125 сообщений в этой теме

Есть некоторое подозрение, что рассказы про ужасающие японские катаны покоятся на двух опорах. Первая - кажется члены Азиатского общества в Японии, работы которых по настоящее время широко используются, еще в конце 19 века были восхищены японскими клинками. "The famous katana, which to us needs no discription". Что именно им там японцы напоказывали - вопрос. 

Второе - могу ошибаться, но большую свинью китайским товарищам могли подложить корейцы.

"Китайцы не имели огнестрельного оружия - только короткие тупые мечи. Японцы, с другой стороны, были пехотинцами, вооруженными мечами в 3 или 4 фута длиной. С ними они кололи и резали, так что никто не мог устоять против них". Описание битвы при Пекче.

Астон в статье от 1881-го года ссылается на какого-то "корейского историка", есть подозрение, что это Ю Соннен.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Описание битвы при Пекче.

Это откуда такое?

 

Вообще, очень острое оружие в реальном бою тупится очень быстро (доспехи, амуниция, крупные кости сворачивают лезвие). Оружие, заточенное не очень остро, выдерживает дольше. В среднем, выгоднее не наяривать лезвие до бритвенной остроты (если это не поединок или нападение из засады на неготового к бою противника).

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

В оспреевской книжке про катану тоже есть несколько ссылок на сообщения китайцев или корейцев про чрезвычайную остроту японских мечей по сравнению с местными. Людям всегда проще приписать успех неприятеля его техническому превосходству, а не заниматься анализом более сложных и скучных причин.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
В 15.11.2015в00:57, Илья Литсиос сказал:
В оспреевской книжке про катану тоже есть несколько ссылок на сообщения китайцев или корейцев про чрезвычайную остроту японских мечей по сравнению с местными.

1) корейское сообщение - это, скорее всего, из "Муе тобо тхонджи" (1790) о том, что "китайские мечи не сравнятся". Но не забудем - 1790 г. для Цинской империи - год очередных войн и мятежей, а для Японии - годы производства мечей мирного времени, со всеми вытекающими последствиями.

2) Оспрей  - это что-то с чем-то, особенно по специфическим разделам военной истории.  Можно их цитаты? Понимаю, что это - кривой перевод, но попробую определить источники (не сразу).

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Это откуда такое?

Из статьи Астона. Он там через раз ссылается на "корейского историка Riu".

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
В 16.11.2015в12:23, hoplit сказал:

Он там через раз ссылается на "корейского историка Riu".

Биляд... ас-Судан!  :angry:  

Т.е. никакого прогресса мы не наблюдаем. Еще бы - или работать, или лепить компиляции. Второе явно продуктивнее с точки зрения приобретения дешевого авторитета и успешного бабкокоса.

Ю Соннён бывает ценен тогда, когда описывает события при дворе. Остальное - желательно перепроверять. И с материальными свидетельствами сравнивать. Потому что даже рассказы прибывающих ко двору военачальников, мягко говоря, далеко не всегда были правдивыми.

Скажем, известная всем битва при Норянчжине  :butcher:

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Примерно так. "Уши" почти всех современных работ растут из статей и местами книг членов Азиатского общества в Токио. А это просто европейцы, которые жили и работали в Японии век назад и для души изучали страну. Чтобы уточнять их данные нужно знать японский, а тут прореха - Варлей далее первой половины 16 века не забирается, следующим столетием (в военном плане) серьезно не занимается никто.

 

Простой пример - могу ошибаться, но по скупым комментариям читавших "Вакизака-ки" сложилось впечатление, что у японцев с морскими победами масштаба "десяток лодок утопили" тоже все было неплохо. А у той же И Минун - вроде бы японцы за все годы победили только раз, хоть и громко, - при Чхильчхолляне, и все.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

 

2) Оспрей  - это что-то с чем-то, особенно по специфическим разделам военной истории.  Можно их цитаты? Понимаю, что это - кривой перевод, но попробую определить источники (не сразу).

 

The defeat of the Mongols, in part due to the superiority of the Japanese sword, made a point that was not lost on contemporary Chinese scholars, two of whom made specific reference to the weapon. The early fourteenth century Chinese scholar Zheng Sixiao (1241–1318) was very wary of the Japanese pirates who raided China and Korea. He wrote that they were ‘fierce and do not fear death’ and that ten Japanese soldiers would fight an enemy unit of 100 men. He also made a particular reference to Japanese swords, writing that ‘their swords were extremely sharp’. Huang Zhencheng (1287–1362) described a Japanese pirate raid as ‘a multitude of dancing butcher knives’. Later descriptions are in a very similar vein, as for example in the Riben kao of Ye Xiangga: ‘They disdain life and are bloodthirsty… The blades of the Japanese swords are sharp. Chinese swords are inferior.’

Изменено пользователем Илья Литсиос

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Мда, констатация факта, что японские мечи острые и даже "очень острые" - это все?

 

Е Сянга считает, что китайские мечи хуже? Ну, почему-то когда воевали мечами, японцев били китайцы, а не наоборот. И кто это такой? Я нашел только одно минское сочинение "Жибэнь као" - но оно принадлежит совершенно иным авторам:

http://141.84.155.26/cgi-bin/koha/opac-detail.pl?biblionumber=274004

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Я неоднократно видел публикации китайских сабель с японскими клинками, но это - единицы. Не говорит о массовости.

 

Посмотрим, что Маркус Сеско написал. Легенды ходят давно, но нет исторических обоснований массового импорта.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

И все бы хорошо, да вот... Опять концы с концами не сошлись - экспорт медной монеты из Китая был запрещен, в Корее в те годы монету не лили, а в китайских документах периода Мин никакого ажиотажа относительно японских мечей нет.

 

Как быть?

 

ИМХО, работа с японскими документами не дает ответа, тем более, что Сеско их не цитирует, а только ссылается. 

 

Вот придется мне выкроить время и посмотреть минские законы. Там много про что сказано. В т.ч. и про экспорт оружия, и про медную монету...

 

ТщательнЕе надо бы быть г-ну Сеско.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

И все бы хорошо, да вот... Опять концы с концами не сошлись - экспорт медной монеты из Китая был запрещен, в Корее в те годы монету не лили, а в китайских документах периода Мин никакого ажиотажа относительно японских мечей нет.

 

Как быть?

 

ИМХО, работа с японскими документами не дает ответа, тем более, что Сеско их не цитирует, а только ссылается. 

 

Вот придется мне выкроить время и посмотреть минские законы. Там много про что сказано. В т.ч. и про экспорт оружия, и про медную монету...

 

ТщательнЕе надо бы быть г-ну Сеско.

Насколько понимаю - использование иностранной монеты, прежде всего китайской, в Японии с 12-го и где-то до начала 17 века - общее место. Опять же - запрет запретом, но ведь и контрабанда была, нет?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

1) Насчет использования именно в это время - ой, не уверен. Ибо монеты Х в. вполне использовались и в начале ХХ в. И когда они попали в Японию (и как) - вопрос открытый, равно как и их массовость.

 

2) Контрабанда чего? Мечей в обмен на литую монету? Масштабы не те были бы. Невозможно на чистой контрабанде строить свою монетную систему.

Сеско сделал компиляцию из японских источников, отнесясь к ним некритически. Я, будет время, посмотрю китайские источники. Истина только в сравнении.

 

P.S. чистой воды умствование с моей стороны - Хорев сказал, что кто-то высчитал объем производства мечей в Японии за последнюю тысячу лет. Это 2 млн. шт. В Китай, т.о. ушло от 6% до 10% от общего производства. Но если в Японии и США с Европой сохранилось 20% от общего производства мечей (100 тыс. в Японии и 300 тыс. вне ее), то в Китае их сохранились единицы. Правда, откуда данные Хорев взял - я не знаю и верить им сильно не могу. Но характерно - процентное соотношение сохранившихся мечей в Китае даже не напоминает сохранившуюся долю мечей для Японии и вне ее, если брать его цифры за некую условную величину.

 

P.P.S. Кто сэкономил и не сходил на мою лекцию - вопрос остроты и структуры металла для китайских мечей решается только одним способом - в каком состоянии меч дошел до нас? Я демонстрировал хорошо сохранившиеся китайские образцы с зеркальной полировкой и бритвенной остротой лезвия. Все были удивлены.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

А запрет на вывоз медных монет распространялся на подарки, которые китайское правительство дарило в обмен на дань? Как я понимаю, в статье в данном случае речь идёт именно о такой форме обмена.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Монеты и драгметаллы не дарили. Могли подарить изделие из драгметалла. Но не монеты. Весовое серебро иной раз давали в качестве государева жалования, но не медь.

 

Конкретно глядел в "Дай Мин люйли" (Свод законов Великой Мин), т.2 (в переводе Н. Свистуновой) - в ст. 193 конкретно говорится, что за продажу иноземцам "запретных товаров, как то - медь, железо и прочее" - смертная казнь.

 

По одной из предыдущих статей идет указание, что если кто-то из солдат охраны посольства или живущих неподалеку от посольского подворья людей начнет скупать для иноземцев запретные товары, но не успеет их передать - товар конфисковать, а виновного сослать в солдаты на границу.

 

Все четко. 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

2) Контрабанда чего? Мечей в обмен на литую монету? Масштабы не те были бы. Невозможно на чистой контрабанде строить свою монетную систему.

Сеско сделал компиляцию из японских источников, отнесясь к ним некритически. Я, будет время, посмотрю китайские источники. Истина только в сравнении.

Просто в попадавшейся литературе пишут, что контрабандная торговля даже большую часть периода Мин процветала, вплоть до того, что "война вако", во многом, реакция центрального правительства на действия контрабандистов.

 

А так - специально не искал, но вообще тезис, что в 15-16 веке в Японии ходила в массе китайская медная монета - попадался. 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Вот, что нашёл по теме экспорта монет из Китая.

 

6533324.png

 

6522060.png

 

6528204.png

 

6512844.png

2 пользователям понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Просто в попадавшейся литературе пишут, что контрабандная торговля даже большую часть периода Мин процветала, вплоть до того, что "война вако", во многом, реакция центрального правительства на действия контрабандистов.

На основе контрабанды трудно строить регулярную работу. Можно сорвать куш, но рассчитывать на это постоянно невозможно.

 

Пираты активизировались только во второй четверти XVI в. А в 1419 г. китайцы тотально разгромили их у берегов Ляодунского полуострова. Корейцы в то же время заняли Цусиму.

 

А так - специально не искал, но вообще тезис, что в 15-16 веке в Японии ходила в массе китайская медная монета - попадался.

В массе? Денежное обращение в Японии было так хорошо развито?

 

Для сравнения - монета в Корее с трудом начала приживаться в XVII в.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Вообще, как я вижу, все основывается на японских источниках. А на китайских никто не пробовал основываться?

 

Например, кони китайцам были куда как нужнее, чем японские мечи. Но если монголы, тибетцы или уйгуры пригоняли с посольствами или на приграничные рынки коней больше, чем было предписано, им отказывали ВООБЩЕ. Надо ли сравнивать реальную силу и угрозу со стороны монголов с какими-то островными японцами?

 

А нафиг (пардон муа франсез) было покупать негодные японские мечи, если в Китае их делали предостаточно?

 

Что-то тут нечисто. Как говорится, характерна фраза "Палата Обрядов не обнаружила записей о подобных прецедентах во времена Юнлэ". Это наводит на определенные мысли.

 

А контрабанда (т.е. незаконная торговля с частными китайскими купцами) как раз и давала то самое нерегулярное и незначительное поступление китайских монет в Японию.

 

В "Мин ши" посмотрю попозже. Это глава про Японию:

 

https://zh.wikisource.org/wiki/%E6%98%8E%E5%8F%B2/%E5%8D%B7322

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Значит так, меч в главе упоминается 3 раза. 

 

Сначала о том, что среди подношений ОДНОГО из посольств были мечи. Как изогнутые, так и прямые (даоцзянь). Это было "до этого момента" (сянь ши), а предыдущий названный год - 19-й год Хунъу, т.е. 1387 г.

 

Последний раз - об убийстве при помощи меча. Это нам не в масть.

 

Остается второй раз - 4-й год Цзинтай (1453). Как раз речь идет о плате за мечи и об ограничении торговли с Японией в рамках даннических посольств. Переведу попозже.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

В 4-м году [эры правления под девизом] Цзинтай (1453) поднесли дань, [одновременно] добрались до Линьцина (уезд в провинции Шаньдун), [где] ограбили население. Один из чжихуев направился для расследования, но был избит, еще немного – и погиб бы. Заинтересованные ведомства просили навести порядок и покарать [японцев, однако] император страшился утратить сердца людей издалека и не разрешил.

 

До этого, в начале [эры правления под девизом] Юнлэ, было указано Японии подносить дань 1 раз в 10 лет, [количество] людей ограничить 200, [количество] кораблей – 2, нельзя было иметь при себе оружие, нарушителей считали разбойниками. Только в таком случае удостаивали 2 корабля права привезти дань, впоследствии система ухудшилась. В начале [эры правления под девизом] Сюаньдэ (1426-1435) утвердили договор, [по которому] количество людей не превышало 3 сотен, а количество кораблей – 3. Но японцы жаждали наживы, помимо предметов дани имели при себе частные товары, превышавшие объемом дань в 10-кратном размере, и это происходило постоянно.

 

Чиновник Палаты Обрядов сказал: «В годы правления Сюаньдэ в качестве дани [японцы]  подносили серу, саппановое дерево, мечи и веера (вариант «веера в пачках по 100 штук), лаковую посуду, оценивая по времени [привоза дани, мы] на месте выдавали бумажные ассигнации, а также ткани, по количеству это было немного, но прибыль была большая. Если в наши дни действовать по-старому, то деньгами надо платить 217 тысяч в соответствии с ценой на серебро. Cледует сильно сократить им выплаты, давать серебром 34700 с небольшим».

 

Так и поступили.

 

Посол был недоволен, просил следовать старой системе. Указом повелели доплатить еще 10 тысяч, но он считал, что этого мало и просил одарить вещами. Указали доплатить мануфактурой еще на 1500, но посол в конце концов удалился недовольным.

3 пользователям понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Значит, в старые времена много не платили. Юнлэ правил с 1403 по 1424 гг. За его время правления более 2 раз японцы не являлись. Допустим, правило было введено в 1403 г. Тогда к 1453 г. было бы не более 5 посольств. С 1425 г. количество членов посольства и кораблей было увеличено. Но не радикально.

 

Считать, что они только и везли, что мечи, неверно. Надо было иметь с собой также припасы, снасти, личные вещи и другие товары, в т.ч. помимо дани. Да и в тексте главы не сказано, что мечи были главным предметом экспорта из Японии.

 

Выплачивали им в 1453 г. сначала 34700 ассигнациями в соответствии с курсом серебра, затем добавили еще на 11500 ассигнациями по курсу. Итого 46200 ассигнациями. Представим, что все идеально и это соответствовало ставке 1 лян серебра = 1000 медных вэнь. Это всего 46,2 связки монет получается? Не много на всю Японию-то будет, а?

 

К тому же в чем такая потребность  в литой монете в Японии заключалась? В XV в. Япония была несколько более дикой, чем Корея, но и в Корее монета почти не ходила. Рис, шелк, бумага (в т.ч. ассигнации) составляли средства внутреннего обращения.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

И еще, я дал текст "Мин ши". Товарищ англоязычный автор про тот же случай на основании чего-то заявил, что вознаграждение составило 90 тысяч, из которых было дано 50 тысяч связок монет, а остальное - ассигнациями. Причем послу дали еще 10 тысяч связок монет.

 

Только вот в тексте "гуань" не говорится. А говорится об ассигнациях в связи с курсом серебра. И в чем выражены тысячи - неизвестно. И про 90 тысяч нет ничего, и про 50 тысяч в медной монете - тоже.

