Sign in to follow this  
Followers 0
Nslavnitski

Офицерское жалованье в российской армии

2 posts in this topic

Морозов С.Д. «Сиделец в кабаке более офицера получает» Офицерский корпус России на рубеже XIX-XX вв. // Военно-исторический журнал. 1998. № 1. С.4-15.

 

Военная реформа знаменует собой коренные перемены в жизни армии и флота. Однако эти перемены лишь частично затрагивают солдата, проводящего в армейском строю всего несколько лет.

Гораздо большее влияние проводимые реформы оказывают на судьбы офицеров, для которых военная служба – дело всей жизни. Каково же было положение офицеров в российской армии после реформ 60–70-х годов прошлого века?

 

Отечественная историография специально не занималась исследованием демографического, социального и национального состава российского офицерства дореволюционного периода. В работах П.А. Зайончковского, Л.Г. Бескровного, А.Г. Кавтарадзе{1}, посвященных русской армии, содержатся некоторые сведения по численности и составу офицерского корпуса; имеются они также и в монографиях П.А. Зайончковского{2} о государственном аппарате России. Кроме того, публикации А.П. Корелина, Л.К. Ермана, В.Р. Лейкиной-Свирской и других{3} дают нам определенные количественные данные о военной интеллигенции. Однако они не полны и не всегда сопоставимы, к тому же отдельные аспекты проблемы в них полностью отсутствуют.

 

На рубеже XIX-XX вв. численность генералов и офицеров регулярных войск составляла около 40 тыс. человек. Количество офицеров, состоявших на действительной службе в казачьих войсках, за 20 лет увеличилось почти вдвое: в 1881 году – 2174, в 1886-м – 2242, в 1891-м -2591, в 1896-м – 3670 и в 1900-м – 3495 человек. К началу 1908 года в русской армии служило 44 800 офицеров (без казаков -4- – 42 906), в том числе 1300 генералов, 7811 штаб-офицеров и 35 689 обер-офицеров. В среднем один офицер приходился на 24 солдата. После некоторого спада число офицеров вновь стало возрастать: в 1910 году их было 42 238 человек, включая 940 генералов, 6266 штаб-офицеров, 35 032 обер-офицера; в 1911-м соответственно насчитывалось 47 166, 1286, 8083, 37 797; в 1912-м – 48615, 1299, 8340, 38976{4}.

 

Строевые и нестроевые офицерские должности соотносились как 5:1, в том числе генералы – 0,7:1, штаб-офицеры – 1,5:1, обер-офицеры – 9:1, но в целом с учетом хозяйственных должностей в строевых частях это соотношение приближалось к 3:1.

Следует отметить и то обстоятельство, что штатный состав отличался от списочного. С одной стороны, существовал некомплект обер-офицеров; с другой – ряд генералов и штаб-офицеров занимали должности вне штата офицерских должностей военного ведомства. К тому же имелось еще 1645 офицеров Отдельного корпуса пограничной стражи, в их числе 27 генералов, 280 штаб-офицеров и 1338 обер-офицеров; 997 офицеров было в Отдельном корпусе жандармов, из них 35 генералов, 407 штаб-офицеров и 555 обер-офицеров; кроме того, почти 200 офицеров служили в Управлении казачьих войск.

Главными причинами перемещения офицеров в российской армии в конце XIX века и вплоть до 1914 года были выход в отставку, зачисление в запас и переход в другие ведомства. Соотношение между причинами убыли офицеров показывают следующие данные: в 1897 году вышли в отставку 598 человек, зачислены в запас – 783 человека, перешли в другие ведомства – 190; в 1898-м соответственно – 559, 710, 174; в 1899-м – 675, 503, 175; в 1900-м – 565, 840, 201; в 1901-м – 527, 488, 223; в 1902-м – 791, 623, 359 человек{5}.

 

Увольнение в запас было характерным для обер-офицеров, которые не могли уйти в отставку из-за недостаточной выслуги лет для пенсии. Доля генералов и штаб-офицеров среди вышедших в отставку -5- была все эти годы примерно одинаковой и составляла 15-20 проц., но она в 3 раза превышала аналогичный показатель среди обер-офицеров. Так, в 1907 году из армии были отчислены 4454 офицера, из них вышли в отставку 2631, в запас - 856, перешли в другие ведомства 246, были уволены по суду 65, умерли 656. Причем в отставку вышли 15 проц. генералов, 13 проц. штаб-офицеров и 5 проц. обер-офицеров{6}. Что же касается перехода в другие ведомства, то речь идет прежде всего о Министерстве финансов, которому подчинялась пограничная стража, и о Министерстве внутренних дел, в ведении которого находились Отдельный корпус жандармов и полиция.

Что касается пополнения армии офицерами, то в начале XX века лишь небольшое число лиц сдавало экзамен по программе военно-учебных заведений. Основная масса будущих офицеров проходила подготовку в военных училищах. Так, из 2585 прибывших в армию офицеров в 1907 году впервые были произведены 2259, возвратились из отставки 34, из запаса - 264, перешли из других ведомств – 31 человек. Перед первой мировой войной пополнение офицерского состава отражают следующие данные: в 1910 году вышли из военных училищ 2642 человека, по экзамену – 52, из отставки – 72, из запаса – 238, из других ведомств – 581, из военных чиновников – 18, из разжалованных – 2, из иностранных армий – 22, итого 3627; в 1912 году соответственно – 2520, 80, 54, 304, 539, 25, 6, 0, 3528{7}.

 

До конца XIX века ограничений по возрасту практически не существовало. Однако уже со второй половины столетия с развитием системы военно-учебных заведений в ходе осуществления военной реформы производство в офицеры было упорядочено. В результате замедления процесса чинопроизводства офицерский корпус заметно постарел. Это объясняется главным образом тем, что служба для абсолютного большинства офицеров становилась единственным источником существования.

Срок службы обер-офицеров составлял, как правило, 25–30 лет, командиров рот в армейской пехоте - около 10 лёт, к тому же в этом роде войск свыше 65 проц. капитанов выходили в отставку в возрасте старше 50 лет, не получив очередного чина подполковника. В конце XIX века, к примеру, средний возраст офицеров в пехоте был: для полковников – 50 лет, подполковников – 45, капитанов – 40, поручиков – 30, подпоручиков – 25. Правда, встречались единичные случаи, когда полковник был в возрасте 35 лет, а поручик – 55. В последнем чине полковники служили в среднем 10-15 лет, подполковники – 7-10, капитаны – 12-15, штабс-капитаны – 10-12, поручики – 8-10 и подпоручики – 4-5 лет.

 

В первые годы XX столетия из общего числа строевых капитанов пехоты, многие из которых были командирами рот, 2 проц. находились в возрасте 25-35 лет, 20 проц. – 35-40, 40 проц. – 40-45, 28 проц. – 45-50 и 10 проц. – 50-60 лет, из них моложе 30 лет было 5 человек, а старше 55 – 3 человека. Из ротмистров армейской кавалерии 4 проц. командиров эскадронов имели возраст 30-35 лет, 42 проц. – 35-40, 42 проц. – 40-45, 11 проц. – 45-50 и 1 проц. – свыше 50 лет{8}. Следует отметить, что командование эскадроном зачастую продолжалось 10-12 лет. Это меньше, чем в пехоте командование ротой.

 

Среди командиров полков возрастной состав значительно колебался. Это зависело от того, в каких родах войск они раньше служили: офицеры армии становились во главе полка в 45-50 лет, а то и старше, а гвардейцы, перешедшие в армию, несколько раньше; офицеры Генерального штаба назначались на эту должность в возрасте до 45 лет.

 

В начале XX века средний возраст полковников был 50 лет, генерал-майоров -55, генерал-лейтенантов - 62, полных генералов - 70. При этом средний возраст начальников дивизий составлял 60 лет, однако среди 49 лиц этой категории моложе 45 лет был 1, в возрасте 50-56 лет – 9 человек, 55-60 лет – 20, 60-65 лет – 14 и 65 -70 лет – 2 человека. Средний возраст командиров корпусов составлял 60 лет; из 28 занимавших эту должность моложе 55 лет был 1, 55-60 лет – 8, 60-65 лет – 14, 65 - 70 лет – 4 и старше 75 лет – 1. Средний возраст командующих войсками военных округов составлял 65 лет.

 

В 1899 году был введен возрастной ценз, предусматривавший предельный возраст для командира части - 58 лет, начальника дивизии - 63 года и командирa -6- корпуса - 67 лет{9}. В связи с этим возраст высших и старших офицеров немного снизился; к тому же после окончания русско-японской войны многие из них были отправлены в отставку.

В годы, предшествовавшие первой мировой войне, российское офицерство значительно помолодело. Самый молодой состав был в инженерных войсках: до 30 лет – 60 проц., старше 50 лет – 4 проц.; затем шла кавалерия: соответственно 47 и 6 проц.; далее казачьи войска: 45 и 7 проц.; наиболее старый состав был в артиллерии: 47 и 8 проц.; пехота занимала промежуточное положение: 60 и 7 проц.{10}.

 

Семейное положение российского офицера на рубеже XIX-XX вв. было напрямую связано с условиями его службы, материальным положением и бытом. В это время процент женатых офицеров несколько поднялся, видимо, в силу того, что войны были редки, а условия жизни в местах дислокации воинских частей становились более благоприятными. Однако вплоть до конца XIX века жалованье офицеров не повышалось, а с ростом цен уровень их жизни начал понижаться. Следует иметь в виду, что к этому времени большинство офицерских жен происходили из таких же служилых семей скромного достатка, как и сами офицеры, а очень многие были сестрами и дочерьми их товарищей по полку.

 

Правительство и руководители военного ведомства понимали: нельзя допускать, чтобы молодой офицер при обзаведении семьей впадал в крайнюю бедность, мешающую вести образ жизни, достойный его общественного положения. Поэтому рядом нормативных актов 1881, 1887, 1901-1906 гг. были введены некоторые ограничения на вступление в брак офицеров, находившихся на службе. Во-первых, офицерам запрещалось жениться ранее 23 лет; во-вторых, до 28 лет они должны были получать разрешение на брак от своего командования и только при условии представления гарантии имущественного обеспечения (реверса), принадлежащего офицеру, его невесте или им обоим. Это правило распространялось практически на всех младших офицеров вплоть до командира роты, а исключение делаюсь лишь для некоторых категорий, в том числе для военных чиновников и врачей{11}

 

Среди генералов и полковников, по данным на начало XX века, не были женаты около 15-20 проц.; вместе с тем женатые и вдовые среди лиц этой категории имели среднее количество детей: полные генералы – 3,3, генерал-лейтенанты – 2,8, генерал-майоры – 2,6, полковники – 2,8 ребенка.

За годы, предшествующие первой мировой войне, ситуация с семейным положением офицерского состава заметно изменилась: около 70 проц. всех офицеров были женатыми (сравним: в середине XIX века в браке состояло около 40 проц. офицеров, во второй половине XIX века – свыше 45 проц.). Таким образом, доля семейных офицеров увеличилась почти вдвое.

