Saygo

Сётоку-тайси

2 сообщения в этой теме

Трубникова Н. Н. Деятельность Сё:току-тайси (574-621)

В ряду государственных деятелей Ямато VI-VII вв. особое место занимает сын государя Ё:мэй, известный под именем Умаядо (Умаято) 馬屋戸и под посмертным величанием Сё:току-тайси 聖徳太子 — «Наследник мудрый и добродетельный». Его называют «духовным учителем японского народа» (A History of Japanese Religion. Ed. By Kazuo Kasahara. Tokyo, 2004. P.60), часто именно ему приписывают заслугу первоначального распространения буддизма на Японских островах и даже видят в нем «японского будду» (Игнатович А. Н. Буддизм в Японии. Очерк ранней истории. М., 1987. С.90). Согласно «Анналам» и другим памятникам, царевич успешно совмещал почитание «Трех Сокровищ» и «родных богов», а также немало сделал для приобщения японцев к конфуцианскому учению и к материковой книжности в целом. С другой стороны, иногда его приводят как пример неумеренной тяги ко всему китайскому, как одного из разрушителей островной японской самобытности (см. Мещеряков А. Н. Герои, творцы и хранители японской старины. М., 1988. С.23-44).

 

shotoku1.jpg
Сё:току-тайси с сыновьями (период Асука). Одежда и парадное оружие героев указывают на то, что они направляются во дворец с новогодним поздравлением государыне. В руках у Сё:току табличка для записей, по китайскому обычаю такую табличку должен держать в руках сановник на приеме у правителя.
shotoku2.jpg
Сё:току-тайси толкует сутры перед сановниками (период Камакура). Фигура царевича здесь гораздо крупнее фигур слушателей - Сё:току изображен ростом в 1 дзё: и 6 сяку (около 5 м.) . Так было принято изображать Будду. В руке царевич с легкостью держит тяжелую бронзовую курильницу. Волосы его заплетены в две косы: так в эпоху Камакура представляли древние японские прически. При этом слушатели одеты и причесаны по более позднему придворному обычаю.
shotoku3.jpg
Сё:току-тайси в образе бодхисаттвы Дзидзо: (периода Камакура). Царевич изображен в одеянии странствующего монаха, но с древнеяпонской прической.
shotoku4.jpg
Жизнеописание Сё:току-тайси (период Камакура)


Первое сообщение о царевиче Умаядо дается в «Анналах Японии» под 586 г., когда его мать назначают государыней-супругой государя Ё:мэй. Здесь указано, что позже Умаядо «ведал многими делами правления и исполнял обязанности государя» (Нихон сёки. Анналы Японии. Перевод со старояпонского и комментарии Л. М. Ермаковой и А. Н. Мещерякова. Т. II — Свитки XVII-XXX. СПб., 1997. С.80). Подробности о рождении и детстве царевича приводятся под 593 г., в начале повествования о правлении государыни Суйко, чьим наследником он был объявлен. В годы правления своей тетки он «держал в своих руках дела управления и был посвящен во все дела» (Нихон сёки. Указ. изд. Т.II. С.90).

Имя Умаядо означает «Дверь конюшни». Оно поясняется так: по пути в дом, построенный для родов, супруга будущего государя Ё:мэй осматривала разные учреждения при дворе. Когда она дошла до Конюшенного Управления, то в дверях конюшни вдруг легко разрешилась от бремени. Образ необычайно легких родов, вероятно, отсылает к легенде о Будде Шакьямуни — в отличие от большинства людей, царевич племени шакьев в Индии и царевич Умаядо в Ямато не пережили «муки рождения». Поэтому оба они сумели сохранить мудрость, накопленную в прежних перерождениях1. Некоторым японским авторам XIX-XX вв. это сообщение «Анналов» дало повод сопоставлять жизнеописание Сё:току с евангельским рассказом, где рождение Христа тоже связано с местом, где держат домашний скот. В этом совпадении усматривали возможное влияние христианства в Японии VIII в., что представляется маловероятным.

Согласно «Анналам», царевич Умаядо с самого рождения умел говорить2 и «обладал мудростью святого» 聖の智有り, хидзири-но сатори ари. Понятие聖, сэй/хидзири, кит. сянь, восходит к древним китайским текстам, прежде всего, к «Прилагаемым суждениям» из «Книги перемен». Там словом сянь обозначается человек, способный постичь знамения Неба и действовать в соответствии с ними. Образ государева родича, который берет на себя дела правления и при этом не стремится сам стать государем, отсылает к Чжоу-гуну, образцовому «благородному мужу». Повзрослев, Умаядо мог «разом выслушивать десятерых и решать их дела без ошибки» — отсюда второе его имя Тоётомими 豐聰耳, «Чуткий ухом». Государь Ё:мэй поселил сына в «Верхнем дворце» 上宮, Камицумия, поэтому позже Умаядо звали также «Наследником Камицумия».

В 587 г. Сога-но Умако, дед Умаядо, собирает войско для войны против Мононобэ-но Мория и его сторонников3. Поначалу войско Сога терпит поражение и вынуждено отступить. Тогда Умаядо, тогда еще подросток, произносит «обет» («клятву») 願, тикаи. Он вырезает из дерева изображения «четырех небесных государей», ставит их на узел своей прически и говорит, что если одержит победу, то построит для них храм как для «охранителей мира» 護世, госэ. Сога-но Умако тоже обещает воздвигнуть храм — но не только «небесным государям», а еще и «великим богам-государям» 大神王, дайсинно:.

Согласно буддийской картине мира, в центре мироздания расположена гора Сумеру 須弥山, Сюми-сан, а по четырем сторонам от нее на небесах, ближайших к земле, есть четыре царства. Они населены разными существами и управляются четырьмя «небесными государями» 天王, тэнно:. «Властитель страны» (持国天, Дзикокутэн, санскр. Дхритараштра) на востоке правит небесными музыкантами-гандхарвами, «Достигший высоты» (成長天, Дзо:тё:-тэн, санскр. Вирудхака) на юге — карликами-кумбхандами, «Широкоглазый» (広目天, Ко:мэ-тэн, санскр. Вирупакша) на западе — змеями-нагами и Вайшравана (毘沙門, Бисямон-тэн) на севере — демонами-якшами. Этих «государей» почитают как защитников четырех сторон света.