 

Откуда дровишки? Опять из японских сочинений?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Ханин З. Я. Японские парии
      Автор: Saygo
      Ханин З. Я. Японские парии // Вопросы истории. - 1973. - № 7. - С. 128-137.
      1. Проблема сегрегации в современной Японии
      В наши дни искушенный читатель, интересующийся Японией, знает или, во всяком случае, может знать многое о жизни этой страны. Ежегодно в мире на разных языках публикуется немало книг, статей и очерков, посвященных буквально всем аспектам истории и современного положения Японии. Однако о японских париях - низших социальных группах за пределами Японии знают крайне мало1. А на Японских островах эта проблема стала исследоваться лишь после второй мировой войны. Может быть, дискриминация париев в общественной жизни современной Японии - малоприметное и незначительное явление? Или же парии не играли какой-либо заметной роли в истории страны? В русле ответа на эти вопросы стоит и проблема отношения к ним разных слоев японского общества.
      Позицию официальных буржуазных кругов по этому поводу можно выразить далеко не безобидным софизмом: "Раз наше законодательство запрещает у нас всякую сословную дискриминацию, значит, у нас нет никакой особой социальной и политической проблемы". В данном случае власти нарочито исходят из ложной посылки, что все стороны жизни японского общества определяются существующими в стране юридическими уложениями2 и, значит, отсутствуют условия для дискриминации париев, а посему не существует какой-то особой проблемы. Официальные круги Японии практически самоустранились от участия в решении этой проблемы, что, по сути дела, способствует дискриминации париев, именуемых в современной Японии буракумин3. Власть имущие, монополистические буржуазные круги солидаризируются с официальным курсом по отношению к буракумин и "не замечают" этой социальной проблемы.
      Однако буракумин вполне отчетливо ощущают остроту дискриминации. Обеспокоенность этой части общества сложившейся ситуацией нашла свое выражение в возрождении после второй мировой войны Союза освобождения бураку (Бураку Кайхо домэй), объединяющую усилия тех людей, которые в разных сферах общественной жизни ведут борьбу за решение проблемы сегрегации париев. Существуют некоторые объективные обстоятельства, позволяющие по-разному оценить явления дискриминации буракумин. Дело в том, что значительная доля этого явления относится скорее к сфере социальной психологии, анализировать которую всегда особенно сложно. Она, как подводная часть айсберга, обычно скрыта от наблюдателя. Поэтому трудно представить подлинные масштабы подобного явления. Как, например, социально и политически оценить чувства человека, лишенного возможности получить образование, квалификацию или продвинуться по служебной лестнице лишь потому, что он житель бураку? Или как измерить глубину боли девушки, от которой отвернулся жених, узнав, что она происходит из буракумин? Какова общественная значимость фактов оскорбления людей, которые практически не могут свободно селиться среди "добропорядочных" японцев, общаться с ними, передвигаться беспрепятственно по стране и т. д.4?
      Отношение к буракумин определяется в первую очередь традициями и предрассудками, возникшими и сформировавшимися за многие столетия до появления нынешнего поколения японцев. Старые предрассудки продолжают программировать сознание и сферу чувств миллионов людей, создавая привычный стереотип недостойного, порочного жителя бураку, в большой степени нагнетая такую атмосферу, при которой сотни тысяч жителей бураку изолируются от остального населения страны. Но в практике дискриминации японских париев имеется и надводная, вполне осязаемая часть. Например, городские кварталы, населенные буракумин, представляют собой по преимуществу трущобы, а сельские бураку - наиболее нищие и запущенные деревни. В поселениях париев обычно более низкий, чем в среднем по стране, уровень медицинского обслуживания, меньше школ, хороших дорог и зеленых насаждений, наибольшая скученность. Не удивительно, что среди жителей бураку уровень здоровья и продолжительность жизни ниже, чем в среднем по стране. Около 70% буракумин проживает в настоящее время вне городов. Лишь 40% сельских жителей бураку имеет небольшие участки земли, в среднем до 3 тан5 на хозяйство, причем, как правило,худшего качества и наименее удобно расположенные6. Для сравнения укажем, что подавляющая часть японских крестьян владеет наделами от 0,5 до 3 те земли7. К аренде земли на кабальных условиях и к различным побочным заработкам вынуждены прибегать почти все жители сельских бураку.
      На промышленных предприятиях буракумин чаще всего используются на самых низкооплачиваемых, трудных и опасных видах работ, не требующих особой квалификации: грузчики, уборщики мусора, дорожные рабочие и т. д. Даже на крупнейших, по-современному оборудованных предприятиях их могут подчеркнуто изолировать от остальных рабочих. Так, на судостроительных верфях в Хиросиме администрация предприятий выдает рабочим - буракумин защитные каски особой расцветки, что позволяет любому определить социальную специфику их хозяев. Для этих рабочих на предприятиях порой оборудуются специальные душевые помещения, особые расчетные конторы и т. д.8. Несмотря на промышленный бум последних десятилетий, в Японии среди буракумин неизменно сохраняется большое число безработных и полубезработных. (И это в то время, когда в страну ввозят рабочих-иностранцев.)
      Значительная часть жителей бураку перебивается временными заработками. По-прежнему среди буракумин довольно распространены и старые, традиционные виды их деятельности в рамках кустарного производства - изготовление обуви, изделий из бамбука, соломы, мелкое кожевенное производство и мелочная торговля вразнос. Общая численность жителей бураку в наши дни определяется исследователями по-разному: в пределах от 1,3 млн. до 3 млн. человек, а число их поселений - от 4 до 6 тысяч9. При этом особо отмечается, что около 1 млн. выходцев из бураку проживает вне своих поселений10. Таким образом, очевидно, не менее 3 % всего населения Японии отнесено к категории людей "второго сорта".
      История низших социальных групп, поставленных в положение отверженных, чрезвычайно сложна и противоречива. Она насчитывает многие сотни лет. Поэтому сегрегация париев уже давно стала хронической и весьма болезненной проблемой японского общества. Сегодня предубежденный японец отличает жителей бураку от остального населения страны не по их "оскверненности" (с точки зрения буддийских догм, парии занимались "грязными" видами работ), а следуя живучей традиции, приписывавшей буракумин разные отрицательные врожденные качества (лень, нечистоплотность, трусость, коварство и т. п.).
      Как свидетельствует история японских париев, социальный предрассудок обладает большой жизнестойкостью. Одна из причин этого заключается в том, что предрассудок формируется не на основе анализа и точного знания объективной реальности, а в сфере веры путем априорного восприятия определенных реалий. В связи с этим социальный предрассудок, будучи суждением, оторванным от живой, постоянно меняющейся реальности, лишен способности к быстрой эволюции и потому крайне живуч. Отрицательный стереотип жителя бураку, появившийся на основе указанных выше предрассудков, как раз и способствует столь долго воспроизводству традиционного отношения к отверженной части населения Японии.
      Но не социальный предрассудок определяет сегрегацию японских париев: даже самый предубежденный японец признает, что ленивые, нечистоплотные, коварные и т. п. люди имеются не только среди буракумин. Изоляция части жителей страны и наделение их всяческими отрицательными качествами сегодня в общих чертах определяются старой традицией - социально и психологически обособлять жителей бураку от остального населения. Социальная традиция, хотя бы и такая явно отрицательная, как сегрегация жителей бураку, нередко обладает огромной внутренней силой. Имеющая многовековую практику, она может оказаться даже более эффективной, чем юридические акты властей, особенно те из них, которые не были подкреплены желанием воплотить их в жизнь11.
      По какому же признаку осуществляется сегрегация и дискриминация париев? Ответить на этот вопрос совсем не легко, особенно в историческом ракурсе рассмотрения этого явления. В самом деле, если за пределами Японии с неизбежной дозой удивления узнают о феномене "буракумин", то тот факт, что японские парии никогда не отличались от остального населения страны ни в расовом, ни в национальном, ни в религиозном отношениях, явно озадачивает. В отличие от многих других капиталистических стран, где дискриминация части населения обычно осуществляется на "готовой" базе - расовой, национальной или религиозной, в Японии в силу имманентных закономерностей развития социально-антагонистического общества это явление выкристаллизовывалось путем внутреннего размежевания. Именно поэтому внешние признаки сегрегации никогда не были в этой стране четкими и неизменными. Линия раздела между париями и остальным населением Японии всегда определялась скорее подспудными социально-экономическими и политическими процессами развития страны, а внешне выражалась в правовых ограничениях первых, а также в традициях и предрассудках, содержание которых на протяжении истории в какой-то степени менялось.
      В течение многих столетий основным признаком сегрегации париев была "оскверненность" этих людей "грязью" крови и смерти. Это распространялось на скотобоев, могильщиков, кожевников и т. п. Однако сейчас больше, чем когда-либо ранее, принцип "оскверненности" не может рассматриваться логически обоснованным признаком дискриминации. Прежде всего среди буракумин почти не осталось профессиональных скотобоев и кожевников, а убоем скота и кожевенным производством, ничуть не оскверняя себя, занимаются многие тысячи "чистых" японцев. Да и догмы буддизма уже давно не играют столь значительной роли в определении характера социальных отношений в стране, как это было в период феодализма. Но сегрегация буракумин тем не менее продолжается. По какому же признаку она осуществляется? Чем отличаются буракумин от остальных японцев? В наши дни практически ничем. Единственный сохранившийся до сих пор признак - это то, что какая-то часть населения проживает или когда-то проживала в особых поселениях, так называемых токусю бураку, большинство которых были созданы в конце периода междоусобных войн (XVI в.) и в начале эпохи правления дома Токугава (XVII в.). Именно поэтому сегрегация париев в современной Японии воспринимается не более как традиция, подкрепленная комплексом предрассудков.
      Возникает вопрос: каким же образом в наши дни узнают, кто житель бураку?12. В современной Японии выходцы из бураку могут на какое-то время скрыть свое происхождение, что многие и пытаются сделать, в первую очередь те сотни тысяч буракумин, которые расселились по стране и живут далеко за пределами своих бураку. Однако надолго завуалировать это редко кому удается. Дело в том, что при любом официальном столкновении с обществом, например, при поступлении в учебное заведение или на работу, при женитьбе, переезде, поселении в новой квартире и при многих других обстоятельствах, от человека требуют предъявления личных документов и поручительств от его родных, соседей или знакомых, вследствие чего почти обязательно устанавливается его социальный статус. Жителей бураку иногда определяют и по фамилиям, которые нередко образуются от названий их родных бураку. Вместе с тем сотни тысяч париев не намерены и сами скрывать и не скрывают свой социальный статус: они по- прежнему продолжают жить в "особых поселениях", а порой даже с вызовом подчеркивают свое происхождение, стремясь хотя бы в такой форме защитить собственное человеческое достоинство13. Кроме того, желание буракумин сохранить сословное единство объясняется надеждами на то, что их сложные социальные и экономические проблемы окажется более возможным решить в рамках бураку, в кругу "своих" людей.
      Приведенные здесь сведения дают некоторое представление о той грани, которая отделяет буракумин от остального населения страны. Чтобы обнаружить подлинные истоки рассматриваемого явления, следует обратиться к далекому прошлому Японии.
      2. Немного истории
      Проблема происхождения японских париев остается еще далеко не решенной и во многом спорной14. По истории париев сохранилось немного надежных источников, причем часть из них носит довольно случайный характер и отображает не слишком существенные стороны жизни социальных низов. В поисках истоков тех основных черт, которые были характерны для положения буракумин как последней модификации японских париев, - социальной сегрегации, фиксации круга презираемых занятий, комплекса унизительных предрассудков, правовых ограничений и т. д. - обратимся к истории различных низших групп общества, сменявшихся на протяжении многих веков на истерической арене феодальной Японии15.
      В простейших формах проблема дискриминации (имеются в виду такие ее элементы, как предрассудки и презрение по отношению к "чужакам", экономические и правовые ограничения) возникла при первобытнообщинном строе, когда началось обособление в его рамках каких-то привилегированных групп. Уже тогда в социальной психологии закрепилась идея противопоставления "мы" и "они", при которой "они" могли считаться "не вполне людьми"16. Древнейшие китайские, корейские и японские источники зафиксировали на рубеже и в первые века нашей эры наличие в Японии крупных племенных объединений, нередко воевавших между собой: племена ва, эбису, кумасо и другие17. Советский исследователь С. А. Арутюнов резонно замечает, что в этом случае представители кумасо могли восприниматься людьми ва как "инородцы"18, "чужаки", к которым те относились с презрением. В наиболее сильном племенном объединении древности ва, кроме вождя и его окружения, знати и "простого народа", источники отмечают наличие еще одной социальной группы, так называемых сэйко - рабов-ремесленников, принадлежавших родовой знати19. По-видимому, традиция социального объединения по профессиональному признаку восходит здесь именно к ней.
      Известно, что в первые века нашей эры на Японские острова с материка разными путями попало значительное число корейцев и китайцев, обладавших специальными навыками и знаниями: гончары, шелководы, кузнецы, седельщики, ювелиры, зеркальщики, корабелы, ткачи, портные, вышивальщики, лекари, учителя, астрономы, правоведы, архитекторы, живописцы. Эти нужные племенной знати люди иногда переселялись на Японские острова добровольно, но чаще всего попадали сюда в качестве пленников, захваченных во время походов на материк, особенно частых в III-VI веках20. Пытаясь решить проблему происхождения "отверженности" в Японии, некоторые японские исследователи и общественные деятели обращались именно к этому историческому факту, который, казалось бы, логично и просто все объяснял21. Появление в стране групп иноземцев связывалось ими с неизбежностью возникновения при этом комплекса отрицательных предрассудков и с изоляцией "чужаков" или же с механическим привнесением пренебрежения к ремесленникам и торговцам, существовавшего тогда на прежней родине попавших на Японские острова китайцев и корейцев22.