 

До 1913 года наибольший процент семейных офицеров был в пехоте, затем в артиллерии, в инженерных войсках и наименьший - в кавалерии. Причем разрыв между двумя первыми и двумя последними группами был довольно велик – 12-15 проц. Это вызвано в значительной мере тем, что в инженерных войсках и кавалерии был более молодой состав офицеров. Кроме того, из таких родов войск чаще уходили на гражданскую службу, и многие офицеры, собиравшиеся жениться, откладывали брак до поступления в другое ведомство{12}. Но в целом офицерство продолжало оставаться наиболее «безбрачной» группой населения в социальной структуре российского общества того времени.

 

Как правило, под социальным составом офицеров понимается их социальное происхождение, и знак равенства между этими понятиями даже в специальной литературе породил путаницу и вызвал ошибочные утверждения. Российский офицер по своему положению был дворянином, так как личное дворянство приобреталось с первым офицерским званием, для приобретения же потомственного надо было дослужиться до более высоких чинов. Состав офицеров по происхождению в разных полках мог значительно отличаться. Кроме того, во второй половине XIX века офицерство все больше начинает пополняться выходцами из непривилегированных сословий, -7- доля потомственных дворян стремительно понижается. Этот процесс усилился после принятия закона о всеобщей воинской повинности и расширения сети военно-учебных заведений, которые давали армии выпускников недворянского происхождения.

 

Среди всего состава воспитанников военно-учебных заведений – на январь 1897 года их было 17 123 человека – потомственных дворян насчитывалось 8930 человек, или 52 проц. Доля выходцев из потомственных дворян среди всего офицерского корпуса российской армии в это время выглядела следующим образом: вес офицеры – 51 проц., генералы – 92 проц., штаб-офицеры – 70 проц., обер-офицеры – 46 проц.

 

Интересны также обобщенные данные о сословном происхождении офицеров, без учета служивших в военно-учебных заведениях и управлениях. Согласно этим данным в мае 1895 года из 31350 человек 15 938 человек, или 50,8 проц., были детьми потомственных дворян, 7133 (22,8 проц.) – детьми личных дворян, 1855 (5,9 проц.) – духовенства, 1761 (5,6 проц.) – почетных граждан, 581 (1,9 проц.) – купцов, 2199 (7 проц.) – мещан, 1839 (5,9 проц.) – крестьян, казаков, солдатских детей, 44 (0,1 проц.) - иностранных подданных.

 

В начале XX века и вплоть до первой мировой войны доля потомственных дворян в офицерском корпусе неуклонно падала, включая и гвардию (в среднем в армии представителей высшего сословия было около 40 проц.), что расценивалось правительством как нежелательная тенденция. Принимались меры по привлечению потомственных дворян в военно-учебные заведения, в результате их доля в офицерском составе несколько повысилась.

Впрочем, в высших слоях офицерства, среди генералов и полковников, доля потомственных дворян всегда была довольно высока. Так, в первые годы XX столетия среди полных генералов их было 98 проц., генерал-лейтенантов - 96 проц., генерал-майоров - 85 проц., полковников – 74 проц. Правда, представителей титулованной аристократии в их числе в это время было сравнительно немного. Среди всех генералов таковых имелось 71 человек (5 проц.): 25 князей, 23 графа и 23 барона, в том числе среди генерал-майоров – 23 человека (3 проц.), среди генералов-лейтенантов – 31 человек (8 проц.), среди полных генералов – 17 человек (13 проц.). Среди полковников их было 62 человека (2 проц.). По службе они продвигались несколько быстрее других офицеров в среднем на 3 года, но среди окончивших академии этой разницы практически не существовало. Титулованные офицеры достигали чина генерал-майора в среднем за 27 лет службы, нетитулованные – за 30 лет{13}.

Статистика показывает, что доля дворян, почетных граждан и духовенства имела тенденцию к снижению, а доля выходцев из бывших податных сословий – крестьян и мещан к росту и составляла -8- в 1910-1912 гг. около 30 проц. всех офицеров по родам войск.

 

В 1910 году в армейской и гвардейской пехоте выходцев из дворян было 44 проц., в казачьих войсках – 45 проц., железнодорожных войсках – 54 проц., инженерных войсках – 70 проц., артиллерии – 77 проц. и в кавалерии - 80 проц. Выходцев из крестьян и мешан к этому времени было довольно много. Среди наиболее массового отряда офицеров – пехоты, в том числе и гвардейской, в 1911-1912 гг. в обер-офицерских чинах их было около 40 проц., почти столько же, сколько и дворян, – около 42 проц.; в казачьих частях выходцы из податного сословия составляли среди обер-офицеров 38-40 проц., среди штаб-офицеров – 20-22 проц., тогда как дворян было соответственно 36-38 и 58-60 проц. Среди пехотных штаб-офицеров доля выходцев из податных сословий поднялась в эти годы до 18-20 проц.{14}.

 

Сведений о национально-этническом составе офицерского корпуса сохранилось очень мало, лишь иногда встречаются данные о родном языке офицера. Понятием, несколько проливающим свет на национальность, является вероисповедание; оно обязательно указывалось во всех документах.

На рубеже XIX-XX вв. большинство офицеров составляли русские, православные; доля немцев прибалтийских губерний оставалась довольно значительной, они являлись преимущественно лютеранами; польские дворяне-католики были также довольно широко представлены в российском офицерском корпусе. Офицеры армяно-григорианского вероисповедания – это преимущественно армяне; мусульманского – азербайджанцы, горцы Кавказа, часть татар и башкир; грузины, которых насчитывалось довольно много среди офицеров, были православными.

 

Следует отметить, что во второй половине XIX-начале XX века стали переходить в православие все большее число немцев и поляков, поэтому определить национальную принадлежность по вероисповеданию практически невозможно. Например, большинство протестантов – это немцы и шведы, а католики - поляки, но немало лиц этих национальностей и среди православных. Выявить истину в этом вопросе чрезвычайно сложно, гак как у многих русских офицеров от дальних предков сохранились немецкие фамилии; вместе с тем среди офицеров (с чисто немецкими не только фамилиями, но именами и отчествами), которые являлись этническими немцами, было много православных. Так, среди всех офицеров с немецкими только фамилиями православных оказалось около 75 проц., а с немецкими фамилиями, именами и отчествами – до 40 проц.

Необходимо подчеркнуть, что быстрота карьеры у представителей различных конфессий отличалась незначительно, лишь у протестантов в среднем она была немного выше. Православные полные генералы получали первый генеральский чин в среднем за 21 год службы, протестанты – за 20, католики – за 22, мусульмане – данные отсутствуют, армяно-григориане -9- – за 23 года; генерал-лейтенанты соответственно – за 28, 27, 26, 37, 30 лет; генерал-майоры – за 30, 31, 30, 36, 35 лет; полковники – за 26, 25, 27, 28, 27 лет{15}.

 

Доля православного офицерства неуклонно возрастала за счет перехода в православие все большего числа представителей других конфессий. Очевидно, приобщение к русской, славянской культуре лиц других национальностей сказывалось в том, что они стали считать себя русскими по духу, обычаям, традициям, а это в свою очередь влияло на смену их религиозной ориентации.

Приведем данные по национально-этнической и конфессиональной принадлежности офицерства в канун первой мировой войны. Они мало различались по родам войск. Доля православных и русских наиболее высока была в артиллерии и инженерных войсках – 90-92 проц., ниже в пехоте – 85-87 проц. и в кавалерии – 80-82 проц.; в казачьих войсках – 96-98 проц.{16}. В офицерском корпусе в это время были широко представлены и другие народы Российской Империи.

Образовательный уровень российских офицеров на рубеже XIX-XX вв. был достаточно высок. Этому способствовала разветвленная сеть специальных военно-учебных заведений, открывшихся в результате проведения военной реформы во второй половине XIX века.

 

В 1896 году было много офицеров, окончивших военные училища: в гвардейской артиллерии – 100 проц., в гвардейской кавалерии – 95 проц., в гвардейской пехоте – 86 проц., в армейской артиллерии – 91 проц., в армейской пехоте – 19 проц., в инженерных войсках – 98 проц., в стрелковых частях – 44 проц., в резервной и крепостной пехоте значительно меньше – соответственно 11 и 8 проц. В 1898-1901 гг. доля окончивших военные училища поднялась с 51 до 61 проц., а окончивших юнкерские училища соответственно упала с 50 до 40 проц. Значительным было число генералов и старших офицеров, получивших образование в одной из военных академий. Среди полковников в начале XX века таких насчитывалось 775 человек, или 30 проц., в том числе Академию Генерального штаба окончили 343 человека, юридическую – 137, артиллерийскую – 118, инженерную – 177 человек.

Получение академического образования значительно убыстряло карьеру: если офицеры, не обучавшиеся в академии, получали чин полковника в среднем через 26 лет службы, то окончившие академию – через 20 лет, в том числе Академию Генерального штаба – через 19, юридическую – через 18, артиллерийскую и инженерную – через 22. В начале столетия среди генералов академии окончили 684 человека, или 50 проц., в том числе среди них окончили Академию Генерального штаба – 366, юридическую – 89, артиллерийскую – 129, инженерную – 100 человек; из полных генералов академическое образование имели 60 проц. Академии окончили около 60 проц. командующих войсками военных округов, свыше 50 проц. командиров корпусов и около 50 проц. начальников дивизий. Следует отметить, что большинство генералов получило многоуровневое военное образование: кадетский корпус, военное училище, академия. Кадетские корпуса (военные гимназии) окончили около 50 проц. полных генералов, около 60 проц. генерал-майоров и 75 проц. генерал-лейтенантов{17}.

 

Однако, имея неплохое образование, часть генералитета не имела достаточного строевого опыта: из 46 начальников дивизий не командовали ротами 22, батальонами – 14, полками – 8, бригадами – 13. Кроме того, большинство офицеров не имело боевого опыта: даже среди генералов в войнах участвовали лишь 60 проц., почти 50 проц. из них имели боевые отличия, около 10 проц. были ранены и около 10 проц. стали георгиевскими кавалерами; среди полковников участвовали в войнах около 52 проц.{18}.

Итак, ко времени первой мировой войны уровень военного образования российского офицерства приближался к оптимальному. К тому времени все юнкерские училища были преобразованы в военные училища, но в армии оставалось еще немало офицеров, окончивших только юнкерское училище.

 

Говоря о материальном положении российского офицерства на рубеже XIX-XX вв., следует иметь в виду то -10- обстоятельство, что если в XVIII–первой половине XIX вв. значительная часть офицеров имела земельную и другую собственность и жалованье не представляло для них единственного источника существования, то уже во второй половине XIX века положение резко изменилось. К сожалению, как в научной литературе, так и в популярных и публицистических изданиях встречаются утверждения, что до 1917 года якобы большинство офицеров были помещиками.