«Великие боги-государи» 大神王, дайсинно:, — божества, которых почитали в древней Индии: Брахма, Индра, Варуна, Ваю и др. Многие из них упомянуты в буддийских сутрах как собеседники Будды, с ними связаны некоторые буддийские обряды.

Почитание «Четырех небесных государей» в Японии позже распространилось очень широко. Их статуи помещались во многих храмах для защиты храмовой земли и всей страны с четырех сторон. Часто их изваяния  включают в себя фигуры «демонов» 鬼, ки, попираемых «государями» — образ победы над «заблуждениями и страстями» 煩悩, бонно:, а также над врагами державы. «Небесных государей», в отличие от будд, бодхисаттв и др., изображают в доспехах, а не в монашеских облачениях и не в условных индийских одеждах. Некоторые бодхисаттвы тоже могут изображаться с оружием, но не в броне — и их роль скорее не защитная, а «наступательная» (разрушение заблуждений)4.

Изображение подростка Сё:току-тайси, приносящего свой обет, часто встречается среди буддийских изваяний для домашней молельни. Это небольшие фигурки с подчеркнуто детскими чертами лица. Почитание Сё:току-тайси в этом случае соединяется с почитанием бодхисаттвы «Чрева Земли» 地蔵, Дзидзо:, санскр. Кшитигарбха, — защитника детей и странников.

Победа была одержана, и позднее царевич Сё:току во исполнение своего обета возвел храм «четырех небесных государей» 四天王寺, Ситэнно:дзи. Считается, что в перестроенном виде этот храм сохранился до сих пор в черте нынешнего города О:сака. «Анналы» сообщают, что к этому храму перешли дом убитого Мононобэ-но Мория и половина его рабов 奴, яцуко. Здесь впервые речь идет о собственности, закрепленной за буддийским храмом. Позднее такие пожертвования распространились очень широко, хотя время от времени власти пытались ограничить их. Сога-но Умако «во исполнение своего обета воздвиг храм Хо:ко:дзи 法興寺 в Асука» (Нихон сёки. Указ. изд. Т.II. С.85). Речь идет о храме, позже перенесенном в город Нара и там известном как Ганго:дзи. Отметим, что в «Записках» самого этого храма временем его основания считается 538 г. — год «Начала Закона Будды» по этому источнику.

Обету Умаядо приписывается огромное значение. Так, Сайтё: (767-822) отсчитывает историю Закона Будды на островах от того, когда царевич из дворца Камицумия начал строить в стране буддийские храмы (Буккё: сэйтэн («Священные тексты буддизма»). Токио, 1974. С.381). Многие японские и западные исследователи подчеркивают, что в качестве «основателя японского буддизма» почитается мирянин, а не монах. В источниках VIII в. ни разу не говорится о том, чтобы Сё:току-тайси когда-либо желал принять монашество. Считается, что именно благодаря ему буддизм в Японии стал в большей мере «светским», нежели «монашеским». Примечательно, что место такого мирянина-учителя занял не кто-либо из государей или глав знатных родов, а человек, обладавший властью скорее по собственным достоинствам, нежели по обычаю или по закону. Ему как наследнику, так и не занявшему престола, никогда не принадлежала главная роль в обрядах «родным богам», и возможно, поэтому его оказалось возможным выделить в качестве религиозного реформатора.

Обучение царевича материковым наукам начинается сравнительно поздно, уже в годы правления Суйко. Его наставником по «внутреннему», то есть буддийскому учению становится монах из Когурё Хеджа 慧慈, прибывший на острова в 595 г. Вместе с другим монахом, родом из Пэкче, по имени Хэчхон 慧聰, Хеджа поселился в храме Хо:ко:дзи, и эти двое, согласно «Анналам», стали «остовом Трех Сокровищ в Ямато» (Нихон сёки. Указ. изд. Т.II. С.91). «Внешними» китайскими книгами с Умаядо занимался «ученый муж» 博士, хакасэ, по имени Какука 覺哿 (его происхождение неизвестно, вероятно, он тоже был монахом). Здесь в «Анналах» книги по буддийскому обыкновению делятся на те, что находятся внутри канона «сутр и трактатов» и вне его. И в буддийском, и в «мирском» китайском ученье царевич достиг «глубокого понимания».

Хотя государство продолжало вести войны и на самих Японских островах, и на материке, о каких-либо дальнейших деяниях царевича в военной области «Анналы» не сообщают. Не участвует он и в переговорах с послом из Китая в 608 г., что выглядит странным, если считать Сё:току знатоком китайских наук. Ему отводится другая роль: преобразование внутреннего обихода Ямато, и в том числе — выстраивание новой государственной обрядности.

К 603 г. относится сообщение о том, как наследник Сё:току обратился к сановникам: «У меня есть изображение Будды. Кто желает получить его и поклоняться ему?» (Нихон сёки. Указ. изд. Т.II. С.94). Принять статую и построить для нее храм вызвался некий чиновник из рода Хада5. Сам Сё:току тогда же изготовил несколько предметов из числа обрядовой утвари: щиты и стрелы для обрядов богам ками и стяги для буддийских храмов.