      Однако известные нам факты исключают приемлемость для Японии теории происхождения париев на этнической основе. Дело в том, что оказавшиеся на Японских островах китайцы и корейцы практически не составили там отдельной социальной группы и не были изолированы от общества по этническому признаку. Большинство из них вошли в уже давно существовавшее объединение так называемых бэ - зависимых от знати ремесленников-крестьян, потомков представителей родов-данников. Труд бэ целиком принадлежал их господам, но по своему реальному положению они были скорее крепостными, чем рабами23. Однако, даже будучи бэ, китайцы и корейцы как более квалифицированные мастера в меньшей степени, чем остальные члены этой группы, занимались сельскохозяйственным производством. Они играли заметную роль во многих сферах хозяйственной жизни первых государственных образований Японии: в военном деле, строительстве, делопроизводстве24. Кроме того, потомки чужеземцев вошли не только в состав бэ, но и в состав хэймин ("простого народа"), знати и высокопоставленных чиновников25.
      Таким образом, мы не можем констатировать какого-то особого пренебрежения к китайцам и корейцам, их этнической отчужденности. Отношение к ним определялось не их происхождением, а скорее тем социальным статусом, которого они смогли добиться на новой родине. Да и процесс ассимиляции вообще исключил в конце концов элементы этнической обособленности. Но проблема дискриминации все же сохранялась в стране и позднее.
      Во второй половине VII в. население страны было разделено на две неравные части: на большинство полноправных, "благородных" (рё, или рёмин) и меньшинство неполноправных, "презираемых", "подлых" (сэн, или сэммин). Таким образом, впервые было юридически зафиксировано деление японского общества по принципу "достойности". Сэммин - объединение сословного характера, отделенное от остального общества, само не было социально единым. Оно состояло из 5 замкнутых подсословий, в значительной степени различавшихся между собой по правам, экономическим возможностям и социальному рангу. В состав сэммин входили слуги и рабы, за которыми были закреплены обязанности по обслуживанию императорских могильников, дворца, чиновничьего аппарата, представителей знати и бюрократии. По формам зависимости они делились на государственных и личных, причем положение последних было несравненно более тяжелым. Несмотря на большие различия между ними, для остального общества все 5 групп сэммин представляли сравнительно единое сословное целое, низкое и презираемое. Это подчеркивалось обязанностью всех сэммин носить платье лишь желтого цвета, что сразу исключало для "благородных" сомнения в определении социального статуса первых26. Различными запретами на самоуправление, на установление прямых деловых контактов и унизительными предрассудками сэммин были поставлены гораздо ниже основной части трудового населения страны - крестьян27. Такое положение сэммин в обществе подчеркивалось также переводом в их состав провинившихся лиц и преступников, что считалось суровым наказанием.
      Весьма низкое место в системе социальной иерархии занимали в то время еще две группы - дзакко и томобэ, которые формировались по профессиональному признаку. Эти объединения ремесленников-крестьян по своему реальному положению и отношению к ним окружающих были близки к сэммин, хотя формально относились к "благородным". Об этом, в частности, свидетельствует возможность наказания рёмин переводом его в состав дзакко или томобэ28. Сэммин, дзакко и томобэ имели черты сходства с возникшими впоследствии объединениями париев - низкий социальный статус, правовые ограничения, презрительные оценки их человеческих качеств, но во многом и отличались от них. Первые обладали правом заниматься сельским хозяйством, при определенных условиях могли рассчитывать на переход в состав рёмин, их реальное положение в обществе в основном определялось юридическими нормами, а не традициями и предрассудками. Так, известны случаи привлечения крестьян для выполнения некоторых повинностей сэммин.
      Структура феодального общества в Японии, естественно, не оставалась неизменной: постепенно модифицировались формы землевладения, положение крестьян, ремесленников и низших социальных групп. При этом трансформация, и весьма серьезная, низших слоев общества была не каким-то исключительным феноменом, а закономерным следствием перемен во всей феодальной структуре страны. К X-XI вв. чрезвычайно централизованная социально-экономическая и политическая система,, опиравшаяся в значительной мере на законодательство второй половины VII в. по существу, потерпела крах. Возникла и окрепла новая, в значительной степени децентрализованная структура, базой которой стало поместное землевладение. С развитием поместий (сёэнов) постепенно формировались и новые низшие социальные группы, в какой- то мере изолированные от общества и презираемые, а также отличавшиеся от уже распавшихся объединений сэммин, дзакко и томобэ. Но своему положению они оказались гораздо ближе возникшим впоследствии буракумин. То были группы сандзё-но тами (люди сандзё) и каварамоно (жители кавара).
      Термином "сандзё" определялись включенные в поместные владения запущенные участки земли, покинутые крестьянами и, следовательно, не обеспечивавшие налогами и податями государственную казну29. Присоединяя эти участки к своим владениям, администрация сёэнов селила на них, в частности, бродяг - бывших крестьян, ремесленников, а также потомков сэммин, дзакко и томобэ. Жители этих новых поселений и назывались сандзё-но тами. Почти полностью лишенные возможности заниматься сельскохозяйственным производством, они освобождались от налогов и других повинностей, определяемых владением землей. Однако это вовсе не делало их жизнь более легкой, чем жизнь крестьян. Они привлекались к выполнению трудовых повинностей, которые были не только чрезвычайно тяжелыми, но в соответствии с буддийскими догмами рассматривались как "оскверняющие", унижающие человека: к захоронению трупов, уборке нечистот, сдиранию шкур с животных, производству изделий из кожи и т. д. Словом "кавара" (буквально "пойма реки") также обозначали свободные от налогового обложения участки земли, не включавшиеся во владения феодалов и крестьян. Чаще всего это были совершенно бесплодные, непригодные для сельского хозяйства, покрытые галькой участки прибрежной полосы вдоль реки. Селившиеся в период раннего средневековья в этих кавара бродяги оказывались в положении относительно независимой, но наиболее нищей части населения страны. Производительный труд был для них не доступен. Поэтому многие каварамоно оказались вынужденными добывать себе средства к существованию нищенством, какими-либо примитивными публичными представлениями, а многие женщины становились профессиональными гадалками, проститутками и пр.
      С постепенным включением поселений кавара в состав сёэнов социальные и профессиональные различия между каварамоно и сандзё-но тами значительно стирались, и они составили, по существу, единое, презираемое по признаку "оскверненности" сословное объединение30. Оно было настолько презираемым и изолированным, что сюда нередко направлялись неизлечимо больные (например, прокаженные) или в качестве сурового наказания - преступники из числа "достойных". В некоторых материалах той эпохи описывается, как в г. Нара из окрестных поселений приходили за подаянием нищие - каварамоно и прокаженные. Им обычно довольно охотно подавали милостыню. Однако их и боялись, особенно прокаженных, полагая, что они несут столь страшную кару за порочность, недостойное поведение и грехи31.
      Усиление процесса традиционной сегрегации низших групп и презрения к ее представителям выразилось, в частности, в том, что в XIII-XIV вв. за ними закрепились названия эта (что буквально означает "много грязи", причем здесь имеется в виду идея не только физического, но и нравственного осквернения) и хинин (не человек). В течение длительного времени эти слова были почти синонимами. Но к XV-XVI вв. они стали употребляться для обозначения двух групп париев, в социальном и профессиональном отношениях все более различавшихся между собой32.
      Существенной особенностью положения японских париев становились традиционные ограничения в выборе видов деятельности. Им отвели определенную роль в сфере хозяйственной и культурной жизни страны, но лишили права владеть землей, заниматься сельскохозяйственным производством. Последнее же в условиях феодализма неизменно являлось показателем определенной добропорядочности, социальной надежности и даже респектабельности. Парии имели право на занятия некоторыми видами ремесла и торговли, которые рассматривались тогда как довольно низкие и в какой-то мере сомнительные виды деятельности. Однако при всем том реально складывалась следующая ситуация. Во-первых, ограничения, обязывавшие париев заниматься точно зафиксированными видами "низких" работ, практически обернулись для них гарантиями своеобразных монополий, которые обеспечивали им некоторые материальные выгоды. Во-вторых, отодвинутые, как считали феодальные власти, на самые задворки социальной и экономической жизни страны, группы париев в действительности играли все более заметную роль в процессе нормального функционирования всего хозяйственного механизма общества. Достаточно указать, например, на далеко не полный перечень занятий, доступных японским париям в XV в.: убой скота, кожевенное производство, некоторые виды строительного, кузнечного и горного дела, производство обуви, военного снаряжения (доспехов, колчанов, тетив и т. д.), изделий из бамбука, соломы, гончарных и фарфоровых, рытье колодцев, разбивка садов и парков, малярные, транспортные, дорожные и ирригационные работы33.
      Таким образом, японские парии практически оказались занятыми в разнообразных и важных сферах хозяйственной жизни страны и играли в них существенную роль. Столь большое многообразие в доступных им видах занятий убедительно свидетельствует о несостоятельности суждения о том, что единственной причиной образования явления "отверженности" в Японии послужили якобы лишь буддийские представления об "оскверненности грязью" смерти и крови.
      Низшие социальные группы страны сыграли также достаточно заметную роль и в развитии различных жанров простонародных представлений. Артистическая деятельность в условиях феодальной Японии считалась "недостойной", "низкой", и именно это сделало ее сравнительно доступной для париев34. В их среде постепенно сформировались постоянные, даже наследственные артистические труппы, специализировавшиеся в самых разных жанрах: танцах, пении, речитативном декламировании популярных сочинений, акробатике, жонглировании, кукольных представлениях, хождении по канату, дрессировке животных (в основном обезьян), показе фокусов, игре на музыкальных инструментах.
      В XV-XVI вв. завершился распад поместной, сёэнной системы: возникли крупные автономные владения, принадлежавшие новым феодальным сюзеренам, так называемым даймё. Процесс формирования этих владений сопровождался кровопролитными войнами между наиболее мощными даймё, которые привели к значительным политическим и социальным переменам, в том числе и в низших слоях общества. Прежние узы зависимости париев от владельцев сёэнов слабели. Вместо этого над ними устанавливалось более прочное и беспощадное господство со стороны усиливавшихся даймё. Стремясь упрочить свои экономические и военные позиции в длительной борьбе с враждебными феодалами, многие даймё создавали чаще всего в пределах или вблизи своих крепостей, городов особые поселки, куда по их приказу свозили париев из разных районов их владений. Жителей этих поселков прежде всего обязали удовлетворять военные потребности даймё: производить доспехи, конскую сбрую, колчаны, тетивы. Кроме того, им вменили в обязанность, причем в большем объеме, чем прежде, служить феодалам в качестве шпионов, доносчиков, охранников, тюремщиков и палачей. Они же должны были первыми отбивать нападения крестьян в случае их восстаний. Закрепление за париями подобных "полицейских" повинностей еще более углубило пропасть между ними и остальным населением. Наряду с этим неизменно сохранялись и их традиционные повинности.
      Новые поселения париев, называвшиеся бураку, пополнялись и за счет бродяг, нищих, провинившихся или разорившихся крестьян, ремесленников и торговцев35. Во время создания в XVI-XVII вв. большинства существующих до наших дней бураку в среде париев в полном соответствии с общими закономерностями развития страны усилился процесс классового расслоения. Многочисленные эдикты даймё, а также сегунов в период Токугава имели своей главной целью как можно дольше сохранить сословную разъединенность народа, изолированность буракумин. Были регламентированы разные стороны жизни париев и юридически закреплены те социальные традиции, которые просуществовали впоследствии сотни лет.
      3. Кто же они, японские парии?
      Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, недостаточно ограничиться лишь общим рассмотрением современного положения буракумин и истории отдельных социальных групп, находившихся в условиях определенной изоляции от остального населения Японии. Для этого совершенно необходимо установить закономерности развития дискриминации, связывающие все данные группы в единое целое. В классовом обществе, где закрепляются социальное неравенство, сословный и классовый антагонизм, появляются на разных исторических стадиях социальные группы, в положении которых сказываются все противоречия, отрицательные черты существующей системы в наиболее концентрированном виде - эксплуатация, презрение и нетерпимость к угнетенным и их сегрегация. На дно общества могут быть отброшены группы, изолированные по самым разным признакам (расовому, национальному, религиозному и др.). В Японии такие признаки "не сработали": не оказалось достаточных объективных условий. Поэтому потребность феодального общества в подобных группах была реализована там особым способом.
      Существовавшие в феодальной Японии социальные группы, поставленные ниже остальных слоев общества, - бэ, сэммин, дзакко, томобэ, сандзё-но тами, каварамоно, эта, хинин, буракумин - в своей основе, несомненно, связаны между собой: на протяжении многовековой истории в их положении постепенно накапливались черты, которые и составили явление "отверженности". Не следует думать, что здесь существовала обязательная наследственная связь; что сэммин, например, - это обязательно потомки бэ, а предками каварамоно являлись только сэммин, хотя в какой-то мере такая связь также имела место. Скорее всего каждая новая модификация низших групп общества формировалась на базе уже сложившихся, характерных для положения прежних объединений, социальных и политических правовых норм, традиций и предрассудков. Даже самый факт неизбежности создания новых групп, после распада по каким-то причинам старых, свидетельствует об этой закономерности и связи. Если в глубокой древности формирование низших социальных объединений главным образом определялось волей знати и законоположениями властей, то с ХII-ХIII вв. оно все больше зависело от складывавшихся традиций и предрассудков. Последние, казалось, превращались в независимую общественную силу, которая способствовала формированию из низших социальных групп объединений "классических" париев. Сегрегация отверженных в Японии явилась закономерным результатом постепенной, многовековой трансформации низших социальных групп феодального общества, эволюционировавших в соответствии с его основными социальными принципами. В процессе этой эволюции некоторые особенности положения низших групп исчезали, но вместе с тем накапливались те черты, которые постепенно и составили комплекс "отверженности". А особую роль в этом отношении сыграли буддийские идеи "осквернения", освящавшие японский вариант сегрегации части населения страны.