 

В указанный период среди всех потомственных дворян Российской Империи помещиками были менее 30 проц., а среди служивших - значительно меньше. Среди офицеров выходцы из потомственных дворян составляли около 50 проц. Таким образом, несложные подсчеты показывают, что среди всего офицерства помещиков могло быть около 10-12 проц.

В первые годы XX столетия только 15 проц. генерал-лейтенантов были помещиками, если учитывать и собственность их жен; 32-33 проц. полных генералов имели земельную собственность, а среди офицеров лишь единицы обладали какой-либо собственностью, за исключением, пожалуй, гвардейской кавалерии. Достаточно сказать, что среди армейской элиты – генерал-майоров и полковников Генерального штаба – не имели собственности 92 проц., в том числе среди генералов – 90 проц., полковников – 95 проц.; при этом среди генералов земельную собственность имели только 13 из 159 человек, или 8 проц., а еще у 4 человек, или у 2,5 проц., были собственные дома; среди полковников имели землю 12 из 283 человек, или 4 проц., и 3 человека, или 1 проц., имели собственные дома{19}.

 

Поэтому проблема жалованья для офицеров была важнейшей, определяющей их уровень жизни, бытовые условия и семейное положение.

В российской армии того времени существовали три основных вида выплат офицерам: жалованье (в зависимости от чина), столовые деньги (в зависимости от должности) и квартирные (в зависимости от чина, места расположения части и семейного положения). Кроме того, одной из форм материальной помощи являлись офицерские заемные капиталы, существовавшие на различных основаниях и дававшие возможность получить в долг деньги на льготных условиях. Они образовывались из вычетов офицерского жалованья и средств полка. Вычеты с процентами составляли собственность офицера, а остальные деньги – их общее достояние.

 

Однако основные оклады жалованья долгое время оставались практически неизменными, а с ростом цен в 80-90-х годах XIX века материальное положение офицеров все более ухудшалось. Помимо снижения абсолютного уровня жизни необходимо учитывать особенно резкое и заметное снижение уровня материального благосостояния офицеров относительно других социальных слоев и групп населения. Для сравнения назовем среднегодовую зарплату рабочих машиностроительных и механических заводов Санкт-Петербурга в 362 руб. и жалованье командира роты, составлявшее 366 руб.; жалованье же младшего офицера, подпоручика -11- , отставало от названной категории рабочих и равнялось 294 руб.

 

Учитывая и другие выплаты, подпоручик получал в месяц 39 руб. 75 коп., поручик – 41 руб. 25 коп., штабс-капитан – 43 руб. 50 коп., тогда как средний заработок петербургского мастерового в месяц колебался от 21 руб. 70 коп. до 60 руб. 90 коп.

Особенно велика была разница между окладами младших офицеров и генералитета за счет так называемых добавочных денег, получаемых обычно генералами и полковыми командирами, – соответственно 2400 и 1200 руб. в год. Надо отметить, однако, что в других ведомствах оклады были выше. В пограничной страже, подчиненной Министерству финансов, корнет имел помимо квартирных выплат обычный оклад в 857 руб., а усиленный – в 1083, поручик – соответственно 935 и 110) руб., ротмистр – соответственно 1158 и 1443 руб. Положенные офицерам с середины XIX века квартирные деньги давно уже не отвечали своему назначению из-за роста цен на жилье.

 

В конце XIX века годовое офицерское содержание в России, включая все виды выплат и взятое в среднем по всем родам войск, равнялось: полному генералу (командиру корпуса) – 10595 руб., генерал-лейтенанту (начальнику дивизии) – 6756 руб., генерал-майору (командиру бригады) – 4717 руб.. полковнику (командиру полка) – 4511 руб., подполковнику (командиру батальона) – 1830 руб., капитану (командиру роты) – 1332 руб., штабс-капитану (командиру роты) – 1305 руб., поручику - 695 руб., подпоручику – 677 руб.

 

В конце XIX века такое положение, когда, по выражению военного министра П.С. Ванновского, «сиделец в кабаке более офицера получает», было признано нетерпимым, и в июне 1899 года издан приказ о повышении жалованья и столовых денег строевым офицерам, причем в большей степени – младшим офицерам включительно до штабс-капитана. За год до этого были увеличены и суммы квартирных денег. Они распределялись по 8 разрядам в зависимости от местности и звания: для полных генералов – 500-2000 руб. в год, для генерал-лейтенантов – 400-1500 руб., для генерал-майоров – 300-1000 руб., для полковников – 250-800 руб., для остальных штаб-офицеров – 150-600 руб., для командиров рот – 100-400 руб. и для младших офицеров – 70-250 руб.{20}. В 1902 году было увеличено также содержание офицерам, находящимся на нестроевых должностях.

 

После повышения денежного содержания бытовые условия офицеров улучшились и до первой мировой войны оставались вполне удовлетворительными, хотя материальное положение офицера сравнительно с другими слоями общества уже никогда не было столь высоким, как прежде.

Первая мировая война внесла резкие перемены в офицерский корпус Российской Империи.

 

После проведенной мобилизации общая численность его превысила 81 тыс. человек, однако армия понесла огромные потери уже в самом начале войны, что сказалось на ее боеспособности. Между тем численность офицерского корпуса продолжала увеличиватьcя -12- . Если в октябре 1914 года она составляла 38 156 офицеров, или 100 проц. (1,4 человека на 100 солдат), то в январе 1915 года это соотношение стало следующим: соответственно 48 886, 128 проц. (1.4:100); в мае 1915-го – 52827, 139 проц. (1.3:100), в сентябре 1915-го – 58011, 152 проц. (1,5:100), в феврале 1916-го – 59432, 234 проц. (1,4:100), в июне 1916-го – 105797, 277 проц. (1,6:100), в ноябре 1916-го – 115201, 302 проц. (1,7:100){21}.

 

В марте 1917 года в действующей армии по списку числилось 190 623 офицерских чина, в том числе на Кавказском фронте – 12896, Румынском – 43114, Юго-Западном – 63293, Западном – 39104, Северном – 32216. Из этого количества в боевых частях находились 128206 человек командного состава, в то время как по штату полагалось 131277. Перепись действующей армии в октябре 1917 года показала 157 884 офицера налицо и в отпусках, из них 127 508 – в строевых частях, 4007 – вополчении, 26 258 - в тылу и 111 – в общественных организациях, включая Кавказский фронт – 15837, сухопутные войска Черноморского побережья - 1017, Румынский фронт - 42 116, Юго-Западный – 43207, Западный - 28 206, Северный – 27390{22}.

 

Российское офицерство несло огромные потери в ходе войны: смертность в результате боевых действий, от ран и болезней, пропавшие без вести, попавшие в плен и т. п. Число только убитых в бою в 1914 - 1917 гг. составило 71 298 человек. Несмотря на то что свыше 20 тыс. человек стали в строй после лазаретов, все же безвозвратные потери превысили довоенную численность офицерского корпуса. Почти весь кадровый офицерский состав выбыл из строя в первый год войны. Смертность в бою офицеров вместе с военными чиновниками и священниками, составившая 72 985 человек, по годам распределялась следующим образом: в 1914-1915 гг. – 45115, 1916-м – 19411, 1917-м – 8459{23}. К исходу войны многие пехотные полки насчитывали 1-2 кадровых офицеров; в меньшей степени пострадали кавалерия и артиллерия.

 

В ходе первой мировой войны приток в армию офицеров шел в колоссальных масштабах, превысив довоенный уровень в 6 - 7 раз и существенно изменив его демографический и прежде всего возрастной состав, а также социальную структуру. За неделю до войны раньше срока были произведены в офицеры 2831 выпускник военных училищ, с объявлением мобилизации в армию прибыли еще свыше 40 тыс. офицеров из отставки и запаса, с начала войны было сделано еще три выпуска из военных училищ подпоручиками, хотя и раньше срока, но с правами кадровых офицеров: в августе 1914 года – 350 человек в артиллерию, в октябре – 2500 в пехоту, в декабре – 455 в артиллерию и 99 в инженерные войска. Были выпущены почти все юнкера, поступившие в военные училища в 1913 году.

 

С сокращенным сроком обучения в дальнейшем стали выпускать только офицеров, правда, с чином прапорщика. Первый выпуск офицеров военного времени состоялся 1 декабря 1914 года, кроме того, офицеров готовили в специально -13- созданных школах прапорщиков. К маю 1917 года было подготовлено 172358 прапорщиков, в том числе окончивших ускоренные курсы при военных училищах и в Пажеском корпусе 63785, произведенных по экзамену при инженерных училищах по программе ускоренного курса 96, окончивших школы прапорщиков, комплектовавшиеся воспитанниками высших учебных заведений, 7429, окончивших обычные школы прапорщиков 81426, произведенных за боевые отличия, как с правами по образованию, так и без них, 11 494, произведенных на фронте и в тылу по представлению строевого командования лиц с высшим и средним образованием 8128. В мае–октябре 1917 года из военных училищ было выпущено 14700 прапорщиков, а из школ прапорщиков – 20115; за девять месяцев 1917 года военные училища подготовили 28 807 офицеров, а школы прапорщиков – свыше 40 тыс. С учетом произведенных в этот период на фронтах общее число подготовленных за войну прапорщиков составило свыше 220 тыс. человек{24}.

 

Основная масса выпускников школ прапорщиков и ускоренных курсов военных училищ периода войны были выходцами из крестьян и мещан, причем доля выходцев из низов с каждым годом увеличивалась. Значительное число прапорщиков готовилось непосредственно на фронте из солдат и унтер-офицеров.

В целом же из общего числа произведенных за войну в офицеры свыше 80 проц. происходило из крестьян и только 4-5 проц. – из дворян{25}. Эти цифры свидетельствуют, что на протяжении 1914-1917 гг. социальный состав офицерства изменился коренным образом: из относительно замкнутого, отмеченного чертами кастовости общественного слоя, ближе всего находившегося к привилегированному дворянству, оно превратилось в разношерстную социальную группу, значительную часть которой составили представители демократической интеллигенции и крестьян.

 

Что же касается довоенного офицерства, то приведенные статистические данные позволяют сделать следующие выводы. Во-первых, российский офицерский корпус, в XVIII-первой половине XIX века бывший почти исключительно дворянским, к 1914 году фактически стал всесословным. Как отмечалось в объемном историческом исследовании «Российские офицеры», опубликованном в «Военно-историческом журнале» в 1994 году{26} (а затем изданном отдельной книгой), кадровыми офицерами к этому времени могли стать «и сыновья священника, купца, почетного гражданина, крестьянина, мещанина, ремесленника и рабочего»{27}. Причем выходец из низшего сословия не только мог стать офицером «теоретически, по закону, но и становился им фактически без каких-либо затруднений»{28}.