В конце того же года, согласно «Анналам», в стране впервые были введены ранги для служилых людей, общим числом двенадцать. Таким образом был сделан важнейший шаг по созданию в Ямато служилого сословия — того самого, к которому по большей части обращены наставления конфуцианского учения. Названия рангов отсылали к основным понятиям конфуцианства — это 1) «доблесть» или «добродетель» 徳, току, кит. дэ; 2) «человечность» 仁, нин, кит. жэнь; 3) «ритуал» 礼, рэй или рай, кит. ли; 4) «искренность» 信, син, кит. синь; 5) «долг» 義, ги, кит. и; 6) «мудрость» 智, ти, кит. чжи. Последние пять понятий в совокупности обозначаются как «пять постоянств» 五常, годзё:, кит. учан. Каждой из названных шести категорий соответствовало по два ранга, «большой» и «малый», для каждого ранга вводилась одежда особого цвета. В первый день следующего года ранги впервые были пожалованы сановникам. К 605 г. относится уточнение к правилам должностного облачения; ранее в «Анналах» приводится сообщение о новых «придворных церемониях» 禮, рэй, а именно, о поклонах при входе во дворец и выходе из него. Однако их вводит не наследник, а государыня Суйко.

Летом 604 г. царевич Сё:току составляет текст, который, как считается, стал основой для дальнейшего строительства государства в Ямато. Его название — «Уложение в семнадцати статьях» 十七条憲法, «Дзю:ситидзё: кэмпо:». Это сочинение, полностью вошло в «Анналы Японии» (Нихон сёки. Указ. изд. Т.II. С.94-98). Оно представляет собой наставление служилым людям, «сановникам и чиновникам» государства и может служить примером самого тесного переплетения выражений, восходящих к конфуцианскому и буддийскому учениям.

См. «Уложение в семнадцати статьях» царевича Сё:току. Перевод Л. М. Ермаковой и А. Н. Мещерякова.

Согласно первой его статье, «согласие» 和, ва, кит. хэ, есть главное средство против вражды между знатными родами. Понятие «согласия» в памятниках конфуцианской мысли толкуется как «гармония», «единство через разномыслие» — в отличие от такого единства, где самобытные черты каждой части стираются внутри целого. Сочетание 大和 со значением «Великое согласие», стало одним из способов записи названия страны — Ямато. В «Уложении» говорится: когда верх обладает «согласием» 和, явараги, а низ  «дружелюбием» 睦, муцуби, тогда они достигают взаимопонимания, и дела «движутся сами собой» 事理自ら通ず, дзири мидзукара цу:дзу. Отметим эту оценку должного хода событий как самодвижения — она свойственна и конфуцианской, и даосской мысли, но не буддийской, где мировой круговорот событий мыслится как страдание.

Вторая статья  предписывает почитать «Три Сокровища»: Будду, его Закон и общину. О них говорится как о «последнем прибежище», 終歸, сю:ки, для всех «четырех разновидностей живых существ». Согласно буддийскому учению, эти четыре группы составляют те, кто рожден из утробы, как люди и звери, из яйца, как птицы, гады и рыбы, из слизи, как насекомые, и путем превращения, как божества, демоны и др. Таким образом, Закон Будды распространяется не только на людей, но на все живые существа. Знак 歸, ки, «прибежище» (современное написание 帰, ки/каэру) входит в общепринятую формулу обращения к буддизму — «Я ищу прибежища у Будды, учения и общины». Далее сказано, что «Три Сокровища» суть «предельная основа» 極宗, гокусю:, для всех государств. «Основа» здесь — то же слово, что «школа» в сочетании «школы и учения», «религии» 宗教, сю:кё: (см «Введение»). В этой же статье говорится: «Отъявленного злодея встретишь редко. Если человеку объяснить всё как следует, он послушается» (能く教ふれば従ふ, ёку осю:рэба ситагау). А это возможно только в том случае, если прибегнуть к «Трем Сокровищам». Обратим внимание на то, что слово «объяснить» здесь — 教, кё:/осиэру, им же обозначаются «учения» Будды, Конфуция и Лао-цзы.

В третьей статье описаны отношения между «господином» 君, кун, кит. цзюнь, и «слугой» 臣, син, кит. чэнь, они же «правитель» и «сановник». «Господин — это Небо, слуга — это Земля. Небо — покрывает, Земля — поддерживает». Одному надлежит решительно действовать, другому покорно поддаваться, одному повелевать, другому исполнять повеления. Когда дела идут так, то четыре времени года должным образом сменяют друг друга, и все «природные силы» 気, ки, кит. ци, пребывают в согласии — а в противном случае наступает «крушение» 壊, кай. Эту статью «Уложения» можно считать кратким изложением основ китайской «государственной» религии, которая подчеркивает зависимость природных событий от поступков правителя и его подданных.

В четвертой статье вводится понятие «ритуала» 禮, рэй, кит. ли, как основы подчинения и управления. Здесь «Уложение» следует за Конфуцием и его продолжателями. Пятая статья призывает отбросить «алчность» 餮, мусабори, и «корыстные желания» 欲, ёку, решать дела «справедливо» 明らに, акира-ни, а не следуя собственной выгоде. В этом случае «Уложение» рассуждает скорее по-буддийски, противопоставляя «справедливость» и «желания», а не призывая согласовывать одно с другим, как делали Сюнь-цзы и другие мыслители Китая6.

Шестая статья предписывает наказывать злых и поощрять добрых, не слушая «льстецов и обманщиков» 諂ひ詐る者, хэцураи-ицувару моно, так как они — «лучшее средство, чтобы опрокинуть государство, острый меч, разящий народ». Подобные люди лишены «верности» правителю 忠, тю:, и «человечности» 仁, нин, по отношению к народу — двух качеств подданного, которым конфуцианцы придают наибольшее значение. Вместе с тем, осуждение «лживости» можно считать отсылкой к буддийскому учению, где отказ от лжи входит в число пяти основных заповедей.

Седьмая статья указывает, что у каждого человека есть «обязанности» 任, нин, перед государством. Эти обязанности должны быть соразмерны его задаткам: «Когда назначают на должность мудрого человека, тут же слышатся голоса одобрения. Когда же должность получает недостойный, тут же за несчастьями следуют беспорядки». Мало кто из людей от рождения обладает «знанием» 知, ти7, «мудрецами становятся в результате упорных размышлений» 尅く念うて聖となる, ёку омо:тэ сэн-то нару.