      В связи с этим многие специфические черты развития подобного явления в Японии определялись тем, что "линия раздела... между сэммин и обычным народом не была точно определена, и, кроме того, мерка оценки ее не была неизменной"36. Это, например, такие специфические особенности, как последовательное возникновение на протяжении многовековой истории разных презираемых групп, заметно отличавшихся друг от друга; параллельное существование объединений, даже в какой-то степени противопоставленных друг другу по правам, экономическим возможностям и их социальным оценкам; обычная практика пополнения групп отверженных представителями "благородных" сословий, а при определенных условиях - право на переход париев в состав "народа". Несмотря на эту специфику, в японском обществе довольно четко определяются представители низших социальных групп - париев. Вначале это происходило благодаря юридическому закреплению социального размежевания, впоследствии традиции социального и политического остракизма, способствовавшие воспроизведению групп париев, определили новые способы внешнего выражения сегрегации: кожаные значки на одежде, ночные фонарики. Наконец, в наши дни внешние признаки для выделения буракумин почти исчезли, но возможностей для осуществления постоянной их изоляции осталось еще немало.
      Выясняя вопрос о происхождении "отверженности" в Японии, следует остановиться на роли буддийских догм об "оскверненности" в процессе формирования дискриминации. Эта роль, хотя и важная, часто несколько преувеличивается37. У нас нет оснований считать их единственным источником "отверженности". В действительности представления об "осквернении" живодерством существовали на Японских островах до того, как туда в VI-VII вв. проник буддизм38. Возможно, тогда они были связаны с тотемизмом отдельных родов39, но практически еще не влияли заметно на характер социальных отношений. После VII в. догмы буддизма в течение долгого времени также не оказывали сколько-нибудь значительного воздействия на идеологическое закрепление положения низших социальных групп. Лишь с XI-XII вв. с уменьшением эффективности правового барьера между "народом" и париями функцию инструмента в осуществлении сегрегации довольно успешно стали выполнять глубоко укоренившиеся в сознании широких народных масс буддийские представления об "осквернении". Эти представления освящали складывавшиеся социальные отношения. Между тем идея "осквернения" никогда не была источником и основным признаком сегрегации. Она просто "удачно" подошла к давно развивавшемуся в стране социальному процессу. Но ее роль нельзя и преуменьшать: формы "отверженности" в Японии в том виде, в каком они просуществовали в течение многих веков, складывались именно под влиянием соответствующих идей буддизма.
      Итак, правильнее всего считать японских париев закономерным продуктом своеобразной эволюции многих элементов феодального общества Японии на протяжении сотен лет. Проблема сегрегации париев - существенная и неотъемлемая часть истории Японии и ее современной действительности. Среди участников движения за освобождение буракумин в настоящее время ведутся ожесточенные споры относительно возможных способов решения данной проблемы. Прогрессивные силы страны высказываются в пользу значительных социально-экономических, политических и идейных перемен, без которых трудно будет устранить из жизни общества сохраняющееся в нем такое социальное зло, как сегрегация париев.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. На русском языке о них см.: Катаяма Сэн. Движение эта - мощный фактор революционной борьбы японского пролетариата. "Коммунистический Интернационал", 1923, N 26/29; Симадзаки Тосон. Нарушенный совет. М. - Л. 1931; Б. Горбатов. В Японии и на Филиппинах. М. 1953; 3. Я. Ханин. Из истории происхождения дискриминации в Японии. "Страны и народы Востока". Вып. VI. М. 1968; его же. Проблема сэммин и ее изучение. "История, культура, языки народов Востока". М. 1970.
      2. Об этом можно судить, например, по следующему отрывку из официального заявления, помещенного в газете "Фукуре симпо" вскоре после принятия в 1889 г. первой конституции: "Есть люди, которые говорят о том, что необходимо расширить права син хэймин (новых граждан - так с 1871 г. после формальной отмены сегрегации стали называть париев. - 3. X.). Однако мы совершенно не понимаем, какие их права нам следует расширить. Они и так уже стали равными со всеми и вместе с нами, со всем народом пользуются всеми правами и свободами. По второй статье конституции и им предоставлены все права и свободы, личные и имущественные. И в этом они ни на волосок не отличаются от нас. Более того, в законодательстве всей структуры нашей Японской империи вы не найдете и следа ущемления их прав или ограничения их свобод" (цит. по: "Бураку мондай сэмина". (Семинар по проблемам бураку"). Т. IV. Киото. 1969, стр. 29). По существу, эта точка зрения властей осталась неизменной и поныне, хотя и в новой конституции, принятой после второй мировой войны, оказалось необходимым в качестве актуальной задачи подчеркнуть запрет всякой сословной дискриминации (ст. 14,18 и 22 конституции) (см. "Современная Япония". М. 1968, стр. 502 - 503).
      3. Буракумин - жители бураку (поселков).
      4. Разумеется, невозможно описать бесконечное множество ситуаций, в которых подчеркивается "неполноценность" жителей бураку.
      5. 1 тан приблизительно равен 0,1 га.
      6. Иноуэ Киёси. Бураку мондай-но кэнкю. (Изучение проблем бураку). Киото. 1965. Приложение, стр. 24.
      7. 1 тё приблизительно равен 1 га. "Современная японская деревня". Сборник. М. 1964, стр. 39.
      8. "Труд", 11. V. 1969. стр. 129
      9. Ватанабэ Хироси. Микайхо бураку-но ситэки кэнкю. (Исследование истории не освобожденных поселков). Токио. 1963, стр. 4;Тодзё Такаси. Бураку си-но кадай. (Проблемы истории бураку). "Бураку мондай сэмина". Т. II. Киото. 1969, стр. 25; "Коннити-но бураку мондай". ("Проблемы бураку сегодня"). Токио. 1969, стр. 9 - 10.
      10. Наканиси Гию. Бураку кайхо ундо-но гэндзё. (Современное состояние движения за освобождение бураку). "Бураку мондай кэнкю", 1963, N 9 (т. 14), стр. 8-9.
      11. Например, изданный в августе 1871 г. закон об отмене сегрегации японских париев практически мало что изменил в положении жителей бураку.
      12. В период Токугава жителей бураку обязывали носить одежду особых расцветок, значки из кожи, определенные прически. Собственно, и сейчас эта традиция в какой-то мере сохраняется: например, защитные каски особых расцветок для рабочих - буракумин, о которых уже шла речь.
      13. Рассуждения "Раз вы буракумин, значит, вы все плохи" они противопоставляют свое суждение: "Хотя мы и буракумин, мы ничем не хуже вас". В период подъема освободительного движения париев Общество уравнения (Суйхэйся) не раз обращалось с призывом: "Не стыдитесь того, что вы буракумин!", "Гордитесь тем, что вы буракумин!". ("Бураку мондай сэмина". Т. IV, стр. 74).
      14. О некоторых аспектах этой дискуссии см.: Уэда Масааки. Иваюру дзинруй кигэн сэцу-но кэнто. (Обзор так называемых антропологических теорий происхождения). "Бураку мондай сэмина". Т. II, стр. 56 - 71; Ватанабэ Хироси. Указ, соч., стр. 1 - 24.
      15. Хаясия Тацусабуро, ёкои Киёси. Рэкисигаку ва бураку мондай то до торикунда ка? (Как историография рассматривала проблему бураку?). "Бураку", N174 (5), стр. 5.
      16. Б. Ф. Поршнев. Социальная психология и история. М. 1966, стр. 81 - 82.
      17. Н. И. Конрад. Лекции по истории Японии. Ч. I. (Древняя история). М. 1937, стр. 18.
      18. С. А. Арутюнов. Этническая история Японии на рубеже нашей эры. "Восточноазиатский этнографический сборник". М. 1961, стр. 149.
      19. "Бураку си-ни кан-суру соготэки кэнкю". ("Комплексное изучение истории Японии"). Т. I. Токио. 1955, стр. 17.
      20. Ким Бусик. Самкук Саги. (Исторические записи трех государств). М. 1959; Н. И. Конрад. Указ, соч., стр. 31, 48.
      21. Суждения об иноземных истоках дискриминации париев в Японии высказывали историки XVII-XIX вв., а также некоторые современные исследователи проблемы, например, проф. Татикава Сэйдзиро. (Критический анализ подобных теорий см.: Ватанабэ Хироси. Указ, соч., стр. 6).
      22. В Китае и Корее ремесленники в ту эпоху имели чрезвычайно низкий социальный статус (см. 3. Г. Лапина. К вопросу о традициях в экономических учениях китайского средневековья. "Народы Азии и Африки", 1969, N 4, стр. 58 - 59).
      23. Н. И. Конрад. Указ, соч., стр. 62.
      24. Китаяма Мофу, Нарамото Тацуя, Фудзитани Тосио, Хаясия Тацусабуро, Иноуэ Киёси. Бураку-но рэкиси то кайхо ундо. (История и освободительное движение бураку). Киото. 1956, стр. 11.
      25. Иноуэ Киёси, Китахара Тайсаку. Бураку-но рэкиси. (История бураку). Токио. 1960, стр. 26.
      26. Уэда Масааки, Харада Томохико. Бураку-но рэкиси. (История бураку). Т. 1. Киото. 1960, стр. 26.
      27. Сакота Есикадзу. Дзинкэн-но рэкиси. (История прав человека). Киото. 1965, стр. 23.
      28. Китаяма Мофу, Нарамото Тацуяидр. Указ, соч., стр. 32.
      29. Там же, стр. 70.
      30. В некоторых материалах встречается такая характеристика представителей этого сословия: "Они не люди", "из людей они самые низкие..., они поедают мясо убитых коров и лошадей" (цит. по: Уэда Масааки, Харада Томохико. Указ, соч., стр. 54.)
      31. "Нингэн мина кёдай". ("Все люди-братья"). Киото. 1965, стр. 106.
      32. Ямамото Нобору. Бураку сабэцу-но сякайгакутэки кэнкю. (Социологическое исследование дискриминации бураку). Киото. 1966, стр. 21.
      33. Уэда Масааки, Харада Томохико. Указ, соч., стр. 48 - 49.
      34. В средневековой Японии термин "каварамоно" воспринимался как синоним слова "артист" (В. Н. Chamberlain. Things Japanese. Tokyo. 1905, p. 150).
      35. Уэда Масааки, Харада Томохико, Фудзитани Тосио, Наканиси Есио. Бураку-но рэкиси то кайхо ундо. (История и освободительное движение бураку). Киото. 1965, стр. 84.
      36. J. В. Cornell. "Caste" injapanese Social Stratification: A Theory and Case. "Monumenta Nipponicca". Vol. XXV, 1970, pp. 117 -118.
      37. Буддийским догмам обычно отводится в этом процессе решающая роль (см., например, БСЭ. Т. 49. Изд. 2-е, стр. 231).
      38. См. упоминания об этом в древнейших молитвословиях - норито ("Литература Китая и Японии". М. 1935, стр. 17, 25, 26).
      39. Н. И. Конрад. Указ, соч., стр. 13.
    • Назаров В. Д. "Псковское сидение"
      Автор: Saygo
      Назаров В. Д. "Псковское сидение" // Вопросы истории. - 1971. - № 5. - С. 112-122.
      1. На исходе Ливонской войны
      Героическая оборона Пскова русскими войсками и жителями города от армии Стефана Батория явилась последним аккордом противоборства России и Речи Посполитой в Ливонской войне. Эта война, длившаяся с 1558 г. до 1583 г., была крупнейшим конфликтом, втянувшим в себя фактически все государства Восточной, а отчасти и Центральной Европы. Объективные предпосылки борьбы России за выход к Балтийскому морю коренились в потребностях ее социально-экономического развития. Русскому государству было жизненно необходимо наладить постоянные хозяйственные, политические и культурные связи со странами Западной Европы. Прогрессивное значение Ливонской войны определялось не только объективными потребностями дальнейшего развития России. Она соответствовала также национальным чаяниям латышского и эстонского народов, задавленных тяжелейшим гнетом немецких феодалов. Не случайно первые годы военных действий сопровождались массовыми вооруженными выступлениями латышских и эстонских крестьян против своих светских и церковных господ1. Это в определенной степени способствовало победам русского оружия. Когда в 1561 г. под ударами русского войска Ливонский орден распался, в вооруженный конфликт из-за прибалтийских земель вмешались Великое княжество Литовское, за спиной которого стояла соединенная с ним Люблинской унией Польша (в 1569 г. произошло их объединение в одно государство - Речь Посполитую), Швеция и Дания. При глубокой противоречивости интересов общим моментом в политике этих государств было стремление лишить Россию связи с Западной Европой через Балтийское море.
      На заключительном этапе Ливонской войны, особенно к моменту окончания кампании 1577 г., когда почти вся Ливония к северу от Западной Двины (за исключением Риги и Ревеля) подпала под власть Русского государства, цель многотрудной войны, казалось, была близка к осуществлению. Оставалось только дипломатически закрепить достигнутые результаты. Однако русско-польские переговоры в Москве закончились, по сути дела, провалом. Новый польский король Стефан Баторий усиленно готовился к военным действиям. То же делала и Швеция, стремившаяся закрепить за собой Эстляндию. Соотношение борющихся сторон складывалось явно не в пользу России. К тому же внутренние ресурсы страны были в сильнейшей степени истощены длительной войной, опустошительными набегами крымских татар2, событиями, связанными с опричниной, а также рядом эпидемий и неурожаев, имевших место в 60 - 70-е годы XVI века. Запустели многие северные волости. Хозяйственная разруха поразила подавляющую часть областей страны и в первую очередь наиболее развитые центральные и западные районы3.
      В таких тяжелейших внутренних и внешнеполитических условиях находилась страна накануне 1579 г., когда начались походы Батория в пределы России. Апогеем народного сопротивления захватническим, далеко шедшим планам польского короля стала оборона Пскова. Но весьма ощутительные удары были нанесены армии Батория - одной из лучших в Европе того времени - уже в кампаниях 1579 и 1580 гг., когда гарнизоны ряда русских крепостей своим упорным сопротивлением не только нанесли королевским войскам значительный урон, но и подорвали их моральный дух. В ходе обороны этих крепостей закалялась решимость русских воинских людей и горожан бескомпромиссно бороться с захватчиками и вырабатывались и совершенствовались тактика оборонительной войны и методы защиты крепостей.
      Возобновляя в 1579 г. активные военные действия, Баторий помышлял не только о возврате Речи Посполитой Ливонии; в его планы входило отторжение многих пограничных русских районов, а в более отдаленной перспективе - поход на Москву5. Идя на столь решительное столкновение, талантливый и опытный полководец Баторий хорошо понимал всю сложность вооруженной борьбы даже с истощенной Россией, на территорию которой он решил перенести военные действия. Поэтому им была предпринята тщательная подготовка к новому этапу войны. В русской народной песне "Оборона Пскова" говорится, что "копил-то король, копил силушку, копил-то он... двенадцать лет, накопил-то он силушки - сметы нет, много, сметы нет, сорок тысяч полков"6. Это, конечно, поэтическое преувеличение, но в песне верно подмечен беспрецедентный размах этой подготовки. Сейм вотировал небывалые по своим размерам налоги на военные нужды. В Венгрии и Германии представители короля вербовали наемную профессиональную пехоту, в Вильнюсе на специальном заводе производилась в массовом для того времени количестве артиллерия. Были предприняты также меры по мобилизации магнатских и шляхетских отрядов Польши и Литвы.