 

Во-вторых, как справедливо отмечается в том же исследовании, офицерская среда имела «определенный уровень воспитанности, общего развития, моральных понятий, внешних манер и правил поведения»{29}. В этом отношении дореволюционное российское офицерство могло бы служить образцом для нынешнего. Ни в коей мере не идеализируя его образ, следует помнить, что «офицерство не разрешало офицеру спускаться ниже установленного уровня и посещать общество с низким уровнем. И офицерство не дозволяло людям низкого уровня соприкасаться с собою и тем более проникать в свою среду. В этом отношении офицерство было более строгим, чем, скажем, среда помещиков или патриархальных купцов. И эта строгость имела веское основание: для боя полк должен был быть воинским братством, а ради этого офицерская семья полка должна была быть в полном смысле слова семьей, в которой все одинаково мыслят, чувствуют и действуют и притом – не только в строю и на службе, но и вне казармы, в частной жизни, в семейной своей жизни...»{30}. Думается, выработка и реализация комплекса мероприятий, направленных на то, чтобы поднять престиж офицера, уровень его морально-этических и нравственных представлений на некогда взятую высоту, должны стать важным направлением проводимой ныне военной реформы. А предпосылкой тому явилось бы поднятие материального положения офицера до уровня, соответствующего его общественному предназначению и достоинству. Ведь если государство заботится о благосостоянии военных кадров недостаточно, если офицерская -14- семья впадает в крайнюю бедность - неизбежно начинаются чрезвычайно опасные процессы деградации военного сословия, стирания в его сознании высоких представлений о чести и долге, активного участия его в деятельности политических партий и движений, б том числе самой радикальной направленности.

 

Примечания:

{1} Зайончковский П. А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX-XX столетий. 1881-1903. М.: Мысль, 1973; он же. Офицерский корпус русской армии перед первой мировой зонной // Вопросы истории. 1981. № 4; Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XIX веке. М : Наука, 1973; он же. Армия и флот России в начале XX в.: Очерки военно-экономического потенциала. М.: Наука, 1986; Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917-1920 гг. М: Наука, 1988.

{2} Зайончковский П.А. Российское самодержавие в конце XIX в. М.: Наука, 1970; он же. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М.: Наука, 1978.

{3} Корелин А.П. Дворянство в пореформенной России, 1861-1904 гг. М.: Наука, 1979; Ерман Л.К. Интеллигенция в первой русской революции. М.: Мысль, 1966; Лейкина-Свирская B.Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. М.: Мысль, 1971; она же. Русская интеллигенция в 1900-1917 годах. М.: Мысль, 1981 и др.

{4} Подсчитано по: Исторический очерк деятельности военного управления в России в первое двадцатипятилетие благополучного царствования государя императора Александра Николаевича (1855-1880 гг.). СПб.: Тип. Военного министерства, 1879. Т.3. Прил. 38; 1881. Т. 5. Прил. 82; Военно-статистический сборник армии за 1910 г. СПб.: Тип. Военного министерства, 1911. С.39; то же за 1911 г. СПб.: Тип. Военного министерства, 1912. C. 54-55; тоже за 1912 г. СПб.: Тип. Военного министерства, 1914. С. 54-55; Режепо П.А. Офицерский вопрос. СПб.: Тип. Генерального штаба, 1909. С. 4-6.

{5} Подсчитано по: Столетие Военного министерства, 1802 - 1902. СПб.: Тип. Военного министерства, 1912. Т. 4. Ч. 3. Кн. 1. С.70, 73,

{6} Подсчитано по: Военно-статистический ежегодник армии за 1910 г. С. 306-307; то же на 1911 г. С. 360 - 361; то же за 1912 г. С. 172 -173; Режепо П.А. Офицерский вопрос. С.13-15.

{7} Подсчитано по: Столетие Военного министерства. Т. 4. Ч. 3. Кн. 1. С. 70, 73, 80; Военно-статистический ежегодник армии за 1910 г. С.111; то же за 1911 г. С. 88; то же за 1912 г. С. 88; Режепо П. А. Офицерский вопрос. С.27.

{8} См.: примеч. 10.

{9} Подсчитано по: Режепо П.А. Статистика полковников. СПб.: Тип. Генерального штаба, 1905. С. 10, 25; он же. Статистика генералов. СПб.: Тип. Генерального штаба, 1903. С. 6, 9.

{10} Подсчитано по: Военно-статистический ежегодник армии за 1910 г. С.173, 199, 225; то же за 1911 г. С.173, 177, 215, 241, 266; то же за 1912 г. С.229, 233, 271, 296-297, 322.

{11} См.: Исторический очерк деятельности военного управления в России... Т. 4. С.535; Свод военных постановлений 1869 г. СПб.: Тип. Военного министерства, 1907. Кн. VII. Ст.954-961. С.221-222.

{12} Подсчитано по: Военно-статистический ежегодник армии за 1910 г. С. 172, 198, 224; то же за 1911 г. С. 173, 177, 214, 266; то же за 1912 г. С. 229, 233, 270, 322; Режепо П.А. Статистика генералов. С. 26; он же. Статистика полковников. С. 27.

{13} Там же.

{14} Там же.

{15} Подсчитано по: Режепо П.А. Статистика полковников. С. 19 - 20; он же. Статистика генералов. С. 20-21.

{16} Подсчитано по: Военно-статистический ежегодник армии за 1910 г. С. 173, 199, 225; то же за 1911 г. С. 174 -175, 178 -179, 215, 241, 267; то же за 1912 г. С. 230-231, 234-235,271, 297, 323.

{17} Там же.

{18} Подсчитано по: Режепо П.А. Статистика полковников. С.12-13; он же. Статистика генералов. С. 12-16, 23.

{19} Там же.

{20} Там же.

{21} См.: Кавтарадзе А.Г. Указ. соч. С.22-24.

{22} См.: Гаврилов Л.М. О численности русской армии в период Февральской революции // История СССР. 1964. № 2; Гаврилов Л.М., Кутузов В.В. Перепись русской армии 25 октября 1917 г. // История СССР. 1972. № 3.

{23} Подсчитано по: Россия в мировой войне 1914-1918 гг. в цифрах. М.: Тип. ЦСУ СССР, 1925. С.31.

{24} См.: Кавтарадзе А. Г. Указ. соч. С. 24-26.

{25} Там же. С. 27.

{26} См.: Воен.-истор. журнал. 1994. № 1-4. {27} Российские офицеры /Под ред. А. Б. Григорьева. М.: «Анкил»–»Воин», 1995. С. 10.

{28} Taм же.

{29} Там же. С. 14.

{30} Там же. С. 14- 15. -15-

2 people like this

Share this post


Link to post
Share on other sites


Во-первых, офицерам запрещалось жениться ранее 23 лет; во-вторых, до 28 лет они должны были получать разрешение на брак от своего командования и только при условии представления гарантии имущественного обеспечения (реверса), принадлежащего офицеру, его невесте или им обоим. Это правило распространялось практически на всех младших офицеров вплоть до командира роты, а исключение делаюсь лишь для некоторых категорий, в том числе для военных чиновников и врачей{11}   Среди генералов и полковников, по данным на начало XX века, не были женаты около 15-20 проц.

 

Теперь понятно, почему среди офицеров было немало поручиков Ржевских и подпоручиков Шпонек  :euro:  

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Статьи Пожилова
      By Чжан Гэда
      У нас есть тут статья Пожилова.
      Я его, со всем своим опытом работы с китайскими материалами, не понимаю "от и до".
      Пример следует (с моими комментариями):
      Пожилов И.Е.

      Тамбовский государственный ун-т

       

      ОБ ИСТОЧНИКАХ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ГОТОВНОСТИ КИТАЙСКОГО ОФИЦЕРА РЕСПУБЛИКАНСКОГО ПЕРИОДА

       

      Военное строительство в Китае первого десятилетия ХХ в. принято связывать с организацией частей и соединений Новой / 217 / армии, переподготовкой и переходом личного состава на современные стандарты ведения боя, а также оснащением войск технологически совершенными образцами стрелкового и артиллерийского вооружения.

      Безусловно, верный подход к проблеме модернизации национальной обороны страны зачастую оставляет в стороне еще более существенный ее аспект, заключавшийся в воспитании и обучении офицерского корпуса – профессионального ядра не только Бэйянской и Наньянской армий, но и в последующем провинциальных формирований Республики, НРА, а также войск КПК.

      Попробуем заявить, что традиционные, а точнее сказать, не слишком комплиментарные оценки отечественной и зарубежной историографии относительно состояния военных дел в Китае рассматриваемого периода несколько не совпадают с реальностью. «Усредненный» подход к проблеме, который и обусловливает на выходе общий, достаточно низкий, показатель боеспособности китайских вооруженных сил и, в частности, профессионализма командного состава, не может претендовать на объективность хотя бы в силу отсутствия в стране сколько-нибудь интегрированной системы национальной обороны. И в этой связи представляется целесообразным не вскрывать в очередной раз «неизлечимые недуги полуфеодальной цинской армии», но, напротив, взглянуть на несомненные проявления прогресса в этой важнейшей сфере государственной политики.

      Как сегодня утверждают китайские военные эксперты и историки, одним из лучших военно-учебных заведений в Китае начала века являлся Юньнань луцзюнь цзянъутан (Юньнаньское училище сухопутных войск)[1], а его выпускники «заметно выделялись основательностью подготовки и передовыми знаниями среди офицеров, закончивших аналогичные учебные заведения периода».

      Со временем училище «по репутации стало не уступать японским офицерским школам и академиям», а его известность и популярность далеко перешагнули границы / 218 / Юго-Запада, обеспечив приток волонтеров не только из Юньнани, но и других провинций страны, а также хуацяо, граждан Кореи и Вьетнама[2].

       

      В связи с вышеизложенным возникает целый ряд вопросов – кто определил, что «училище не уступало по репутации японским школам»? Какие волонтеры могут быть в военном училище? Или это так в данном случае называются желающие поступить в училище? Для чего хуацяо, лишенным политических прав в месте своего постоянного проживания, получать военное образование? Как могли поступать в Юньнаньское училище граждане Кореи (находившейся под управлением Японии) и Вьетнама (находившегося под управлением Франции)? В каких армиях они собирались служить? В китайской? Или возглавлять повстанческие формирования в своих странах?

       

      Если в приведенных утверждениях и есть доля преувеличения, то весьма скромная. Высокий качественный стандарт учебного процесса на фоне многих иных, новых по форме, но не по существу военных заведений Новой армии (равно как и далекий от привычно низкого уровень боеготовности юньнаньской 19-й дивизии, комплектуемой его выпускниками) обусловливался одним важнейшим обстоятельством. Оно, как ни странно на первый взгляд, имело прямое отношение к очевидному пороку военной системы империи и заключалось в ее критической децентрализации. За исключением оставляемой за двором прерогативы периодического издания свода оперативно-тактических рекомендаций, армейское строительство в стране фактически велось исходя из представлений и возможностей регионального звена.

       

      Очень важно на примерах продемонстрировать высокий уровень боеготовности юньнаньской 19-й дивизии – в противном случае это остается штампом, призванным постулировать воззрения автора той статьи, которая взята в качестве основы для данного высказывания (я далек от мысли, что это – самостоятельный тезис, а о боевом пути славной 19-й дивизии из провинции Юньнань в России практически ничего неизвестно).