Всем чиновникам независимо от происхождения надлежит ревностно трудиться (статья восьмая), блюсти взаимную «искренность» 信, син между начальством и подчиненными (статья девятая). В десятой статье осуждаются гнев: «Не приходите в ярость на людей из-за того, что они — другие. У каждого человека есть сердце (心, кокоро). У каждого сердца есть наклонности (執るところ, тору токоро). Он считает что-то хорошим, а я — плохим. Я считаю что-то хорошим, а он — нет. Я не обязательно мудр, он — не обязательно глуп. Оба мы — лишь люди (凡夫, бонбу, выражение из буддийских текстов). Кто может точно определить меру хорошего и дурного? Оба мы и мудры, и глупы — словно кольцо, что не имеет концов». В этой проповеди взаимной терпимости примечателен образ «кольца» (鐶, мимиганэ). Он указывает не только на относительность любых оценок (поскольку все они зависят от слишком многих условий, а те условия также обусловлены и т. д.), но и на внутреннюю связь между всеми людьми согласно буддийскому учению о карме. Исходя из этого учения, «мудрость» и «глупость», как и любые другие свойства человека, порождаются его прежними деяниями, а деяния в прошлом и настоящем все связаны между собой. Следовательно, «хорошее» и «дурное» в разных людях неотделимы друг от друга, отсюда и невозможность осуждать кого-либо, не судя при этом и самого себя.

Одиннадцатая статья «Уложения» требует воздавать за поступки по справедливости. Местным правителям не следует облагать народ своими особыми податями, ибо в стране вся власть принадлежит государю: «у народа нет двух хозяев», и все чиновники государя — его слуги (статья двенадцатая). Никто из лиц, назначенных на должность, не вправе уклоняться от участия в государственных делах, даже на основании слабой осведомленности в вопросах управления (статья тринадцатая). Нельзя поддаваться зависти (статья четырнадцатая), вообще надо по возможности отбросить личное и обратиться к государственному (статья пятнадцатая)8. Народ надо использовать на общественных работах, но только зимой, когда он свободен от полевых работ (статья шестнадцатая), важные дела следует решать сообща, в менее важных делах чиновник должен полагаться на собственное разумение и обходиться, как проще (статья семнадцатая).

Весь текст «Уложения» представляет собой подборку дословных или переиначенных цитат из различных памятников китайской мысли и из буддийских текстов. Исследователи считают маловероятным, что это сочинение могло быть написано в начале VII в. Его относят ко времени составления «Анналов», то есть к началу VIII в. Вероятно, авторство его принадлежит кому-то из летописцев. Однако среди китайских источников невозможно вычленить непосредственный прообраз «Уложения», так что заслуга составления этого памятника как целого, скорее всего, принадлежит японским авторам. И в этом смысле текст может свидетельствовать о достаточно свободном знании китайских источников. Он не копирует готовый образец, а использует большой набор материалов для исполнения некого самостоятельного замысла. Можно отметить, что в итоге содержание этого небольшого сочинения не сводится к какой-то одной мысли, а выглядит разноплановым, и в чем-то авторы возражают сами себе. На протяжении веков вплоть до наших дней «Уложение» изучают не только как наставление государственным мужам, но и как памятник буддийской мысли — в этом качестве он, например, включен в хрестоматию «Священных текстов буддизма» (Буккё: сэйтэн («Священные тексты буддизма»). Токио, 1974. С. 365-368).

Дальнейшая деятельность царевича Сё:току в «Анналах» связана с почитанием «Трех Сокровищ». Зимой 605 г. наследник поселяется во дворце Икаруга, строительство которого было начато в 601 г. Частью этого сооружения стал храм, позже известный как Хо:рю:дзи. Он сохранился до наших дней, и хотя его не раз перестраивали, в целом исследователи считают его облик наиболее близким к тому, какими были храмы периода Асука. Среди других построек в нем имеется так называемый «Зал сновидения», Юмэдоно — по преданию, царевич увидел это здание во сне, и позже зал построили в точности по описанию с его слов.

Осенью 606 г. по просьбе государыни Сё:току-тайси проводит «чтения» 講, ко:, «Сутры о Шримале» 勝鬘経, «Сё:ман-гё:», занявшее три дня. В том же году он устраивает чтения «Лотосовой сутры», 法華経, «Хоккэ-кё:». Здесь впервые в «Анналах» упомянуты названия буддийских текстов, известных в Ямато. Можно предположить, что отрывки из сутр читались вслух, и к ним чтец давал свои пояснения. А. Н. Мещеряков обращает внимание на то, насколько необычен был подобный труд — ведь молитвословия и другие памятники синто: и тогда, и еще многие столетия спустя существовали без каких-либо толкований (Мещеряков А. Н. Указ. соч. С.41).

Выбор именно этих двух сутр исследователи объясняют тем, что их «чтения» проводились при дворе женщины-правительницы. Главное действующее лицо в первой сутре — царица Шримала, верная почитательница Будды, а «Лотосовая сутра», в отличие от многих других буддийских источников, не отказывает женщинам в возможности достичь освобождения уже в нынешней жизни (а не в будущей, после перерождения мужчиной).

См. Сутра о бесчисленных значениях. Сутра о цветке лотоса чудесной дхармы. Сутра о постижении деяний бодхисаттвы Всеобъемлющая мудрость. Издание подготовил А. Н. Игнатович. М., 1998; . THE LION'S ROAR OF QUEEN SRIMALA SUTRA. A Buddhist Scripture on the Tathagatagarbha Theory. Translated by Alex and Hideko Wayman (1974). mandala.hr/3/srimaladevi.html.

Государыня, довольная прозвучавшими толкованиями, жалует наследнику рисовые поля, позже включенные в надел храма Хо:рю:дзи. Сообщение «Анналов» можно понять так, что царевич был «заказчиком», а сами «толкование» и «чтение» вели монахи — как это обычно бывало позднее при дворцовых буддийских обрядах. Однако в традиции буддийских исторических сочинений и жизнеописаний, а также в иконографии закрепилась та версия, согласно которой царевич сам излагал две названные сутры. Таким образом, Сё:току-тайси, будучи мирянином, впервые в Ямато провел «чтение» и «толкование» сутр, и уже затем их стали вести монахи.