      Столь тщательная подготовка к походу и тяжелое внутреннее положение России, казалось, сулили Баторию скорый и полный успех. К тому же дворяне Ивана IV в значительной своей части не желали более нести тяготы бранной службы с запустевших поместий и вотчин. Неявка на службу, самовольный отъезд с театра военных действий, а нередко и просто бегство с поля боя стали распространенным явлением. Укрепления и гарнизоны русских пограничных крепостей не представлялись Баторию непреодолимым препятствием. Но расчеты польского короля не оправдались.
      В качестве главной цели своего первого похода польский король определил Полоцк. 11 августа 1579 г. основные силы его армии сосредоточились под стенами города. Отлично экипированному и снаряженному 16-тысячному войску Речи Посполитой противостоял 6-тысячный гарнизон Полоцка. Из лагеря короля рассылались грамоты, адресованные "князьям, боярам, духовным, наместникам, воеводам, дворянам, головам, детям боярским, ротмистрам, десятникам, городовым и волостным приказщикам и всему народу (различных княжеств и земель) и всем людям Пятигорским, Черкасским, Нагайским, Казанским, Астраханским, казакам донским". В них король утверждал, что он не стремится проливать кровь подданных Ивана IV, а намерен со "святой помощью бога" освободить их от жестокосердного правителя и дать им "свободы и права"7. Однако эти воззвания не произвели впечатления. На предложение о сдаче гарнизон Полоцка гордо отвечал, что ключи от города находятся у царя, а потому пусть король сам попытается отворить ворота крепости, если только ему удастся это сделать.
      Несмотря на почти трехкратное превосходство в силах, осада Полоцка затянулась. Удачное начало - взятие части города - сменилось безуспешными попытками разрушить или поджечь стены главного оборонительного сооружения, Высокого замка. Немало пехотинцев Батория пало под стенами Полоцка. Не давала результата и военная новинка - обстрел деревянных укреплений калеными ядрами. Возникавшие пожары тушились защитниками города. Историограф короля, секретарь канцлера Я. Замойского Р. Гейденштейн с изумлением писал о том, как войска и жители Полоцка боролись с пожарами: "Когда затем со всех сторон против крепости и ее башен направлены были выстрелы наших орудий, то произошло нечто, достойное удивления: многие решались спускаться на канатах за стены и лили воду, подаваемую им другими, свешиваясь с более высокого места для того, чтобы потушить огонь, приближавшийся извне; после того как эти погибли под хорошо направленными выстрелами наших пушек, то, несмотря и на это, всегда находились люди, подражавшие доблести предшественников в презрении смерти и заступали место убитых"8.
      Неоднократные приступы отражались гарнизоном с большими потерями для осаждавших. При сохранившихся крепостных сооружениях и боевом духе защитников штурм сулил вполне вероятную неудачу, что было бы гибельно для похода в целом. Поэтому король продолжал уповать на поджог крепости. К тому же дожди сменились ясной ветреной погодой. 29 августа осаждавшим удалось поджечь одну из башен замка. Пожар, продолжавшийся почти целый день, разрушил значительную часть крепостной стены. Венгерские наемники-пехотинцы бросились на штурм, но принуждены были огнем из крепости к отступлению: за прогоревшей стеной возвышался возведенный за несколько часов земляной вал, укрепленный артиллерией. Отступление штурмовавших город было беспорядочным, и защитники крепости произвели энергичную вылазку, нанеся большой урон пехоте Батория. Только вмешательство польской конницы спасло этот передовой отряд от полного разгрома. Интенсивному обстрелу с самой высокой башни замка подверглись исходные позиции осаждавших. Меткий выстрел чуть не оборвал честолюбивые замыслы Батория в самом начале кампании: один из всадников, находившийся рядом с ним, был убит ядром. На вторичное предложение короля о сдаче русский гарнизон вновь ответил отказом. Но к вечеру 30 августа ситуация резко изменилась: новый поджог вызвал пожар огромной силы, свирепствовавший всю ночь и утро. Дальнейшее сопротивление стало невозможным. Днем 31 августа Полоцк пал и подвергся опустошительному грабежу9. Баторий, памятуя, очевидно, о своих обещаниях, предложил гарнизону и жителям Полоцка возвращение в Россию или переход в его подданство. К его удивлению, большая часть "избрала возвращение в отечество"10.
      Захват Полоцка сказался на положении других крепостей. Долго сопротивлявшийся гарнизон Туровли в начале сентября покинул ее, а в середине того же месяца после ожесточенного сражения пал Сокол. Осаждавший его корпус гетмана Мелецкого понес огромные потери11. Силы армии Батория были основательно истощены, и 17 сентября король в сопровождении некоторой части войск направился в Литву. В своем эдикте о молебствовании по случаю взятия Полоцка Баторий вынужден был признать, что "москвитяне... доказали своей энергией и усердием, что в деле защиты крепостей они превосходят все прочие народы"12.
      Однако от своих планов король не отказался и поэтому пытался всеми способами пополнить свои военные силы и материальные ресурсы, подорванные во время похода 1579 года. Пропагандистская шумиха, поднятая вокруг взятия Полоцка, способствовала тому, что сейм вновь высказался за сбор военных налогов в прежних размерах. Но поступление их шло очень медленно. На помощь пришла римская курия, поделившаяся ради будущих побед над "московитами" значительной частью своих доходов с Речи Посполитой. Гораздо интенсивнее велся набор наемников. "Многие из тех, кто был в первом походе, - писал по этому поводу Р. Гейденштейн, - теперь слишком ясно представляли себе все тягости столь отдаленной службы и потому очень неохотно многие записывались в нее"13.
      Целью нового похода в глубь северо-западных русских земель летом 1580 г. Баторий избрал Великие Луки, находившиеся, по мнению королевских советников, "как бы в предсердии Московского княжества и представлявшие пункт, удобный для нападения на другие области, на какие только угодно будет потом направиться". Кроме того, захват этого города частично прерывал коммуникации русской армии с ливонскими крепостями. 27 августа армия Батория, насчитывавшая более 35 тыс. человек, подошла к Великим Лукам. Осада города (его гарнизон составлял около 6 тыс. человек), хотя и продолжалась недолго, отличалась большим ожесточением. После многочасового артиллерийского обстрела, начавшегося утром 1 сентября, отряды венгерских наемников и польские роты шляхтичей устремились на приступ. Градом ядер и пуль, камней и бревен осажденные отбили этот натиск. Попытки поджечь деревянные стены калеными ядрами также не принесли успеха: русские воины обложили стены толстым слоем дерна, в который эти ядра зарывались. На следующий день королевское войско попробовало поджечь укрепления с помощью специальных зажигальщиков, однако и эта мера не дала результата, ибо начавшийся было пожар защитники крепости сумели быстро потушить. 3 сентября, продолжая интенсивный артиллерийский обстрел крепости, польские войска Батория предприняли новый штурм. Окончился он для них плачевно. Только к вечеру 4 сентября были подожжены крепостные сооружения. Вспыхнул пожар, который, казалось, невозможно было дотушить. Но благодаря энергии осажденных и начавшемуся дождю пожар был ликвидирован. Новые попытки польских войск поджечь стену эффекта не давали: огонь едва тлел. Лишь к середине ночи изменение погоды сделало свое дело. К утру большая часть стен пылала. Дальнейшее сопротивление стало невозможным. Поверив обещаниям короля о сохранении жизни, русские ратники и мирные жители стали выходить из города14. Но их ждала тяжелая участь. Участник событий польский шляхтич Л. Дзялынский писал: "Затем наши учинили позорное и великое убийство, мстя за всех своих, сколько их прежде погибло, при этом ни к чему не было уважения, убивали как старых, так и молодых, девиц и детей - всех убивали"15.
      В конце сентября, после более чем месячной осады, войска Батория заняли небольшую крепость Невель. После упорнейшего сопротивления 12 октября было захвачено Озерище. Огромные потери понесла армия Батория и при начавшейся 5 октября осаде Заволочья, островной крепости. Гарнизон ее сдался лишь 23 октября, лишившись в результате длительного обстрела почти всех оборонительных сооружений.
      Поход 1580 г., кончившийся, казалось бы, успешно для Батория, выявил всю сложность продолжения "московской войны". Потери в людях были непомерно велики. Захват только небольшой части пограничных крепостей России потребовал огромного напряжения сил и ресурсов всей Речи Посполитой. Широкие круги шляхты и магнатов были недовольны и тяготами столь опасной военной службы и налогами. На сейме 1581 г. депутация земских послов заявила королю, что "шляхта и в особенности ее крестьяне... до того изнурены поборами, что едва ли будут в состоянии перенести еще большие"16. Только под большим нажимом сейм подтвердил сбор налогов на войну, но сделал это в последний раз - королю предлагалось окончить ее предстоящим походом 1581 года. Баторий в который уже раз отверг мирные предложения Ивана IV, выдвинув явно неприемлемые претензии. Предварительным условием начала переговоров о мире он считал уступку Россией всей Ливонии. О дальнейших планах короля можно было лишь догадываться: речь шла о захваченных им крепостях и районах, а также Смоленске, Северщине, Пскове и Новгороде. Кроме того, он настаивал на уплате огромной суммы военных издержек в размере 400 тыс. злотых. Все это свидетельствовало о том, что Баторий не расстался еще окончательно с надеждой достигнуть желаемого военным путем. Безрезультатные переговоры тянулись до лета 1581 г., когда начался третий поход короля в глубь России. Наступал решающий момент заключительного этапа Ливонской войны. Но планам короля и на этот раз не суждено было сбыться - их перечеркнули героические защитники Пскова.
      2. Страж России
      Роль защитника русских земель была Пскову по плечу. Начиная с первой трети XIII в., со времени все нараставшей агрессии немецких феодалов в Восточной Европе, Псков оставался первым и важнейшим звеном обороны не только новгородских, но всех северо-восточных русских земель и княжеств. Много раз захлебывались под его стенами походы немецких рыцарей. Еще в XI в. этот город стал мощной крепостью. За пять столетий, прошедших с того времени, значительно вырос экономический потенциал города, увеличилось его население, стали иными военная техника и методы ведения войн. Сообразно этим изменениям совершенствовались оборонительные укрепления, трудом и средствами псковских жителей перестраивались старые и воздвигались новые сооружения.
      К 1581 г. Псков являлся первоклассной по тем временам крепостью. Система его каменных укреплений состояла из трех поясов. Внутренний замок, Кром, находился на обрывистом мысу при слиянии рек Псковы и Великой. Его наиболее уязвимая южная сторона защищалась особо мощными каменными стенами, получившими название Персей, или Першей. Следующий пояс каменных (с 70-х годов XIV в.) стен окружал так называемый Средний город. Наконец, во второй половине XV в. возникает третья линия стен, первоначально деревянных, а затем каменных, охватившая как основную территорию посада между Великой и Псковой, так и Запсковье и получившая название Окольного города. В конце XV - первой трети XVI в. воздвигаются мощные башни на наиболее опасных участках (в Запсковье - Варлаамовская, в северо-западном углу крепости - Гремячья, крайняя к р. Пскове; в стенах Окольного города - Покровская, крайняя юго-западная у р. Великой, Свинусская, или Свиноборская, соседняя с Покровской, Великая и т. д.). Река Пскова перекрывается решетками. Для борьбы с подкопами крепость снабжается так называемыми "слухами" - контрминными подземными сводчатыми галереями, выведенными за линию стен. Важнейшие воротные башни дополнительно укрепляются мощными захабами - оборонительными сооружениями у стен и небольшими башнями различной конфигурации, затруднявшими доступ к воротам. Стены общей протяженностью в 9 км имели высоту в 8 - 9 м, а на некоторых участках и выше, и отличались толщиной (от 4,5 до 5 с лишним метров), что отчасти объяснялось качеством строительного материала: оборонительные сооружения Пскова делались из местного, рыхлого и непрочного плиточного известняка. О мощности башен можно судить по размерам пятиярусной Покровской башни. Ее общая высота составляла чуть более 40 м, толщина стен внизу достигала 6 м, в окружности она имела около 90 м, основание и нижний этаж башни были вырублены прямо в скале. Остальные башни Пскова, а всего их насчитывалось 39, хотя и не были столь грандиозными, производили на современников весьма внушительное впечатление. Стены Окольного города опоясывались широким и глубоким рвом. Кроме того, доступ к городу с севера и юга затруднялся болотистой местностью.
      По мнению англичанина Д. Флетчера, во всем Русском государстве есть четыре крепости, которые "построены весьма хорошо и могут выдержать всякую осаду, так что их почитают даже неприступными". Среди них на втором после Смоленска месте указан Псков17. Поляк Я. Пиотровский, участник псковского похода Батория, писал в своем дневнике: "Мы уже в миле от Пскова... Любуемся Псковом. Господи, какой большой город! Точно Париж!"18. Оборонительный потенциал Пскова не исчерпывался его собственными укреплениями. В XVI в. псковские земли и подступы к Пскову прикрывались несколькими каменными крепостями. На западе это были Псково-Печерский монастырь и Изборск; на юге - Остров, расположенный на острове посреди р. Великой; на севере - Гдов.
      Избирая целью своего похода Псков, Баторий руководствовался несколькими соображениями. Во-первых, завоевание этого города практически почти полностью отрезало от России ее гарнизоны в ливонских крепостях. Во-вторых, интервентам открывались возможности дальнейших действий в глубине России как против Новгорода, обветшавшие укрепления которого не представляли серьезной преграды, так и против областей, примыкавших к смоленско-московской дороге. В-третьих, захват Пскова сулил богатую военную добычу, так как город был транзитным пунктом снабжения крепостей в Ливонии и переброски товаров с запада, прибывавших через Нарву. Наконец, Псков - один из крупнейших торговых центров Русского государства - манил короля, финансовые дела которого обстояли совсем не блестяще, как богатая добыча. По данным Д. Флетчера, в конце 80-х годов XVI в. Псков платил одних торговых пошлин 12 тыс, рублей19.
      Направление нового удара королевских войск стало ясным еще в конце 1580 года. Во главе псковского гарнизона Иван IV поставил искусных и храбрых воевод. Фактически первым воеводой был князь Иван Петрович Шуйский, который, по словам р. Гейденштейна, "пользовался у царя большим уважением по своему уму". Номинально же возглавлял оборону его двоюродный брат - князь В. Ф. Скопин-Шуйский. В крепости непрерывно велись работы по ремонту оборонительных сооружений, сюда свозились боеприпасы и продовольствие, стягивались стрелецкие приказы и артиллерия. Незадолго до начала военных действий Иван IV вызвал в Москву И. П. Шуйского, на которого возложил личную ответственность за исход обороны. По словам автора "Повести о прихожении Стефана Батория на град Псков", царь заявил воеводе: "На тебе... на едином подобает всее тое службе спытати и поиску, неже на иных товарыщов твоих и воеводах", - и заставил поклясться Шуйского в Успенском соборе, что ему "седети во осаде крепко... и битися... за Псков град и без всякого порока с литвою, даже до смерти". По приказу царя, после возвращения И. П. Шуйского в крепость, к новому крестному целованию ("битися с литвою до смерти безо всякие хитрости") были приведены все воинские люди и жители Пскова20. Значительные силы русских войск были сконцентрированы в ближайших от Пскова крепостях, имея задачей нарушать коммуникации противника и истреблять его отдельные отряды. Летом 1581 г. подготовка к отражению армии Батория шла в Пскове и всей его округе полным ходом.
      В конце июня русские войска начали роенные действия, совершив набег на оршанские, шкловские и могилевские земли. Известие об этом сильно встревожило Батория, армия которого только еще собиралась в поход. Но вполне оправданный отвлекающий маневр русской армии не был доведен до конца, так что на дальнейшем ходе кампании этот эпизод фактически не отразился. В начале августа в Заволочье сосредоточилась вся армия Батория. Она насчитывала не менее 50 тыс. человек, а по данным "Повести", видимо, преувеличенным, - даже 100 тысяч. Ей противостоял гарнизон, состоявший из 2 500 стрельцов, 500 казаков и 1 000 конных дворян. Кроме того, поляки считали, что в крепости находится 12 тыс. жителей, способных к ношению оружия и защите города21. На защиту родной земли поднялось все население Псковщины.
      Непосредственно движение к Пскову из Воронеча началось 13 августа, а под следующим числом Пиотровский делает весьма знаменательную запись: "Русские схватили 2 пахолков (слуг. - В. Н.)... Здесь не очень безопасно ездить; даже между русскими, присягавшими нам, попадаются многие, которые стараются мстить за разорение, как могут". 16 августа он радуется тому, что войска вступили в "веселую и плодородную страну", но "что пользы от этого? Везде пусто, мало жителей, между тем повсюду деревни"22. С жителями Псковской земли солдаты Батория встретились как с ее защитниками на стенах крепостей, в лесах и на дорогах, где уничтожались отряды захватчиков.
      17 августа корпус Я. Замойского, назначенного Баторием великим гетманом, осадил Остров. Против ожидания крепость пала довольно быстро: усиленная бомбардировка сильно разрушила ее стены, так что дальнейшее сопротивление гарнизона в 300 человек стало невозможным. Пока основные силы Батория в течение четырех дней штурмовали Остров, передовые их отряды 18 августа появились под Псковом. В этот день были сожжены последние дома посада на Завеличье. На стенах и башнях города расставлялась артиллерия. Воеводы распределили между собой участки обороны Окольного города. 20 августа под Псков прибыл авангардный отряд армии Батория, а 24 - 26 августа основные ее силы во главе с королем уже оказались под стенами города. 27 августа Баторий направил осажденным грамоту с предложением о сдаче. Грамота была оставлена без ответа23. Началась пятимесячная (если считать до 17 января 1582 г., когда в Пскове стало известно о подписании Ям-Запольского перемирия) героическая оборона Пскова.
      3. Осада
      Уже первые действия королевских войск сопровождались крупными их потерями. Обход крепости отрядами армии Батория происходил под яростным огнем артиллерии, который "многие полки возмути и многих людей у них нарядом прибив". Оказалась неудачной попытка короля поставить свой лагерь на новгородской дороге у р. Псковы: ночью русские пушкари обстреляли уже подготовленное место из "большово наряду", отчего, по сведениям польских пленных, "многих панов добрых туто побили"24. Пришлось перенести лагерь к югу и подальше от крепости. 1 сентября началось рытье противником траншей и окопов, направленных к Покровской, Свиноборской башням и Великим воротам, а на следующий день - установка двойных туров. 4 сентября королевская пехота приступила к установке батарей и закончила работы за два дня. Две батареи находились на правом берегу Великой и были направлены против Свиноборской и Покровской башен; третья, державшая под огнем ту же Покровскую башню, располагалась напротив нее, в Завеличье.
      Свои осадные маневры армия Батория вынуждена была вести днем и ночью под непрерывным обстрелом русской артиллерии. Пиотровский с удивлением отмечал силу огня из города и большие размеры ядер. В его дневнике ощущается постепенное нарастание пессимистических ноток. Под 2 сентября он записал: "Нужно усердно молить бога, чтобы он нам помог, потому что без его милости и помощи нам не получить здесь хорошей добычи. Не так крепки стены, как твердость и способность обороняться, большая осторожность и немалый достаток орудий, пороху, пуль...". Через день Пиотровский отмечал: "Слышен между прочим постоянный стук топоров; надо полагать не к добру для нас! Признаться велика будет милость божия, если сделаем себе что-нибудь на радость: не поможет он, так нам не по силам взять такой город"25. Он был по-своему прав: защитники Пскова на направлении предполагаемого удара армии Батория воздвигали дополнительные укрепления. 7 сентября начался двухдневный интенсивный обстрел крепости. В огромных клубах пыли скрылись обстреливаемые участки. Известняк не выдержал. Значительная часть стен, Покровская и Свиноборская башни были сильно разрушены, и защитникам гарнизона пришлось убрать оттуда пушки. Несколько проломов открыли доступ в город. Еще перед полднем 8 сентября отборные части немецких и венгерских наемников и добровольцев из польской шляхетской конницы (в спешенном строю) стали готовиться к приступу. После полудня под прикрытием сильного огня штурмовые отряды ринулись к крепости.