       

      Причина атрофии центра заключалась по большому счету в его неспособности финансировать оборону, в связи с чем основное бремя расходов в этой сфере ложилось на провинциальные бюджеты. Юньнань собственными ресурсами не обладала, но, находясь на самой кромке империи и являясь аванпостом на линии противостояния с Францией и Англией, пользовалась значительными преференциями в обеспечении военных проектов.

      Как иронично поговаривали ее интеллектуально продвинутые обитатели, Юньнань «хотя и дремучая окраина, но для Поднебесной самая что ни на есть необходимая, мы передовой бастион на пути колониальной экспансии»[3]. Юньнань-гуйчжоуское наместничество в лице Си Ляна и сменившего его Ли Цзинси извлекло максимум выгоды из создавшегося положения. Неустанно эксплуатируя геостратегический аспект и тем самым добиваясь преимуществ в поставках вооружений наряду с приоритетом в кадровом обеспечении, Куньмин по многим позициям вышел в передовики военной реформы. И чего же ради (если не считать во многом надуман / 219 / ную угрозу прямой империалистической агрессии)?

       

      В каком отношении юньнаньские милитаристы были «передовыми»? Без внятных примеров это остается весьма бездоказательным тезисом. В том, что они (в силу расстановки приоритетов и имеющихся связей) могли «доить» бюджет на пример увеличения поставок вооружения и снаряжения, больших сомнений нет, но это никак не влияет на передовой характер подконтрольных им вооруженных формирований.

       

      У автономистски настроенной провинциальной элиты не было других, помимо армии, средств для «поддержания равновесия» с центром, оттого в военном аспекте Юньнань была не только «всегда сама по себе», но и «сильнее всех»: «Юньнаньская гвардия первенствует в государстве». Эту сентенцию в Китае знал, наверное, каждый[4].

       

      Из чего известно, что «каждый знал», что «юньнаньская гвардия первенствует в Китае»? Откуда вообще такое сочетание как «юньнаньская гвардия», если при Цинах была попытка создать гвардию из этнических маньчжуров, впоследствии дополненных выборными кандидатами из этнических китайцев, набираемых со всего Китая? В отношении чего провинция Юньнань была «сильнее всех»? Как это реально отражалось в положении в Китае в 1910-х годах? И какой баланс «отношений с центром» выполняла 19-я дивизия, если она была частью правительственной реформы армии?

       

      Особенно значимым и в конечном счете решающим фактором достижений Куньмина стало привлечение к инструкторско-преподавательской работе в цзянъутане (с совмещением службы на командных должностях в 19-й дивизии) большого числа умелых, энергичных и образованных офицеров-уроженцев Юньнани. Почти все они (95%) являлись выпускниками Нихон сикан гакко (Офицерской школы сухопутных войск Японии), самого престижного в ту пору военно-учебного заведения на Дальнем Востоке[5].

      Чему же и как обучались кадеты в юньнаньском цзянъутане? Программа подготовки представляла собой единый учебно-воспитательный комплекс, состоявший из аудиторно-полевых занятий и внутренней службы.

      Курс военных дисциплин (тактика по родам войск, вооружение, военное администрирование, инженерно-саперное дело, средства связи, топография и т.д.) и общеобразовательных предметов (математика, физика, история, родной и иностранные языки) брал себе в пример базу знаний японской офицерской школы, будучи, конечно, адаптирован к специфике национальной воинской традиции, особенностям ТВД, требованиям и запросам войск. За конечный критерий готовности к несению службы и выучки командира в училище принимались тактические учения на местности и стрельбы из штатного оружия, что даже в передовых армиях мира всегда являлось ахиллесовой пятой[6].

       

      В каких армиях мира тактические учения и стрельба из штатного оружия были ахиллесовой пятой? И в чем отличалась от них в лучшую сторону Юньнаньское военное училище?

      И где китайские офицеры показали свои высокие образовательные навыки?

       

      От подъема до отбоя начальники и инспектора потоков прививали кадетам возведенные в ранг доблести «волю к повиновению и жертвенную готовность к выполнению патриоти / 220 / ческого долга». В гимне цзянъутана, который подобно стародавним чжаньгэ, исполнялся ежедневно всеми учащимися и офицерами, были такие строчки:

      «Соотечественники, нас миллионы.

      Встанем же вместе Великой стеной.

      Армия ждет настоящих мужчин.

      Сплотимся, откроем путь к переменам.

      Не убоимся злобных козней Европы и Америки.

      Железной деснице покорно тяжкое бремя спасения.

      Сделаем сильной нацию хань»[7].

      «Организационно-учебное уложение» цзянъутана даже жестче, чем у японцев, трактовало понятия распорядка, субординации и исполнительности, предусматривая изощренные взыскания за дисциплинарные проступки и неуспеваемость. Присутствовало и неуставное, «казарменное», воздействие на нерадивых и слабых духом отторжением либо осмеянием, что считалось карой в квадрате. Уравновешиваясь поощрениями морального свойства, муштра, насколько можно судить, не обязательно имела результатом деперсонализацию и безраздельное включение каждого в шеренгу тупых солдафонов. Скорее, напротив, сплочение происходило на основе «патриотического побратимства», а не шагистики. Последней в цзянъутане, в сущности, и не было, поскольку в силу краткосрочности обучения и уж точно незнания «великой» прусской традиции, она уступила место «сверхинтенсивной физической подготовке»[8].

       

      Если обучение было краткосрочным и «военный дух» воспитывался и поддерживался изощренными наказаниями и беспричинным мордобоем, откуда выдающиеся моральные и профессиональные качества курсантов?

       

      «Жизнь наша была очень суровой, – вспоминая годы в училище, рассказывает его выпускник и будущий главком китайской Красной армии Чжу Дэ, – как у простых солдат. И питание, и физические нагрузки такие же, разве что солдаты не учились за партой. … Каждый день шесть часов занятий в классах, после обеда два часа тренировок и практических упражнений. Вечером самоподготовка. … По ночам часто поднимали по тревоге. … Каникул не было, иногда назначали выходные. … Отпуск [в город] имели только семейные»[9].

      Чжу Дэ (к сожалению, без пояснений) указывает на существенную особен / 221 / ность построения учебно-воспитательного процесса в цзянъутане. Особенность заключалась в полной изоляции от внешнего мира, всецелом погружении и пестовании кадета в замкнутом пространстве «воинственного духа и презрения к смерти». Так, по мысли училищных инструкторов, он «пропитывался вожделением к безжалостному сокрушению противника».

       

      А как же «единение с народом»? Это воспитание некого «идеального безжалостного убийцы», а не офицера, понимающего свою связь с народом и служащему на его благо.

       

      Из специфического психотренинга исходила, кстати, и «невинная» кадетская фронда – брить начисто головы.

       

      Источник такого вывода? Это могла быть и простая гигиеническая процедура в училищах, строящихся по новому типу.

      Кроме того, на большинстве фотографий 1900-х годов цинские офицеры и солдаты имеют косы даже при униформе европейского типа.

       

      Избавление от бяньцзы, символа покорности маньчжурам, впечатляло и будоражило общественное мнение. То ли от восхищения, то ли от страха (но в общем верно) куньминские обыватели говорили: «Эти звери, что вскармливаются в цзянъутане, кого угодно разорвут на куски»[10]. «Вкус к службе» офицеры-наставники прививали кадетам не только посредством изматывающих занятий и вербальных внушений. «Зверей» подвергали телесным наказаниям по уставу, лупили и просто так – для профилактики. Считалось и никем не оспаривалось, что «без мордобоя злым в бою не будешь»[11].

      Вооруженные силы Китая нуждались в кадрах, знакомых пусть и в общем приближении с передовыми оперативно-тактическими идеями и сведущих в прочих новациях военного искусства, вытекавших из поучительного опыта локальных войн рубежа столетий.

       

      Как соответствуют друг другу постулаты об исключительности военной подготовки в Юньнаньском военном училище с указаниями на то, что офицеры имели «в общем приближении» представление о современном деле, обучение было краткосрочным, а боевой дух поддерживался мордобоем? Как цинские военные, после 1900 г. не участвовавшие ни в одной локальной войне, не посылавшие своих наблюдателей в иностранные армии и не имевшие нужного образования и опыта анализа военных действий, могли плодотворно исследовать опыт локальных конфликтов тех лет?

       

      В цзянъутане основным источником доктринальных представлений о современной войне и способах ведения боя с учетом западного опыта, являлся «Бубин цзаньсин цаофа» («Временный регламент обучения пехоты»), разработанный цинским военным ведомством в 1906 г. В «Цаофа», наряду с обзором предшествующих достижений зарубежной военной науки и собственной практики вооруженного противостояния с Западом, нашли обобщение самые свежие уроки русско-японской войны и боевых действий в англо-бурском конфликте 1899–1902 гг.

      Нельзя также не заметить в Регламенте особого влияния на тактические взгляды китайско / 222 / го генералитета германской военной мысли. Без каких-либо существенных изменений, например, в документе прописаны целые параграфы хорошо известных в армейских кругах Европы «Grundzüge der höheren Truppenführung» («Принципы управления войсками в высшем тактическом звене»)[12].

       

      После 1871 г. германская военная мысль оказывала решающее влияние на умонастроения военных в Японии, а через нее – и на умонастроения военных в Китае. Влияние немецких идеалов было хорошо продемонстрировано действиями японцев в 1904-1905 гг., но китайские генералы так и не смогли дорасти до возможности их применения в борьбе с адекватным внешним противником.

       

      Цзинь Юйго, опираясь на «Цаофа», а также некоторые ранее внедренные в войска инструкции, делает вывод о том, что офицерский корпус Новой армии «владел достаточным знанием» о тактике, боевом порядке, применении артиллерии и скорострельных средств поражения, фортификации на позиционном фронте, групповых построениях в маневренной войне[13].

      Владел или нет, – это вопрос, но приобщаться к достижениям передового оперативно-тактического искусства был обязан и имел для этого возможности. Вместе с тем китайские военные, пытаясь идти в ногу с хорошо вооруженными и обученными армиями Запада, нацеливали войска на планирование наступательных операций как основного вида боевых действий в ущерб обороне, что было неприемлемо в условиях общей и военно-технической отсталости страны.

       

      Есть ли примеры первой четверти ХХ века, когда китайцы пытались достичь своих целей активными наступательными действиями? Почему-то традиционно отмечается пассивность китайского командования, упование на оборону и крайне нерешительное использование наступления.

       

      Наступательная доктрина «Цаофа» после Синьхайской революции перекочевала в академические учебники и боевую подготовку республиканских армий и НРА, сыграв, таким образом, едва ли не фатальную роль в Антияпонской войне сопротивления.

       

      Можно ли более конкретно показать «наступательную доктрину Цаофа»? Можно ли показать, в какие учебники она перекочевала и где китайские войска в 1937-1945 годах активно пытались наступать?

       

      Весьма любопытная главка «Цаофа» посвящена партизанской войне. Партизанская стратегия и тактика никогда не воспринимались китайскими военными (в отличие от западных коллег) явлением, несовместимым с войной регулярных армий.