В следующем году государыня велит всем сановникам «с рвением почитать богов Неба и Земли», как установлено ее предками-государями, и наследник вместе с Сога-но Умако во главе чиновников совершают обряд почитания богов (Нихон сёки. Указ. изд. Т. II. С.99). Здесь обряд богам ками уже выглядит не родовым, а государственным делом. Подобную роль обряда можно считать воспроизведением образца, взятого из китайской «государственной» религии — хотя сам обряд был местным, островным.

К 613 г. в «Анналах» относится сообщение, которое можно считать началом традиции жизнеописаний царевича Сё:току как «святого», способного к «чудесам» 靈, рё: или рэй. Зимой этого года царевич замечает возле дороги голодного нищего. На вопрос, как его зовут, нищий не отвечает. Сё:току оставляет ему еды и питья, а также свою накидку, и слагает песню:

Жаль путника,
Что голодным
Лежит
В горах Катавока,
Под солнцем сияющих.
Вырос ты
Без родительской [ласки?]
Нет у тебя и любимой,
Что стройнее бамбука.
Голодным лежит…
Путника жаль (Нихон сёки. Указ. изд. Т. II. С. 105-106).

Можно считать это стихотворение первым памятником буддийской поэзии в Японии. Назавтра наследник посылает справиться об этом человеке, и ему сообщают, что нищий умер. В большом огорчении наследник велит похоронить нищего на том самом месте у дороги, и указывает: это был не обычный человек, а «святой» 眞人, хидзири (иероглифическую запись этого японского слова здесь можно понять и как «истинный человек»). Через какое-то время могилу проверяют, и в ней оказывается только одежда, а тела нет. Наследник снова начинает носить ту накидку, которой было укрыто тело нищего. Людей всё это поражает, они говорят: «святой узнает святого» 聖の聖を知る, хидзири-но хидзири-о сиру.

Этот же сюжет в несколько измененном виде вошел в «Японские легенды о чудесах». Там нищий сначала исчезает, оставляя на ветке дерева накидку царевича, и тот к неудовольствию сановников надевает ее. О песне, сложенной им, ничего не говорится. Нищий умирает где-то в другом месте, ему по приказу Сё:току строят временное захоронение близ храма Хо:риндзи. Затем из запертой временной гробницы тело исчезает, а при входе в нее находят стихотворение:

Имя моего господина
Забудут лишь тогда,
Когда воды реки Томи,
Что в Икаруга,
Перестанут струиться (Нихон сёки. Указ. изд. Т. II. С. 41).

Стихи считаются предсказанием о славе Сё:току-тайси в будущие века. Обо всём произошедшем сообщают царевичу, а тот в ответ не произносит ни слова. Составитель «Легенд» подытоживает: «Там, где человек обычный видит лишь нищего, святой своим провидящим оком способен распознать истинное. Это — чудо чудесное». Примечательно, что описываемые «чудеса» не несут какой-либо пользы (вроде исцеления или избавления от других страданий), но лишь подтверждают отличие «святого» от обычных людей.

Кроме «Уложения» и «Толкования» царевичу Сё:току приписывают  несколько сочинений, тексты которых не сохранились. Согласно «Анналам», в 620 г. он вместе с Сога-но Умако составил первые в Ямато книги по истории и генеалогии — «Записи государей» 天皇記, «Тэнно:-ки» и «Записи страны» 國記, «Коку-ки», а также «Основные записи оми, мурадзи, томо-но мияцуко, куни-но мияцуко, ста восьмидесяти бэ, а также простого народа» 臣連伴造國造百八十部并て公民等の本記, «Оми мурадзи томо-но мияцуко куни-но мияцуко момоамари-ясо томо-но-о авасэтэ о:митакара домо-но мотоцу-фуми» (Нихон сёки. Указ. изд. Т. II. С.108). В название третьего из этих сочинений вошли обозначения основных слоев, на которые делилось общество Ямато. Можно предположить, что это было сочинение по генеалогии знатных родов (с титулами оми, как Сога, и мурадзи, как Мононобэ) и местных правителей (куни-но мияцуко), а также по истории возникновения ремесленных и прочих «профессиональных» общин (бэ), земледельческих и других поселений. Исследователи предполагают, что этих трех книг на самом деле не существовало. Составители «Анналов» приписали Сё:току-тайси сочинения с такими заглавиями, так как для них важно было включить свое собственное сочинение в некую цепочку преемственности, придать ему как можно более долгую предысторию (см. Нихон сёки. Указ. изд. Т.II. С.330). В этом смысле третье из названных сочинений может считаться прообразом генеалогических трудов начала IX в. («Вновь составленных списков знатных родов» и других). «Записи государей» играют ту же роль по отношению к «Записям о делах древних» (как история правящего рода), а «Записи страны» — по отношению к «Описаниям нравов и земель» или же к самим «Анналам». Под 645 г. дается сообщение о том, что в пору крушения власти рода Сога тогдашний его глава, Сога-но Эмиси, перед смертью пытался сжечь книги царевича Сё:току и Сога-но Умако, однако «Записи страны» удалось спасти из огня — что дополнительно укрепляет авторитет «Анналов» как продолжения этой книги.