      Первыми ворвались в Покровскую башню венгерские и немецкие наемники, а четверть часа спустя польские роты заняли Свиноборскую башню. На них появились королевские стяги. Заняв проломы в стене и башнях, часть штурмующих устремилась на стены, а другая намеревалась ворваться в город. Но не тут-то было. По призывному звону осадного колокола у церкви Василия на Горке на защиту города встало все его население. И хотя путь в Псков уже не прикрывался никакими сооружениями, ибо было заложено только основание деревянной стены, внизу обвала с городских стен захватчиков встретила живая преграда защитников Пскова. На отряды Батория обрушился град пуль и камней с соседних участков стен и башен. Попытка огнем расчистить путь в город была безуспешной: на место каждого убитого или тяжело раненного вставало двое новых русских воинов, а легко раненные поля битвы вообще не покидали. Ожесточенный бой продолжался уже несколько часов, когда русским пушкарям метким выстрелом удалось обрушить крышу и верхний ярус Свиноборской башни на головы польских шляхтичей. Одновременно псковские ратники подожгли ее порохом снизу, вынудив к поспешному отступлению "высокогорделивых... приближных дворян, яже у короля выпрошалися напред во Псков выйти и короля срести и государевых бояр и воевод связаны пред короля привести". Большинство из этого отряда встретило там свою смерть. Телами их были забиты башня, пролом и ров. Правда, положение крепости оставалось критическим: наемники-пехотинцы упорно держались в Покровской башне, нанося защитникам Пскова огромные потери. В этот момент на помощь русским ратникам пришли женщины, "оставивши немощи женские и в мужескую оболокшеся крепость". Одни из них, "младыя и сверстныя, крепкие телесы", с оружием в руках приняли участие в бою. Другие, "старые... и немощныя плотию", подносили боеприпасы, камни, воду для утомленных воинов. Наконец, поджогом нижних ярусов башни и яростной контратакой защитники крепости выбили последние штурмовые отряды, "паки очисти... псковская стена от скверных литовских ног".
      Наступил вечер. Настроения в Пскове и в лагере Батория были диаметрально противоположными. В городе, несмотря на большие потери, царила радость победы, а в королевском стане до полуночи тянулась мимо Батория процессия: выносили с поля боя раненых и тела убитых. По польским источникам, погибло более 500 человек (цифра, видимо, сильно занижена, так как в королевском лагере запретили говорить об этом; по данным "Повести", было убито около 5 тыс.), число же раненых было в несколько раз большим. Их было так много, что, по словам Пиотровского, "у нас и фельдшеров столько нет, чтобы ходить за ними". В течение нескольких недель умирали тяжело раненные при первом штурме26.
      Однако более всего тревожила Батория нехватка пороха. Почти все его запасы были израсходованы 7 и 8 сентября. Немалые надежды возлагались на подвоз пороха, за которым послали в Ригу, и на подкопы. Через три дня начались подрывные работы. Все помыслы постепенно деморализовавшейся королевской армии были связаны с ними. Тем большее разочарование ожидало ее: 17 сентября из перехваченных грамот из Пскова стало ясно, что русские воеводы через пленных осведомлены о ведущихся подкопах. Но особенно ценные данные о направлении и числе подкопов сообщил бывший полоцкий стрелец Игнат, бежавший в город из королевского лагеря. В ночь на 24 сентября были взорваны подкопы, начинавшиеся от окопов венгерских наемников. 27 сентября защитники крепости уничтожили еще один подкоп. Остальные (их, по свидетельству "Повести", было девять) или завалились, или уперлись в скальный грунт27.
      Настроение в стане Батория с каждым днем становилось все тревожнее. Почувствовав силу защитников Пскова и прочность его укреплений, польский наблюдатель резонно замечает, что далее пролом и захват Окольного города мало что решат, ибо "в городе еще две отдельные крепости, защищенные стенами и башнями, на которых довольно орудий: их нам также придется проламывать и брать". Эта перспектива рождает у него поразительное сравнение: "Мне кажется, что мы с мотыгой пускаемся на солнце"28. С середины сентября королевские войска все сильнее начинают ощущать удары партизан и русских полевых отрядов. 18 сентября под Порховом было разбито несколько обозов. Через четыре дня стало известно о гибели в разных местах королевских наемников, в том числе 300 казаков и 100 чел. из отряда князя Пронского. К концу месяца в лагере Батория не хватало "ни сена, ни овса, ни другого продовольствия". С большой опасностью отряды фуражиров доставали продукты за 10 миль от стоянки, а через 20 дней расстояние увеличилось до 15 миль29. Среди пехотинцев, особенно сильно страдавших от голода и непогоды, поднялся сильный ропот. Литовская знать открыто заявляла о скором отъезде с театра военных действий. Когда же 4 октября ударили первые морозы ("вдруг пошел снег с вьюгой и настал страшный холод"), дело в лагере дошло до драк за одежду, дрова, жилища. Ко всему прочему 7 октября в Псков с небольшими потерями прорвался отряд стрельцов в несколько сот человек. Баторий приказал усилить осадные заслоны с северной стороны крепости и сторожевые караулы вокруг нее, В королевской армии началось дезертирство. Пользуясь этим, русский гарнизон усилил вылазки, в ходе которых наносил врагу ощутимые потери.
      19 октября у Батория состоялся тайный военный совет. Безрадостные перспективы были очевидны для всех. По словам Пиотровского, "конница и пехота мрет в окопах от холоду и голоду", пороха почти нет. Одни предлагали авантюрный план всеобщего штурма города. Другие предпочитали совсем снять осаду, расположив войско на зимних квартирах в других городах. Многие же литовские паны заявили, что "далее оставаться не могут". Но немедленный отказ от продолжения кампании фактически оставлял в руках Русского государства ливонские крепости. А потому в конце октября - начале ноября Баторием была предпринята новая попытка взять крепость, на этот раз со стороны реки Великой, где стены были более слабо укреплены.
      28 октября начался обстрел, разрушивший часть каменной стены, за которой, однако, оказались деревянные рубленые стены, укрепленные землей. Венгерские наемники, углубившись в пролом, стали расширять его кирками и ломами. Но защитники Пскова сумели отразить этот натиск. С боевых площадок спускались на канатах шесты с железными крючками, с помощью которых вражеские пехотинцы выдергивались наверх. Интенсивный огонь из крепости нанес большие потери осаждавшим, засевшим в траншеях. После пятидневного обстрела королевские войска пошли на штурм (по дневнику Пиотровского - 3 ноября, по "Повести" - 2 ноября). Он окончился плачевно. Под стенами и на льду Великой остались сотни трупов. В ночь на 7 ноября пехота Батория была выведена из траншей и окопов к лагерю. Пришлось еще раз отказаться от активной осады30. Но полностью прекратить военные действия Баторий не хотел. Это грозило провалом не только его широких планов в отношении России, но и минимальной программы войны - овладения Ливонией. Морально-политический резонанс от такого исхода событий явно не устраивал Батория; это, по мнению короля, отразилось бы неблагоприятно не только на армии, но и на отношении господствующего класса к королю. А потому, по словам автора "Повести", "еще королю под градом Псковом стоящу и всячески о своем бездельном приходу размышляюще, како и коими образы покрыти студ и срамоту лица своего и како дщую и высокогордую похвалу мало некако изправити"31.
      Однако и пассивное стояние возле города не принесло покоя воинству Батория. Псковские ратники резко активизировали свои действия. В ноябре - декабре они совершили немало крупных вылазок, сильно истощив караульные конные роты противника. Последняя вылазка (а всего их было, по данным "Повести", 46) произошла 4 января, когда "многих добре славных, именитых, яко более восьмидесяти панов убиша, тако же и языков нарочитых в город ухватиша". Пушкари с наиболее высоких сооружений крепости постоянно вели прицельный огонь по вражеским позициям. Пиотровский то удивляется количеству пороха и ядер у осажденных, то поражается меткости их стрельбы, наносившей потери королевской армии. Тон его дневника в октябре - декабре безысходен. Главный лейтмотив записей - постоянные жалобы. Погода ужасна: то сильные оттепели, от которых раскисают дороги и прекращается подвоз припасов, то страшные морозы. 28 октября он пишет: "О боже, вот страшный холод! Какой-то жестокий мороз с ветром; мне в Польше никогда не случалось переносить такого". Через месяц его вновь пугают холода: "А как настанут Никольские морозы, да навалятся громады снегу, узнает наш жолнер русскую войну"32. К тому же в лагере не хватало продовольствия, фуража, одежды, не было денег для уплаты жалованья наемникам. В середине ноября за продуктами посылали за 20 миль, а уже через пять дней автор дневника отмечает, что "за 30 миль вокруг Пскова нельзя достать провианту". Но если бы дело заключалось только в расстоянии! Фуражиры, отряды слуг магнатов, посланные за продовольствием, гибли от рук партизан и русской армии. Уже с конца сентября эти экспедиции стали столь опасными, что "когда... отъезжают (за провиантом. - В. Н.) - прощаемся с ними, точно видимся в последний раз"; "когда оттуда воротятся кони и слуги, то радость такая, как будто кто подарил". В октябре - ноябре королевских фуражиров уничтожали под Изборском, Гдовом, Порховом, Островом. Даже крупным отрядам, обеспечивавшим сбор продовольствия, требовалась помощь33. С южных и западных дорог исчезали королевские курьеры и обозы купцов. Добыча, награбленная в русских городах, монастырях и селах, ускользала из рук захватчиков.
      Но больше всего страшил Пиотровского - а его опасения отражали в определенной степени умонастроение руководителей войны - подход крупных сил русских войск. 16 октября он передает сведения, полученные от пленных, о скором прибытии под Гдов армии во главе с сыном царя Иваном. 19 ноября им вновь овладевают мрачные предчувствия: "Все пленные, попавшие в наши руки, в один голос говорят, что великий князь (Иван IV. - В. Н .) собирает войска и что назначил всем прибыть в одно место в течение 18 дней... Я уверен, если через 3 или 4 недели его свежие войска нападут на лагерь, то много могут потешиться". Еще через полмесяца, приводя слухи о концентрации русской армии под Новгородом, Пиотровский со страхом рассуждает о ее возможных действиях как при продолжении осады, так и при отходе королевских войск от Пскова. Перспективы удручающи, и нередко записи дневника похожи на крик отчаяния: "Один бог знает, что будет далее; отовсюду на нас беды: голод, болезни, падеж лошадей...". Через неделю (в конце декабря): "Мы заживо погребаем себя в этом лагере; быть ли нам в чистилище? Положение наше весьма бедственное... Морозы ужасные, неслыханные, голод, недостаток в деньгах, лошади падают, прислуга болеет и умирает; на 100 лошадей в роте 60 больных". Если еще в начале осады Пиотровский высказывал здравую мысль, что войну легко начать, но трудно кончить, то теперь он уже вопиет: "А, боже упаси, думается не раз, чтобы это не было только начало войны, а конец"34. Все его помыслы и надежды прикованы теперь к одному человеку - иезуиту Антонию Поссевино, выступившему по поручению папы дипломатическим посредником в переговорах между Баторием и Иваном IV. Но и прибытие Поссевино и начавшиеся в середине декабря переговоры не привели к существенным переменам.
      4. Трудный финал
      Баторию была необходима хоть небольшая победа, которая подняла бы дух его войск. Объект выбирался как будто с полной гарантией на успех. Крупный отряд, состоявший из немецких наемников, польской шляхетской кавалерии и дружин немецких аристократов, прибывших к Баторию добровольцами, осадил Псково-Печерский монастырь, где находился небольшой стрелецкий гарнизон, долго досаждавший королю своими действиями на коммуникациях его армии. Много пленных из ее состава попало за стены монастыря. Там же оказались и купцы, направлявшиеся с товарами, провиантом, деньгами и драгоценностями в польский лагерь под Псковом или возвращавшиеся оттуда. Осада началась в конце октября, а 5 ноября монастырь был подвергнут сильному артиллерийскому обстрелу. Это известие Пиотровский сопровождает замечанием о "большой добыче", которая ожидает захватчиков в монастыре, и желает "немцам там позабавиться". Но забавы не получилось. Штурм 7 ноября после того, как был пробит широкий пролом в укреплениях, закончился полным провалом: "Русские приняли их (немцев. - В. Н.) храбро и отбили с большим уроном". В плен попал племянник курляндского герцога. На помощь Баторий отправил 8 и 9 ноября венгерскую наемную пехоту и новые орудия, но и это не принесло желаемого результата. По словам Пиотровского, "Борнемисса с венграми и Фаренсбек с немцами не могут никак совладать с Печерским монастырем: было два штурма и оба несчастны. Пробьют пролом в стене, пойдут на приступ, а там дальше и ни с места...". И, как при попытках штурма Пскова, надежда сменяется неверием в успех: "Венгерцы с Борнемиссой и немцы с Фаренсбеком не в состоянии справиться с Печерским монастырем. Печерцы удивительно стойко держатся"35. Они действительно стойко держались: захватчики так и не сумели победить мужество и крепость русских ратников.
      Ко всему прочему резко обострилась обстановка в Речи Посполитой. Налоги вотированные сеймом 1581 г., доставлялись медленно и в ничтожных размерах. По всей Польше поднялось широкое недовольство войной. 1 декабря Баторий был вынужден бесславно отправиться восвояси из-под Пскова, оставив во главе армии Замойского. Автор дневника с немалой печалью отметил это событие: "Король сегодня уезжает.., оставляя нас, бедных сирот, в этой Индии. Литовцы бегут без оглядки"36. "Насилу король сам-третей убежал, - говорилось в русской народной песне, - бегучи он... заклинается: "Не дай, боже, мне во Руси бывать, ни детям моим, ни внучатам, и ни внучатам, и ни правнучатам". Но страстные мечты Пиотровского все же сбылись: перемирие было подписано.
      Переговоры делегаций начались 15 декабря в небольшой деревеньке - Яме-Запольском. Ни о каких территориальных приобретениях в России польской стороне не приходилось теперь и думать. Но и Ивану IV пришлось отказаться от всех завоеваний в Ливонии. Единственное выдвинутое им условие заключалось в том, чтобы в тексте договора ничего не говорилось о Нарве, захваченной к тому времени шведами. Это сохраняло для Русского государства возможность продолжения борьбы за Нарву. Помимо истощения ресурсов воюющих сторон и тяжелого их внутреннего положения, обе они стремились к прекращению войны и из-за шведских приобретений в Ливонии. Пока армия Батория безрезультатно топталась под стенами Пскова, шведские отряды захватили несколько важных крепостей в Северной Ливонии. Каждый из противников мечтал остаться один на один с этим соперником: "Великий князь, как видно, острит зубы на шведа и, по-видимому, желал бы поскорее с нами помириться, чтобы начать с ним войну и отнять все его завоевания. Но нам бы хотелось как о Нарве, так и о других замках вести переговоры с паном свояком (шведским королем. - В. Н .), совершенно отстранив князя" (Ивана IV. - В. Н .)37. 15 января 1582 г. было подписано десятилетнее перемирие. 17 января ворота крепости открылись для русского гонца, сообщившего героическому гарнизону Пскова долгожданную весть о прекращении военных действий. А 4 февраля мужественные защитники, отразившие 31 приступ, наблюдали со стен бесславный отход вражеской армии...
      Ливонская война окончилась. Она не обеспечила России выхода в Балтийское море, столь необходимого для ее дальнейшего развития. Однако и Баторию пришлось вернуть все земли и города (за исключением Велижа), входившие в состав Русского государства к 1558 году. Героическая борьба и мужество стрельцов, казаков, пушкарей, посадских людей и крестьян сорвали экспансионистские замыслы иноземцев. Р. Гейденштейн поражался "невероятной твердости при защите и охранении крепостей", которую выказывал русский народ, и удивлялся тому, что "перебежчиков было весьма мало; много, напротив, нашлось и во время этой самой войны таких, которые предпочли верность к князю (Ивану IV. - В. Н.), даже с опасностью для себя, величайшим наградам"38. Воспитанное веками борьбы за национальную независимость чувство личной ответственности за судьбы страны поднимало народные массы на сопротивление врагам в наиболее трудные моменты ее истории. Мужеством немерным, беззаветной стойкостью русский народ в тяжелой войне отстоял целостность родной земли.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Я. Я. Зутис. К вопросу о ливонской политике Ивана IV. "Известия" АН СССР. Серия истории и философии. Т. IX, N 2, 1952, стр. 137 - 141.
      2. См. подробнее: В. Д. Назаров. В Диком поле. "Вопросы истории", 1970, N 2.
      3. "Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV в. - начало XVII в.". М. 1955, стр. 463.
      5. В. Новодворским. Борьба за Ливонию между Москвою и Речью Посполитой. 1570 - 1582 гг. СПБ. 1904, стр. 65 - 69.
      6. "Народные исторические песни". М.-Л. 1962, стр. 102.
      7. Текст этого документа любезно сообщен автору Б. Н. Флорей.
      8. Р. Гейденштейн. Записки о Московской войне (1578 - 1582). СПБ. 1889, стр. 60 - 61.
      9. Там же, стр. 61 - 69; В. Новодворский. Указ, соч., стр. 100 - 104.
      10. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 70.
      11. Там же, стр. 77 - 79; В. Новодворский. Указ, соч., стр. 108 - 111.
      12. В. Новодворский. Указ, соч., стр. 100.
      13. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 97.
      14. Там же, стр. 130 - 141; В. Новодворский. Указ, соч., стр. 170 - 180.
      15. Цит. по: В. Васильевский. Польская и немецкая печать о войне Батория с Иоанном Грозным. СПБ. 1889, стр. 58.
      16. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 168.
      17. Д. Флетчер. О государстве Русском. СПБ 1906, стр. 73.
      18. Пиотровский. Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию. Псков. 1882, стр. 92.
      19. Д. Флетчер. Указ, соч., стр. 45.
      20. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков". М.-Л. 1952, стр.47 - 49. Эта повесть была написана очевидцем событий вскоре после окончания осады Пскова.
      21. В. Новодворским. Указ, соч., стр. 229: Пиотровский. Указ, соч., стр. 65.
      22. Пиотровский. Указ, соч., стр. 83, 85.
      23. В. Новодворский. Указ, соч., стр. 228 - 229; Пиотровский. Указ, соч., стр. 97.
      24. "Повесть о прихожеиии Стефана Батория на град Псков", стр. 60.
      25. Пиотровский. Указ, соч., стр. 107, 109.
      26. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 65 - 77, 78; Пиотровский. Указ, соч., стр. 115 - 118; Р. Гейденштейн. Указ, соч., предисловие, стр. LXV - LXIX.
      27. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 84 - 86; Пиотровский. Указ, соч., стр. 122, 123, 129, 134, 136.
      28. Пиотровский. Указ, соч., стр. 123.
      29. Там же, стр. 130, 133, 136.
      30. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 87 - 90 Пиотровский. Указ, соч., стр. 206 - 208, 209, 216, 220 - 221.
      31. "Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков", стр. 90.
      32. Пиотровский. Указ, соч., стр. 207, 239.
      33. Там же, стр. 136, 165, 186, 233, 239, 248.
      34. Там же, стр. 144, 175, 233, 256, 248, 258.
      35. Там же, стр. 210, 211, 220, 223 - 224, 225, 232, 236, 241.
      36. Там же, стр. 242.
      37. Там же, стр. 256.
      38. Р. Гейденштейн. Указ, соч., стр. 26 - 27.
    • Васильев Л. С. Великая Китайская стена
      Автор: Saygo
      Васильев Л. С. Великая Китайская стена // Вопросы истории. - 1971. - № 1. - С. 204-212.
      "Китайская стена", "укрыться за китайской стеной" - эти и им подобные выражения в нашем языке стали крылатыми, вошли в широкий обиход. Их смысл ясен каждому: оградиться стеной и жить за ней (разумеется, "стена" здесь чаще всего лишь метафора), отгородить себя от всех других, замкнуться в себе и очень мало интересоваться тем, что происходит вокруг. Корни этих выражений уходят в глубь веков, а связаны они с теми представлениями о китайской цивилизации, которые сложились у европейцев после первых контактов с Китаем и укрепились, когда в Европе стало известно о существовании мощного сооружения, охватывающего Китай почти на всем протяжении его северных сухопутных границ, от берегов Желтого моря до Тибета.
      Великая китайская стена ("Ваньли чан-чэн" - "стена длиной в 10 тысяч ли") - одно из самых грандиозных сооружений древности. За тысячелетия своего существования она неоднократно ремонтировалась, перестраивалась, изменяла свой облик. К стене пристраивались новые участки и дополнительные ответвления, в результате чего общая длина всех ее линий (3930 миль) вдвое превысила первоначальную длину (1850 миль)1. Однако основной профиль сооружения от Шань-хайгуаня на востоке до Цзяюйгуаня на западе, со всеми его сторожевыми башнями, сигнальными вышками и гарнизонными поселениями, приобрел свои законченные формы еще в III в. до н. э., во времена императора Цинь Ши-хуанди.
      Этот правитель вошел в историю как властный и жестокий деспот, железной рукой ломавший старые и устанавливавший новые порядки в созданной им империи. Рушились привычные жизненные устои, горели на кострах древние книги; бывшие удельные князья и аристократы теряли свое влияние и имущество, а их крестьяне, став подданными императора, все острее ощущали увеличивавшийся с катастрофической быстротою гнет новых налогов и повинностей. Миллионы крестьян были оторваны от земли и от своих семей для выполнения задуманной императором гигантской программы общественных работ. Наряду с возведением императорских дворцов и строительством столицы крупнейшим объектом в этой программе была Великая стена.