      Более того, с середины ХIX в. оборонительно-партизанская доктрина стала основной в планировании операций против агрессии извне, будучи институциированной в пекинских директивах вроде «Янфан шолюэ» или «Бинсюэ синьшу», но позднее необдуманно отвергнутой из соображений профессионального «престижа».

       

      Как это сочетается с вышесказанным и о каком профессиональном престиже при отсутствии современного офицерского корпуса в Китае, идет речь? Какие основания говорить о принятой в общекитайском масштабе сначала «оборонительно-партизанской» доктрины, а потом – «наступательной»? Кто разработал, ввел и затем отверг «оборонительно-партизанскую доктрину»?

       

      Вновь сошлемся на Цзинь Юйго, констатирующе / 223 / го неплохое понимание цинскими военными теоретиками вопросов организации и ведения партизанских действий армейскими частями.

       

      Где цинские военные теоретики (желательно с указанием фамилий) проявили свое понимание вопросов организации и ведения партизанских действий армейскими частями? На чем основано это в высшей степени странное высказывание?

       

      В частности, в том же «Цаофа» и других документах раскрываются важнейшие способы борьбы с противником, основанные на трех обязательных принципах «нерегулярной» войны, – внезапности, стремительности и хитрости (с приложением примерных схем организации маневренно-партизанского боя в различных условиях обстановки)[14].

      Как видно даже не очень сведущему в тактической науке китайской Красной армии, она родилась не в Цзинганшани и не на пустом месте, но должна восприниматься не иначе, как глубоко преемственная и развивающая национальную традицию партизанской войны. Неотменимым фактом в совершенствовании формата операций «не по правилам» следует признавать и борьбу бурских коммандос против британской колониальной армии (в цзянъутане ее изучали), в основе которой лежала абсолютно идентичная китайской стратегия «заманивания врага в глубину территории» в сочетании с мобилизацией населения на «самооборону» и «тесное взаимодействие с регулярными силами»[15].

      Несомненно, особую роль в подготовке китайских офицеров республиканского и гоминьдановского Китая сыграл генерал Цай Э, хорошо известный в военных кругах и необыкновенно популярный у армейской молодежи благодаря своей брошюре «Цзюньгоминь пянь» («О воинствующей нации») и курсу лекций «Цзэн Ху чжибин юйлу» («Наставления Цзэн [Гофаня] и Ху [Линьи] по военному делу»).

       

      А разве теперь различаются периоды Республики и Гоминьдана? Или правление Гоминьдана – это все же часть истории Республики, как обычно было принято считать?

       

      В 1911 г. генерал возглавил 37-ю куньминскую бригаду и по совместительству начал вести занятия по тактике в цзянъутане. «Юйлу», сборник военных изречений двух цинских сановников с комментариями составителя, мгновенно разошелся в списках и пересказах по классам и казармам всех военно-учебных заведений страны, превратившись в главный учебник китайского офицера эпохи.

       

      Можно ли подкрепить это распространение «Юйлу» во всем Китае примерами? И как мысли полководцев-самоучек, имевших весьма специфический опыт гражданской войны в феодальном Китае, могли стать «главным учебником китайского офицера эпохи»? Чему они могли научить?

      И какие «наступательные установки» могли существовать в цинской армии 1911 года?

       

      Его ценность – в популярном (Цзэн / 224 / Гофань и Ху Линьи – люди штатские) и практическом, процедурном толковании секретов полководческого искусства, подкрепленном мнением профессионала, владеющего знаниями о современной войне.

       

      Что такое «процедурное толкование секретов полководческого искусства»? Какими знаниям о современной войне владел «профессионал» Цай Э в 1911 году?

       

       Цай Э выбрал в качестве «уставного чтения» советы Цзэна и Ху, а не, положим, «Ляньбин шицзи» Ци Цзигуана (труд не слишком устаревший и достаточно прикладной) и потому, что укротителям тайпинского движения удалось наглядно показать и доказать неразрывное единство военного дела – как умения полководца «управляться со своими войсками» и «драться с противником».

       

      Каким образом труд Ци Цзигуана, вышедший на основании его личного опыта в борьбе с японскими пиратами во второй половине XVI в., оказался «не слишком устаревшим и достаточно прикладным» в начале ХХ в.? И в чем единство военного дела? Совершенно неудовлетворительное объяснение – «умение полководца управляться со своими войсками и драться с противником».

       

      Представляется, что именно этот важнейший, но недостаточно хорошо понимаемый в войсках, элемент командирской учебы стал решающим в выборе генералом первоисточника.

       

      Какой элемент командирской учебы был важнейшим, но плохо понимался в китайских войсках? Нет четкой формулировки – есть какая-то нелепая переводная цитата, которая ничего не объясняет, но очень красивая и многозначительная, как цветастая восточная сказка.

       

      Цай Э было очень важно убедить молодых офицеров-националистов в том, что «домашняя» военная наука «не должна рассматриваться худшей в сравнении с западной»[16].

      Так, в первой же главе «Юйлу» (в последней расставляются точки над «i») генерал подчеркивает превосходство Цзэн Гофаня и Ху Линьи в стратегии над «вестернизированным» генштабом, отрицающим оборонительную доктрину.

       

      А какой «вестернизированный генштаб» (???) отвергает «оборонительную доктрину»? И в каком смысле здесь употребляется слово «доктрина»? Разве в европейских армиях не уделялось должного внимания действиям в обороне? Или Китай, на основании неких высказываний Цзэн Гофаня и Ху Линьи (в общем-то, довольно заурядных военачальников, не раз терпевших поражения от своих противников, не являвшихся первоклассными европейскими армиями), собирался вести наступательные действия против соседей?

       

      Поддерживая авторов и возражая против официальных установок на безоговорочное наступление, генерал доказывает необходимость «прибегнуть в случае внешней агрессии к стратегии и тактике буров», позволить врагу «продвинуться вглубь территории, измотать его и внезапно нанести удар, застав врасплох».

       

      Где и когда в Китае существовали «официальные установки на безоговорочное наступление»? Где это проявилось? Как было реализовано?

      Причем тут «стратегия и тактика буров», если случаев, когда китайские военачальники, волей или неволей, допускали противника вглубь своей территории, а затем пытались нанести ему удар, в китайской истории более, чем достаточно?

      Понимал ли сам генерал Цай Э, что пишет, или просто пытался следовать модным веяниям? Ведь всего несколькими абзацами выше автор статьи пишет о том, что «бурская тактика и стратегия» имела аналоги в богатой китайской военной истории.

       

      Из примеров с выбором Цзэном и Ху верной стратегии войны и тактики сражения Цай Э выводит главенствующий метод принятия решения военачальником – «руководствоваться реальной ситуацией, а не теорией». «Бездумное следование образцам, – пишет генерал, – уподобляет офицера хромому, пустившемуся в бег»[17]. Стратегия и тактика Цзэн Гофаня и Ху Линьи, безусловно, впечатляли прагматикой, гибкостью и осторожностью. «Осторожность», подсказывает Цай Э, есть не «хождение на цыпоч / 225 / ках», а «тщательное и всеобъемлющее планирование операции» с точным расчетом направления главного удара. Сунь-цзы называл это сяньшэн цючжань («подготовь победу, затем вступай в бой»).

       

      Сунь-цзы не «называл это», а говорил: «сначала одержи победу, а потом отправляйся на битву». Это весьма расплывчатое утверждение из древнего трактата, которое имеет очень мало ценного в своей сути – важность планирования и подготовки понимают все мало-мальски грамотные военные.

       

      Из «Юйлу» китайские офицеры выносили, а кто-то включал в свои аксиомы и побуждения максиму, впоследствии ставшую центральной в тактике китайской Красной армии «рассредоточение в движении – сосредоточение в бою». В целом же речь идет об умении оптимально расчленять боевой порядок на элементы и эшелонировать войска либо для обороны, либо (прописано не очень внятно) наращивания удара в наступлении. Групповые построения, варьируясь в силах и претерпевая необходимое дробление, даже в безнадежном позиционном бою все равно находились в готовности перехватить инициативу и контратаковать.

       

      Совершенно непонятная фраза, не имеющая осмысленного значения на русском языке. Скорее всего, перевод аналогичной по бессмысленности китайской фразы, которыми любят оперировать современные китайские авторы, слабо понимающие, о чем пишут вообще.

       

      «Отдавать противнику право ударить первому и действовать по обстоятельствам» (жанди цзюво), в пользу чего, казалось бы, высказались авторы «Наставлений», следует считать не более чем частным примером тактической гибкости командира[18]. Разделы «Цзэн Ху чжибин юйлу» (10 из 12), касающиеся, по выражению Цай Э, «преобразования толпы вооруженных людей в вооруженную силу», представляют куда как больший интерес, нежели их сугубо тактико-стратегические принципы. (При всех достоинствах «Наставлений» они, на наш взгляд, так и не вышли за пределы ущербной традиционности, трактуя обман и хитрость не гипонимом военного искусства, а его тождеством.)

      Речь в разделах идет об аксиологическом и функциональном аспектах воспитания командира, призванного являть собою образец «добродетельного мужа», «сведущего в логике вещей», носителя чувства «любви к народу» и патриотического начала, «искушенного в познании людей».

      Неким субстратом перечисленного, по Цзэн Гофаню, выступает понятие вэньу цзяньбэй («и просвещен, и воинственен»), обнимающее все, но в первую очередь нравственные качества (даодэ пиньчжи) военачальника.

      Воинский талант и профессионализм / 226 / (цзюньцай), таким образом, выносятся им на вторую позицию, а первую занимают совесть (лянсин) и благородство (сюэсин). Независимо от исторических условий, – будь то гражданская война, в которой действовали Цзэн и Ху, либо сегодняшний день, когда нависла внешняя угроза, – военачальник вдохновляется чаяниями нации, чувством долга (шанчжи) перед отечеством, от чего зависит, будет ли оно «в пучине бедствий и страданий» или «выйдет на ровную дорогу»[19]. Личные достоинства командира, как следует из «Наставлений», являются залогом совершенного воинского воспитания и военного обучения. Войска одолеют любого противника, если верят в своего полководца. Вера черпается из командирского правила: «Армию в бой водить, а не посылать». Отсюда произрастает «право командира на поучения». Ожидаемый результат поучений – формирование из подчиненных офицеров и солдат «воинской семьи», отношения в которой строятся на основе «отец-сын, старший брат-младший брат». Военачальник, словно отец, «строг и справедлив»; в подготовке армии берет за основу ли (ритуал) и цинь (старание), в бою считает главным обращенное к нижним чинам жэнь (человеколюбие), к себе – юнъи (храбрость и решимость). Сянская армия, утверждает Цзэн Гофань, опиралась на сплоченность, взаимную заботу и взаимовыручку. А такое состояние духа делало ее непобедимой[20].