В «Записках храма Ганго:дзи» наследник Умаядо предстает как сподвижник и собеседник государыни Суйко. Среди прочего ему приписывается заслуга разъяснения государевым родичам «разницы между монахами и мирянами». Обо всех троих — Суйко, Сога-но Умако и Умаядо — говорится, что они «с сердцем бодхисаттв» молили будд всех десяти направлений наставить людей на истинный путь и защитить мир в государстве. Однако здесь роль наследника второстепенна по сравнению с государыней, главной почитательницей «Трех Сокровищ». Примечательна его речь в первый день 613 г., по хронологии «Записок» — года столетия Суйко. Восхваляя ее правление, он говорит, что в Ямато сбылось пророчество из «Лотосовой сутры»: «Во дворце государя поселится женщина и станет проповедовать». Величание государыни он завершает молением: «Почтительно прошу о том, дабы не оставляли нас благодеяния Трех Сокровищ, дабы пребывали они совместно с императором, небом и землей, дабы четыре моря спокойны были, дабы распространился истинный Закон, вечно указуя священный путь» (Буддизм в Японии. М., 1993. С.412). Составление самих «Записок», как указано в их начале, также поручено было наследнику Умаядо.

В 621 г. Сё:току-тайси умирает. В «Анналах» сказано, что все люди в Поднебесной горюют по нем. Монах Хеджа, к тому времени уже вернувшийся на родину, узнает о смерти своего ученика, созывает монахов, устраивает постную поминальную трапезу и толкует сутры. Затем он произносит речь, где величает Сё:току как обладателя доблестей трех китайских древних государей — Яо, Шуня и Юя, — как почитателя Трех Сокровищ и благодетеля людей. Монах говорит, что умрет ровно через год и встретится с Сё:току в Чистой Земле будды, чтобы тогда с ним вместе наставлять всех живых существ. Через год Хеджа и вправду умирает, и его тоже называют «святым».

На статуе Будды Шакьямуни в храме Хо:рю:дзи имеется надпись, согласно которой это изваяние начали сооружать ради исцеления царевича от болезни, но завершили уже после его смерти и воздвигли в память о нем, а также о его матери и жене. В надписи указано, что размеры статуи соответствуют телу царевича: исследователи видят в этом пример буддийской «магии» — попытки воздействовать на тело человека через его точное подобие (Накорчевский А. А. Японский буддизм: история людей и идей (от древности к раннему средневековью: магия и эзотерика). СПб., 2004. С.91).

В «Зале сновидения» на территории того же храма имеется изваяние самого Сё:току-тайси в облике бодхисаттвы. Ее отличие от большинства изваяний в том, что ореол позади фигуры не прикреплен к ее спине, а прибит к голове. Есть предположение, что здесь имела место «вредоносная магия». Если считать, что Сё:току умер насильственной смертью (по одной из версий, он был отравлен). то заказчики статуи, род Фудзивара, могли пытаться усмирить «гневный дух» умершего царевича, пробив гвоздем голову его изображения. Исследователи отмечают необычное выражение лица изваяния, что тоже служит доводом в пользу его «магического» назначения (см. Накорчевский А.Н. Указ. изд. С.92).

В «Японских легендах о чудесах» приводится рассказ о случае с О:томо-но Ясуноко — сановником при нескольких государях Ямато и преданным почитателем Трех Сокровищ. В тридцать третий год правления Суйко (625 г.) Ясуноко внезапно умирает. Покойный царевич Сё:току является ему и провожает его к некой горе, где на вершине восседает монах, именующий себя «юношей из Восточного дворца». Этот монах предсказывает, что Ясуноко грозит скорая гибель, и просит его принять «снадобье отшельников» (отсылка к даосским искусствам достижения бессмертия). Снадобьем служит камень из браслета на руке монаха, Ясуноко повинуется. Затем монах просит трижды повторить величание «бодхисаттвы чудесной добродетели» и исчезает. Сё:току велит Ясуноко возвращаться и обустроить место для статуи Будды, которую обещает изготовить сам, когда завершит свое покаяние и вернется во дворец. После этого Ясуноко оживает и рассказывает обо всем увиденном своим домашним. Далее следует толкование произошедшего чуда, из которого следует, что под бодхисаттвой имелся в виду бодхисаттва Манджушри, под смертельной угрозой — мятеж Сога-но Ирука 643 г., а под «Восточным дворцом» — Япония. Что же до намерения Сё:току изготовить статую, то его исполнил государь Сё:му (прав. 724-749), воздвигнув Большого Будду в храме То:дайдзи.

В более поздних источниках приводится множество других легенд о царевиче Сё:току. Например, его считали перерождением Хуэйсы 慧思 (515-577), одного из знаменитых китайских буддийских наставников9. (Shirato Waka. Inherent Enlightenment (hongaku shisō) and Saichō’s Acceptance of the Boddhisattwa Precepts // Japanese Journal of Religious Studies. Tokyo, 1987. V. 14/2-3. P. 125). Кроме того, ему приписывали несколько пророчеств: в 604 г. он будто бы предсказал перенос столицы в Хэйан через 200 лет, в 596 — разрушение храма Асука-дэра через 500 лет (Kidder E. J. Jr. Busshari and Fukuzō: Buddhist Relics and Hidden Repositories of Hōryū-ji // Japanese Journal of Religious Studies 19/2-3 (1992). P. 239).