      Что же побудило взяться за ее сооружение? Вопрос не так прост, как может показаться с первого взгляда. Обычно принято считать, что стена была воздвигнута для защиты от набегов кочевников. Действительно, жившие к северу от плодородных северокитайских равнин племена степняков издревле совершали время от времени набеги на древнекитайские царства. Для защиты от таких набегов сооружались защитные валы еще задолго до Цинь Ши-хуанди. Подобные валы возводились в эпоху Чжаньго ("Враждующие царства", V - III вв. до н. э.) и на северных и на южных границах и служили защитой от вторжения не только степняков-кочевников, но и войск соседних китайских царств2. Однако на южных границах стен и валов было сравнительно немного, тогда как северные границы северокитайских государств уже на рубеже IV - III вв. до н. э. были покрыты ими почти сплошь. Это обстоятельство является достаточно веским аргументом против общепринятого взгляда, будто стена Цинь Ши-хуанди была сооружена прежде всего и главным образом для защиты от набегов кочевников. Защитный вал, построенный до первого императора, был достаточно крепок и вполне удовлетворял требованиям, которые могли предъявляться к сооружениям такого рода. Следует добавить, что и кочевые племена, обитавшие к северу от Китая, в эпоху Цинь Ши-хуанди были слабы и раздробленны, переживали еще период постепенной консолидации и не представляли собой серьезного источника тревог и беспокойств, как это имело место несколько позже, с начала эпохи Хань. Синологи, изучавшие историю создания стены и взаимоотношений китайцев с их северными соседями, обратили особое внимание на некоторые другие аспекты проблемы, подчас остающиеся в тени, несмотря на их первостепенное значение. Прежде всего это касается роли стены как могучей преграды не только для кочевых народов, но и для самих китайцев3. Стена должна была служить крайней северной линией возможной экспансии китайцев, той линией, которая предохраняла подданных "Срединной империи" от перехода к полукочевому образу жизни, от слияния с "варварами". Разумеется, для этого одних лишь защитных валов было недостаточно; требовалась мощная, надежно отделявшая территорию Китая преграда. К тому же стена, резко разграничивавшая две различные природные зоны, два типа экономики - земледельческий и скотоводческий, была призвана четко зафиксировать границы китайской цивилизации, способствовать консолидации только что составленной из ряда завоеванных царств единой империи, противопоставившей себя "варварскому" миру. В этой связи интересна одна из бытующих в Китае легенд о причинах сооружения стены. Как-то душа спящего Цинь Ши-хуанди взлетела на Луну и оттуда бросила взгляд на Землю. С заоблачных высот его империя казалась лишь маленькой точкой. Вот тогда-то и появилась у императора идея соорудить стену, которая окружала бы всю империю, превратив ее тем самым в "единую семью"4.
      Видимо, потребность в политической консолидации действительно сыграла свою роль как одна из побудительных причин сооружения стены. Разумеется, строительство столь грандиозного объекта поднимало также престиж нового императора и являлось орудием его экономической политики. Важно, однако, сказать о еще одном, на первый взгляд несколько неожиданном для серьезного научного анализа обстоятельстве, на которое как на чуть ли не основной стимул для возведения стены обратил внимание один из первых исследователей проблемы, У. Гейл. Цинь Ши-хуанди был очень суеверен. Отрицательно относясь к конфуцианству, в котором император видел враждебную идеологию, император симпатизировал сторонникам даосской религии, верил в их поиски бессмертия, астрологические выкладки, толкования снов и вообще был склонен к мистике. Существует такая легенда: императору приснился сон, будто один заяц держит в руках солнце, а другой хочет отнять его, затем появляется третий, черный заяц и забирает солнце себе. Проснувшись, император потребовал под страхом смертной казни объяснить ему смысл виденного. Тогда один из приближенных предположил, что речь шла о том, как два враждующих китайских царства были побеждены пришельцем извне. Чтобы избежать такого рода опасности, следует соорудить стену5.
      Эта легенда представляется продуктом более позднего мифотворчества; в ней идет речь об угрозе со стороны "черного зайца". Со словом "черные" у китайцев обычно ассоциировались кочевые племена, обитавшие на северных границах Китая в эпоху средневековья. Не случайно и то, что здесь сделан упор на опасность извне, тогда как во времена Цинь Ши-хуанди эта опасность не представлялась еще серьезной. Но легенда интересна тем, что она связывает решение строить стену именно с вещим сном императора, то есть с его суевериями и предрассудками. В работе Гейла даже ставится вопрос о том, нет ли оснований полагать, что суеверный император видел в строительстве стены в первую очередь защиту от злых духов суровых северных районов. Не можем ли мы увидеть в ломаных очертаниях стены образ гигантского извивающегося дракона, навеки застывшего и надежно охраняющего спокойствие и благополучие империи?6.
      Предположения Гейла не получили поддержки со стороны других исследователей, которые по-прежнему обращали внимание на более "материальные" причины сооружения стены. Однако едва ли правильно вовсе отметать эти предположения как несостоятельные: зафиксированный источниками суеверный характер первого императора с его склонностью к мистике даосского толка делает гипотезу Гейла достаточно правдоподобной. И, уж во всяком случае, очевидно, что не однозначный импульс, а весьма сложный комплекс причин и обстоятельств самого различного плана побудил Цинь Ши-хуанди принять решение о возведении стены, призванной навечно закрепить северные границы Китая и отгородить "Срединную империю" от воздействий извне, максимально ограничив ее контакты с внешним миром.
      Сооружение стены велось исключительно быстрыми темпами и заняло не более 9 - 10 лет. По приказу императора на северные границы страны в 221 г. до н. э. была послана трехсоттысячная армия во главе с полководцем Мэн Тянем, на которого и была возложена задача построить стену. Эта нелегкая работа стоила немалых средств и сил. Мэн Тянь должен был не просто соединить существовавшие прежде защитные валы, заполнив разрывы между ними: в его задачу входило создание принципиально нового сооружения, в основном из камня и кирпича, с различного рода фортификационными укреплениями. При этом надо иметь в виду, что значительная часть стены располагалась в горных районах, доступ к которым был затруднен. Мэн Тянь начал с того, что создал в непосредственной близости от линии стены по всему ее фронту 34 основные базы, которые были связаны дорогами с южными районами страны. На базы под строгой охраной направлялись нескончаемые обозы со строительными материалами и продовольствием, а также мобилизованные для обслуживания стройки крестьяне. А оттуда материалы, продовольствие и людские ресурсы распределялись по расположенным неподалеку от них гарнизонным поселкам, где жили строители. Каждый из поселков, в свою очередь, рассылал строителей, оборудование и запасы на переднюю линию стройки, в районы сооружения сторожевых башен. С возведения башен, число которых достигало 25 тыс., и начались строительство и реконструкция прежних защитных валов. Башни были неодинаковыми по размеру и сооружались, как и вся стена, из различных материалов, однако каждая из них являла собой внушительное строение в форме усечённой квадратной пирамиды шириною и высотою около 12 метров. Башни располагались на расстоянии, не превышавшем "два полета стрелы", и соединялись толстой отвесной стеной высотою около 7 м и шириною, достаточной для того, чтобы по ней могла пройти шеренга из восьми человек7.
      Как же производилась демаркация границы и выбиралась трасса будущей стены, особенно в тех случаях, когда стена сооружалась заново? Легенда, известная едва ли не каждому китайцу, гласит, что первый император имел волшебную белую лошадь, которая с легкостью преодолевала и горы и долины. Верхом на этой лошади Цинь Ши-хуанди самолично проехал по трассе будущей границы. Там, где лошадь оступалась (а это происходило примерно трижды на протяжении каждого ли, то есть полукилометра), возводили сторожевую башню. Разумеется, в действительности все было и проще и сложнее. "Ваньли чанчэн" проходила по северной границе Китая и создавалась с учетом уже существовавших валов, которые в свое время тоже с достаточной тщательностью отграничивали плодородные территории земледельческих равнин от горных и степных безлюдных районов, малопригодных для земледелия и населенных сравнительно редкими ордами кочевников. В тех случаях, когда трасса создавалась заново, строители учитывали природные условия местности, степень ее доступности, обитаемость, наличие дорог, возможность доставки материалов. Насколько можно судить по результатам, линия стены должна была служить наиболее удачно выбранным водоразделом между коренными районами Китая и "варварскими" территориями, лежавшими к северу. Подразумевалось, что земли к северу от стены уже не являются китайскими. Линия стены от побережья (Шаньхайгуань) и до излучины Хуанхэ проходила примерно по 40-й параллели, оставляя к югу плодородные долины среднего и нижнего течения Желтой реки. После пересечения реки стена шла южнее, отграничивая с юга расположенные в районе излучины пустынные и степные земли Ордоса. Далее, вторично форсировав Хуанхэ, линия стены снова поднималась к северу, достигая в своем конечном пункте (Цзяюйгуань) все той же 40-й параллели. Исследователи специально подчеркивают, что с точки зрения природно-географических условий район расположения стены представлял и представляет собой своеобразную переходную зону, состоявшую из ряда полос, которые, по существу, определяют грань между кочевым севером и земледельческим югом. При этом надо иметь в виду, что стена, несмотря на ее ярко выраженную линейность, на деле являла собой достаточно широкую полосу защитных и оборонительных сооружений. Так, с китайской стороны стену предваряли гарнизонные поселения сторожевой охраны, разветвленная сеть различного рода складов и баз. С внешней стороны неподалеку от стены высились сигнальные вышки, своеобразные дозорные пункты сторожевой охраны. Еще дальше в сторону степей уходили специальные башни (числом до 15 тыс.), игравшие роль передовых форпостов пограничной линии8. Кроме того, после сооружения стены часть территории за стеной, особенно в Ордосе, была колонизована китайскими поселенцами9.
      Строительство стены в основном было завершено в 213 г. до н. э. Оно дорого обошлось китайскому народу. Кроме трехсоттысячного войска Мэн Тяня, в строительстве стены принимали участие сотни тысяч мобилизованных крестьян. Оторванные от семей, страдавшие от голода и лишений и работавшие буквально на износ, долго они не выдерживали. На смену погибшим присылали новых, но и их ждала та же участь. Буквально вся трасса стены была покрыта костями погибших. По некоторым данным, на этом "самом длинном кладбище в мире" захоронено до 400 тыс. человек10. В памяти народа строительство стены запечатлелось как страшный кошмар и нашло отражение в различного рода сказах, плачах и преданиях о трагической судьбе людей, мобилизованных на стройку. Наиболее известно сказание о Мэн Цзян-нюй, муж которой погиб на строительстве. Не зная о смерти мужа, женщина отправилась к нему с теплой одеждой на зиму. Услыхав весть о его гибели, Мэн так горько рыдала, что обвалилась та часть стены, под которой были погребены останки мужа. Трагедия Мэн была усугублена тем, что она имела несчастье понравиться императору, который выразил желание взять ее к себе. Притворно согласившись на это, дабы иметь возможность достойно похоронить мужа, женщина затем покончила с собой, бросившись в реку11.
      Вскоре после окончания строительства стены и последовавшей за этим в 210 г. до н. э. скоропостижной смерти первого императора династия Цинь пала под ударами победоносного крестьянского восстания, предводитель которого основал новую династию - Хань, правившую страной вплоть до III в. н. э. Эпоха Хань была периодом укрепления империи, роста ее вооруженных сил. Она ознаменовалась беспощадными войнами с кочевыми племенами, большими завоевательными походами и отторжением огромных территорий, простиравшихся за пределами Китая. Однако именно в эпоху Хань значение Великой стены как стабильной северной границы выявилось в полной мере, ибо экспансия ханьских императоров была направлена в основном на юг и на запад. Правда, ряд крупных военных экспедиций был предпринят и на севере, где в степных районах жили племена сюнну (гунны), создавшие сильное военно-политическое объединение. В ходе этих экспедиций, равно как и при осуществлении экспансии в сторону Восточного Туркестана, ханьские императоры использовали стену и все ее сооружения в качестве наступательной базы. Тем не менее даже в случае удачных походов территории к северу от стены, как правило, лишь захватывались, но не осваивались победителями. Рано или поздно они снова оказывались во владении кочевых племен, прежде всего сюнну. Стена продолжала быть северной границей империи, а при ханьском императоре У-ди ее линия была даже продолжена на запад, достигнув Дуньхуана, причем под этим прикрытием было создано несколько новых военных поселений и опорных пунктов. Западная часть стены использовалась для организации защиты торговых караванов, шедших по открытому в период Хань "Великому шелковому пути", соединявшему Китай через Восточный Туркестан со странами Запада.
      С падением династии Хань ситуация на северных границах Китая значительно изменилась. Внутренняя слабость империя, то и дело дробившейся и управлявшейся существовавшими параллельно династиями, в сочетании с усилившимся натиском кочевников привела к упадку роли стены как пограничного рубежа. Вторжения кочевников и "варваризация" Северного Китая в III - VI вв. свидетельствуют об упадке защитной функции стены. Однако эта функция была далеко не единственной и, видимо, даже не главной. По существу, намного более важную роль играла функция "консолидирующая". Оказавшись за стеной, во внутреннем Китае с его земледельческим населением и традиционной конфуцианской культурой, племена-завоеватели тем самым не только отрывались от привычной для них сферы обитания, но и вынуждены были существовать в условиях ограниченных стеной контактов с внешним миром, в частности с миром кочевников. Результатом явился процесс китаизации завоевателей, который намного перекрывал параллельный процесс "варваризации" и приводил к тому, что бывшая "варварская" династия за короткий срок превращалась в обычную" китайскую. Китаизированные потомки завоевателей воспринимали это как должное и, оказавшись теперь уже китайскими императорами, в свою очередь, предпринимали меры по упрочению своей власти и укреплению государственных границ. В частности, все они уделяли должное внимание ремонту, восстановлению и реконструкции стены, а подчас пристраивали к ней новые участки.
      "Консолидирующая" функция стены стала наиболее отчетливо преобладать после воссоединения империи при династиях Суй (VI - VII вв.) и Тан (VII - X вв.). Так, в начале VII в. императором Янь-ди была возведена еще одна секция стены, к востоку от излучины Хуанхэ, и проведены восстановительные работы на других участках. По свидетельству источников, на этих работах трудилось около миллиона строителей. Из них свыше половины погибло12. Возможно, что Янь-ди предпринял столь серьезные и так дорого обошедшиеся народу работы по реконструкции стены в связи с активизацией к северо-западу от Китая восточнотюркского каганата. Однако огромное значение имело и стремление Янь-ди с помощью этой стройки и других аналогичных мероприятий (реконструкция Великого канала) поднять свой престиж как объединителя империи и внести вклад в консолидацию страны, долгие века пребывавшей в состоянии раздробленности. В том, что это предположение имеет основания, убеждает и политика танского императора Тай-цзуна, взошедшего на престол спустя каких-нибудь два десятка лет после окончания упомянутых работ. Тай-цзун относился откровенно пренебрежительно к оборонительным возможностям стены. Своим генералам, отправлявшимся на войну с тюрками, он заявлял, что считает их "более эффективной Великой стеной, нежели ту, которую отстроил Янь-ди". Тай-цзун видел в стене главным образом элемент консолидации страны. Не случайно именно он издал эдикт, воспрещавший китайским подданным без специального разрешения выходить за пределы стены, - эдикт, побудивший в 629 г. знаменитого впоследствии буддийского путешественника Сюань-цзана покинуть страну крадучись, ночью, под градом стрел пограничной охраны13.
