve, 1959.
      Rachewiltz, Igor de. Some Remarks on the Ideological Foundations of Chingis Khan’s Empire // Papers on Far Eastern history. Canberra, the Australian National Univ. № 7. 1973.
      Schubert J. Zum Begriff und zur Lage des ‘ÖTÜKÄN’ // Ural-Altaische Jahrbücher. T. 35. 1964.
      Tekin T. The Tariat (Terkhin) Inscription // Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. T. XXXVII (1—3). 1983(1).
      Tekin T. Kuzey Moğolistan’da Yeni Bir Uygur Anıtı: Taryat (Terhin) Kitabesi // Belleten. Т. LXXIX/184. 1983(2).
      Urtnasan N. Orkhon Valley Cultural Landscape (World Heritage). Ulaanbaatar, 2009.
      Wittfogel K.A., Feng Chia-sheng. History of Chinese Society Liao (907-1125). Philadelphia, 1949.
    • Хазарский альманах т. 2
      By Чжан Гэда
      Хазарский Альманах. Киев-Харьков-Москва. 2004 г.
      Международный сборник статей по хазарской проблематике.