Примечания

1. Согласно буддийским преданиям, именно то страдание, которое переживает младенец во время родов, заставляет его забыть свое прошлое перерождение.
2. То же рассказывают и о Будде. Сразу после появления на свет он говорит: «Это мое последнее перерождение!». О словах младенца Умаядо летопись не сообщает.
3. При этом Умако женат на младшей сестре Мория, и ниже в летописи действия Умако названы «подлыми» 妄, мидари.
4. В современном быту словосочетание ситэнно: — частое обозначение четверки соратников (политических деятелей и т. п.).
5. Переселенческий род, в «Дополнениях к древним сказаниям» о нем говорится, что от него ведут начало шелководство и шелкоткачество в Ямато [Синто 2002 II, 96]. См. об этом чиновнике ниже, § Т7.
6. Для сравнения можно привести цитату из Сюнь-цзы, ставшую в Китае одним из основных определений того, что такое «обряд» ли: «Обряды берут свое начало в самом человеке. Человек от рождения обладает желаниями; а если желания [людей] не находят своего удовлетворения, то обязательно возникает недовольство; когда недовольство не имеет предела, возникает соперничество; соперничество же приводит к смуте. Прежние (мудрые) ваны питали отвращение к такого рода смутам, поэтому они установили нормы поведения и правила долга, чтобы воспитывать человеческие желания и удовлетворять человеческие потребности, чтобы желания людей не истощались в вещах, а вещи не исчерпывались от людских желаний. Когда желания и вещи соответствуют друг другу и растут [соразмерно], устанавливаются нормы поведения людей» (Сыма Цянь. Исторические записки («Ши цзи»). Т.4. перевод с китайского, вступительная статья, комментарий и приложения Р.В. Вяткина. М., 1986. С.63). «Нормы поведения» здесь — перевод того же слова ли. Таким образом, здесь речь идет о воспитании и упорядочивании желаний, о распределении желаемых «вещей» сообразно возрасту и общественному положению людей, но вовсе не о сокращении или «отбрасывании» желаний. Что же касается буддийских источников, то в них «алчность», «глупость» и «гнев» — «три яда», отравляющие страданием жизнь человека. Ту же мысль можно встретить и в других индийских памятниках, в частности, в «Бхагавадгите» XVI, 21: «В ад приводят врата тройные: вожделение, злоба, жадность; погубить они душу способны — пусть же всякий их избегает» (Бхагавадгита. Пер. с санскрита, исслед. и примеч. В. С. Семенцова. М., 1999. С.83). Ниже в «Уложении» о «глупости» и «гневе» говориться в отдельных статьях.
7. Напомним, что самого составителя «Уложения»относили к числу этих немногих.
8. В конце этой статьи говорится, что ее «сердце» составляет взаимное согласие, о котором говорилось выше, в статье первой. Отметим такое употребление слова кокоро — оно может относиться не только к «сердцу» человека, но и к «сути», «главному смыслу» какого-либо высказывания.
9. Видимо, даты жизни Хуэйсы и Сё:току, или кого-то одного из них, в этом случае брались не те, что приняты в современных исследованиях.

Источник

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


«Уложение в семнадцати статьях» царевича Сё:току («Нихон сёки», XXII, 12-4-3).

Перевод и примечания Л. М. Ермаковой и А. Н. Мещерякова.

«[604 г.] Лето, 4-я луна, 3-й день. Престолонаследник сам составил “Уложение”1, в котором было семнадцать статей.

В первой говорилось так. Следует ценить согласие, и отсутствие духа мятежности должно составлять основу. Люди разбиты на кланы2. Мудрых людей — мало. Поэтому они не следуют господину и отцу. Или же они враждуют с соседними деревнями. Однако когда верх демонстрирует согласие, а низ — дружелюбие, когда существует взаимное понимание в обсуждаемых делах, они движутся сами собой. И чего тогда нельзя достичь?

Во второй статье говорилось так. Ревностно почитайте Три Сокровища! Три Сокровища — это Будда, его Закон и монахи. Они - последняя опора для четырех видов рождений3 и являют собой саму основу во всех странах. Кто и в какие времена не почитал этот Закон? Отъявленного злодея встретишь редко. Если человеку объяснить все как следует, он послушается. Но если не опираться на Три Сокровища, то как будет возможно выпрямить искривленное?

В третьей статье говорилось так4. Получив повеление государя, непременно последуй ему. Господин — это Небо, слуга — это Земля. Небо — покрывает, Земля — поддерживает. [Когда это так], четыре времени года сменяют друг друга, а десять тысяч сил природы находятся в согласии. Если Земля вознамерится покрыть Небо, наступит крушение. А потому, если господин говорит, слуга должен слушать. Если верх действует, низ склоняется. А потому, получив повеление государя, непременно последуй ему. А если ослушаешься, крушение наступит само собой.

В четвертой статье говорилось так. Сановники и чиновники! Ритуал5 — основа всего. Основа управления народом — не что иное как ритуал. Если верхи не придерживаются ритуала, низы пребывают в беспорядке. Если низы не исполняют ритуал, непременно возникнут преступления. Когда же господа и слуги исполняют ритуал, то ранги не перепутываются. Когда народ исполняет ритуал, государство управляется само собой.

В пятой статье говорилось так. Избавьтесь от чревоугодия и отриньте корыстолюбие, решайте обращения по справедливости. Обращений таких от народа за день приходит по тысяче. И если столько поступает за день, то сколько наберется их за годы! В последнее же время люди, решающие как быть с обращениями, сделали своим обычаем выгоду — выслушивают просителя после вручения взятки. А потому обращение богатого — словно камень, брошенный в воду; обращение бедного — словно вода, политая на камень. Бедный народ поэтому не имеет опоры. В этом — ущербность Пути чиновничества.

В шестой статье говорилось так. Наказание злого и поощрение доброго — хорошее правило древности. А потому не скрывайте Доброго, а увидев злое — непременно исправляйте. Льстецы и обманщики — лучшее орудие, чтобы опрокинуть государство, острый меч, разящий народ. Подхалимы с охотой говорят высшим об ошибках низших, а в присутствии низших злословят о недостатках высших. Такие люди — все они — неверны господину, безжалостны к народу. А потому служат источником больших неурядиц.

В седьмой статье говорилось так. У каждого человека есть обязанности. Обязанности по делам управления не должны быть смешиваемы. Когда назначают на должность мудрого человека, тут же слышатся голоса одобрения. Когда же должность получает недостойный, тут же за несчастьями следуют беспорядки. В этом мире мало людей рождаются мудрыми. Мудрецами становятся в результате упорных размышлений. В делах нет большого и малого; если расставить [соответствующих] людей, то управлять можно будет непременно [с успехом]. Во времени нет срочного и неспешного. Если встретить мудрого человека, то [управление] само собой приобретет великодушие. И тогда государство будет вечным, а храмы Неба и Земли не будут подвержены опасности. Поэтому в древности мудрые правители искали людей для исполнения должности, а не искали должность для людей.