      С X в. политическая карта Северного Китая стала подвергаться сильным изменениям. На северо-западных границах страны появилось Си-Ся, государство тангутов; на северных и северо-восточных - Ляо, государство киданей. Оба они испытали сильное влияние китайской культуры. Однако для империи Сун, основная территория которой располагалась к югу от Хуанхэ, они были враждебными, "варварскими" государствами, от которых императоры вынуждены были откупаться данью. В этих условиях стена уже не могла играть прежней роли в истории Китая. Поделенная между Си-Ся и Ляо, она оказалась для собственно китайской империи Сун чем-то вроде недосягаемой мечты, символом былой мощи. Напротив, теперь уже для Си-Ся и особенно для Ляо стена играла консолидирующую роль. Характерно, что киданьские правители не только уделяли внимание ремонту и восстановлению прежних линий, но и строили новые, в том числе на южных границах, то есть там, где Ляо граничило с империей Сун. Сооружение укреплений на этих участках в корне меняло концепцию о стене как о грани между миром кочевников и земледельческой цивилизацией. Для Ляо стена была просто пограничной линией, имевшей одновременно и защитные и консолидирующие функции, столь важные для жизнеспособности молодого государства.
      Государство Ляо просуществовало недолго. В начале XII в. оно было разгромлено пришедшими с севера чжурчженями, действовавшими в союзе с Сун. Чжурчжени основали новое государство - Цзинь, многое переняли из китайской культуры и государственности и продолжили политику украшения стены. Правда, значительная часть ее проходила как раз посредине их государства. Однако чжурчжени построили к западу от современного Пекина дополнительные линии, сыгравшие впоследствии определенную роль в их борьбе с монголами. В начале XIII в. монгольские племена начали продвижение в сторону Китая, завоевав сначала государство Си-Ся. Затем, перейдя через стену, они подступили к цзиньской столице Яньцзину (Пекину), подход к которой закрывала вторая линия стены, почти неприступной в этих гористых районах Восточного Китая.
      Несколько раз атаковали ее монголы, но все было напрасно. Подкрепленная свежими силами, монгольская армия обошла цзиньские войска с тыла, и только тогда проход в стене был открыт. Завоевав Цзинь, а затем империю Сун, монгольские ханы основали империю Юань, правившую Китаем на протяжении столетия. Центр политической жизни страны переместился на север, а столицей вновь объединенного Китая стал Пекин.
      При династии Юань, когда границы империи монгольского хана выходили далеко за пределы собственно Китая, значение стены, по-видимому, свелось к минимуму. Можно полагать, что политическая роль стены оказалась практически ничтожной. Показательно, что Марко Поло, первый из европейцев описавший в своей книге Китай, вообще не упоминает о стене. Едва ли она к этому времени настолько пришла в упадок, что превратилась в нечто несущественное. Видимо, здесь сыграло свою роль другое: к стене в эпоху Юань относились как к бесполезному пережитку далекого прошлого. Все переменилось лишь с изгнанием монголов и воцарением новой, на этот раз чисто китайской династии Мин, основатель которой пришел к власти на гребне победоносного крестьянского восстания. Были восстановлены прежние границы страны, северная линия которых, как и встарь, проходила вдоль стены. Столицей страны в 1421 г. снова стал Пекин, а близость его к северным границам побудила минских императоров уделить особое внимание укреплению стены, символизировавшей теперь незыблемость китайских границ и территории.
      С начала XV в. началась энергичная деятельность по генеральной реконструкции всей линии стены. Работы шли медленно, но основательно. Они продолжались с перерывами свыше двух столетий и достигли своего наивысшего размаха в царствование Ваньли, одного из наиболее известных и могущественных минских императоров. В ходе этих реставрационных работ были обновлены, укреплены и заново воздвигнуты все сторожевые башни и сигнальные вышки. В ряде случаев башни модернизировали и снабдили добавочными укрепленными проходами. Изменился и внешний облик стены, верхняя часть которой обзавелась зубчатым бруствером и приняла тот вид, который знаком почти каждому по многочисленным фотографиям. В тех районах, где этого раньше не делалось, укрепили камнями фундамент, а повержность стены облицевали каменными глыбами или большими кирпичами. Вдоль всей линии стены соорудили до 1200 укрепленных фортов и гарнизонных поселений. В районе фортов в XV в. некоторые сторожевые башни впервые в истории страны были оснащены пушками, получившими у китайцев наименование "Да цзянь-цзюнь" ("Большой генерал"). Гарнизонная служба, сторожевая охрана, сигнальные дозоры, своевременное обеспечение дозорных запасами оружия и продовольствия - все это было поставлено на серьезную основу. После проведенной реконструкции охранительная функция стены выступила на передний план. Оно и не удивительно: к этому вынуждали столетия господства иноземных династий.
      Заслуги Ваньли в укреплении и реконструкции стены чрезвычайно велики. Как сообщает У. Гейл, в начале XX в., когда он проезжал вдоль трассы стены, некоторые из местных жителей считали именно Ваньли создателем стены и даже расшифровывали ее китайское наименование как "стена Ваньли"14. Однако эпоха Ваньли была своеобразной "лебединой песнью" китайской стены. С его смертью ситуация в стране заметно изменилась. Силы империи оказались подорванными, наступил период упадка, сопровождавшийся ростом голода, бедствий и лишений. Нарушилось, в частности, снабжение гарнизонов, расположенных вдоль стены. Перестали выплачивать жалованье солдатам. Усилилось дезертирство, так что заботливо налаженная сторожевая охрана заградительного кордона стала рушиться. Близлежащие военные поселения приходили в упадок и забрасывались. К этому времени на северных границах страны появился новый опасный враг - маньчжуры, правитель которых Нурхаци в 1616 г. объявил себя императором. Натиск маньчжур все усиливался. Уже в 1629 г. преемник Нурхаци Абахай предпринял дерзкий рейд к Пекину, прорвав укрепления в районе Шаньхайгуаня. Только умелый маневр командующего местными войсками У Сан-гуя, угрожавшего отрезать армию Абахая и запереть ее в ловушке, побудил маньчжурского предводителя отступить. Однако последующие военные экспедиции Абахая оказались более успешными, а в 1635 г. усилившийся Абахай присвоил своей династии наименование Цин.
      Кризис минской империи завершился мощным народным восстанием, в результате которого к власти в 1644 г. пришел крестьянский вождь Ли Цзы-чэн. Новый император был весьма озабочен положением дел на северо-восточных границах, так что одним из первых его шагов явились переговоры с командующим войсками в районе Шаньхайгуаня У Сань-гуем. Однако исход переговоров оказался трагическим для судеб страны. Как сообщают историки, отец и любимая наложница У Сань-гуя оказались во власти Ли Цзы-чэна. Молодая женщина понравилась императору, и он, нарушив свое обещание, взял ее в гарем. Разгневанный У Сань-гуй вступил в сговор с маньчжурами, открыл им ворота в стене и с помощью маньчжурской кавалерии разбил войско Ли Цзы-чэна. У Сань-гуй и маньчжурский предводитель вошли в Пекин. Ожидали, что будет восстановлена династия Мин, но в этот момент маньчжуры заявили, что они сами намерены основать новую династию. Попытки У Сань-гуя превратить маньчжурского императора в свою марионетку не имели успеха, а его восстание против новой династии было подавлено. В короткий срок маньчжуры распространили свою власть на всю страну. Началась эпоха правления новой, последней в истории Китая императорской династии Цин.
      С завоеванием Китая маньчжурами и воцарением Цин наступил период упадка значения Великой стены. Серия походов императора Канси (1661 - 1722 гг.) привела к захвату маньчжурской империей значительных территорий к северу от стены. Захватническая политика Канси была продолжена его внуком Цяньлуном (1736 - 1795 гг.). В результате их экспансионистской внешней политики к собственно Китаю были присоединены обширные территории Синьцзяна, Монголии и Тибета. Во власти маньчжурских императоров оставалась и их родина, Маньчжурия. Захват значительных территорий к северу от стены лишил ее одной из основных функций - защитной, оборонительной. Не случайно Цяньлун с гордостью заявлял, что он установил мир в "Поднебесной" и что теперь нет нужды в сторожевых башнях и не нужно более зажигать сигнальные огни на вышках стены. Была сведена к минимуму и консолидирующая функция стены. В задачу династии не входило сплачивать население внутристенных районов в противовес населению внешних территорий.
      Правда, это не означало, что между теми и другими различия исчезли. Напротив, они оставались весьма существенными. Колонизация застенных территорий осуществлялась силами прежде всего военных поселений и гражданской администрации. Массовых переселений крестьянства вплоть до конца XIX в. не наблюдалось, а на территорию Маньчжурии китайцы не допускались вовсе. Пожалуй, единственной серьезной функцией, которую продолжала выполнять стена при маньчжурах, была ограничительная, то есть ограничивавшая распространение подданных "Срединной империи" за пределы стены. Иными словами, несмотря на присоединение к Китаю завоеванных Канси и Цяньлуном территорий к северу от стены, все эти земли по своему статусу да и по существу не были приравнены к землям внутристенного Китая15. Между теми и другими высилась стена, которая по-прежнему, хотя уже далеко не в столь полном объеме, как раньше, была рубежом, разделявшим исконные земли Китая и недавно завоеванные колонии, населенные по преимуществу некитайским населением, этнически резко отличавшимся от китайцев. Более того, не только иностранцы, но и сами китайцы даже в начале XVII в. продолжали считать стену именно границей, как об этом убедительно свидетельствуют, например, данные отчета о поездке в Китай первой русской экспедиции во главе с И. Петлиным (1618 г.): "И мы у китайских людей спрашивали: для чего та стена делана от моря и до Бухар и башни стоят на стене часто? И китайские люди нам сказывали, та де стена ведена от моря и до Бухар потому, что 2 земли - одна земля Мугальская, а другая Китайская, и то промеж землями рубеж..."16.
      Таким образом, политическое и военно-стратегическое значение стены практически резко уменьшилось. Кроме того, с течением веков все возрастала роль стены как великого памятника прошлого, своеобразного символа китайской цивилизации. Не случайно в то время, как многие участки стены за ненадобностью приходили в упадок и разрушались, те ее части, которые стояли близ дорог, заботливо сохранялись и восстанавливались. Иностранцы, прибывавшие в Китай сухопутным путем, обязательно пересекали проходы в стене, вделанные в мощные сторожевые башни и окруженные внушительными крепостными сооружениями. И это всегда производило на них сильное впечатление. Известно, например, как описал такой проход через стену русский посол Н. Спафарий, отдавший в своем отчете о посольстве должное этому грандиозному сооружению. К стене специально возили и прибывшего с юга морским путем первого английского посла Маккартнея, который также не преминул подробно рассказать о ней, заявив, что если вся полуторатысячемильная стена такова, как та часть ее, которую он видел, то это "наиболее изумительное произведение рук человеческих"17.
      Престижно-представительная функция стены продолжала не только сохраняться, но и возрастать. Это становилось особенно заметным по мере ослабления и упадка императорского Китая, который упорно цеплялся за архаические представления о необыкновенной роли "Поднебесной" и первом месте "Срединного государства" среди прочих стран мира. Все, что лежало за пределами "Срединного царства", считалось территорией, населенной "варварскими" народами, которые не могли оказать никакого влияния на исключительно самобытную древнекитайскую культуру. Великая стена становилась как бы олицетворением мощи и величия, символом замкнутости и надменности грозной империи, всегда считавшей себя средоточием мудрости, истины и культуры. Как и в далеком прошлом, на протяжении долгих веков и тысячелетий стена являлась символом самого Китая, мерой достижений его цивилизации, олицетворением единства его территории, выразителем потенций его населения.
      Стоит заметить, что если для всех других народов "китайская стена" была тесно связана с понятием "закрыться ото всех", "отгородиться", то для самих китайцев Великая стена - это символ мощи, прочности, неприступности. Так с течением времени престижно-представительная функция стены вытеснила остальные. Безусловно, значение стены как памятника культуры первостепенно. Однако постоянное напоминание об этом еще не исключает необходимости оценки географической, социальной и военно-политической роли стены на протяжении всей истории Китая.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. R. Silverberg. The Great Wall of China. Philadelphia. 1965, p. 49.
      2. Чжу Се. Ваньли чанчэн сюцзянь ды яньгэ. (История сооружения стены в 10 тысяч ли). "Лиши цзяосюэ", 1955, N 12, стр. 17 - 18; R. Silverberg. Op. cit., pp. 17 - 25.
      3. На это обстоятельство обратил внимание О. Латтимор (O. Lattimore. Origins of the Great Wall of China: A Frontier Concept in Theory and Practice. In: O. Lattimore. Studies in Frontier History. "Collected Papers, 1928 - 1958". P. 1962, pp. 98 - 99, 110, 117 etc.).
      4. W. E. Geil. The Great Wall of China. L. 1909, p. 155.
      5. Ibid., p. 311.
      6. Ibid., pp. 207 - 217.
      7. R. Silverberg. Op. cit., pp. 44 - 47. Остатки первоначальной стены, сооруженной Мэн Тянем, сохранились в ряде районов, особенно в западной части страны, и поныне.
      8. R. Silverberg. Op. cit., pp. 46 - 47.
      9. В Ордосе было поселено около 30 тыс. семей, однако из-за того, что ордосские земли были малопригодны для земледелия, освоить их в то время так и не удалось. Начиная с эпохи Хань здесь хозяйничали сюнну (см. O. Lattimore. Op. cit., pp. 111 - 112).
      10. R. Silverberg. Op. cit., p. 45.
      11. Предание имеет множество вариантов (см. Б. Л. Рифтин. Сказание о Великой стене и проблема жанра в китайском фольклоре. М. 1961).
      12. Как сказано в источнике, Янь-ди послал "свыше миллиона работников для строительства стены", причем "из каждого десятка" их "5 - 6 человек умерли" ("Суй-шу". Изд. "Эрши сы ши соинь бонабэнь". В 24-х тт. Пекин. 1958. Т. 9, стр. 10916).
      13. R. Silverberg. Op. cit., p. 116.
      14. W. E. Geil. Op. cit., p. 71.
      15. В ряде трудов проблеме взаимоотношений китайцев с населением завоеванных династией Цин северных, застенных районов уделено много внимания. Специалисты убедительно показали, что все разговоры о том, что Монголия "сотни лет" была китайской, не имеют под собой никакой почвы. Если не говорить о тех временах, когда сам Китай находился под властью монгольских ханов, следует считать монголов лишь союзниками завоевателей Китая, то есть маньчжур (O. Lattimore. Open Door of Great Wall? In: O. Lattimore. Studies in Frontier History, p. 78).
      16. Н. Ф. Демидова, В. С. Мясников. Первые русские дипломаты в Китае. М. 1966, стр. 46.
      17. R. Silverberg. Op. cit, pp. 200, 206.
    • Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса) - 1987
      Автор: foliant25
      Просмотреть файл Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса) - 1987
      Название: Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса)
      Год выпуска: 1987
      Автор: неизвестен
      Перевод с турецкого (османского):, издание текста, введение, комментарий и указатели И. Е. Петросян
      Издательство: Москва, Главная редакция восточной литературы
      Серия: Памятники письменности Востока, LXXIX
      ISBN: нет
      Формат: DjVu
      Размер: 20,5 Mb (DjVu)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR 
      Количество страниц: 600 
      Язык: Русский + турецкий (османский)
      Тираж: 3 000 экз. 
      Публикация памятника турецкой истории — анонимного сочинения 1606 г., посвященного истории, организации и установлениям янычарского корпуса.
       В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (592 стр.) этот файл без пропущенных страниц (600 стр.).
      Автор foliant25 Добавлен 30.07.2018 Категория Передняя Азия
    • Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса) - 1987
      Автор: foliant25
      Название: Мебде-и канун-и йеничери оджагы тарихи (История возникновения законов янычарского корпуса)
      Год выпуска: 1987
      Автор: неизвестен
      Перевод с турецкого (османского):, издание текста, введение, комментарий и указатели И. Е. Петросян
      Издательство: Москва, Главная редакция восточной литературы
      Серия: Памятники письменности Востока, LXXIX
      ISBN: нет
      Формат: DjVu
      Размер: 20,5 Mb (DjVu)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR 
      Количество страниц: 600 
      Язык: Русский + турецкий (османский)
      Тираж: 3 000 экз. 
      Публикация памятника турецкой истории — анонимного сочинения 1606 г., посвященного истории, организации и установлениям янычарского корпуса.
       В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (592 стр.) этот файл без пропущенных страниц (600 стр.).