      Нельзя не обратить внимания на то, какое непреходящее значение придается в «Наставлениях» укреплению согласия армии с массами. «Любовь к народу является первостепенным фактором в военном деле, – отмечают сановники и Цай Э. – … Если не любить народ, получишь противодействие, и сам создашь себе трудности. … [В войне] все ложится на плечи народа. … Солдат – плоть народа, пропитание [армии] – от народа … Можно ли не почитать и не полагаться на народ?»[21]. Кажется совершенно излишним комментировать тезис и его значение в военно-политической работе КПК, вопреки традиции, / 227 / закрепившей за собой первенство в «открытии» древнейшего принципа «опоры на народные массы».

      Сказать, что «Цзэн Ху чжибин юйлу» произвели на кадетов и офицеров 19-й дивизии большое впечатление, значит не сказать почти ничего. Их переписывали и пересказывали. Словом, Цай Э даже перевыполнил задачу: реабилитация китайского военного искусства была полной и безоговорочной. Выйдя за границы Юньнани, лекции генерала приобрели общеармейскую популярность и довольно долго сохраняли ее.

       

      В чем была «полная и безоговорочная реабилитация китайского военного искусства», объективно застывшего на уровне XVI-XVII вв.? В чем заключался процесс «реабилитации» и как он выразился на деле?

       

      В 1924 г. с предисловием Чан Кайши «Наставления» были изданы в школе Хуанпу, где стали «настольной книгой» курсантов нескольких поколений самого знаменитого военно-учебного заведения страны[22].

       

      В 1924 г. только-только была создана школа Вампу. Еще даже не окончательно получено оружие (только после того, как пришел ПСКР «Воровский», курсанты получили достаточное количество оружия), не были решены проблемы снабжения, не окончены организационные мероприятия – и уже издали, собственно говоря, довольно ура-патриотическую и не имеющую прикладного значения книжицу? А чем это подтверждается? Тем более, что уровень военной и общеобразовательной подготовки самого Чан Кайши был крайне низок, а его место в школе было просто номинальным – таким образом Сунь Ятсен рассчитался со своим давним соратником.

       

      По инициативе Чжу Дэ «Юйлу» (на байхуа) издавались и в китайской Красной армии, причем дважды – в 1943 и 1945 гг.[23] Профессионализация офицерского корпуса вооруженных сил Китая, будучи подкрепленной боевым опытом послесиньхайских войн, достигла пика в период хуго и хуфа юньдун и к началу 1920-х гг., в связи с политической и военно-экономической дезинтеграцией страны, заместилась регрессивным процессом неспешного, но устойчивого падения уровня знаний, навыков и умений командиров, а также в целом боевой эффективности войск.

       

      Чем это издание помогло китайской Красной Армии? И какой боевой опыт китайцы имели в 1910-х годах, чтобы проявить свои профессиональные качества? Кроме того, русскоязычному читателю непонятно, что такое хуго и хуфа юньдун, и вполне можно дать их перевод как «защита Республики» и «защита Конституции», хотя в целом, эти термины также непонятны русскоязычному читателю, не проливая свет на расстановку сил в борющихся лагерях и не объясняя сути этих этапов гражданской войны в Китае.

      Количество замечаний можно увеличить, но для начала можно ограничиться и этим.

       

      В целом, содержание статьи совершенно не соответствует названию. Рассматривается на основании почти исключительно китайских современных работ и мемуарного источника (автобиография Чжу Дэ) пример единственного военного училища в провинции Юньнань, к тому же постулируемого как исключительное и нетипичное для Китая в целом. Книга Д. Саттона посвящена только Юньнаньской провинциальной армии и, в этом смысле, не может показать ничего, что находится за пределами Юньнани, а связь книги М. Строна с историей военного строительства в годы поздней Цин – ранней Республики весьма умозрительна. Если там и затрагивается китайский вопрос – то очень и очень вскользь, как не имеющий прямого отношения к содержанию книги.

      Конкретные исторические примеры, раскрывающие постулаты, не приведены, зато очень заметны голословные высказывания о прогрессивности, исключительности и т.д. Юньнаньского училища. Как правило, так пишут статьи современные китайские исследователи, не сильно заботящиеся о доказательной базе. По всей видимости, это некритическое использование переводного материала.

      Беспочвенно отвергается вклад советских военных советников в создание школы Вампу и профессиональном обучении новых командных кадров для китайской армии нового типа, причем исключительно на основании китайских современных исследований, отвергая такой ценный источник, как отчет В.К. Блюхера о его деятельности в Гуанчжоу в 1924-1925 гг.

      Крайне много времени уделяется тому, что не являлось основой военного обучения для китайских офицеров, а было своего рода политическим символом формирующейся китайской буржуазной нации – лекциях Цай Э. Безусловно, апелляция к каким-то положительным военным эпизодам военной истории Китая не могла не сыграть мобилизующего воздействия на курсантов, но они не могли дать серьезную профессиональную базу – ни в теоретическом, ни в практическом смыслах.

      Не раскрыты положения цинских военно-образовательных программ, не показаны конкретные примеры, где в боевых условиях применялись те или иные навыки, полученные в Юньнаньском и других военных училищах. Однако много общих слов о превосходстве и т.п., хотя в одном случае встречается трезвая оценка сведениям, постулируемым китайскими исследователями – мол, неизвестно, насколько китайские офицеры владели всеми перечисленными знаниями – они должны были ими владеть и теоретически, имели такую возможность. Но на этом конструктивно-критическая струя статьи полностью иссякает.

      В целом, статью можно признать как неудачную. Более удачным было бы название этой статьи «О роли Юньнаньского военного училища в военном строительстве Китая в первой четверти ХХ в.», но и в этом случае полное отсутствие исторической конкретики обесценивает постулируемые в ней бездоказательные утверждения.

       

      1 Юньнаньский цзянъутан подготовил более 8 тыс. офицеров (300 из них стали генералами). Его воспитанники (Чжу Пэйдэ, Шэн Шицай, Фань Шишэн, Ван Цзюнь, Цзинь Ханьдин, Лун Юнь, Дун Хунсюнь, Ян Шичэн, Ян Чжэнь и др.) впоследствии заслуженно вошли в полководческую элиту национальных вооруженных сил, командовали армиями и корпусами, руководили крупными штабами и министерскими управлениями. Училище закончили маршал КНР Е Цзяньин, генерал-полковники НОАК Чжоу Баочжун и Цзэн Цзэшэн (см.: Сюй Пин, Чжан Чжицзюнь. Минцзян бэйчудэ юньнань луцзюнь цзянъутан [Юньнаньский цзянъутан и его известные генералы-выпускники] // Яньхуан чуньцю. 2003. № 6. С. 73-75).

      2 У Дадэ. Цин мо юньнань синьцзюнь бяньлянь юй цзюньши цзяоюй (Новая юньнаньская армия в позднецинский период: формирование и обучение) // Цзюньши лиши яньцзю. 2006. № 3. С.101.

      / 228 /

      3 См.: Су Иу. Ваньцин цзюньсяо цзяоюй юй цзюньши цзиньдайхуа (Модернизация армии и обучения в военных школах в позднецинский период) // Цзюньши лиши яньцзю. 1994. № 3. С. 118-119; Цинмо миньчу дэ Юньнань шэхуэй. Юньнань шэн данъаньгуань цзыляо сюаньбянь (Юньнаньское общество в позднецинское время и начальный период Республики. Избранные материалы музея провинции Юньнань). Куньмин, 2005. С. 89-90.

      4 Дяньси шилодэ чжухоу (Юньнаньские владыки прошлого) // Наньфан жэньу чжоукань. 2011. № 22. С. 28. Расквартированная в Юньнани 19-я дивизия нисколько не уступала европейским армиям (русскую – превосходила) по качеству и количеству штатного вооружения. На оснащении дивизии находились новейшие (образца 1908 г.) винтовки Mauser, cтанковые пулеметы Maxim и Colt, 75-мм горные пушки Krupp и др. (In: Sutton D. Op. cit. P. 60-61).

      5 У Дадэ. Указ. соч. С. 96, 98-100.

      6 У Дадэ. Лунь Юньнань луцзюнь цзянъутан (О Юньнаньском училище сухопутных войск) // Сычуань лигун сюэюань сюэбао (шэхуэй кэсюэбань). 2004. № 1. С. 5.

      7 Дяньси шилодэ чжухоу. С. 28-29.

      8 Чжу Дэ цзышу (Чжу Дэ о себе). Пекин, 2003. С. 41, 43; У Дадэ. Лунь Юньнань луцзюнь цзянъутан. С. 7-8.

      9 Чжу Дэ цзышу. С. 41.

      10 Чжу Дэ цзышу. С. 44; Цинмо миньчу дэ Юньнань шэхуэй. С. 65.

      11 У Дадэ. Лунь Юньнань луцзюнь цзянъутан. С. 8.

      12 О восприятии военного искусства Германии в вооруженных силах других стран, в том числе Китая, подробнее см.: Strohn M. The German Army and the Defense of the Reich: Military Doctrine and the Conduct of the Defensive Battle. Cambridge, 2011. P. 19-36.

      13 Цзинь Юйго. Чжунго чжаньшу ши (История китайской тактики). Пекин, 2002. С. 287-290, 293-295.

      14 Там же. С. 286-287, 290.

      15 Там же. С. 291.

      16 У Дадэ. Лунь Юньнань луцзюнь цзянъутан. С.6-7; Цай Э цзи (Сочинения Цай Э). Чанша, 1983. С. 81.

      17 Цай Э цзи. С. 84.

      18 Там же. С. 79, 81.

      19 Там же. С. 55-58, 60-62.

      20 Там же. С. 72-74, 65-68, 76-77.

      21 Там же. С. 73.

      22 Тогда же по просьбе Сунь Ятсена в Гуандун была откомандирована группа офицеров Юньнань цзянъутан во главе с Ван Болином и Хэ Инцинем, составившая преподавательское ядро школы. Программа обучения в «кузнице кадров» НРА строилась на основе методических разработок юньнаньцев и Баодинской академии, а не только и, наверное, не столько советских источников, как принято считать (См.: Ян Дунсяо. «Цзэн Ху чжибин» инсян Чжунго [Влияние «Цзэн Ху чжибин» на Китай] // Линдао вэньцуй. 2008. № 24. С. 59

      / 229 /

      61; Sutton D. Provincial Militarism and the Chinese Republic: The Yunnan Army, 1905-25. Ann Arbor, 1980. P. 86).

      23 Ян Дунсяо. Указ. соч. С. 61.

      [1] Юньнаньский цзянъутан подготовил более 8 тыс. офицеров (300 из них стали генералами). В условиях постоянной гражданской войны быстрая карьера не есть признак успешности военачальника и качества подготовки офицеров. Его воспитанники (Чжу Пэйдэ, Шэн Шицай, Фань Шишэн, Ван Цзюнь, Цзинь Ханьдин, Лун Юнь, Дун Хунсюнь, Ян Шичэн, Ян Чжэнь и др.) впоследствии заслуженно вошли в полководческую элиту национальных вооруженных сил, командовали армиями и корпусами, руководили крупными штабами и министерскими управлениями. Училище закончили маршал КНР Е Цзяньин, генерал-полковники НОАК Чжоу Баочжун и Цзэн Цзэшэн (см.: Сюй Пин, Чжан Чжицзюнь. Минцзян бэйчудэ юньнань луцзюнь цзянъутан [Юньнаньский цзянъутан и его известные генералы-выпускники] // Яньхуан чуньцю. 2003. № 6. С. 73-75). Весь вопрос в том, где после окончания училища реально отличились данные военачальники – в войне с внешним врагом или в гражданской войне?

      [2] У Дадэ. Цин мо юньнань синьцзюнь бяньлянь юй цзюньши цзяоюй (Новая юньнаньская армия в позднецинский период: формирование и обучение) // Цзюньши лиши яньцзю. 2006. № 3. С.101

      [3] См.: Су Иу. Ваньцин цзюньсяо цзяоюй юй цзюньши цзиньдайхуа (Модернизация армии и обучения в военных школах в позднецинский период) // Цзюньши лиши яньцзю. 1994. № 3. С. 118-119; Цинмо миньчу дэ Юньнань шэхуэй. Юньнань шэн данъаньгуань цзыляо сюаньбянь (Юньнаньское общество в позднецинское время и начальный период Республики. Избранные материалы музея провинции Юньнань). Куньмин, 2005. С. 89-90.

      [4] Дяньси шилодэ чжухоу (Юньнаньские владыки прошлого) // Наньфан жэньу чжоукань. 2011. № 22. С. 28. Расквартированная в Юньнани 19-я дивизия нисколько не уступала европейским армиям (русскую – превосходила) по качеству и количеству штатного вооружения. На оснащении дивизии находились новейшие (образца 1908 г.) винтовки Mauser, cтанковые пулеметы Maxim и Colt, 75-мм горные пушки Krupp и др. (In: Sutton D. Op. cit. P. 60-61). Подобные утверждения следует доказывать не постулируя, а приводя выкладки – например, в русской дивизии в 1910 г. было столько-то пулеметов, а в 19-й Юньнаньской дивизии – столько-то, и т.д. В противном случае это полностью голословная информация. И, собственно, интересно увидеть выходные данные и название сочинения Д. Саттона – в предыдущих 3 ссылках указаний на это сочинение нет.

      [5] У Дадэ. Указ. соч. С. 96, 98-100.

      [6] У Дадэ. Лунь Юньнань луцзюнь цзянъутан (О Юньнаньском училище сухопутных войск) // Сычуань лигун сюэюань сюэбао (шэхуэй кэсюэбань). 2004. № 1. С. 5

      [7] Дяньси шилодэ чжухоу. С. 28-29.

      [8] Чжу Дэ цзышу (Чжу Дэ о себе). Пекин, 2003. С. 41, 43; У Дадэ. Лунь Юньнань луцзюнь цзянъутан. С. 7-8.

      [9] Чжу Дэ цзышу. С. 41

      [10] Чжу Дэ цзышу. С. 44; Цинмо миньчу дэ Юньнань шэхуэй. С. 65

      [11] У Дадэ. Лунь Юньнань луцзюнь цзянъутан. С. 8.

      [12] О восприятии военного искусства Германии в вооруженных силах других стран, в том числе Китая, подробнее см.: Strohn M. The German Army and the Defense of the Reich: Military Doctrine and the Conduct of the Defensive Battle. Cambridge, 2011. P. 19-36.

      [13] Цзинь Юйго. Чжунго чжаньшу ши (История китайской тактики). Пекин, 2002. С. 287-290, 293-295.

      [14] Там же. С. 286-287, 290.

      [15] Там же. С. 291.

      [16] У Дадэ. Лунь Юньнань луцзюнь цзянъутан. С.6-7; Цай Э цзи (Сочинения Цай Э). Чанша, 1983. С. 81.

      [17] Цай Э цзи. С. 84.

      [18] Там же. С. 79, 81.

      [19] Там же. С. 55-58, 60-62.

      [20] Там же. С. 72-74, 65-68, 76-77.

      [21] Там же. С. 73.

      [22] Тогда же по просьбе Сунь Ятсена в Гуандун была откомандирована группа офицеров Юньнань цзянъутан во главе с Ван Болином и Хэ Инцинем, составившая преподавательское ядро школы. Программа обучения в «кузнице кадров» НРА строилась на основе методических разработок юньнаньцев и Баодинской академии, а не только и, наверное, не столько советских источников, как принято считать (См.: Ян Дунсяо. «Цзэн Ху чжибин» инсян Чжунго [Влияние «Цзэн Ху чжибин» на Китай] // Линдао вэньцуй. 2008. № 24. С. 59-61; Sutton D. Provincial Militarism and the Chinese Republic: The Yunnan Army, 1905-25. Ann Arbor, 1980. P. 86).

      [23] Ян Дунсяо. Указ. соч. С. 61.

    • Barton C. Hacker. World military history bibliography: premodern and nonwestern military institutions and warfare.
      By hoplit
      Barton C. Hacker. World military history bibliography: premodern and nonwestern military institutions and warfare. 2003
      Книге уже 16 лет, да и охват внушает (т.е. - "далеко не все там есть", да и библиография почти вся англоязычная), но библиографический справочник на почти 800 страниц в любом случае лишним не будет, если интересны всяческие Амазонии и Океании.
    • Barton C. Hacker. World military history bibliography: premodern and nonwestern military institutions and warfare.
      By hoplit
      Просмотреть файл Barton C. Hacker. World military history bibliography: premodern and nonwestern military institutions and warfare.
      Barton C. Hacker. World military history bibliography: premodern and nonwestern military institutions and warfare. 2003
      Книге уже 16 лет, да и охват внушает (т.е. - "далеко не все там есть", да и библиография почти вся англоязычная), но библиографический справочник на почти 800 страниц в любом случае лишним не будет, если интересны всяческие Амазонии и Океании.
      Автор hoplit Добавлен 10.08.2019 Категория Общий книжный шкаф
    • Мусульманские армии Средних веков
      By hoplit
      Maged S. A. Mikhail. Notes on the "Ahl al-Dīwān": The Arab-Egyptian Army of the Seventh through the Ninth Centuries C.E. // Journal of the American Oriental Society,  Vol. 128, No. 2 (Apr. - Jun., 2008), pp. 273-284
      David Ayalon. Studies on the Structure of the Mamluk Army // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London
      David Ayalon. Aspects of the Mamlūk Phenomenon // Journal of the History and Culture of the Middle East
      Bethany J. Walker. Militarization to Nomadization: The Middle and Late Islamic Periods // Near Eastern Archaeology,  Vol. 62, No. 4 (Dec., 1999), pp. 202-232
      David Ayalon. The Mamlūks of the Seljuks: Islam's Military Might at the Crossroads //  Journal of the Royal Asiatic Society, Third Series, Vol. 6, No. 3 (Nov., 1996), pp. 305-333
      David Ayalon. The Auxiliary Forces of the Mamluk Sultanate // Journal of the History and Culture of the Middle East. Volume 65, Issue 1 (Jan 1988)
      C. E. Bosworth. The Armies of the Ṣaffārids // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London,  Vol. 31, No. 3 (1968), pp. 534-554
      C. E. Bosworth. Military Organisation under the Būyids of Persia and Iraq // Oriens,  Vol. 18/19 (1965/1966), pp. 143-167
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army //  Studia Islamica,  No. 45 (1977), pp. 67-99
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army (Conclusion) // Studia Islamica,  No. 46 (1977), pp. 147-182
      Nicolle, D. The military technology of classical Islam. PhD Doctor of Philosophy. University of Edinburgh. 1982
      Patricia Crone. The ‘Abbāsid Abnā’ and Sāsānid Cavalrymen // Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain & Ireland, 8 (1998), pp 1­19
      D.G. Tor. The Mamluks in the military of the pre-Seljuq Persianate dynasties // Iran,  Vol. 46 (2008), pp. 213-225
      J. W. Jandora. Developments in Islamic Warfare: The Early Conquests // Studia Islamica,  No. 64 (1986), pp. 101-113
      B. J. Beshir. Fatimid Military Organization // Der Islam. Volume 55, Issue 1, Pages 37–56
      Andrew C. S. Peacock. Nomadic Society and the Seljūq Campaigns in Caucasia // Iran & the Caucasus,  Vol. 9, No. 2 (2005), pp. 205-230
      Jere L. Bacharach. African Military Slaves in the Medieval Middle East: The Cases of Iraq (869-955) and Egypt (868-1171) //  International Journal of Middle East Studies,  Vol. 13, No. 4 (Nov., 1981), pp. 471-495
      Deborah Tor. Privatized Jihad and public order in the pre-Seljuq period: The role of the Mutatawwi‘a // Iranian Studies, 38:4, 555-573
      Гуринов Е.А. , Нечитайлов М.В. Фатимидская армия в крестовых походах 1096 - 1171 гг. // "Воин" (Новый) №10. 2010. Сс. 9-19
      Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Армии мусульман // Крылов С.В., Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Saarbrücken: LAMBERT Academic Publishing, 2015.
      Нечитайлов М.В., Гуринов Е.А. Армия Саладина (1171-1193 гг.) (1) // Воин № 15. 2011. Сс. 13-25.
      Нечитайлов М.В., Шестаков Е.В. Андалусские армии: от Амиридов до Альморавидов (1009-1090 гг.) (1) // Воин №12. 2010. 
      Kennedy, H.N. The Military Revolution and the Early Islamic State // Noble ideals and bloody realities. Warfare in the middle ages. P. 197-208. 2006.
      H.A.R. Gibb. The Armies of Saladin // Studies on the Civilization of Islam. 1962
      David Neustadt. The Plague and Its Effects upon the Mamlûk Army // The Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain and Ireland. No. 1 (Apr., 1946), pp. 67-73
       
       
      Kennedy, Hugh. The Armies of the Caliphs : Military and Society in the Early Islamic State Warfare and History. 2001
      Blankinship, Khalid Yahya. The End of the Jihâd State : The Reign of Hisham Ibn Àbd Al-Malik and the Collapse of the Umayyads. 1994.
    • Swope K.M. The Military Collapse of China's Ming Dynasty, 1618-44
      By hoplit
      Swope K.M. The Military Collapse of China's Ming Dynasty, 1618-44. Routledge. 2014. 308 pages
       
      TABLE OF CONTENTS:
      - Introduction
      - A gauntlet is cast down: The rise of the Latter Jin, 1618–21
      - Changing tides: From defeat to stability in the northeast, 1622–6
      - Pursuing a forward strategy: Yuan Chonghuan’s rise and fall, 1626–30
      - Dashing defi ers and dastardly defenders: The peasant rebels gain strength and the northeastern front weakens, 1630–6
      - Miscasting a ten-sided net: Yang Sichang ascendant, 1636–41
      - Hanging by a silken thread: The Ming armies collapse, 1641–3
      - Chongzhen’s lament: My ministers have abandoned me! Winter–Spring 1644
      - The fall of the Ming from a global perspective