В восьмой статье говорилось так. Пусть сановники и чиновники являются ко Двору рано, а уходят — поздно. В делах общих нет места для нерадивости. За весь день не переделаешь их. Если же являться ко Двору поздно, не управишься со срочными делами. Если же уйдешь рано, никак не завершишь всех дел.

В девятой статье говорилось так. Верность — основа справедливости. Верность должна быть в каждом деле. Доброе и дурное, победа и поражение непременно имеют источником верность. Если у господ и слуг будет взаимная верность, то чего тогда нельзя будет достичь? Если же в господах и слугах верности не будет, то любое дело закончится полной неудачей.

В десятой статье говорилось так. Отриньте гнев, отбросьте негодование, не приходите в ярость на людей из-за того, что они — другие6. У каждого человека есть сердце. У каждого сердца есть наклонности. Он считает что-то хорошим, а я — плохим. Я считаю что-то хорошим, а он — нет. Я не обязательно мудр, он - не обязательно глуп. Оба мы - лишь люди. Кто может точно определить меру хорошего и дурного? Оба мы и мудры, и глупы — словно кольцо, что не имеет концов. Поэтому даже если он и дает выход своему гневу, то я, напротив, должен остерегаться совершить ошибку. Даже если я один прав, следует последовать за всеми и делать, как они делают.

В статье одиннадцатой говорилось так. Следует ясно видеть достоинства и проступки и непременно воздавать должным образом за них. В последнее время награда воздается не за достоинства, а наказание - не за проступки. Сановники, ведающие делами управления, должны ясно разделять то, что требует награды и что требует наказания.

В статье двенадцатой говорилось так. Управители земель и куни-но миятуко! Не облагайте народ [собственными] налогами. В стране нет двух государей. У народа нет двух хозяев. У народа в стране хозяином - государь. Назначенные им чиновники - его слуги. Как же смеют они облагать народ налогами наряду с казной?

В статье тринадцатой говорилось так. Пусть все люди, назначенные на должность, одинаково [хорошо] исполняют свои обязанности. Дела могут быть отложены из-за болезни или в случае получения задания [вне пределов дворца]. Однако в тот день, когда появляется возможность заняться делами, следует приступить к ним, как и прежде, в духе согласия. Не следует пренебрегать делами общественного управления, заявляя, что вы не имеете о них понятия.

В статье четырнадцатой говорилось так. Сановники и чиновники! Не будьте завистливы7. Когда ты испытываешь зависть к кому-то, этот человек тоже испытывает зависть по отношению к тебе. Зло, которое заключается в зависти, не знает предела. Когда кто-то превосходит тебя мудростью, мы не испытываем радости. Когда кто-то превосходит тебя способностями, мы испытываем зависть. А потому человека умного встречаешь раз в пятьсот лет. Человека же мудрого трудно встретить и раз в тысячу лет. Но если не найти умных и мудрых, то как можно управлять страной?

В статье пятнадцатой говорилось так. Отринуть личное и обратиться к государственному — вот Путь подданного. Когда обращаются к личному, всеми людьми овладевает злоба. Когда человеком овладевает злоба, он начинает отличаться от других. Когда он начинает отличаться от других, государственному наносится ущерб. Когда возникает злоба, это приносит вред порядку и разрушает закон. Поэтому взаимное согласие верха и низа, о котором говорилось в первой статье, составляет Дух и этой [статьи].

В статье шестнадцатой говорилось так. Использовать народ для (общественных работ] — есть древнее хорошее правило. Поэтому Народ следует использовать в зимние месяцы, когда есть свободное время. Но с весны до осени, когда народ занят в поле или же  выращиванием шелковицы, его трогать не следует. Если не обрабатывать поля, чем тогда станем питаться? Если не выращивать шелковицу, что тогда станем носить?

В статье семнадцатой говорилось так. Важные дела не следует решать в одиночку. Их следует обязательно обсудить со всеми. Что до дел малых, то решать их проще. Не обязательно обсуждать со всеми. Важные дела обсуждаются потому, что есть возможность совершить ошибку. Обсуждая их со многими, приходишь правильному решению».

Примечания

1. Данное «Уложение» представляет собой текст, который обычно приводится во всех хрестоматиях и учебниках по древней истории Японии. Его перевод на русский язык см.: Попов К.А. Законодательные акты средневековой Японии. М., 1984. С. 22-51. Представляя собой поучение чиновникам в праведном поведении, «Уложение» по своему языку и идеям близко духу китайской государственно-этической мысли. Своеобразием же «Уложения» следует считать присутствие в нем сильного буддийского элемента, становившегося составной частью официальной идеологии. Появление сочинения такого рода давно вызывает сомнения в его аутентичности. Отмечая справедливость высказываемых сомнений, мы, тем не менее, хотели бы сказать, что присутствие в Ямато носителей континентальной культуры в принципе не исключало составление единичных текстов, намного опережающих свое время. Другое дело - вопрос о степени их реальной усвояемости аудиторией.
2. В данном случае «Уложение» следует за легистами (Гуань Цзы, Хань Фэйцзы и др.). Легисты — «законники», последователи одного из направлений китайской философии.
3. «Четыре вида рождений» — т. е. рождения всего сущего: из яйца, чрева, влаги, путем метаморфозы (подобно бабочкам из гусениц).
4. В данной статье задействованы основные понятия китайской философской мысли — Небо и Земля, с помощью которых описывается социальное устройство.
5. Ключевое понятие данной статьи, соответствует китайскому ли — «ритуал», «церемония», «этикет».
6. В данном пассаже комментаторы находят буддийский призыв к смирению.
7. В этой статье содержатся рассуждения о недопустимости зависти, что является одной из буддийских заповедей.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, принцессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных походах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Владимир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не признать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.
      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, также не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяслава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Просмотреть файл PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
      Автор foliant25 Добавлен 27.04.2018 Категория Япония
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Просмотреть файл Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома 
      Автор foliant25 Добавлен 30.04.2018 Категория Китай
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома