43 сообщения в этой теме

Кстати, насчет ударной техники кельтов - как раз у кельтов и бытовали школы рукопашного боя и фехтования задолго до появления в Европе развитых систем фехтования. Согласно ирландским сагам, в такой школе обучался Кухулин, да и шотландские фейны были также известны как воины, идущие в ближний бой.

Хоть это и легенды, но не на пустом месте.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Теперь об "английском изобретении килта", в котором сильны именно "британские учОные" (мем такой) - все базируется на неком письме от 1768 г., опубликованном в одном из английских журналов в 1785 г., где некий Айвэн Байльи утверждает, что некий предприниматель Томас Роулинсон, подрядившись построить металлургическое предприятие в Хайлэнде, заметил, что горцам неудобно работать в большом килте, и приказал отрезать верхнюю часть и носить только нижнюю. Он датирует это 1715 г.

Письмо в качестве единственного основания для подобного утверждения (учитывая полулегендарную личность Роулинсона, про которого практически ничего не известно наверняка) - это, мягко говоря, слишком.

Собственно, к концу XVII в. (как раз к времени создания портрета сэра Мунго Мюррея) плед превратился в сложносоставную одежду - поясную юбку с подшитым сзади длинным концом, которым можно было укрыть плечи и личное оружие (важно в сырых островных условиях). Т.е. это т.н. "длинный килт". Вопрос же об "авторстве" Роулинсона вообще ставить нелепо - такие вещи приказом одного нанимателя не получаются.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

В общем, всем участвующим и читающим эту ветку - я не большой специалист в теме, но единственное, к чему призываю - это более критически относиться к тем мнениям ученых (независимо от времени их жизни, званий и национальности), которые слабо подкреплены.

Может, я и не прав, но "изобретение" килта Роулинсоном - событие полулегендарное, и быть отправной точкой может только при очень большом желании.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

- Katherine Simms. Warfare in the Medieval Gaelic Lordships // The Irish Sword, Vol.12 (1975)

- Andrew McKerral. West Highland Mercenaries in Ireland // The Scottish Historical Review,  Vol. 30, No. 109, Part 1 (Apr., 1951), pp. 1-14

- L. Price. Armed Forces of the Irish Chiefs in the Early 16th Century //  The Journal of the Royal Society of Antiquaries of Ireland, Seventh Series, Vol. 2, No. 2 (Dec. 31, 1932), pp. 201-207.

- Sentleger to King Henry VIII; Maynooth, 6 April [1543.] //  State Papers published under the authority of His Majesty's Commission. Henry VIII. [Part III cont'd: Correspondence between the Governments of England & Ireland], volume 3 (1538-1546), pp. 443-448. 1834. 

- G. A. Hayes-McCoy. The Early History of Guns in Ireland // Journal of the Galway Archaeological and Historical Society, Vol. 18, No. 1/2 (1938), pp.
43-65

- J. MICHAEL HILL. Gaelic Warfare 1453-1815 // European Warfare 1453-1815. 1999. pp 201-223.

- J.Michael Hill. The Origins and Development of the "Highland Charge" c. 1560 to 1645 // Militärgeschichtliche Mitteilungen : MGM (München : Oldenbourg), , No. 2 (1994), p. 295-308

- G. A. Hayes-McCoy. Strategy and Tactics in Irish Warfare, 1593-1601 // Irish Historical Studies , Vol. 2, No. 7 (Mar., 1941), pp. 255-279

- Ross Mackenzie Crawford. Warfare in the West Highlands and Isles of Scotland, c. 1544-1615. 2016.

- David H. Caldwell. Having the Right Kit: Galloglass Fighting in Ireland // History Ireland,  Vol. 16, No. 1 (Jan. - Feb., 2008), pp. 20-25.

- D. H. Caldwell, 'Having the right kit: West Highlanders fighting in Ireland' // Duffy (ed.), The World of the Galloglass, pp. 144–68, 2007.

- R. C. MacLeod. The West Highlanders in Peace and War //  The Scottish Historical Review , Vol. 24, No. 94 (Jan., 1927), pp. 123-129.

- Ross Cowan. More Like Lions Than Men: The Battle of Loch Lochy, AD 1544 // Medieval Warfare: Volume 6, Issue 3, 2016.

 

 

James Drummond. Joseph Anderson. Ancient Scottish Weapons. 1881.

 James Drummond. Highland targets and other shields. 1873.

 

John Telfer Dunbar. History of Highland Dress. 1962.

Hugh Trevor-Roper. The Invention of Tradition:  The Highland Tradition of Scotland. 1983.

ROBERT BRYDALL. NOTES ON SCOTTISH COSTUME IN THE FIFTEENTH CENTURY // Transactions of the Glasgow Archaeological Society , NEW SERIES, Vol. 4, No. 2 (1902), pp. 226-251

 

Естественно, что и близко не все. К примеру - есть книга G. A. Hayes-McCoy. Scots Mercenary Forces in Ireland (1565-1603): An Account of Their Service During that Period, of the Reaction, of Their Activities on Scottish Affairs, and of the Effect of Their Presence in Ireland, Together with an Examination of the Gallóglaigh Or Galloglas. 1937. И в глаза не видел.

Для сравнения - места более приличные.

Gervase Phillips. In the Shadow of Flodden: Tactics, Technology and Scottish Military Effectiveness, 1513-1550 // The Scottish Historical Review,  Vol. 77, No. 204, Part 2 (Oct., 1998), pp. 162-182

До кучи

The historical works of Giraldus Cambrensis.

The Welsh wars of Edward I.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

"Галера" Островов и Западного Хайленда - birlinn.

581b326b78681_TombofAlasdairCrotachMacLe

По сути - тот же скандинавский "длинный корабль". Были в ходу с эпохи викингов по 17-й век. Изображение - "Tomb of Alasdair Crotach MacLeod 1528 CE". Обычная вместимость - 2-3 десятка воинов.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

ИМХО, ближе к кнорру. У которого весла были вспомогательным движителем.

А еще - на островах Оркни и Шетланд долгое время жили викинги. Думаю, там кельтское было подавлено полностью.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
26 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

ИМХО, ближе к кнорру. У которого весла были вспомогательным движителем.

А еще - на островах Оркни и Шетланд долгое время жили викинги. Думаю, там кельтское было подавлено полностью.

Местные называли его "галерой" или "длинным кораблём". На реконструкциях он тоже довольно длинный и узкий. Хотя, естественно, не один в один драккар 9-11 века.

2.thumb.jpg.5e9b8b85b1c72c1db401c2878459

От викингов в Шотландии и Ирландии вообще довольно много осталось, Острова и Западный Хайленд вообще одно время скорее скандинавские, чем кельтские. "Длинные корабли", длинные луки, тяжёлые боевые топоры - это скорее скандинавское, чем кельтское. 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Начнем с того, что он - палубный... А драккар - нет.

И руль... Вместо рулевого-то весла!

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Кстати, вот о находке кнорра в США (не знаю, правда или нет):

http://www.greenrussia.ru/news/sreda/2201-v-ssha-obnaruzhen-korabl-vikingov.html

Правда, это очень далеко от берега моря.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
1 час назад, Чжан Гэда сказал:

Кстати, вот о находке кнорра в США (не знаю, правда или нет):

http://www.greenrussia.ru/news/sreda/2201-v-ssha-obnaruzhen-korabl-vikingov.html

Правда, это очень далеко от берега моря.

Это фейк 2014-го года.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Может быть - кнорр по рекам так высоко? Скорее всего, не поднялся бы.

Но наличие палубы и кормового руля - это не драккар. 100%.

Хотя скандинавское влияние на островах был действительно преобладающим.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Что-то безблагодатностью повеяло.

Наткнулся на Fergus Cannan. Scottish Arms and Armour. 2009 года.

Получается следующее - вооружение горского джентльмена и его свиты с конца 16 века и далее - тарч, палаш, ружье, дирк. Обычного клансмена - дирк, ружье или лук (в большом ходу еще в первой половине 17 века), иногда - лохабер.

В начале 16 века эта нищета даже бронебойных наконечников для стрел себе позволить не могла...

После Каллодена (1746), по отчету герцога Камберленда, на поле боя подобрали 190 мечей и 2320 единиц огнестрельного оружия... Такие дела.

Что-то похожее еще М. Нечитайлов писал:

Цитата

Основа тактики горцев - лук, а потом ружье. Вы еще ересь тут про массовое вооружение горцев мечами порассказывайте... 
Еще раз - кольчуги только у вождей горцев где-то до 1570-х. Стеганки в 16 веке имеются и на Равнине, и в Горах, но в XVII веке тоже исчезают. 
"Купить в Европе": ага, ага... 
"Ограбить": у кого-с? Пограничная конница - еще ладно, но в XVII в. и сей институт загибается.

...

Ага, атака... с мушкетом (палаши - такая же редкость, как и щиты, основная масса клансменов имела во времена Монтроза дирки и луки, потом огнестрел). И в чем разница от штыковых атак тех же английских мушкетеров? Только в том, что последние на такие атаки решались реже, поскольку были обучены, вооружены и обеспечены боеприпасами гораздо лучше? 
Когда горцы решались на реальную атаку, они несли огромные потери - при Килликрэнки (1689) 30% их армии. Так что прибегали они к атакам не потому, что им так нравилось, а потому что другого выбора у них не было, если они хотели победить, а не провести весь день в перестрелке. Реально, как отмечают исследователи, хайлендеры редко вступали в рукопашный бой, и "горская атака" была рассчитана на то, чтобы противника запугать, а не рубиться с ним. Если же неприятель сохранял спокойствие и порядок, горцы часто предпочитали вообще не вступать с ним в ближний бой
Так что, как бы Вы не фантазировали, при этом они не только не обзаводились броней, но даже от щитов все чаще отказываются.

 

В James Drummond. Joseph Anderson. Ancient Scottish Weapons. 1881.

Цитата

In the muster roll of Glenurchy's men in 1638, among one hundred and seventeen men sixty-four were armed with sword and target, thirty-seven had bows and arrows, and thirty-one carried hagbuts.
Sometimes the bow and arrows were carried with the sword and target, and sometimes the hagbut.
At other times the bow and arrows were the sole equipment, and occasionally it is noted that the sword is the only weapon in the man's possession.

...

The muster roll of the Clan Ranald in 1745 shows that out of eighty men, sixteen had neither gun nor sword, sixteen had guns only, fifteen had swords only, twenty-five had gun and sword, and only seven were equipped with gun, sword, and target.

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Да, в принципе, ничего из ряда вон выходящего. 

Грабить лучше, чем гибнуть на поле боя. Клановая система не совсем толерантна к большим потерям, не сопровождающимся радикальными приобретениями добычи.

Все логично!

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
11 час назад, Чжан Гэда сказал:

Да, в принципе, ничего из ряда вон выходящего

У меня, почему-то, сначала сложилось мнение, что в течение 17-го века обычным оружием горца стали клинок и ружье. Реальность превзошла все ожидания. На самом деле нищеброды... =/ 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Меч ковать дорого - нужна хорошая сталь. А ствол, пардон, тем лучше, чем мягче и "отбитее" исходник. 

"Крученый" дамаск на стволах - это побочный эффект производства в XVIII в. Часто брали тот металл, который был в доступе, но особо ценились старые подковы и подковные гвозди (ухнали). Их перековывали в ленты и навивали на стержень, проваривали слои кузнечной сваркой. При протравке ствола получался крученый дамаск.

Т.ч. ствол несколько дешевле в исходном материале, чем клинок. Прецизия, опять же, была условной.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
4 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Меч ковать дорого - нужна хорошая сталь.

Так было где купить. Лоуленд рядом, там и собственное производство, и европейский импорт. Но, судя по всему, на "овцах далеко не уедешь"... Это и до 17-18 так было.

Цитата

But this was not the distinctive equipment of the Highlanders; for in 1574, when a general order for weaponshawing was issued for the whole kingdom, we find that it contains a separate regulation for the Highlands. The general appointment is that all persons under 300 merks of yearly rent mnst have "brigantinis, jakkis, steilbonettis, slevis of plate or mail, swerds, pikkis, or speris of sex elnis lang, culverings, halbertis, or twa-handit swordis."


But in the Highlands the equipment was to be "habirschonis, steilbonettis, hektonis, swordis, bowis and dorlochis, or culveringis."

Да и расценки были не запретительные

Цитата

A horseman's armour complete, £50
The same, but "proof of the hagbut," £60
A footman's armour complete, £18
A hagbut with flask and banderole, £6 S13 p4 

Если не путаю - фунты тут шотландские, которые в 12 раз "легче" английских.

Просто из читанного ранее сложилось впечатление, оказавшееся превратным, что к середине-концу 17 века горцы были неплохо оснащены огнестрелом и клинковым оружием. Ан нет.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Газетный рапорт о победе при Каллодене.

Kalloden.jpg.614fbc5c2b1a129c65d36f97999

2320 единиц огнестрельного оружия, 190 палашей и клинков. Интересно - под "клинками" могли подразумевать дирки? Или тут, все-таки, только длинноклинковое оружие? Пистолеты в "огнестрельное оружие" не входят, получается, что это именно разносортные ружья. Пушек разных - 30.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Наставление 訓練操法詳晰圖說 (1899)
      Автор: Чжан Гэда
      Интереснейшее наставление по строевой подготовке и обучению владению оружием - "Сюньлянь цаофа сянси тушо" (訓練操法詳晰圖說) - было издано в 1899 г. в Китае.
      Для начала - несколько полезных ссылок:
      Фехтование в кавалерии
      Некоторые страницы (винтовка, строевая подготовка и т.п.)
      Об оригинальном издании
      Некоторые реалии предсиньхайского и синьхайского Китая
      ИМХО, можно и нужно то, что доступно разобрать и перевести.
    • Случайно понравилось
      Автор: Чжан Гэда
      Случайно наткнулся - "понравилось". Особенно с точки зрения апломба говорящего:
      Буду коллекционировать. Ибо!
      Однако такие перлы приходится комментировать.
      1) в 1900 г. только Россия мобилизовала более 170 тыс. солдат для вторжения в Китай. В боях участвовало не менее 20-30 тыс. солдат. На момент штурма Пекина русский контингент был 2-й по численности после японского. Немцы усиленно перебрасывали свою армию в Китай уже в сентябре 1900 г., после взятия Пекина, но войска союзников под командованием Вальдерзее никуда далеко продвигаться не стали - понимали, что сколько не нагоняй из метрополий войск, все равно наступление захлебнется и покатится назад - придется подписывать Заключительный протокол в иных, совершенно неблагоприятных условиях.
      Помогло европейским карателям именно то, что элита Цинской империи спала и видела - как бы согласиться побыстрее.
      2) если японцы так легко и непринужденно все захватили в 1937 г., то что они делали потом почти 8 лет? И зачем они постоянно рвались на Чанша? 4 сражения, однако. 3 проиграны японцами ...
      Открою секрет - справиться с Китаем японцам было не под силу. Поэтому пустили в ход политические маневры (Китай не собирался мириться с японцами и нужны были политические партнеры, которые смогли бы переломить ситуацию). Так появились Мэнцзян, Маньчжоу диго, Нанкинское правительство Ван Цзинвэя и т.п.
      Наступления были именно японские. И именно против войск гоминьдана, страдавших от банальной нехватки современного оружия. На серьезные действия гоминьдановских войск не хватало - только на более или менее адекватную оборону.
      Поставки вооружения из СССР по вполне понятным причинам были сокращены, а от англо-американцев стали существенными только для Y-force в 1942-1943 гг.
      Коммунисты удачно отмежевались от войны, равно как и Синьцзян, в котором правила клика Ма. Не воевали коммунисты против японцев практически никак после 1937 г. (битва 100 полков).
      Ну а для "знатоков" - Квантунская армия располагалась на северо-востоке Китая, на территории Ляодунского полуострова и Маньчжурии. Поэтому и называлась Квантунской - от другого названия полуострова Ляодун (Гуаньдун - в искаженной русской записи Квантун). Как она наступала на Чанша в Хунани - ума не приложу.
      3) в 1950 г. в Корею послали именно бывших гоминьдановских солдат под руководством военачальников КПК. Так было проще решить проблему "перевоспитания" ненадежных частей, перешедших на сторону КПК незадолго до окончания ГВ в Китае.
      Соответственно, и вооружали их из трофейных японских арсеналов - советское оружие им никто не разбежался давать. Оснащенность техникой была слабая. Но в условиях Кореи много танков роли не сыграют - местность не танкодоступная. Намного лучше пехота, насыщенная мобильными огневыми средствами (пулеметы, минометы, базуки, фаустпатроны и т.п.)
      В этом как раз китайцы сильно уступали. Но, тем не менее, если с высадкой "войск ООН" корейцы стали отступать к границе с КНР, то при вводе китайских "добровольцев" ситуация сразу изменилась и "войска ООН" отступили на юг, линия фронта стабилизировалась примерно в районе современной границы (она же - линия демаркации советской и американской зон оккупации в 1945).
      Очень показательно рисует состав китайских частей ситуация с военнопленными - в 1950-1953 гг. "войска ООН" взяли в плен 21 тыс. китайцев. С ними велась усиленная работа. В результате 14 тыс. вернулись в КНР, а 7 тыс. - уехали на Тайвань, куда с Чан Кайши перебрались их родные и близкие.
      4) Фразу "разбить США в Корее?" (с) я не понял. Ибо попахивает чем-то альтернативным. 
      КНДР выстояла. Благодаря нашей помощи + "китайским добровольцам". Что это для США? Поражение. Что это для СССР? Тоже поражение, т.к. КНДР не поглотила территорию современной РК.
      Только если СССР потерпел политическое поражение, США получили по зубам вполне конкретно.
      Пока наши испытывали там новейшие модели истребителей и т.п., американцы нагоняли туда своих и чужих солдат (даже турки и эфиопы отметились, а небезызвестный Чак Норрис служил именно в Корее во время войн 1950-1953 гг., но лихо откосил от передовой, уже попав в Пусан), которым противостояли зачастую не корейцы, а именно китайцы, т.к. после взаимных чисток 1950-го года корейцы (ни северяне, ни южане) не горели желанием рваться в бой на острие удара.
    • Фортификация древних хеттов
      Автор: Неметон
      Раскопки в Зинджирли, Телль-Халафе, Каркемище и других крупных крепостях показывают, что хеттские фортификаторы и строители знали свое дело. Остатки их сооружений служат впечатляющим свидетельством мощи укреплений, которыми они окружали свои города. Стены Богазкея позднего периода Нового царства образуют неровный эллипс длиной более 3 миль. Они окружают участок, который поднимается от старого города на севере к высокому скалистому хребту на юге. Незадолго до падения Нового царства они были продолжены и охватили пологие холмы, ныне известные как Бююккайя. Сначала подготовили не ровную местность, на которой предстояло возвести стены: насыпали земляные дамбы, достигавшие у основания 80 ярдов. На этом фундаменте стояла главная городская стена, состоявшая из внешней и внутренней каменной кладки с разными перегородками, промежутки между которыми были заполнены щебнем. На гребне этого сооружения, на высоте примерно 30 футов, возвышалась еще одна стена из кирпича-сырца, очевидно, увенчанная бруствером.

      Хаттуса

      Такая конструкция характерна для хеттских оборонительных стен где-бы они не воздвигались. Наружная стена была особенно крепка и делалась из массивных камней неправильной формы, но предпочтительно близкой к прямоугольной или пятиугольной. Камни до 5 футов длины вытесывались так, что прилегали друг к другу без известкового раствора. Обе стены укреплены выступающими пятиугольными башнями, расположенными на расстоянии до 100 футов друг от друга. Трое главных проходных ворот имеют по бокам громадные каменные блоки, идущие от наружной до внутренних сторон всей системы. Обе стены стоят на высоком крепостном валу, облицованном с наружной стороны камнем. Доступ в каждые из входных ворот города был устроен следующим образом: вдоль внешней стены, вблизи входа, шел крутой пандус, резко сворачивающий наверху в проход 20-ти футовой ширины между громадными башнями по бокам. В этом проходе первые ворота находились на 14 футов отступя в глубину, а вторые были сооружены заподлицо с внутренней стеной укреплений. Центральные ворота охранялись высокими башнями, к которым примыкали с обеих сторон гребни главной стены. Между этими башнями, несколько позади, стояли ворота, украшенные снаружи бронзовыми рельефами, но уже вторые ворота украшались со стороны города.

      Зинджирли (ворота и общий вид крепости)
      Судя по результатам раскопок, центром хеттского города являлась цитадель, а не храм. Обычно она имела правильную, горизонтальную проекцию, внутри находилось множество жилых и складских помещений, архивы, стены были высокими, башни заканчивались наверху зубцами. Как показывают остатки циклопических стен и башен Хаттусаса, истинной монументальности архитектуре хеттов помешал достичь недостаток времени и неожиданный удар, нанесенный «народами моря».

      В руинах хеттских городов не было обнаружено обширных свободных пространств, которые можно было бы считать площадями. Пространство между выдвинутыми вперед башнями и главными воротами было огорожено боковыми укреплениями, в результате чего возникал защищенный со всех сторон двор. В крупных городах, имевших 2-3 пояса крепостных стен, подобные дворы образовывались между укреплениями и воротами разных линий обороны. На такой двор иноземные купцы привозили свои товары (за городские стены осторожные хетты пускали их крайне редко). Отсюда войско отправлялось в поход. Здесь же, очевидно, собирался панкус, подобно заседанию троянского совета, известному из «Илиады».

      Зинджирли (двор)

      Воины хеттов (Кархемиш)
      В самом южном районе города находились маленькие ворота (Ворота сфинксов) только для пешеходов. Здесь крепостная стена возвышалась всего на 35 футов, однако войти в эти ворота можно было только по двум лестницам, вырубленным в основании крепостной стены, на некотором отдалении по обе стороны ворот.
      Под этими воротами задолго до того, как появилась сама крепостная стена, был прорыт туннель длиной 90 ярдов, который вел к центру города. Подобный туннель являлся одной из характерных особенностей хеттской оборонительной архитектуры. По мнению Герни, он позволял делать внезапные вылазки и контратаковать противника. Однако, как считал Дж. Г. Маккуин, расположение туннеля в Богазкее под южной стеной, противоположной обычному направлению постоянных набегов касков, позволяет предположить, что это — оставленный на крайний случай путь к отступлению. Аналогичные примеры известны в более древних Аладже, Алишаре и Угарите.

      Подземный тоннель (Богазкёй)
      Городская стена, обнаруженная в Алишере, имела сходное строение, но вместо башен — бастионов была выбрана зигзагообразная или ступенчатая форма контура стены, позволявшая вести продольный обстрел лищь в одном направлении; такую планировку следует признать менее удовлетворительной. Многие элементы оборонительной архитектуры Богазкея использовались в фортификации других городов Центральной Анатолии (Алишар, Карахююп). В Аладже крепостные стены в плане скруглены, имеют башни и характерные хеттские укрепленные ворота. Хотя Аладжа и лежит южнее границы с касками, она типичный образец укрепленного пограничного города. Большое здание в центре города обычно описывают как дворец, но оно вполне могло служить казармой для местного гарнизона.
      О распространении хеттского влияния на Киликию во времена Древнего царства может свидетельствовать Мерсиан, где был применен аналогичный способ возведения крепостной стены с угловыми выступающими башнями. Как и в Алишере, здесь внутри и вдоль стен пролегала дорога, по которой в случае необходимости можно было быстро передвигаться защитникам крепости.
      В городе, подобном Богазкею, водоснабжение было трудной проблемой. В районе Сарыкале обнаружены вырубленные в скальном грунте цистерны поперечником 6 и глубиной 9 футов. Однако, этих запасов врядли хватило бы при длительной осаде города. Недалеко от стен крепости, в слое позднего фригийского периода, был раскопан еще один колодец. К нему вела винтовая каменная лестница из 36 ступеней, защищенных с боков стенками высотой ок. 6 футов. Сверху ее охранял пост дозорных, а у подножия стояла крепостная башня. Однако этим колодцем вряд ли пользовались во времена хеттов, т. к. он вырыт на месте ворот хеттской крепости.

      Львиные ворота (Хаттуса)

      Сфинкс из Богазкёй
      Хетты защищались от врагов не только за мощными крепостными стенами. В Богазкее Царские ворота, Львиные ворота, Ворота сфинксов были украшены портальными рельефами, призванными защитить от злых сил. Сфинксы на главных воротах Аладжи выполняли ту же функцию.

      Сфинксы (Аладжа)

      Демоны (Кархемиш)


    • Сорокин Ю. А. Заговор и цареубийство 11 марта 1801 года
      Автор: Saygo
      Сорокин Ю. А. Заговор и цареубийство 11 марта 1801 года // Вопросы истории. - 2006. - № 4. - С. 15-29.
      События 11 - 12 марта 1801 г. изучены в литературе весьма основательно. Многие авторы мемуаров об эпохе Павла I (Людовик XVIII, Евгений Вюртембергский, А. С. Тургенев, Е. Р. Дашкова, Э. фон Ведель, А. С. Тучков, Ф. Ф. Вигель, Н. И. Греч), рассуждая о заговоре и цареубийстве, выводили сам этот факт из негативных качеств императора. Спектр оценок при этом неширок: от утверждения об изначальной неспособности Павла Петровича царствовать в силу непривлекательных качеств, дурной наследственности и сумасшествия до отрицания его политических методов и неприятия тех целей, которые ставил перед собой этот государь1. Как заметил Б. С. Глаголин, цареубийство 11 марта "старательно похоронено под клеветнический шелест мемуаров"2.
      Историкам возможность высказаться на этот счет минуя цензурные ограничения открыла, по сути дела, революция 1905 года. Кризис русского самодержавия наложил отпечаток на их построения. Во-первых, проблема утратила сугубо академический характер и приобрела практический смысл. Во-вторых, отношение историков к личности любого конкретного самодержца определялось теперь отношением к монархии вообще3.
      В советской историографии в силу утвердившихся негативных оценок личности Павла I действия заговорщиков если не оправдывались, то и не осуждались. Потребовалась многолетняя деятельность С. Б. Окуня и Н. Я. Эйдельмана, чтобы придать научный характер знаниям о кровавых событиях ночи на 12 марта 1801 года. Но, поскольку взгляды Эйдельмана изложены в весьма популярной монографии, а точка зрения Окуня - прежде всего в статьях, опубликованных мизерным тиражом, и учебных курсах, в исторической литературе последних трех десятилетий получили наибольшее признание именно суждения Эйдельмана.
      В литературе признается влияние - разумеется, опосредованное - так называемой эпохи дворцовых переворотов (1725 - 1762 гг.) на события 11 - 12 марта4: расшатывался авторитет и обаяние монархии, вера в неприкосновенность личности помазанника Божьего канула в Лету. Принципы европейского Просвещения к началу XIX в. поставили под сомнение (если не уничтожили вовсе) сакральный смысл монархии: если личность государя препятствует достижению общего блага, подданные получают право на неповиновение, и как далеко это неповиновение будет простираться, зависит от многих факторов. Дворцовые перевороты оказывали деморализующее влияние на заговорщиков и общество в целом. Почти никто не становился на сторону низвергнутого, изгнанного, заключенного или убитого государя или вельможи, торжествовало право сильного, открыто попирались права и традиции, освященные веками, возобладал принцип "горе побежденным". Люди, сохранившие верность низложенному монарху, подвергались всеобщему осмеянию. Их просто не понимали. После 11 марта 1801 г. подали в отставку лишь трое: П. Х. Обольянинов, И. П. Кутайсов и генерал Эртель5. Верноподданнический долг утрачивал свою самодовлеющую ценность и приобретал значение только применительно к текущему царствованию. Служили государю и только государю; естественно, при этом сама смена государей на престоле становилась непринципиальной.
      Отметим также правовой нигилизм русского общества XVIII в., имевший глубокие корни. В России каждый предпочитал отвечать не по закону, а по совести. Соответственно, являлось много претендующих на право судить не по законам; в эпоху дворцовых переворотов это "право" стало распространяться и на особу государя. Мнение же о государе, а отсюда и социальное настроение, основывались в значительной степени на слухах и сплетнях6. В правящих кругах об этом были прекрасно осведомлены. Со времен Екатерины II (и с ее санкции) полиция иногда сама распускала слухи, чтобы "прислушаться к народному мнению"7. Итак, социальным настроением русского общества в конце XVIII - начале XIX в. можно было манипулировать. Способы и средства для этого были уже испытаны: слухи 1801 г. - лишь калька со слухов 1762 года.

      Бывший английский посланник в России Уитворт

      Никита Петрович Панин

      Петр Пален

      Платон Зубов

      Ольга Жеребцова
      Дворцовый переворот 1801 г. не являлся обычным для России заговором против императора. "В нем можно усмотреть... не только борьбу за власть, характерную для эпохи дворцовых переворотов вообще, - писал Окунь. - Имела место своеобразная "слойка заговоров", соединившихся в единую организацию, в которой в конечном счете восторжествовали эгоистические желания, обусловившие превращение государственного переворота в своеобразную расправу над личностью правителя и замену его другим". Он полагал, что цареубийство 11 марта вызвало неизгладимые для России последствия. Этим его позиция отличалась от мнения многих авторов, в том числе и Эйдельмана, видевших в данном событии лишь эпизод - пусть и трагический. Окунь замыслил и монографию: "Цареубийство 11 марта 1801 года". Судя по сохранившемуся плану, Окунь, очевидно, выделял в "слойке заговоров" по крайней мере четыре начала:
      1. Заговор дворянской фронды, который историк связывал прежде всего с именем Н. П. Панина. (В литературе его считают убежденным адептом аристократической конституции, сторонником ограничения абсолютной власти императора. В этом случае естественна апелляция графа Никиты Петровича к наследнику, великому князю Александру, который только и мог дать гарантии принятия такой конституции);
      2. Английский заговор, увязанный с именами Ч. Уитворта, английского посла в Петербурге, и С. Р. Воронцова, русского посла в Лондоне;
      3. Заговор "жаждущих прочности" (П. А. Пален - Л. Л. Беннигсен);
      4. Заговор обиженных и мечтающих о реставрации екатерининских времен (П. А. Зубов)8.
      Нетрудно заметить, что заговор объединил самых разных людей, преследующих различные цели; среди заговорщиков и персоны, стоявшие еще в оппозиции Екатерине II, и ее апологеты, и "просвещенные циники", готовые рискнуть ради "карьеры и фортуны", и просто полупьяные гвардейцы, которым было все равно, с кем идти. С. В. Вознесенский полагал, что среди заговорщиков были люди, представлявшие Александра Павловича, прежде всего адъютант великого князя П. М. Волконский и генералы Ф. П. Уваров и П. И. Талызин9.
      Главой заговора, по общему мнению, был граф П. А. Пален, занимавший должность петербургского военного губернатора. Много знавший писатель и дипломат А. Коцебу подчеркивал, говоря о Палене: "С ним во главе революция была легка, без него почти невозможна". Пален выдвинулся благодаря тому, что его жена, Юлиана Ивановна, была подругой юности графини Ш. К. Ливен, возглавлявшей немецкую партию при дворе. Пален искусно демонстрировал свой якобы благородный, прямодушно-солдатский характер, прекрасно понимая, что именно этим он может понравиться государю. "Ливонский шведо-пруссак", как называл его Воронцов, сделал головокружительную карьеру как за счет "понимания обстановки", так и за счет талантов, из которых главнейший - способность вести интригу. Мотивы его участия в заговоре, по мнению Коцебу, таковы: "Самый блестящий день не представлял Палену ручательства в спокойной ночи, так как завистники его всегда бодрствовали"; он "желал безопасности"10. Эти же мотивы участия Палена в заговоре признавал и Окунь; эту мысль разделяли также Эйдельман и многие другие историки.
      Иначе оценил роль Палена видный специалист по павловской эпохе Е. С. Шумигорский. К сожалению, выдвинутые им положения не получили дальнейшего развития и почти забыты. Сравнительно часто историки обращаются к его монографии "Павел I. Жизнь и царствование" (СПб. 1907). Между тем после ее издания Шумигорский изменил свой взгляд на события, предшествовавшие цареубийству. В блестящей статье 1913 г. он указывал, что Пален, будучи бешеным честолюбцем и "практическим циником", вынашивал планы поистине грандиозные: он надеялся привлечь к заговору великого князя Александра, подчинить его полностью своему влиянию, скомпрометировать наследника самим фактом участия в заговоре, убийством Павла расчистить Александру путь к престолу, обеспечить ему корону и затем превратить молодого императора в свою марионетку, прибегая при случае и к шантажу. Пален добился также, чтобы его супруга, Ю. И. Пален, подчинила своему влиянию великую княгиню Елизавету Алексеевну, жену наследника. Таким образом, по Шумигорскому, Пален не просто желал безопасности, а стремился править Россией после убийства Павла, используя молодого императора как ширму, камуфляж своей власти11.
      Очень энергичен был английский посол Чарлз Уитворт, сумевший за 12 лет своего пребывания в России установить прочные связи с русской аристократией, двором, гвардией. Роль английской дипломатии вообще и Уитворта в частности представляется огромной. Требовалось ли Англии губить Павла? Обратимся к фактам.
      К концу 1799 г. ее отношения с Россией резко ухудшились, одновременно наметилась возможность сближения России с Францией, причем Наполеон был в этом весьма заинтересован: готовясь к войне с Англией, он желал укрепить свои позиции на континенте. Павел видел, что крах антифранцузской коалиции и государственный переворот 18 брюмера открывали возможность покончить с революцией руками Наполеона. Предполагаемый русско-французский альянс весьма тревожил Лондон. Уитворт получил инструкции воспрепятствовать сближению Петербурга и Парижа. Депеши посла своему правительству12 являются основным источником по данному вопросу.
      Первоначально Уитворт попытался опереться на князя А. Б. Куракина и Е. И. Нелидову, а после их опалы - на графа Панина и О. А. Жеребцову, урожденную Зубову, родную сестру знаменитых братьев Зубовых, один из которых - Платон Александрович - был последним фаворитом Екатерины II. Английскому влиянию противостоял Ф. В. Ростопчин, личный враг Панина.
      Приняв решение сблизиться с Наполеоном, Павел I медлить не стал и, поскольку сближение с Францией почти автоматически означало ухудшение отношений с Англией, предпринял ряд соответствующих шагов. Посол Воронцов получил приказ покинуть Лондон13. 4 мая 1800 г. он представил лондонскому двору действительного статского советника Лизакевича, вверил ему посольский архив и уехал на континент. 17 сентября 1800 г. Лизакевич получил пакет: Ростопчин уведомлял его, что наложено эмбарго на все имущество англичан в России, и предлагал немедленно уехать. Лизакевич моментально собрался, занял в банке 250 фунтов, сам себе выписал паспорт на вымышленное имя, передал архив на хранение священнику Я. И. Смирнову и уже 18 сентября тайно покинул Лондон, рассчитывая уехать в Данию. Смирнов на запросы англичан должен был отвечать, что Лизакевич "уехал в деревню". 29 сентября 1800 г. Павел возложил на Смирнова обязанности поверенного в делах. Это был откровенный эпатаж, тем более что никаких верительных грамот Смирнов не получил. Лондон не признал его полномочий, за священником был учрежден тайный надзор. Смирнов доносил: "Если двинусь - посадят в тюрьму"14. Итак, к осени 1800 г. Россия и Англия находились уже на грани разрыва дипломатических отношений.
      С 1800 г. Пруссия, а затем и Дания призывали Россию к восстановлению "Северного аккорда", то есть к восстановлению "декларации о вооруженном нейтралитете" (1780 г.), имевшей ярко выраженную антианглийскую направленность15. Попытки возродить "Северный аккорд" вызвали в Лондоне негодование.
      Случай заставил Павла I поторопиться с принятием соответствующего решения. 13 июня 1800 г. при входе в Ла-Манш англичане остановили караван датских торговых судов, следовавших под конвоем военного фрегата "Фрея" во главе с капитаном Крабе, потребовав осмотра судов на предмет поиска контрабанды. Крабе с негодованием отказался выполнить это требование. Англичане открыли огонь, и после 25-минутной бомбардировки "Фрея" спустила флаг и была захвачена англичанами. Пиратская акция вызвала в Копенгагене резкую реакцию. По поручению своего правительства датский посол в России граф Розенкранц 8 августа донес о пиратстве англичан Павлу I. Одновременно он зондировал почву, выясняя, до какой степени Дания может рассчитывать на помощь России. Павел Петрович соглашался принять под свое покровительство нейтральную торговлю, но выставил два условия. Во-первых, Дания брала на себя обязательство "разделить взгляды России" на этот счет, то есть следовать в кильватере русской внешней политики. Во-вторых, он желал, чтобы к декларации присоединились Швеция, Пруссия и, возможно, Турция.
      2 октября 1800 г. Павел утвердил записку Ростопчина, излагавшую новые принципы русской внешней политики. В частности, об Англии в ней говорилось: "Англия среди повсеместных своих успехов, возбудя зависть всех кабинетов своею алчностью и дерзким поведением на морях... не могла сохранить ни одной из политических связей своих... Вооружила угрозой, хитростью и деньгами все державы против Франции и выпускала их на театр военных действий единственно для достижения своей цели; овладела тем временем торговлею целого света и, не довольствуясь и сим, присвоила себе право осматривать корабли всех земель и, наконец, дерзнула завладеть Египтом и Мальтою"16.
      Противостояние Англии и сближение с наполеоновской Францией становились после одобрения записки Ростопчина принципиальным направлением русской внешней политики. Конфликт с Англией стремительно нарастал. 4 декабря 1800 г. Россия подписала с Данией конвенцию о втором вооруженном нейтралитете; 6 января 1801 г. - аналогичное соглашение с Пруссией. Принципы вооруженного нейтралитета формулировались много жестче, чем при Екатерине II: если командир конвоя заявлял, что контрабанды нет, осмотр невозможен. В этих документах отразилось стремление Павла бороться пока с Англией посредством "общеизданных и общепринятых юридических норм"; к таковым относилось и эмбарго на английские товары.
      Первое эмбарго, введенное еще 25 августа 1800 г., продержалось всего три дня. Очевидно, этим лишь демонстрировалась готовность России к таким мерам. Второе эмбарго вводилось 23 октября как реакция России на захват англичанами Мальты. Английские магазины в Петербурге опечатывались, английские купцы обязывались представить опись своего имущества и капиталов - "имения своего балансы". 19 ноября последовал указ о "невпуске английских кораблей в Россию", 22 ноября - указ о приостановлении выплаты долгов англичанам, а для расчетов с ними учреждались ликвидационные конторы в Петербурге, Риге и Астрахани. Суда англичан были задержаны в Кронштадте, экипажи сосланы в Тверь, Смоленск и другие города. Английский консул А. Шерп вынужден был организовать покупку кибиток, теплого платья, давать деньги, а в Лондон секретно сообщал, что "положение дел достигло крайних пределов и в скором времени должно измениться"17.
      Параллельно шло сближение России с извечным врагом Англии - Францией. С августа 1800 г. шли интенсивные переговоры, в ноябре Павел посоветовал маркизу Траверсе быть готовыми бороться с Англией. Одновременно принимались энергичные меры по укреплению Кронштадта и мобилизации балтийского флота. Русские послы, аккредитованные при европейских дворах, получили принципиальное указание энергично противоборствовать англичанам. Генерал П. К. Сухтелен, имевший от государя поручение осмотреть действующие российские крепости и разработать план строительства новых, получил письмо лично от Павла Петровича - предписание принять меры для защиты Соловецкого монастыря. Адмиралу Макарову Павел I повелел: "Извольте отправиться в Ревель и принять в команду свою ревельское отделение флота; вооружив оное, с поспешностью выйти на рейд и расположиться в линии так, чтобы быть готову по теперешним обстоятельствам. Буде бы англичане вздумали сделать каковое покушение на Ревель, или Кронштадт, или иное место, чтоб быть во всякой готовности сему воспрепятствовать. Павел". Одновременно предпринималась подготовка к походу на Индию, то есть туда, как выразился Павел, "где удар им может быть чувствительнее и где меньше ожидают". Кроме того, в письме от 15 ноября 1800 г. Павел, обращаясь к Наполеону, просил последнего "сделать что-нибудь на берегах Англии"18.
      Естественно, Лондон должен был принять ответные меры; суровость их нарастала как снежный ком. Из Лондона выслали русского генерального консула Бакстера, просидевшего на этом месте 30 лет. 5 декабря 1800 г. в Портсмуте задержано русское судно "Благонамеренный", что стало поводом для общего эмбарго, а с 11 января 1801 г. английское эмбарго было распространено на датские и шведские суда. 28 февраля 1801 г. английская эскадра во главе с адмиралами Паркером и Нельсоном отправилась на Балтику для атаки 12 русских военных судов, зимовавших в Ревеле19. Но Англии не нужна была война с Россией. Во-первых, успех был проблематичен, а победа, учитывая географические условия, вообще невозможна, по крайней мере силами британского флота. Во-вторых, война превращала, как выражался Ростопчин, мировую торговлю в лотерею, что весьма существенно ущемляло интересы Англии. В-третьих, русско-французский союз, неминуемо укреплявшийся в ходе русско-английского конфликта, нес смертельную угрозу для Британской империи. В силу этого экспедиция Паркера и Нельсона выглядит более демонстрацией военной мощи Англии, нежели масштабной военной операцией. Противостоять франко-русскому союзу у Лондона просто-напросто не хватало ресурсов. Английское правительство вынуждено было искать иные пути для защиты британских интересов, помимо вооруженного конфликта.
      Зная личные качества российского императора Павла I, английское правительство воздерживалось от дипломатических средств давления. Едва ли не единственную возможность предотвратить смертельно опасное для Британии русско-французское сближение и остановить эскалацию конфликта России с Британской империей открывало устранение Павла Петровича от власти, и именно путем заговора, так как легитимных средств для этого не имелось. При этом гарантированный успех англичанам могло принести только цареубийство, так как ограничение, к примеру, власти Павла аристократической конституцией или даже его тюремное заключение ни в малейшей степени не достигало цели. Требовалась также уверенность в проанглийской ориентации наследника. Такая уверенность у английской дипломатии, похоже, была и, как показали дальнейшие события, не напрасно.
      Отсюда и проистекает активность Уитворта по сколачиванию антипавловского заговора. Английский посол, естественно, обратил свое внимание на Н. П. Панина и вице-адмирала О. М. де Рибаса. Граф Никита Петрович - убежденный англоман, сторонник аристократической конституции, близкий наследнику человек. О нравственных качествах Панина современники были невысокого мнения. Его считали человеком холодным как лед, эгоистом. В письме Воронцову Ростопчин писал: поведение Панина "заслуживает презрения честных людей и удивления негодяев. По законам его следовало бы повесить"20. Более хитер и непроницаем де Рибас, поседевший, по словам Шумигорского, в предательстве и придворных интригах, уверенный, что, какие бы изменения ни произошли, он сумеет извлечь из них пользу для себя21. Когда Уитворт уехал из Петербурга, Панин хлопотал, чтобы на его место был назначен некто Гарлике, единственный из английских дипломатов, которому Панин мог доверять лично. Таким образом, Панин приобрел для Лондона такое значение, что мог уже влиять на выбор посла Англии в России22.
      Согласимся с Шумигорским, что против разрыва с Англией выступали: весь дипломатический корпус (а так как послы назначались из наиболее родовитых фамилий - то русская аристократия в целом, а также контролируемые ею двор, гвардия и т.п.); многочисленные эмигранты-французы, ненавидевшие свою революционную родину; католическое духовенство; Вюртембергское семейство, в частности, родные братья императрицы; правительство и министры; наконец сама Мария Федоровна. Настроения общества, таким образом, определились не в пользу Павла Петровича.
      Принято к тому же считать, что конфликт с Англией больно ущемлял экономические интересы русского дворянства, сбывавшего продукцию своих имений прежде всего в Британию. Советские историки полагали, что русское дворянство, опасаясь за свой карман, дружно выступило против конфликта с Англией, а следовательно, и против сближения с Францией.
      И все же вопрос о причинах заговора разрешим лишь в плоскости отношения дворянства (прежде всего столичного) к своему монарху. Необходимо разобраться, почему гвардейское офицерство и петербургское чиновничество так ненавидели Павла I. Сами участники цареубийства, как и многие современники, пытаясь оправдать расправу над Павлом, изображали его сумасшедшим. А. Ф. Ланжерон приводил слова П. А. Палена об "исступленности безумия" государя. Уитворт доносил в Лондон, что император "в буквальном смысле лишился рассудка". Мысль о безумии императора обосновывается во многих мемуарах. Еще с 1762 г., с почина Екатерины II, в обществе формировалось негативное отношение и к способностям Павла и к его душевным качествам. Уничижая сына, пытались возвеличить мать. Язвительные насмешки, сплетни, зачастую откровенно вздорные, - все было пущено в ход. Участие в заговоре не к лицу лояльному дворянину, поэтому тезис о сумасшествии Павла появился весьма кстати. М. Леонтьев писал в мемуарах: "Нельзя было не убить Павла, ибо тогда следовало его представить перед Синодом и Сенатом и доказать, что он сумасшедший, что было бы весьма затруднительно"23. Из посылки о душевной болезни государя не просто выводилось оправдание событий 11 - 12 марта, но и ставилось под сомнение само наличие заговора. Речь шла всего лишь об изоляции от общества больного, сумасбродного тирана: так как в России не имелось закона о регентстве и Павла нельзя было лишить престола на легальном основании, то оставалось, мол, только убийство.
      Целью заговора называли спасение отечества, изнемогавшего под гнетом тирании Павла. "Весь государственный и правовой порядок был перевернут вверх дном, - писал о его правлении А. М. Тургенев, - все пружины государственной машины были поломаны и сдвинуты с мест, все перепуталось"24. Эта мысль дополнялась тезисом об огромной опасности, угрожавшей императорской фамилии (прежде всего наследнику, Александру Павловичу), которую возможно было спасти лишь одним путем - "избавив мир от чудовища".
      Современники признавали в качестве причин заговора и цареубийства также недовольство в армии и гвардии "гатчинскими" порядками, жестокий цензурный гнет, разрыв с Англией. Осторожно намекалось на важную "идеологическую" причину - желание конституции. В этом случае заговор имел целью, если верить мемуаристам, не просто убийство или отречение Павла, но введение конституции, якобы гарантированное Александром25.
      Рассуждая о причинах гибели Павла I, историки дополнили выводы мемуаристов важными положениями о неудачной сословной политике государя (нарушение статей Жалованной грамоты 1785 г., репрессии против офицерского корпуса, политическая нестабильность, ослабление гарантий дворянских свобод и привилегий), о сближении с Наполеоном, наконец, о принципиальной неспособности Павла Петровича управлять империей26. Однако любая конкретная акция Павла I не объяснит его гибель, ибо сама есть производное от обшей направленности его политики и ее идеологического обоснования. Утвердившееся в дореволюционной историографии мнение о том, что кардинальной причиной заговора является ущемление монархом общедворянских интересов, также мало что объясняет - ведь российское самодержавие всегда в той или иной степени ограничивало и общеклассовые и личные интересы дворян, причем никем не доказано, что эти ограничения при Павле были сильнее, чем при Петре Великом, Анне Ивановне или Николае I.
      По мысли М. М. Сафонова, к дворцовому перевороту 11 марта привело установление Павлом I "военно-полицейского режима": усиление деспотических приемов в государственном управлении вызвало раздражение и "известную неудовлетворенность столичного дворянства". Прежде "самодержавие послушно выполняло волю господствующего класса" и дворянство "не думало ни о каких конституционных преобразованиях". Но затем "абсолютизм всем ходом социально-экономического развития был вынужден... робко поставить под сомнение незыблемость дворянских привилегий" и "господствующий класс стал сознавать необходимость определить пределы самодержавной власти". Ввиду непригодности павловских методов разрешения внутриполитических противоречий выдвинулась "проблема аристократической конституции"27. То есть основная причина заговора, по мнению, М. М. Сафонова, есть отказ самодержавия "послушно выполнять волю господствующего класса". Но едва ли можно назвать такие периоды русской истории, когда самодержавие "послушно" выполняло волю дворянства. Объяснить заговор изменением методов проведения политики правительством Павла I также невозможно хотя бы потому, что эти методы не несут в себе ничего качественно нового, ничего такого, чего не было в России ранее.
      Другое понимание причин заговора находим у М. Н. Покровского28. Признавая, конечно, что самодержавие выражает интересы господствующего класса феодалов, он указывал на то, что, когда вся полнота власти сосредоточена в руках государя, то уже в силу этого большое значение приобретают его политические идеалы и личные пристрастия. С развитием бюрократии, когда на место ненадежных вассалов приходят надежные чиновники, сфера приложения личной власти монарха расширяется. Чем богаче монархия, тем больше на окружение венценосца влияют не классовые соображения, а корысть. И тогда личные конфликты дворянина и монарха разрешаются только личным путем. Следовательно, нет нужды ссылаться на какое-то особое ущемление общедворянских интересов при Павле 1 или политический конфликт между дворянством и императором.
      Деспотизм императора оставался узколичным. В заговоре против Павла принципиальная сторона отсутствовала (несмотря на последующие заявления о необходимости спасения государства, дворянства, императорской фамилии и т.п.). Заговорщиками руководил исключительно корыстный интерес, желание либо сохранить, либо приобрести теплое местечко. Сказались, видимо, и традиции дворцовых переворотов 1725 - 1762 гг., хотя по своей сути, да и технике заговор 1801 г. отличается от переворотов XVTII в., на что указывал Окунь29. А. И. Герцен полагал, что 11 марта не имело никакого значения для русского освободительного движения: "Это семейная история или личное дело между Павлом и любовниками его матери, отдаленными от службы и преследуемыми из мести. Это (заговор. - Ю .С.) было делом спасения для таких людей"30.
      В пьесе "Павел I" Д. С. Мережковский блестяще показал, какие разные люди участвовали в заговоре, как тесно переплелись идеи борьбы с самовластием (их носителями автор считал Н. И. Бибикова и Ф. П. Уварова) с пьяным ухарством массы гвардейских офицеров, готовых на любую подлость, лишь бы сделать карьеру31. Заговорщики исходили из личных амбиций, но стремились придать своему конфликту с императором общественное звучание, выступая от имени всего стотысячного русского дворянства. Разумеется, отношения монарха с господствующим классом-сословием в конце XVIII в. изменились, отчасти в силу личных качеств Павла Петровича, но не настолько, чтобы дать основание для вывода об ущемлении общих интересов "благородного сословия". Что касается предположений о попытках ограничить самодержавие аристократической конституцией, то Панин - единственный из видных участников заговора, кто мог вынашивать такую идею, однако с декабря 1800 г. он находился в ссылке и фактически отошел от руководства событиями. Встречается утверждение, будто и П. А. Пален желал введения конституции, но это ничем не подтверждено и представляется сомнительным.
      Инициатором, застрельщиком заговора выступил, похоже, Уитворт. Ему принадлежит сомнительная честь трансформации антипавловских настроений в обществе в нечто куда более конкретное. Он же обеспечил, по всей вероятности, контакт Палена с Паниным. Трудно сказать, когда именно Пален и Панин соединили свои усилия, но летом 1800 г. их альянс налицо. Панин, человек очень осторожный, афишировать их связь не желал. Поэтому они поддерживали контакт через Уитворта и его любовницу Жеребцову, урожденную Зубову. По свидетельству некоего Злобина, Жеребцова выходила из дома Палена то в крестьянской одежде, то с подвязанной бородой, то в нищенском платье32. Очень скоро заговорщики пришли к мысли привлечь к заговору Александра Павловича. Помимо связанных с этим личных планов Палена, были и другие мотивы: участие Александра придавало акции некое подобие законности, угроза возмездия отступала, появлялась надежда на милости в случае успеха, наконец, щедрым дождем пролились бы английские субсидии.
      Александра Павловича современники и историки считали уникальным мастером двойной игры. Вот одно из многочисленных высказываний на этот счет: "Русский царь был искусным комедиантом... Наполеон иногда тоже разыгрывал комедии, но по сравнению с Александром он был просто дилетантом"33. В. М. Далин опубликовал письмо Александра своему воспитателю швейцарцу Лагарпу от 27 октября 1797 г. (заметим, что Павел на троне - менее года. По мнению историка, подлинное письмо было уничтожено Николаем I, но сохранилась копия). Вот что писал цесаревич и наследник: "Мой отец, вступив на престол, хотел все реформировать. Начало было действительно довольно блестящим, но затем пошло все иначе. Все пошло прахом. И без того большой беспорядок только еще увеличился... Невозможно перечислить все безумие, которое совершается. Моя бедная родина находится в неописуемом состоянии: земледельцы измучены, торговля стеснена, личная свобода и благосостояние уничтожены; вот картина России; Вы можете судить, как страдает от этого мое сердце. Вы знаете мое постоянное намерение, мое стремление уйти. Но сейчас я не вижу возможности это осуществить, несчастное положение моего Отечества повернуло мои мысли в другом направлении.
      Я думаю, что если когда-нибудь придет мой черед править, будет гораздо лучше, чем уехать, трудиться над тем, чтобы сделать мою страну свободной и предохранить ее от того, чтобы стать игрушкой в руках безумцев. Это рождает во мне тысячи мыслей, и я прихожу к выводу, что это будет лучший вид революции, осуществляемой законной властью...
      ...Пусть небо позволит нам завершить все, сделать Россию свободной и предохранить ее от всяких покушений деспотизма и тирании. Вот мое единственное желание, и я охотно отдам все свои силы и свою жизнь во имя этой столь дорогой для меня цели"34.
      Критика павловского курса цесаревичем - ясная и недвусмысенная; путь же от критики режима к заговору против его главы оказался для Александра очень краток. По свидетельству великой княгини Елизаветы Алексеевны, Александр довольно рано, еще с 1798 г., пришел к убеждению в необходимости изменить характер своего поведения по отношению к отцу. Внешне оставаясь любящим сыном, он стремился сосредоточить на себе надежды всех недовольных. Это положение разделяли и Шумигорский, и Эйдельман, и Окунь, и многие другие. Итак, заговорщикам был нужен наследник, Александру нужны заговорщики, готовые расчистить ему путь к престолу.
      Панин и Пален начали с Александром осторожную переписку. Александр имел с графом Никитой Петровичем конспиративное свидание в бане, куда Панин пришел с пистолетом в кармане. Тема переговоров при встрече: регентство Александра при якобы сумасшедшем Павле35. Однако 15 ноября 1800 г. Панин был уволен с поста вице-канцлера, а 18 декабря вовсе отставлен от службы с приказом выехать из Петербурга. Сохранилось собственноручное распоряжение Павла I от 29 января 1801 г.: приказано "отослать гр. Панина подальше, чтобы ни языком, ни пером не врал". 7 февраля 1801 г. приказание продублировано: "Распорядиться с гр. Паниным как с лжецом и обманщиком"36.
      На первый план вышел де Рибас. С 14 декабря Павел приблизил его к себе, назначил помощником Кутайсова, сделал докладчиком по морским делам. Милости, пролившиеся на де Рибаса, должны были бы радовать заговорщиков, но, хорошо зная его, они понимали, что он оказался перед трудным выбором: не лучше ли милости Павла, чем полумифические и, возможно, эфемерные плоды заговора. А тут еще де Рибас, итальянец по национальности, близко сошелся с патером Грубером, резидентом Наполеона в России, будущим главой ордена иезуитов. Это испугало заговорщиков, тем более что им стало известно о содержании бесед Грубера с де Рибасом. Требовались срочные меры, поскольку все знали "предательскую натуру" де Рибаса и были уверены, что он не устоит перед искушением. Через две недели, на пятидесятом году жизни, де Рибас заболел странной болезнью. Панин не отходил от умирающего ни на шаг. К больному не пускали даже Грубера, опасаясь откровенной исповеди. По преданию, сообщенному М. Н. Лонгиновым, де Рибасу по ошибке поднесли "вредное лекарство" и он отдал Богу душу37.
      Уезжая из Петербурга, Панин оставив заговор в зачаточном виде, но в надежных руках. Надо полагать, его опала и отъезд благоприятно сказались на подготовке заговора, так как все противоречия между Паниным и Паленом (например, в вопросе о регентстве, о принятии конституции и т.п.) оказались снятыми. Пален, верный своей "фифигологии" (его собственное словцо, образованное от слова "фига"; смысл его в наиболее общем понимании: цель оправдывает средство, все средства хороши), не разделял панинских иллюзий о Сенате, регентстве, конституции и прочем. Он - за переворот, и ему нужен был Александр как гарант и в случае удачи, и в случае неуспеха. С Паленом Александру пришлось труднее, чем с Паниным, так как нельзя уже было, как заметил сам Пален, "слушать, вздыхать и не обещать ничего".
      Четыре года спустя после описываемых событий Пален откровенно рассказывал Ланжерону о дальнейших своих контактах с Александром: "Я решился, наконец, пробить лед и высказать ему открыто, прямодушно то, что мне казалось необходимым сделать. Сперва Александр был, видимо, возмущен моим замыслом... Я не унывал, однако, и так часто повторял мои настояния, так старался дать ему почувствовать настоятельную необходимость переворота, возраставшую с каждым новым безумствием, так льстил ему или пугал его насчет его собственной будущности, представлял ему на выбор - или престол, или же темницу, и даже смерть, что мне наконец удалось пошатнуть его сыновнюю привязанность и даже убедить его установить с Паниным и со мной средства для достижения развязки, настоятельность которой он сам не мог не осознавать. Но я обязан, в интересах правды, сказать, что великий князь Александр не соглашался ни на что, не потребовав от меня предварительного клятвенного обещания, что не станут покушаться на жизнь его отца; я дал ему слово: я не был настолько лишен смысла, чтобы внутренне взять на себя обязательство исполнить вещь невозможную; но надо было успокоить щепетильность моего будущего государя, и я обнадежил его намерения, хотя был убежден, что оно не исполнится. Я прекрасно знал, что надо завершить революцию или уж совсем не затевать ее... Императору внушили некоторые подозрения насчет моих связей с великим князем Александром; нам это было небезызвестно. Я не мог показываться к молодому великому князю, мы не осмеливались даже говорить друг с другом подолгу, несмотря на сношения, обуславливаемые нашими должностями; поэтому только посредством записок (сознаюсь - средство неосторожное и опасное) мы сообщали друг другу наши мысли и те меры, какие требовалось принять; записки мои адресовались Панину, великий князь Александр отвечал на них другими записками, которые Панин передавал мне: мы прочитывали их, отвечали на них и немедленно сжигали. ...Когда великого князя убедили действовать сообща со мной - это был уже большой выигрыш, но еще далеко не все: он ручался мне за свой Семеновский полк"38.
      Записки Ланжерона хорошо известны; редкая работа историка, повествующая о цареубийстве 11 марта, обходится без этого свидетельства. Но толкуют его зачастую тенденциозно. Толкование сводится к следующему: Пален, бесспорно, умный человек, хитрый, решительный и необыкновенно находчивый, стремясь сохранить и даже приумножить все благоприобретенное им на службе, привлек к заговору невинного агнца Александра, человека прекраснодушного и далекого от мирской юдоли; настаивает на переписке с ним, собирает на наследника компромат, надеясь воспользоваться им в будущем.
      При этом для многих участие Александра в заговоре - не тайна. Сам Пален старательно афишировал участие наследника. Мария Федоровна была убеждена в этом. Не была секретом и переписка Александра с Паниным и Паленом. Вскоре после заговора удаленный от дел Ростопчин писал князю Цицианову, что у него в руках был такой автограф Александра, что если бы он поднес его Павлу I, то великому князю грозила бы страшная участь. Автографы писем Александра были и у Панина; должно быть, и хитрый Пален не все письма сжег. Они рассматривались как взаимная гарантия, исключавшая измену39. Таким образом, чаще всего современники-мемуаристы, а за ними и поколения историков рассматривали Александра как жертву происков заговорщиков, прежде всего Палена.
      Однако события 11 - 12 марта и скорая расправа Александра с заговорщиками заставляют сильно усомниться в такой трактовке событий. Во-первых, Александр смог удержаться в тени вплоть до смерти отца; он сумел не принять участия в кровопролитии не только на деле, но и на словах. Во-вторых, Александр смог выдержать ожесточенную, хотя и кратковременную борьбу за власть с императрицей Марией Федоровной. Вынужденная отказаться от власти в полном объеме, она начала борьбу за влияние на сына и за место вдовствующей императрицы40. О своем "праве на расплату" Мария Федоровна напоминала постоянно, но, будучи хорошо осведомленной об истинном положении дел, подчеркивала, даже несколько нарочито и назойливо, ангельскую сущность своего старшего сына. В письме к надежному другу С. И. Плещееву императрица писала: "Сердце мое увяло, душа моя отягощена, но я не ропщу на определение промысла; я лобызаю руку, меня поражающую. Оплакиваю мужа моего... но чувствую всю обширность своих обязанностей: они огромны, но небо подает мне силу, чтобы их выполнить... Добрый мой сын поступает относительно меня как ангел... Мне оказывают участие и приверженность, глубоко меня трогающие, стараются особенно выразить любовь ко мне. О, я это чувствую и ценю, и в свою очередь всем сердцем предана нации"41. Желание Александра Павловича "искупить вину" перед "страдалицей", вполне оправданное в глазах общества, открывало перед новым императором широкую возможность избавиться от участников заговора, которые не только много знали, но и на многое претендовали. В-третьих, скорая и суровая опала всех участников заговора доказывает, что Александр Павлович созрел не только для престола, но и для самостоятельного правления. Пален захотел тягаться с юным Александром в умении вести интригу - и проиграл. Расчистив Александру путь к престолу, взяв на себя самую тяжелую и опасную часть заговора (исключая непосредственно убийство Павла), Пален после 11 марта ясно осознал, что он вполне беспомощен перед юным императором, и принял свою высылку из Петербурга стоически и без всякого ропота, вполне осознавая свой проигрыш. Обнародовать имевшиеся у него компрометирующие Александра как наследника данные Пален не мог - последователя "фифигологии" перспектива лишиться головы прельстить не могла. Его удаление - лучший исход как для самого Палена, так и для Александра, не желавшего, понятно, начинать свое царствование с кровавой расправы над людьми, обеспечившими ему корону.
      Кстати, и в дальнейшей деятельности молодого императора легко можно найти стремление не доводить дело до ущемления как дворянских, так и английских интересов. В борьбе за власть Александр вполне продемонстрировал силу духа и неуступчивую твердость. Достаточно сказать, что в самый день заговора Александра по требованию Павла привели к повторной присяге на верность. Александр присягнул не моргнув глазом, прекрасно понимая, что следующего утра в жизни его отца уже не будет.
      Правомерно признать в Александре гения интриги. Он добился цели - императорской короны, оставаясь в глазах современников и участников событий если не в стороне от заговора ("все знали всё", как заметил мемуарист), то хотя бы над ним. Хорошо зная решительность и беспощадность Палена, вполне осознавая английские интересы в деле заговора, он противился на словах цареубийству, понимая, что других вариантов развития заговора не может быть, ибо они не удовлетворят никого: ни Палена, ни англичан, ни его самого. Когда же Мария Федоровна заявила о своих претензиях на власть, то была поставлена Александром на место со всей возможной решительностью и энергией. Других же соперников не нашлось...
      Вместе с Александром торжествовала Англия. 5 мая 1801 г. адмирал Нельсон писал: "Мы еще не знали о смерти Павла, мое намерение было пробиться к Ревелю, прежде чем пройдет лед у Кронштадта, дабы уничтожить 12 русских военных кораблей. Теперь я пойду туда в качестве друга"42. Курьер от Александра I прибыл в Лондон 1 апреля, но о воцарении Александра было в Лондоне уже хорошо известно. Весьма показательно сообщение Н. А. Саблукова: любовница Уитворта Жеребцова с точностью до дня предсказала убийство Павла I и после 11 марта немедленно выехала в Лондон43. Ф. Ф. Вигель был глубоко прав, подчеркнув: "Англия без угроз губит Павла"44. Александр I так и не решился на противостояние Англии в течение всего своего царствования.
      Дореволюционные историки, стоявшие на монархических позициях, осуждали заговор (исключение - Н. М. Карамзин) и уже в силу этого не желали признавать очевидную для современников роль Александра в событиях 11 марта45. Советские авторы, полагая, что "просвещенный абсолютизм" Екатерины II был частично возрожден Александром, и усматривая в нем едва ли не оптимальный путь развития для феодальной России, не придавали большого значения участию наследника в событиях 11 - 12 марта. В лучшем случае (как это делал Эйдельман) признавали сам факт участия наследника в заговоре, видя в нем жертву интриг Палена, Панина, Уитворта и др.46 Лишь Окунь в своей незаконченной статье сосредоточил внимание на роли Александра47.
      Современники свидетельствовали, что не было недостатка в офицерах, желавших принять участие в заговоре. Ланжерон заметил: "Офицеров очень легко было склонить к перемене царствования, но требовалось сделать очень щекотливый, очень затруднительный выбор из числа 300 молодых ветреников и кутил, буйных, легкомысленных и несдержанных"48. А. Б. Лобанов-Ростовский сделал дополнительные примечания к запискам А. Коцебу и попытался назвать фамилии наиболее видных участников заговора. Среди них: братья Зубовы, Беннигсен, командир Преображенского полка генерал-лейтенант П. А. Талызин, командир корпуса кавалергардов генерал-лейтенант Ф. П. Уваров, генерал-лейтенант И. И. Вильде, полковой адъютант Преображенского полка поручик А. В. Аргамаков, полковник князь В. М. Яшвиль, полковник Измайловского полка В. А. Мансуров, капитан Измайловского полка А. И. Талызин, командир Семеновского полка генерал-майор Л. И. Депрерадович, генерал-майор Н. М. Бороздин, полковник Измайловского полка Н. И. Бибиков и др.49 Общая численность заговорщиков достигала 60 человек (Саблуков полагал, что заговорщиков было 180 человек, а Ланжерон - даже 300), хотя о заговоре знало, конечно, большее число лиц50.
      Сановная аристократия, за редким исключением, не приняла участия в заговоре, как не принял в нем участия и рядовой состав гвардейских полков. Персональный состав заговорщиков, отсутствие каких-либо программных установок косвенно подтверждают вывод о личной заинтересованности каждого. Очевидно, Павел подозревал о готовящемся против него заговоре и участии в нем Александра. Княгиня Д. Х. Ливен свидетельствует, что Павел, увидев на столе у старшего сына книгу "Смерть Цезаря", нашел историю Петра, раскрыл на странице, описывающей смерть царевича Алексея, и велел Кутайсову отнести наследнику51. Дело не ограничилось намеками. 11 марта в 8 часов Александр и Константин были приведены к повторной присяге на верность. Павел и Палену говорил о заговоре, требовал принять надлежащие меры, но поддался лицемерным заверениям ближайшего вельможи.
      Мемуары современников - единственный источник о событиях ночи на 12 марта 1801 года. Однако лишь один из авторов, Беннигсен, был не просто свидетелем, а участником разыгравшейся трагедии. Удивительные разночтения и противоречия, встречающиеся в мемуарах, объяснимы многочисленными слухами и сплетнями, циркулировавшими в обществе. Многим авторам казалась лестной сама принадлежность к кругу посвященных, и они, нимало не смущаясь, давали свое толкование ходу событий, ссылаясь на свидетельства крупных участников заговора.
      В полночь заговорщики, в изрядном подпитии после ужина у П. А. Талызина, проникли в Михайловский замок, но до спальни Павла дошли лишь 10 - 12 человек. Воспоминания современников по-разному описывают императора в его последние минуты. Он деморализован, едва может говорить (по А. Ф. Ланжерону, А. Н. Вельяминову-Зернову, А. Чарторыскому, Э. фон Веделю), он сохраняет достоинство (по Саблукову) и даже встречает заговорщиков со шпагой в руке. Дальнейшие события той ночи мемуары рисуют также исключительно противоречиво. Большинство версий проанализировал Эйдельман52. Должно быть, никогда не удастся воспроизвести доподлинные события, отделив их от вымыслов. Вот один из множества вероятных вариантов.
      В спальню первоначально проникли несколько заговорщиков. По данным фон Веделя, это Платон Зубов, Беннигсен и еще четверо офицеров; остальные подошли позднее. Беннигсен заявил, обращаясь к императору: "Вы арестованы". Эту же фразу повторил Зубов. Павел Петрович сухо ответил: "Арестован? Что же я сделал?" - и больше не произнес ни слова. К. Г. Гейкинг сообщает, что Зубов начал читать манифест об отречении Павла, но голос его дрожал и срывался. Беннигсен потребовал подписать бумагу. Павел, "кипя от гнева", отказался. Саблуков свидетельствует, что спор императора с Платоном Зубовым продолжался не менее получаса, пока рассвирепевший силач Николай Зубов не ударил Павла табакеркой в висок. Впрочем, сам Саблуков признавал, что есть и другая версия: государь первым ударил Зубова, а тот лишь ответил. Камердинер Зубова "прыгнул ногами на живот" Павла. Император отчаянно сопротивлялся. Аргамаков даже ударил его рукоятью пистолета по голове, а когда Павел пытался подняться, новый удар нанес Яшвиль. Падая, император расшиб голову о камин. Его душили шарфом, топтали ногами, рубили саблями (остались глубокие раны на руке и голове). Разгоряченные вином заговорщики глумились над трупом, Николай Зубов даже вынужден был их остановить. В качестве орудия убийства фигурируют чаще всего шарф офицера Скарятина (Яшвиля, Аргамакова, самого Павла) или табакерка Зубова. Но кто нанес смертельный удар - неясно. Видимо, прав фон Ведель, утверждая, что "многие заговорщики, сзади толкая друг друга, навалились на эту отвратительную группу, и, таким образом, император был задушен и задавлен, а многие из стоявших сзади очевидцев не знали в точности, что происходит"53.
      Установка на убийство, как уже говорилось, имелась изначально. Пален, напутствуя заговорщиков, заявил: нельзя изжарить яичницу, не разбив яиц. Неясные свидетельства современников о том, что Павел должен был лишь подписать манифест о совместном правлении с Александром Павловичем, а в случае отказа подлежал заключению в Шлиссельбурге54, лишь подтверждают тщательность подготовки заговора. Пален и другие организаторы понимали, что одно дело заставить дворянина участвовать в низложении "сумасшедшего" императора и совсем другое - в цареубийстве. Манифест об отречении здесь был как нельзя кстати.
      12 марта, когда объявлено было о смерти Павла I, в Петербурге началось ликование, которое мемуаристы толкуют как всеобщее (одного шампанского продано на 100 тыс. рублей). В восторгах по поводу смерти императора лишь немногие современники адекватно оценивали ситуацию. Вот что писал Воронцов своему сыну Михаилу в апреле 1801 г., когда до Лондона докатились слухи о восторгах по поводу воцарения Александра: "Они счастливы, как никогда, вырвавшись из величайшего рабства, и воображают теперь, что они добились свободы и забывают об ужасном деспотизме, под которым они должны трепетать... Если теперешний государь добр, то эти люди уверены, что они теперь действительно свободны, и не помышляют о том, что тот же человек может измениться характером или же иметь преемником тирана. И теперешнее состояние страны не более, как временное прекращение тирании. Наши соотечественники подобны римским рабам во время сатурналий, после которых они снова впадали в прежнее рабство"55.
      Воронцов был прав в своем пророчестве. Царствование Александра породило декабризм. Событие 14 декабря 1825 г. - более масштабное и судьбоносное явление, чем заговор и цареубийство 11 марта 1801 г., знаменовавшее собой начало конца русской монархии. Тирания Александра была утонченнее деспотизма Павла, но от этого она не перестала быть таковой. Впрочем, прав был В. О. Ключевский, заметивший, что в обществе, утратившем чувство права, и такая случайность, как удачная личность монарха, могла сойти за правовую гарантию. Г. Р. Державин откликнулся на события марта 1801 г. торжественной одой на воцарение Александра Павловича:
      "Век новый! Царь молодой, прекрасный
      Пришел днесь к нам весны стезей.
      Мои предвестия велегласны
      Уже сбылись, сбылись судьбой.
      Умолк рев Норда сиповатый,
      Закрылся грозный страшный взгляд,
      Зефиры вспорхнули крылаты
      На воздух веют аромат".
      Эти строфы претендовали на то, чтобы передать общее впечатление от весны 1801 года. Думается, однако, что масштаб ликований по поводу смерти Павла Петровича сильно преувеличен современниками. Городские обыватели, солдаты петербургского гарнизона с безразличием отнеслись к воцарению Александра, по крайней мере в марте. Солдаты Преображенского полка отказались кричать "Ура!", когда им представили нового императора, а конногвардейцы - присягать, пока не увидят мертвое тело. Даже офицеры Конногвардейского полка с презрением отзывались о подобных восторгах, на этой почве возникло несколько дуэлей. Саблуков писал: "12 марта наглядно показало все легкомыслие и пустоту придворной и военной публики того времени"56. Лишь немногие из ближайшего окружения покойного императора да его личные слуги сохранили благодарную память о нем. Бывший кастелян Михайловского замка И. С. Брызгалов более 30 лет не снимал придворную ливрею, которую носил при Павле: малиновый мундир, шире и длиннее всякого сюртука, с золотыми позументами, бахромой и кистями57. Граф Н. П. Шереметев так и не смог расстаться с косой (ношение которой отменил Александр I), пока не навлек на себя неудовольствие нового государя58.
      12 марта был обнародован манифест, написанный Д. П. Трощинским. Император Александр Павлович обещал править "по уму и сердцу" августейшей бабки своей, Екатерины II. Тем самым царствование Павла I предавалось забвению, как бы вычеркивалось из российской истории. Манифест положил начало традиции, окружавшей своеобразным заговором молчания не только цареубийство и самую личность Павла Петровича, но и его недолгое царствование.
      Примечания
      1. Людовик XVIII в России. - Русский архив, 1877; ВЮРТЕМБЕРГСКИЙ Е. Юношеские воспоминания принца Е. Вюртсмбергского. - Там же, 1878; ЕГО ЖЕ. Достоверный рассказ о моих приключениях в 1801 г. В кн.: Время Павла и его смерть. М. 1903; ТУРГЕНЕВ А. М. Записки. - Русская старина, 1885, N 9 - 10; ДАШКОВА Е. Р. Записки. СПб. 1907; Из записок майора фон Веделя. В кн.: Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб. 1908; ТУЧКОВ А. С. Записки. СПб. 1908; ВИГЕЛЬ Ф. Ф. Записки. Т. 1. М. 1926; ГРЕЧ Н. И. Записки о моей жизни. М.-Л. 1930.
      2. ГЛАГОЛИН Б. С. Образ императора Павла. СПб. 1914, с. 14.
      3. ШИМАН Т. К истории царствования Павла I. Берлин. 1906; ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Император Павел I. СПб. 1907; БРИКНЕР А. Г. Смерть Павла I. СПб. 1907; НАЗАРЕВСКИЙ В. В. Царствование императора Павла I и походы Суворова в Италию и Швейцарию. М. 1910; МОРАН П. Павел I до восшествия на престол. М. 1912; КОРНИЛОВ А. А. Курс истории России XIX в. М. 1912; ЛЮБАВСКИЙ М. К. Царствование императора Павла I. В кн.: Три века. Т. 5. М. 1913; УСПЕНСКИЙ Д. И. Россия в царствование Павла I. Там же; ВАЛИШЕВСКИЙ К. Ф. Сын Великой Екатерины. СПб. 1914; ПЛАТОНОВ С. Ф. Лекции по русской истории. СПб. 1915.
      4. См., например: ЛЮТШ А. Русский абсолютизм XVIII в. М. 1910.
      5. БАРСКОВ Я. Л. Россия в 1801 г. М. 1903, с. 30.
      6. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 117.
      7. БОКОВА В. М. Переворот 11 марта 1801 г. и русское общество. - Вестник МГУ. Сер. История, 1987, N 4, с. 44.
      8. ОКУНЬ СБ. Борьба за власть после дворцового переворота 1801 г. В кн.: Вопросы истории России XIX - начала XX в. Л. 1983, с. 3; МАРГОЛИС Ю. Д. Окунь Семен Бенцианович. СПб. 1993, с. 22 - 23.
      9. ВОЗНЕСЕНСКИЙ СВ. Разложение крепостного хозяйства и классовая борьба в России в 1800 - 1860 гг. М. 1932, с. 78.
      10. КОЦЕБУ А. История заговора, который 11 марта 1801 г. лишил императора Павла престола и жизни, с изложением разных других относящихся к тому происшествий и анекдотов. СПб. Б.г, с. 42.
      11. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год. - Русская старина, 1913, т. 153, с. 47 - 49.
      12. Донесения Уитворта, хранящиеся в Лондонском государственном архиве, опубликованы В. Александренко (Император Павел I и англичане (извлечения из донесений Уитворта). - Русская старина, 1898, т. 96).
      13. Павел в письме к Воронцову от 13 апреля 1800 г. указывал: "Находя по малому числу настоящих дел, что присутствие ваше в Англии не совсем может быть нужно, позволяю вам употребить сие время на исправление здоровья вашего, для чего и отправляйтесь вы к водам на континент" (Император Павел I графу СР. Воронцову (копии писем). - Русский архив, 1912, кн. 3, стб. 401).
      14. Император Павел I и англичане, с. 100 - 101.
      15. О том, как ненавистна была Англии эта поддержка, оказанная США в войне за независимость, позволяет судить реляция из Лондона Воронцова Екатерине II, относящаяся к 1790 г.: "Еще и по сие время никто здесь не говорит о сих правилах вооруженного нейтралитета без совершенной злобы и невероятного негодования. Министерства, оппозиция, все морские офицеры - одним словом, вся земля попрекает за это Россию" (Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Материалы. Т. 2. Варшава. 1897, с. 247).
      16. Записка гр. Ф. В. Ростопчина о политических отношениях России в последние месяцы павловского царствования (Русский архив, 1878, N 1, с. 104 - 105).
      17. Император Павел I и англичане, с. 104.
      18. Русский архив, 1875, кн. 1, с. 10; Духовность русской культуры. Омск. 1994, с. 279 - 282; Россия и Восток: история и культура. Омск. 1997, с. 52 - 56.
      19. Император Павел I и англичане, с. 106.
      20. Письма гр. Ф. В. Ростопчина к гр. СР. Воронцову. - Русский архив, 1876, кн. 3, стб. 424.
      21. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год, с. 51.
      22. Архив князей Воронцовых. Т. 9, с. 109.
      23. ЛЕОНТЬЕВ М. Мои воспоминания, или События в моей жизни. - Русский архив, 1913, N 9. Стб. 319.
      24. ТУРГЕНЕВ А. М. Записки. - Русская старина, 1885, N 10, с. 320.
      25. См.: Цареубийство 11 марта 1801 г.; Время Павла и его смерть; Цареубийство, или история смерти Павла Первого. М. 1910; Убийство императора Павла I. Ростов-на-Дону. 1914.
      26. См. подробнее: ОКУНЬ СБ. Дворцовый переворот 1801 г. в дореволюционной литературе. - Вопросы истории, 1973, N 11.
      27. САФОНОВ М. М. Проблемы реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII-XIX вв. Л. 1988, с. 37 - 38.
      28. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Павел Петрович. В кн.: История России в XIX в. М. 1908.
      29. ОКУНЬ СБ. История СССР. Ч. 1. Л. 1974, с. 122.
      30. ГЕРЦЕН А. И. Полн. собр. соч. и писем. Т. 20. М. 1923, с. 215.
      31. МЕРЕЖКОВСКИЙ Д. С. Собр. соч. Т. 3. М. 1990.
      32. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год, с. 270.
      33. БЕРТИ Дж. Россия и иностранные государства в период Рисорджименто. М. 1959, с. 244.
      34. Цит. по: ДАЛИН В. М. Алексгшдр I, Лагарп и французская революция. В кн.: Французский ежегодник. 1984, с. 144.
      35. ШУМИГОРСКИЙ Е. С 1800 год, с. 226.
      36. Российский государственный исторический архив, ф. 1117, оп. 1, д. 57, л. 92.
      37. ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Грань веков. М. 1996, с. 206 - 207.
      38. Из записок графа Ланжерона В кн.: Цареубийство 11 марта 1801 года, с. 135 - 136.
      39. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год, с. 229.
      40. См. подробнее: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Императрица Мария Федоровна. Т. 1. СПб. 1892.
      41. Письмо императрицы Марии Федоровны к СИ. Плещееву. - Русский архив, 1869, стб. 1952 - 1953.
      42. Император Павел I и англичане, с. 105.
      43. Записки генерала Н. А. Саблукова о временах императора Павла I и о кончине этого государя. Лейпциг. 1902, с. 119.
      44. ВИГЕЛЬ Ф. Ф. Записки. Т. 1. М. 1926, с. 123.
      45. См. подробнее: Проблемы методики исторических наук. Омск. 1992, с. 61 - 89.
      46. ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Ук. соч., с. 327 - 340.
      47. ОКУНЬ СБ. Борьба за власть после дворцового переворота.
      48. Из записок графа Ланжерона, с. 133.
      49. Цареубийство 11 марта 1801 г., с. 370 - 372.
      50. Там же, с. XXV.
      51. Цареубийство 11 марта 1801 г., с. 225.
      52. ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Ук. соч., с. 305 - 326.
      53. Цареубийство 11 марта 1801 г, с. 169.
      54. Там же, с. 166.
      55. Архив князей Воронцовых. Кн. 17. М. 1880, с. 6.
      56. Записки генерала Н. А. Саблукова, с. 165.
      57. ВИГЕЛЬ Ф. Ф. Ук. соч. Т. 1, с. 122.
      58. ШЕРЕМЕТЕВ С. Из преданий о графе Н. П. Шереметеве. - Русский архив, 1896, стб. 508.
    • Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен
      Автор: Saygo
      Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен // Вопросы истории. 2007. - № 11. - C. 35-51.
      В истории российской дипломатии есть одно яркое имя, гораздо менее знакомое широкой общественности в нашей стране, но весьма известное на Западе, а также среди специалистов-международников. Эта женщина - Дарья, или Доротея Христофоровна Ливен (урожденная Бенкендорф), супруга Христофора Андреевича Ливена, посла Российской империи в Пруссии, затем, на протяжении двадцати двух лет, в Великобритании, родная сестра знаменитого шефа Третьего отделения Александра Бенкендорфа. В нее влюблялись ведущие европейские политики и дипломаты, августейшие особы, такие, как король Англии Георг IV, австрийский канцлер К. Меттерних; она была в дружеских отношениях и постоянной переписке с ведущими английскими политиками - лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином; на протяжении последних двадцати лет своей жизни - являлась спутницей ведущего французского политика, министра иностранных дел Ф. Гизо.
      Западных исследователей личность Д. Ливен привлекала с конца XIX в., когда стало доступно обширнейшее документальное наследие княгини. Незадолго до смерти она передала все свои бумаги одному из исполнителей ее завещания герцогу де Ноайю, который впоследствии передал всю коллекцию документов сыну княгини Павлу Ливену, являвшемуся, согласно завещанию, основным наследником. Затем этот архив достался старшему сыну Ливен Александру, который скончался в 1886 г., определив в завещании, что бумаги должны быть сохранены в запечатанном виде в течение пятидесяти лет и не публиковаться ранее. Павел и Александр умерли холостяками, внуков у Ливен не было. Бумаги долгое время хранились в Митау (Курляндия). Во время революции 1917 г. считались утраченными, однако, в 1932 г. были обнаружены в Государственной библиотеке Берлина, где хранились после вывоза их кайзеровскими войсками из оккупированной ими Курляндии. Наследники княгини Ливен вывезли их из Берлина, переправили в Брюссель, а затем продали в Британский музей. Туда же были переданы наследниками в дар имеющиеся у них письма1.
      Одной из первых книг, посвященных деятельности Ливен, явилась работа французского исследователя Э. Доде "Жизнь посланницы прошлого века. Княгиня Ливен"2. Это исследование охватывает весь период жизни и деятельности княгини Ливен и до сих пор не потеряло своей научной значимости. В целом, среди историков не сложилось единого мнения относительно деятельности и роли Ливен в дипломатии. "Английский период" ее жизни, связанный с пребыванием в Лондоне в 1812 - 1834 гг., оценивается в целом весьма позитивно как пик ее карьеры и влияния. По мнению известного английского исследователя Х. Темперли, "она была признанным лидером в английском обществе в течение почти двадцати лет, и никогда еще иностранка не получала сведения об английском обществе из первых рук и не обладала бы большим влиянием в нем"3. Работа Темперли до сих пор остается одним из авторитетных исследований, посвященных деятельности Ливен. В 1920-е годы автор имел возможность работать в советских архивах и впервые ввел в научный оборот большой массив документов, озаглавленных "Дневник" княгини Ливен, охватывающий период с 1825 по 1830 годы. Французский исследователь Ж. Ганото, опубликовавший переписку К. Меттерниха с Д. Ливен, отмечал ее неизменную преданность российским интересам, называя ее очень русской женщиной, в высшей степени привязанной к своей стране4.
      Что касается следующего этапа ее жизни, который можно назвать "французским" (1836 - 1857 гг.), то он в отечественной и зарубежной исторической науке освещен гораздо меньше. Оценка деятельности Ливен в Париже также весьма противоречива. Так, крупный французский исследователь М. Кадо в работе "Россия в интеллектуальной жизни Франции 1839 - 1856 гг." пришел к заключению, что Ливен не сыграла большой роли в русско-французских отношениях тех лет, и ее вряд ли следует рассматривать как влиятельную политическую фигуру. Кроме того, учитывая активные контакты Ливен с англичанами, Кадо полагал, что неизвестно, в чьих интересах - английских или российских, действовала княгиня5.
      С таким мнением вряд ли можно согласиться. Покинув в 1835 г. Россию после смерти двух младших сыновей и решив обосноваться в Париже, Ливен оказалась в немилости у российского императора, опасавшегося ее активной политической деятельности в столице Франции. Однако, несмотря на нерасположение Николая I, княгиня продолжала служить российским интересам. Не облеченная официальным статусом, не обладая официальными полномочиями, она смогла сохранить свое политическое влияние, а ее салон стал одним из самых влиятельных, куда стремились попасть ведущие французские политики и европейские дипломаты. Как отмечал английский дипломат Ч. Гревилл, "ее присутствие в Париже...должно быть очень полезным ее двору, поскольку такая женщина всегда умеет найти интересную и полезную информацию"6.


      В настоящее время личность Ливен стала привлекать внимание отечественных историков. Очень высокую оценку ее деятельность получила в статье О. Ф. Сакуна, отмечавшего, что внешнеполитическая активность княгини была общепризнанна и исключительна даже для супруги посла. По мнению автора, Ливен "была знаменита как динамичная и влиятельная жена посла ("амбассадриса") еще более и прежде всего как автор бесчисленных интересных писем видным деятелям своей эпохи и энтузиаст политики, от внимания которой ускользало лишь очень немногое из фактов и слухов в дипломатической, политической и светской жизни. Отметим также научно-популярный очерк А. Даниловой в ее книге, посвященной воспитанницам Смольного института7. Однако, обе эти работы охватывают прежде всего годы пребывания Ливен в Лондоне.
      Документальное наследие Ливен обширно и разнообразно. Оно включает огромное количество писем, политические заметки, дневниковые записи, рассредоточено и хранится в различных государственных и частных архивах в России и за рубежом. Несмотря на то, что издания переписки Ливен регулярно предпринимались в 1890 - 1968 гг., многие важные документы до сих пор не были опубликованы. К числу таких материалов относятся документы из Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ). Это прежде всего переписка Ливен с супругой Николая I императрицей Александрой Федоровной за 1832 - 1856 годы. Эти документы, которые впервые вводятся в научный оборот, позволяют существенно расширить представление о деятельности Ливен, а также скорректировать устоявшиеся в исторической науке стереотипы относительно ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.
      Еще одну важную группу неопубликованных источников составила переписка Д. Ливен с А. Бенкендорфом за 1841 - 1844 гг. и с племянником К. К. Бенкендорфом, хранящаяся в ГАРФе и также впервые вводимая в научный оборот. Эти документы подтверждают, что связь Ливен с Россией никогда не прерывалась, и что, даже будучи в немилости, она продолжала искренне служить российским интересам. Кроме того нами использованы записки, воспоминания, публицистические работы Ливен, частично опубликованные Х. Темперли8.
      Опубликованные источники представляют собой обширнейшую переписку княгини с ведущими европейскими политиками и дипломатами. Это переписка с "кучером Европы" канцлером К. Меттернихом, ведущими английскими политиками лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином, обширнейшая переписка (более пяти тысяч писем) с Ф. Гизо, переписка с супругой лорда Пальмерстона, с братом А. Бенкендорфом во время ее пребывания в Лондоне9. Кроме того, важнейший материал, касающийся оценки Ливен современниками, содержится в мемуарной литературе, работах публицистического характера. Особый интерес представляют воспоминания герцогини Доротеи де Дино, племянницы Ш. М. Талейрана, а также воспоминания мадам де Буань, содержавшей в годы Реставрации и Июльской монархии влиятельный литературно-политический салон в Париже, и публицистические работы Ф. Гизо, написанные после смерти княгини10.
      Среди современников Ливен оценка ее личности и деятельности была неоднозначна. Соотечественники ее, мягко говоря, недолюбливали, считая иностранкой и порой характеризуя весьма односторонне как шпионку, сбежавшую из страны, ставшей ей родиной, и "отблагодарившую" Россию в ходе переговоров, предшествовавших Крымской войне. Так, если почитать заметки княгини Шаховской-Глебовой-Стрешневой, то вырисовывается чуть ли не карикатурное изображение княгини, некрасивой как внешне, так и внутренне. По словам Шаховской, Ливен обладала "умом посредственным", была "некрасивой", однако "привлекала к себе внимание бесчисленных французских литераторов больше, чем может быть заслуживала". Также отрицательно она оценивает и государственную деятельность Ливен. По ее мнению, "несмотря на все очарование и изворотливость княгини Ливен, на ее знание придворных интриг, несмотря даже на влияние такого любимца, каким был Александр Бенкендорф, государь не изменял своего мнения о ней"11.
      Иностранцы, как правило, были иного мнения о политической деятельности княгини Ливен. "Мужчины и женщины, тори и виги, важные персоны и светские денди, все стремились заполучить ее для украшения и престижа своих салонов, все высоко ценили честь быть принятыми ею", - писал о ее лондонском салоне Ф. Гизо. "Отличаясь мужским умом и женской чувствительностью, она держала под своей властью монархов и государственных людей и благодаря этому имела политическое влияние, редко доступное женщинам", - отмечала влиятельная английская газета. "Эта женщина необычайно умна, необычайно остроумна, умеет быть очаровательной, когда этого хочет... Ничто не сравнится с изяществом и легкостью ее разговора, усыпанного блестками самого тонкого остроумия, а ее письма - это шедевры", - писал о ней Ч. Гревилл12.
      Не все иностранцы, однако, были восторженного мнения о ней. "Женщина с длинным неприятным лицом, заурядная, скучная, недалекая, не знающая иных тем для разговора, кроме пошлых политических сплетен....", - писал о ней Ф. Р. де Шатобриан. В определенной степени такое отношение было связано с тем, что во второй половине 1830-х годов салон княгини Ливен, отрытый ею в Париже, составлял достойную конкуренцию салону госпожи Ж. Рекамье, горячим поклонником которой был Шатобриан. Кроме того можно предположить, что еще одной причиной неприязни являлось то, что Ливен в своей обширной переписке обходила молчанием Шатобриана, для которого это было равнозначно смерти, и именно этого молчания он не мог ей простить. "Я вполне уверен, что эта дама готова причинить нашей стране всевозможное зло, в признательность за доброту и любезность, с какою здесь относились к ней во время ее многолетнего пребывания в Англии", - отзывался о ней "железный герцог" А. Веллингтон, которого Ливен до определенного времени считала своим другом. "Болтуньей, лгуньей и дурой" назвал ее известный французский политик А. Тьер, когда она предпочла ему Гизо. Эти негативные оценки вполне объяснимы. Прежде всего, слишком заметной фигурой была эта незаурядная женщина. Кроме того, не менее важным является и то, что сеть ее контактов была максимально подчинена тем интересам, которым она решилась служить. Ее интересовали, прежде всего, политические пристрастия того или иного человека, и польза, которую он мог оказать ей и стране, чьи интересы она представляла. Талейран, отмечая в своих воспоминаниях, что она была достаточно переменчива в своих политических симпатиях, писал: "...она почти всегда была в лучших отношениях с министром, который находился у власти, чем с тем, который сошел с Олимпа"13.
      Внешне Ливен не была общепризнанной, "классической" красавицей. По отзывам современников, она была высокого роста, очень худощавая, но искусно сшитые платья в некоторой степени скрывали ее худобу, которую А. де Буань называла "безнадежной"14, хотя по современным стандартам, мы могли бы сказать, что Ливен обладала модельной внешностью. Э. Доде считает, что О. де Бальзак взял ее за модель, создавая образы некоторых своих героинь. В его романах, как и в жизни, женщины эпохи Реставрации имели маленькую голову на длинной шее, прямой и длинный нос, большой рот, изящный подбородок, выразительные глаза, красивые шелковистые волосы. Союз Ливен и Гизо, по мнению Доде, лег в основу новеллы Бальзака "Тайны княгини Кадинан".
      Не обладая поразительной красотой, Ливен была настоящей светской дамой. В обществе она была в высшей степени привлекательна, говорила сжато и кратко, но вместе с тем ясно, увлекательно, пикантно, подчас шутливо, но всегда кстати. Она была очень музыкальна, знала наизусть целые оперы и превосходно исполняла их на пианино, танцевала и ввела в Лондоне моду на вальсы; одевалась изысканно и в соответствии с возрастом. Как в свое время подметил Темперли, "она вводила моду на все... и была крайне талантлива не только в музыке или в разговоре, но и в том маленьком искусстве, которое оживляло и делало запоминающимися ее визиты в графства"15.
      Дарья или Доротея Бенкендорф родилась 17 декабря 1785 г. в Риге, в семье генерала от инфантерии военного губернатора Риги Христофора Ивановича Бенкендорфа и баронессы Анны-Юлианы Шеллинг фон Канштадт, которая прибыла в Россию в 1776 г. в качестве фрейлины будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I. В 1797 г. госпожа Бенкендорф скончалась, и императрица взяла на себя заботу о ее двух дочерях, старшей Марии и младшей Дарье, которые были помещены в Смольный институт, находившийся под опекой императрицы, где получили лучшее по тем временам образование. По окончании обучения Мария Федоровна позаботилась об устройстве личной жизни сестер; император Павел I покровительствовал сыновьям баронессы Шеллинг, Александру и Константину. В 1799 г. Дарья была пожалована во фрейлины, а уже в следующем году выдана замуж за любимца Павла I, военного министра генерал-лейтенанта 26-летнего Христофора Андреевича Ливена, который своей быстрой карьерой во многом был обязан матери Шарлотте Карловне, являвшейся воспитательницей внуков Екатерины II. Именно ей в 1799 г. было пожаловано графское достоинство, вследствие чего 22 февраля 1799 г. Х. Ливен стал графом. В 1826 г., также благодаря матери, он стал князем: по случаю коронации Николая I Шарлотта Карловна Ливен была возведена в княжеское достоинство с титулом светлости.
      В конце 1810 г. Христофор Андреевич был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлин, где супруги Ливены пробыли до лета 1811 года. 5 сентября 1812 г. граф Ливен занял важный пост посла Российской империи в Великобритании.
      Оказавшись в Лондоне, первое время Ливен увлеченно познавала новую для нее реальность и пыталась закрепить свой персональный успех в светском обществе, быстро став общепризнанной "светской львицей" и законодательницей мод. Она была частой гостьей короля Георга IV в Брайтоне, регулярно наведывалась с визитами в различные районы страны, куда с окончанием парламентской сессии и светского сезона разъезжались ее высокопоставленные знакомые. Это было немаловажно, поскольку посол был в большей мере привязан к столице как к центру власти, и без особой нужды никуда оттуда не выезжал.
      Как правило, новое направление в интеллектуальной деятельности молодой женщины, пробуждение в ней устойчивого интереса к политике приписывают ее связи с Меттернихом, начало которой относится к 1818 году. Между тем, существуют свидетельства, подтверждающие ее внимание к политическим проблемам еще до конгресса в Аахене. Об ее увлечении политикой уже в первые годы пребывания в Лондоне свидетельствуют ее собственные записки о визите Александра I в английскую столицу летом 1814 года. Этот документ говорит о ее наблюдательности, остроумии, умении точно подмечать важные детали и подтверждает ее изначально важную роль при английском дворе. За несколько месяцев до приезда Александра I в столицу Англии прибыла его сестра, великая княгиня Екатерина Павловна, особа весьма властная и независимая, оказавшаяся в конфликте с принцем-регентом Георгом и Х. А. Ливеном, пытавшимся этот конфликт сгладить. В этих условиях Ливен, по ее собственному признанию, стала "единственной связью между великой княгиней и посольством", и, таким образом, попыталась избежать огласки конфликта. И именно тогда, по ее словам, "она начала свои дипломатические занятия"16.
      Есть и другие свидетельства. Так, П. де Барант, будущий посол Франции в России, отмечал в своих воспоминаниях, что принц-регент Георг использовал Ливен как канал связи с К. О. Поццо ди Борго, в то время послом Российской империи во Франции. Минуя Христофора Андреевича, именно ей он поручил проинформировать российского дипломата о своих политических планах привлечь Александра на сторону Англии.
      Очень скоро Ливен стала разбираться в дипломатических делах лучше своего мужа-посла. Она обсуждала с ним то, что ей удалось услышать, понять, или то, о чем она могла догадываться; она держала Христофора Андреевича в курсе всех новостей и сплетен, будораживших общество. Граф Ливен в своих сношениях с российским двором использовал ценные наблюдения и замечания, сделанные его женой. По свидетельству Гизо, однажды граф поручил жене написать вместо себя донесение, и постепенно это вошло в норму: депеши посла становились день ото дня более подробными, точными, были насыщены описанием различных фактов и блестящими личностными размышлениями. Донесения из Лондона, составленные Ливен, обратили на себя внимание К. В. Нессельроде - они заметно отличались от прежних, весьма кратких реляций Христофора Андреевича. Вскоре стало известно, кто их настоящий автор. Этим обстоятельством не замедлил воспользоваться российский министр - он вступил с Ливен в частную переписку и даже шутил, что в Лондоне у него было сразу два посла.
      В обязанности графини Ливен входило также ежедневно писать вдовствующей императрице Марии Федоровне и сообщать ей все новости и сплетни, ходившие при английском дворе. Вероятно, что многие из ее метких и, может быть, не особенно лестных отзывов об англичанах повторялись в Петербурге и возвращались в Лондон в приукрашенном и искаженном виде, что создавало ей репутацию интриганки. С 1832 г. Ливен состояла также в переписке с императрицей Александрой Федоровной, супругой Николая I. Эта переписка продолжалась до 1856 г., с перерывом в 1836 - 1842 годы.
      В 1818 г. княгиня Ливен по личному приглашению Александра I вместе с мужем и детьми отправилась в Аахен, где присутствовала на конгрессе Священного союза, посвященном внутриполитической ситуации во Франции и выводу иностранных войск с ее территории. Именно с этого конгресса начался страстный роман и многолетняя переписка Ливен с Клеменсом Меттернихом. Роман с корифеем европейской дипломатии стал одним из ключевых событий в ее судьбе как с политической, так и с сугубо женской точек зрения. По справедливому наблюдению П. Ю. Рахшмира, он помог раскрыться ее женским качествам и политическим талантам, придал ей уверенности в себе17. Ливен в это время было тридцать три года и у нее было трое сыновей: Александр (1805 г.), Павел (1806 г.) и Константин (1807 г.). К. Меттерниху было сорок пять лет; он был отцом семерых детей.
      Они встретились 22 октября 1818 г. в салоне М. Д. Нессельроде, хотя это не была их первая встреча: они познакомились еще в июне 1814 г., когда Меттерних приезжал в Лондон. Они находились рядом друг с другом в Оксфорде, и на церемонии присвоения почетных докторских степеней их разделяли всего несколько кресел. Но тогда они не произвели друг на друга впечатления. Для Ливен Меттерних был человеком холодным, неприятным и даже устрашающим. Меттерних нашел ее только "высокой, худой и любопытной женщиной". В первые дни после прибытия Ливен в Аахен эти взаимные впечатления не изменились. В одном из писем жене Меттерних приравнивал ее ко всем остальным дамам, которых он встретил на конгрессе. К. В. Нессельроде даже рискнул спросить у своего прославленного коллеги о причине его холодности к княгине и попытался улучшить отношения между ними. Со стороны российского министра это было продиктовано не только заботой о старом приятеле, который все еще не мог найти замену своей возлюбленной В. Саган, внучке Бирона. Карл Васильевич высоко ценил ум и шарм посланницы и надеялся, что ее связь с Меттернихом может дать определенные политические выгоды. Вместе с женой Марией Дмитриевной он приложил немало усилий, чтобы форсировать события. Через несколько дней после их первой встречи, 25 октября, последовала развлекательная двухдневная поездка участников конгресса в курортное местечко Спа. На обратном пути Ливен пригласила Меттерниха пересесть в ее карету, они разговорились, непринужденно беседовали всю дорогу. Меттерних блеснул мастерством рассказчика, развивая свою коронную тему императора Наполеона, с которым ему довелось немало времени общаться. Они вместе позавтракали в захудалом придорожном кафе Анри-Шапель. Возвращение в Аахен знаменовало начало нового этапа в их отношениях: "Я имел удовольствие тебя видеть, - писал Меттерних 28 ноября. Это я предложил тебе поменяться каретами, чтобы не покидать тебя. Я начал находить, что те, кто считал тебя любезной женщиной, были правы: обратная дорога показалась мне более короткой, чем накануне"18.
      Так начался этот "роман по переписке". Меттерних, весьма славившийся своими амурными приключениями, и уже имевший "русские романы" с В. Саган и Е. П. Багратион, женой прославленного русского генерала, также был охвачен пылкими чувствами. Его письма Ливен, которые он писал ночами, в первые годы почти каждый день, а то и несколько раз в день, с иной стороны раскрывают личность этого политика. Стремясь быть ближе к Ливен, Меттерних даже прилагал усилия, чтобы графа Ливена назначили послом в Вену. Перечисляя все достоинства своей страны, он писал Ливен из Вены 16 декабря 1818 г.: "Боже мой, если бы была возможность назначить его сюда! Это средство - единственное, которое может меня спасти. Я бы тебя обрел, я бы мог проводить с тобой дни, может быть, недели". По его словам, представитель России в Вене, Г. А. Головкин, "не останется надолго" на своем посту, поскольку "император его не любит". "Почему бы не приехать вам?" - спрашивал он. Через несколько месяцев, находясь в Италии, во Флоренции, где в это же время был как раз Головкин с супругой, Меттерних писал в иронично-сентиментальном духе: "Почему ты не стала г-жой Головкиной? Я об этом думаю безо всякой ревности. Я убежден, что твоя любовь ничего не потеряла бы, а мое счастье так бы возросло! Правда, ты бы не видела своих друзей и лондонских подруг, но ты находилась бы в руках лучшего из всех, кого ты знала, кого ты знаешь, и кого ты когда-либо узнаешь"19.
      Переписка велась с большими мерами предосторожности. Меттерних пользовался каждым удобным случаем для передачи писем лично графине. В Лондоне его посредником был секретарь австрийского посольства Нойман. Все письма в этой переписке были нумерованными. Через Ноймана отдавала свои письма и Ливен. Он отправлял их, последовательно запечатывая в четыре конверта, адресуя каждый конверт разным, тоже доверенным лицам. Последний, на котором не было подписи, предназначался Меттерниху, прикрытому псевдонимом "Флорет". Но даже такие меры предосторожности оказались недостаточными. Князь оказался жертвой собственного излюбленного метода. Его переписка с графиней подверглась интерцепции во Франции. Французские полицейские могли удовлетворять свое любопытство, прослеживая по вскрываемым письмам развитие отношений между Клеменсом и Дарьей. Одно из ее перехваченных писем стало известно королю Людовику XVIII.
      Некоторые русские публицисты полагали, что эта корреспонденция велась якобы с санкции высших инстанций, через "канал переписки... контролируемый не только Нессельроде, но и самим царем". Ливен сообщала, что император Александр, по крайней мере, знал об этой переписке. Она писала: "Император знал, что я состояла в переписке с ним (Меттернихом. - Н. Т.) и мог предположить, что мне кое-что известно о его сокровенных взглядах, следовательно, ему было любопытно поговорить со мной по этому поводу". Ганото полагал, что переписка велась по австрийским дипломатическим каналам20.
      Эта "романтическая" связь продолжалась несколько лет, несмотря на редкие встречи и долгие разлуки. В октябре 1819 г. у графини родился сын Георгий (названный в честь короля Георга IV, который стал его крестным отцом), и злые языки посчитали его "ребенком конгресса", что было несправедливым, так как после встречи в Аахене они не виделись почти год. Вместе они провели в целом примерно полмесяца, встречаясь в Брюсселе (1818 г.), Ганновере (1821 г.) и Вероне (1822 г.). Инициатива всегда исходила от Ливен. Ради встречи с Клеменсом она была готова использовать любую возможность, но канцлер предпочитал письма.
      Писем Меттерниха сохранилось больше, чем посланий к нему княгиней. Но и из того, что дошло до нас, видно, какая нешуточная страсть овладела Ливен. В феврале 1819 г. англичанин Древил, встречавший графиню в Лондоне, записал в своем дневнике, что она глубоко разочарована, и что ее снедает тоска. В это время, месяц спустя после возвращения из Аахена, она действительно очень скучала и не могла примириться с мыслью о разлуке с Меттернихом. Она писала ему из замка Мадлетон, где гостила у леди Джерси: "...Ничто не приносит мне такую пользу, как путешествие. Я чувствую себя сегодня вечером прекрасно, потому что я проехала семьдесят миль. Если бы я проезжала по столько же каждый день, то я была бы скоро подле тебя. Но, друг мой, несмотря на все мое старание, я должна остаться тут. Скажи мне, что будет с нами далее? Можешь ли ты примириться с мыслью о дальнейшей разлуке? Скажи мне, Клементий, что будет с нами?"21. В то же время, следует помнить, что уже в это время настоящей страстью Ливен становится политика; ее письма - это ценнейший источник информации.
      В этом отношении Ливен оказалась уникальной находкой для Меттерниха. Российская посланница, которая сумела стать "своей" в самых недоступных сферах лондонского высшего света, была для австрийского канцлера неоценимым "агентом влияния", особенно если учесть, какая роль в дипломатии Меттерниха отводилась отношениям с Англией и Россией. В целом их роман в письмах длился до 1827 г., года второй женитьбы Меттерниха, после чего они расстались.
      Отношения между ними разладились уже к середине 1820-х годов. Для Ливен, помимо личного разочарования в Меттернихе, существенным фактором были и мотивы политического характера. Дело в том, что в эти годы происходит переориентация внешнеполитического курса России: отношения между Россией и Австрией ухудшились; царя стало тяготить пребывание в "школе Меттерниха", он не мог не ощущать разлада между своей политикой и настроениями в русском обществе. Как отмечала Ливен в "Политических воспоминаниях", Александра и Меттерниха сближали только общие опасности сначала в лице Наполеона Бонапарта, а затем революционного движения в Европе. По ее словам, император Александр "никогда не был расположен к князю Меттерниху, точнее сказать, он его презирал. Их сблизила общая опасность с общей целью - освобождения (имеет в виду императора Наполеона. - Н. Т.). Как только этот момент прошел, император перешел к сдержанности, даже осторожности по отношению к князю Меттерниху. Он притворялся, что забыл о своем отвращении; ловкость князя Меттерниха сделала остальное"22.
      20 октября 1827 г. объединенный флот России, Англии и Франции уничтожил турецко-египетскую эскадру в битве при Наварино. Так случилось, что Меттерних узнал об этой победе 23 октября, в день его бракосочетания с Антуанеттой Лейкам, которая незадолго до этого была возведена Францем I в графское достоинство. Разгневанная Ливен потребовала, чтобы бывший возлюбленный вернул ее 279 писем. В роли посредника выступил герцог Веллингтон. На его глазах в течение двух часов княгиня тщательно пересчитывала возвращенные письма. Меттерних доверил получить свои письма герцогу; его писем было примерно на сотню меньше. Своего "дорогого друга" Дарья назвала "величайшим в мире мошенником"23. Встретиться им суждено было только через двадцать с лишним лет, в изгнании, в Лондоне.
      Итак, Ливен неофициально становится одной из центральных закулисных фигур в европейской дипломатии. Именно ей неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. В 1825 г. Ливен была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания Александра I: она должна была содействовать русско-английскому сближению. Сам факт, что именно Ливен, а не ее мужа вызвали в Петербург, показателен. Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии.
      Миссия Ливен была успешной; она произвела очень сильное впечатление на царя, который после первого разговора с ней заметил ее брату Александру Бенкендорфу: "Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем". В то же время, этот визит показателен и в другом плане: несмотря на то, что Ливен всегда была неизменно преданна интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; она отнюдь не страдала чисто русской болезнью придворного раболепия, и, несмотря на радость оказаться на родине, весьма тяготилась "этим невыносимым придворным этикетом". Она писала: "Я видела это зрелище прежде, но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило... Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала". Еще большее, если не сказать, шокирующее впечатление "западные манеры" Ливен произвели на опытного царедворца Карла Нессельроде. Как отмечала она в своих "Политических воспоминаниях", Нессельроде, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с какой она беседовала с царем, а саму ее поражал страх министра при общении с императором: "Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним относительно г-на Меттерниха". Сказывались двенадцать лет, проведенных в Англии, где она была накоротке с королем, ведущими государственными деятелями. Она уже привыкла к совершенно иному, западноевропейскому стилю жизни. Удивление Нессельроде в известной мере помогает понять, почему ей так и не удастся адаптироваться к российской действительности, и почему она предпочтет жить за границей24.
      Когда в июне 1830 г., за месяц до революционных событий во Франции, князь Ливен был отозван в Петербург управлять делами МИДа, временно замещая К. В. Нессельроде, по сути, именно Ливен осуществляла функции посла, имея в подчинении графа А. Ф. Матушевича, которому Христофор Андреевич даже не дал никаких инструкций, полагаясь на свою жену и рассчитывая, что она будет руководить его действиями. Действительно, княгиня постоянно его контролировала, и недовольный Матушевич жаловался Нессельроде: "Княгиня сделалась до такой степени придирчивою и надменною, что вы не можете себе представить. Она меня каждую минуту вызывает к себе, в Ричмонд, она от меня требует, чтобы я два раза в день писал ей в такое время, когда я совсем поглощен делами. И думаете вы, что столько хлопот удостаиваются благодарности? Нисколько. Я имею удовольствие получать упреки"25. Но Ливен по достоинству оценила дипломатические способности Матушевича. Она лишь просила держать ее в курсе всех официальных и конфиденциальных контактов Матушевича с британскими министрами; время от времени она поручала ему выступать на страницах английской печати с нужными статьями.
      В 1834 г. князь Ливен был отозван со своего дипломатического поста. Поводом послужил конфликт из-за предполагавшейся кандидатуры посла Великобритании в России С. Каннинга, которая по ряду причин не устраивала российский МИД. Истинные же причины заключались в противоречиях между двумя странами по широкому кругу вопросов: восточному, польскому, португальскому. Князь Ливен был обвинен в том, что едва ли не умышленно обострил эти противоречия.
      Княгиня очень тяжело переживала свой отъезд. Она писала брату Александру: "Полная перемена карьеры, всех привычек, всего окружающего после двадцатидвухлетнего пребывания здесь - событие серьезное в жизни. Говорят, что человек сожалеет даже о тюрьме, в которой он провел несколько лет. Поэтому мне простительно сожалеть о прекрасном климате, прекрасном общественном положении, комфорте и роскоши, подобных которым я нигде не найду, и друзьях, которых я имела вне политического мира"26. Прожив в Англии двадцать два года, она осталась русской, и, как свидетельствует ее переписка, была всецело преданна российским интересам. На одном из последних приемов, по словам ее подруги, герцогини Д. де Дино, она впервые за время своего пребывания в английской столице появилась в стилизованном русском национальном костюме, предназначенном для особо торжественных случаев. Но княгиня стала англичанкой по привычкам, вкусам, образу жизни. Редкие поездки, которые она совершала в Россию, только укрепляли ее в любви к Англии. Хотя при российском дворе ей оказывался благосклонный прием, она всегда с радостью возвращалась в Лондон, в ту среду, в которой она себя чувствовала комфортно; возвращаться "домой" означало для нее возвращаться в Англию.
      После возвращения в Петербург Х. А. Ливен был назначен попечителем при 16-летнем наследнике престола цесаревиче Александре и стал членом Государственного совета. Д. Ливен было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете. 8 сентября Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение (своего дома у них не было). Царь сделал все, чтобы отъезд не казался немилостью. Действительно, как отмечала герцогиня де Дино, для князя новое назначение было всем, что "могло польстить его самолюбию и утешить". Для княгини же привыкание к новой жизни было гораздо более сложным. Постепенно однообразие жизни в Царском Селе, полное отсутствие волнений, строгая дисциплина, царившая при дворе, необходимость вечно и во всем повиноваться и полное отсутствие той кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, стали ее тяготить. "Мои письма глупы и неинтересны, - писала она, - я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра - вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы". В другом письме, адресованном ее подруге леди Э. Купер, будущей жене Г. Дж. Пальмерстона, она с грустью отмечала: "Мне не о чем писать Вам, совершенно не о чем. В моей жизни почти нет изменений. Мы пытаемся разнообразить нашу пустую жизнь простыми варварскими развлечениями". Особенно утомляла Ливен игра в карты, когда, по ее словам, "она была прикована к креслам и только посматривала то в одну, то в другую сторону в надежде, что появится избавитель и заменит ее за карточным столом"27.
      Княгиня пробыла в России семь месяцев. Ее отъезд за границу был ускорен постигшим семью несчастьем. В марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины два ее младших сына: Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Она больше не могла выполнять свою роль верного советника при попечителе цесаревича. К тому же трагедия подорвала ее здоровье, к этому времени и так неважное; врачами ей было предписано на время уехать из России. Получив высочайшее соизволение, Ливен в начале апреля 1835 г. отправилась в сопровождении мужа в Берлин. Там он ее оставил и отправился в обратный путь, спеша вернуться к своим обязанностям при наследнике престола. Летние месяцы княгиня провела в Бадене и в середине сентября 1835 г. прибыла в Париж. Отныне ее судьба будет связана с этим городом; здесь она вновь обретет свой политический вес и влияние, привычный ей ритм бурной политической жизни, а также успокоит свою истерзанную душу.
      Приняв решение остаться в Париже, княгиня совершила смелый, даже дерзкий поступок: она не имела на то разрешения императора; была оставлена без средств к существованию мужем, послушно выполнявшим высочайшую волю. Князь Ливен писал супруге в ультимативной форме: "Надеюсь, ты вполне поняла из моих слов, что я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. Я предупреждаю тебя, что в случае отказа я буду вынужден принять такие меры, которые для меня очень неприятны. Поэтому объявляю тебе, что если ты не вернешься, то я прекращу высылку тебе денег"28.
      Недовольство императора вызывающим поведением Ливен дошло до того, что он запретил сообщать княгине о смерти ее сына Константина, скончавшегося в Америке. Она узнала об этом лишь спустя четыре месяца, получив обратно посланное ему письмо, с надписью "скончался". Княгиня в отчаянии писала лорду Грею по этому поводу: "Мне, матери его сына, он, его отец, не пишет потому, что я в опале. Россия ужасная страна: человек должен в ней отказаться от всех естественных чувств и самых священных обязанностей. Каков повелитель! Каков отец!" 7 сентября 1838 г. герцогиня де Дино записала в своем дневнике, что княгиня Ливен "ненавидит императора в глубине души так, как его могут ненавидеть жители Варшавы"29.
      А. Бенкендорф объяснял такое жесткое поведение князя Ливена его стремлением отомстить жене за многие годы ее доминирования. Он писал сестре: "Может быть, и это понятно, что он и теперь мстит тебе: он так долго терпел над собою твое умственное превосходство". Ливен, отвечая брату, писала: "Это превосходство, ежели оно существовало, было посвящено служению ему в продолжение очень многих лет"30. С мужем Ливен больше не виделась. Он умер 29 декабря 1838 г. (10 января 1839 г.) в Риме, сопровождая цесаревича Александра Николаевича во время его путешествия по Европе.
      Почему Николай I был против проживания Ливен в Париже? Вероятно, дело в том, что, зная княгиню, которую многие сильные мира сего считали "опасной женщиной", он понимал, что она не будет вести в Париже спокойную, размеренную жизнь, не привлекая к себе внимания, а вновь, как и в Лондоне, окажется в центре светской и дипломатической жизни, но теперь уже действуя абсолютно свободно, не будучи скованной официальным статусом и инструкциями.
      Кроме того, в то время эмиграция рассматривалась как преступление и могла караться ссылкой и конфискацией имущества. Чтобы обосноваться за границей, нужно было получить личное разрешение императора. Это было явлением весьма редким и давалось самое большее на пять лет. Именно на это разрешение и уповала Ливен, ссылаясь на слабое состояние здоровья и постоянно отправляя в Россию медицинские заключения. Она писала брату: "Доктора запрещают мне ехать в Италию, тем более что там холера. Мне необходим умеренный климат, но главное, ум мой должен быть занят. Это единственное для меня лекарство, единственное средство продлить мое существование". Как записала в своем дневнике Доротея де Дино, если княгиня "снова окажется во власти императора или за пределами Франции, она отомрет, подобно старой московской бороде"31.
      В результате, несмотря на требование русского правительства, Ливен решила остаться в Париже и скоро стала вести тот образ жизни, который представлял для нее интерес. Созданный ею литературно-политический салон вскоре затмил по своей популярности даже знаменитый салон мадам Рекамье, которая славилась умением соединять в своем салоне людей различной политической ориентации. С 1837 г. для Ливен уже не могло быть речи о том, чтобы уехать из Парижа. С улицы Риволи, где она жила вначале, она переехала в июле 1838 г. в предместье Сент-Оноре. Княгиня обосновалась в доме N 2 на улице Сен-Флорантен, в особняке Талейрана, в котором он в 1814 г. принимал Александра I. Здесь Ливен прожила двадцать лет. Как было подмечено журналистами, не случайно княгиня обосновалась в доме, где прежде жил великий дипломат: она - его истинная наследница. Тьер называл ее салон "обсерваторией для наблюдений за Европой"32.
      Итак, всего за два года пребывания в Париже, Ливен создала себе солидное положение. Она тщательно скрывала свои материальные и душевные заботы от всех, кроме одного человека, которому она вскоре привыкла говорить все. Этим человеком стал для нее Ф. Гизо. Их многолетней дружбе было суждено сыграть существенную роль в определенной стабилизации русско-французских отношений в годы Июльской монархии. Июльская революция 1830 г. и рожденный ею новый политический режим - Июльская монархия, избрание королем французов Луи Филиппа, герцога Орлеанского, которого Николай I считал узурпатором трона, - все это делало отношения между странами достаточно напряженными и не могло не сказаться на политических, дипломатических и экономических контактах. Франсуа Пьер Гийом Гизо, протестант, сын адвоката, сочувствовавшего жирондистам и погибшего на гильотине; внук прокурора, поддерживавшего якобинцев и не заступившегося за своего зятя; либерал, до недавнего времени слывший консерватором; теоретик и практик режима парламентского правления, занимавший в 1832 - 1837 годах (с перерывами) пост министра народного просвещения, многого достигший на этом посту (Гизо во Франции считают "первым знаменитым министром народного просвещения". Закон о начальном образовании от 22 июня 1833 г., разработанный Гизо, носит его имя), и, несмотря на обладание не самым важным министерским портфелем, игравший одну из ключевых ролей в политической жизни страны.
      По словам Гизо, они познакомились на обеде у герцога де Бройя вскоре после приезда княгини в Париж. Герцогиня де Брой, супруга видного французского политика и друга Гизо герцога В. де Бройя, приглашая Гизо, сообщила ему: "Среди нашего очень узкого круга будет персона очень изысканная и очень несчастная, княгиня Ливен. Она только что потеряла двух своих сыновей. Повсюду в Европе она искала забвения, но нигде его не нашла. Может быть, беседа с вами доставит ей удовольствие". Как вспоминал Гизо, он "был поражен печальной торжественностью ее лица и ее манер; ей было пятьдесят лет; она была в глубоком трауре, который она никогда не снимала; она начинала разговор и вдруг его прерывала, будто оказываясь каждое мгновение во власти мысли, от бремени которой она пыталась освободиться"33. Первое время они виделись изредка, но постепенно между ними возникли искренние дружеские отношения, которые не прерывались до самой смерти княгини.
      Что сблизило французского министра и княгиню Ливен? Сами они объясняли свой роман тем, что оба в недавнем прошлом пережили тяжкие утраты. Княгиня, как отмечалось выше, потеряла сыновей. У Гизо 15 февраля 1837 г. скоропостижно скончался от воспаления легких 21-летний сын Франсуа. К этому времени у него были и карьерные неудачи: он потерял министерский портфель. Смерть сына оказалась серьезным душевным потрясением для Гизо. Он писал герцогине де Брой: "За что Бог дает мне столько сил и столько меня испытывает? Когда придет мой черед, я с жадностью успокоюсь, потому что я очень устал"34.
      На следующий день после смерти сына княгиня написала Гизо письмо с соболезнованиями: "Среди всех свидетельств соболезнования, которые Вы получили... простите мне мое тщеславие полагать, что мои воспоминания что-то значат для Вас. Я дорого заплатила за это право понять как никто другой вашу боль... Подумайте обо мне, в сто раз более несчастной, чем Вы, поскольку по прошествии двух лет я также страдаю, как в первый день, и однако Бог ниспослал мне сил вынести этот ужасный приговор". Гизо, по его словам, "глубоко растроганный этой симпатией, выраженной так свободно и так печально", ответил на это письмо. Оба всегда придавали большое значение тому обстоятельству, что их встреча прошла под знаком разделенного несчастья. В каждую годовщину смерти младших Ливенов Гизо непременно писал княгине. 5 марта 1840 г., на следующий день после пятой годовщины, Гизо, находившийся тогда в Лондоне, писал Ливен: "Меня мучает раскаяние, что я далеко от Вас. Вы не знаете и никогда не узнаете, как много добра я хотел бы сделать для Вас; я слишком люблю Вас, чтобы помириться с мыслью, что я не в состоянии ничего сделать, когда я вижу, что у вас горе, все равно какое, все равно в прошлом или настоящем. Нельзя вычеркнуть страдания из человеческой жизни; они с нею неразлучны. Но в жизни есть место и счастью, и самый несчастный человек, самое истерзанное сердце может испытывать самую сокровенную, самую великую радость. Будучи с Вами, я мог так мало сделать для Вас. Что же я могу сделать издалека?"35
      Как отмечал французский исследователь жизни и деятельности Гизо Г. де Брой, трудно было представить два настолько разных характера, как Гизо и Ливен, но именно это несходство, по его мнению, и притягивало Ливен, как, например, в случае с лордом Греем. По словам самого Гизо, "на протяжении нашей жизни из-за различий, связанных с нашим происхождением и положением, много затруднений могло возникнуть между нами. Россия - это совсем другое, нежели Франция, и политика Петербурга отличалась от политики Парижа. Но ни одно из этих обстоятельств... не оказало на наши отношения ни малейшего влияния". Именно желанием заполучить Гизо в свой салон скептики объясняли сближение с ним Ливен. Таково было, например, мнение Ш. Ремюза, который полагал, что с его помощью она, "несмотря на свой возраст и равнодушие к ней парижского общества, заняла в нем одно из первых мест". Что привлекло Гизо в княгине Ливен? Можно, конечно, сказать, что нимскому буржуа льстило внимание чужестранной аристократки, с помощью которой он намеревался стать своим в высшем свете. Именно так полагал Ремюза, подчеркивавший, что княгиня Ливен "всецело удовлетворила тщеславное, ребяческое желание, которого Гизо не мог в себе подавить, - желание примкнуть к клике Меттернихов всего мира, не переставая при этом быть буржуа, ученым, оратором, пуританином. Он непременно хотел, чтобы политические мужи старой школы считали его за равного себе, если не за своего учителя...". Кроме того, по словам Ремюза, Гизо относился к той категории политиков, которые предпочитали улаживать деловые проблемы в ходе светской беседы, надеясь избежать таким образом всяких скучных процедур вроде изучения бумаг, методического взвешивания всех доводов за и против, продуманных переговоров и публичной дискуссии. Ремюза утверждал, что княгиня Ливен дурно влияла на Гизо, ибо "оказывала ему те самые услуги, которых он от нее ожидал"36.
      Однако такое объяснение Ремюза представляется слишком простым и поверхностным; к тому же Гизо, одного из талантливейших ораторов Июльской монархии, никак нельзя было упрекнуть в отказе от публичной дискуссии в парламенте; дискутировать, точнее аргументированно излагать свою позицию, он мог часами. Аристократическое происхождение княгини, безусловно, имело для Гизо очень большое значение, однако, объясняя свое увлечение, он употребляет иные понятия - выдающийся ум, талант, способности - категории, лежавшие в основе его политической системы. Уже после смерти княгини в письме Лор де Гаспарен, он писал: "Это была возвышенная и тонкая душа. Она обладала умом редким, очаровательным, и в то же время очень рациональным"37.
      Этот странный союз можно было считать взаимовыгодным. Гизо подарил княгине свое присутствие и поддержку. Ливен, со своей стороны, предоставила Гизо свой салон - пространство, игравшее в светской географии Парижа весьма важную роль. При Июльской монархии все значительные политические лидеры принимали в своем салоне гостей, в число которых входили не только светские знакомые, но и должностные лица. Гизо использовал для этой цели салон княгини Ливен, делившийся на две части: в одной половине, именуемой "большой гостиной", восседала на канапе княгиня в окружении своих приверженцев; в другой, называемой "малым кружком", беседовали перед камином пять-шесть дипломатов или депутатов; сам Гизо присоединялся попеременно то к завсегдатаям "большой гостиной", то к членам "малого кружка". Можно сказать, что в салоне княгини Ливен Гизо удалось превратить свой политический успех в успех светский. Как отмечал Доде, Гизо в салоне Ливен довершил свое политическое воспитание. По его словам, Гизо "в значительной степени был обязан своим отношением к Ливен тем новым качествам, которые сделали в эту эпоху из могучего оратора искусного дипломата и бесподобного редактора депеш и дипломатических писем"38.
      Виднейшие политики Франции и европейские дипломаты стремились добиться благосклонности Ливен и были завсегдатаями ее салона. Злые языки объявляли их всех, как и саму хозяйку салона, агентами русского царя. Такие обвинения не были оригинальными. Царской шпионкой называли, например, княгиню Е. Багратион, поскольку она была русской подданной; ее обвиняли в том, что она доносила царю обо всем, происходившем на заседаниях палаты депутатов.
      Почему княгиню обвиняли в шпионаже? Дело в том, что с 1843 г. она возобновила переписку с императрицей Александрой Федоровной, сообщая ей все новости политического характера, отправляя их в письмах на имя графини Нессельроде. Императрица за завтраком передавала ее письма августейшему супругу, который, прослушав письмо, нередко уносил его с собой, чтобы прочитать еще раз и воспользоваться сообщенными сведениями. Этот факт широко известен, и исследователи задаются лишь вопросом относительно причин изменения поведения Ливен и ее желания сотрудничать с российским двором. Но вопрос заключается даже не в этом. Дело в том, что связь Ливен с Россией никогда не прекращалась; княгиня, действительно, несколько лет не писала императрице, но она не переставала писать брату, и эти письма были предназначены для императора! В частности, в ГАРФе содержится письмо княгини Ливен из Бадена от 4 (16) августа 1838 г., адресованное брату Александру. Ливен приводит копию письма Гизо от 12 августа, посвященное египетскому вопросу. В этом же деле имеется записка Николая I по поводу копии сообщенного ею письма. Отметим, что к этому времени разрешение на пребывание в Париже Ливен получено не было. Из ее писем брату начала 1843 г. известно, что она письменно обратилась к императору с просьбой предоставить ей "отпуск на неограниченное время", ссылаясь на известные ей подобные случаи. В одном из конфиденциальных писем брату, датированном 25 марта (6 апреля) 1843 г., она сообщала, что с просьбой заручиться за нее она обратилась и к К. В. Нессельроде, с которым все эти годы Ливен не теряла связи и информировала о событиях, происходящих в Париже. К сожалению, пока не удалось обнаружить документа, содержащего высочайшее разрешение для Ливен остаться за пределами России. Однако сам факт возобновления переписки с императрицей осенью 1843 г. (первое письмо Александре Федоровне, которое удалось обнаружить, датируется 19 сентября (1 октября) 1843 г.) является косвенным подтверждением, что такое разрешение было получено39.
      О сношениях Ливен с российским двором было известно французскому правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой переписки, напротив, умышленно говорила о ней, стараясь показать, что она не заслуживала обвинений в шпионаже. А вот брату она часто писала шифрованные письма, так называемыми "симпатическими чернилами", которые проявлялись при нагревании. Поскольку почерк княгини был очень неразборчивым, что усугублялось еще и прогрессировавшей катарактой, шифрованный текст был написан под ее диктовку40. Этот второй текст содержал детальные сведения, касающиеся, как правило, актуальных внешнеполитических вопросов, без каких-либо замечаний Ливен личностного плана, психологических зарисовок, вообще-то ей очень свойственных.
      Авторитет имени княгини Ливен в европейской дипломатии и политике был очень высок. Ее даже упрекали в непосредственном влиянии на принятие политических решений. В Париже говорили, что во Франции было два министра иностранных дел - Гизо и Д. Ливен. Кроме того, было широко распространено мнение, что княгиня, обладавшая несомненным авторитетом в европейской дипломатии, по-прежнему оказывала заметное влияние на дипломатический корпус. Как отмечала герцогиня Дино, в Париже "много говорили о том, что княгиня назначает и отзывает послов", что вызывало раздражение дипкорпуса41.
      Пребывание княгини Ливен в Париже явилось в определенной степени фактором, стабилизировавшим весьма непростые отношения России и Франции в годы Июльской монархии. Это было связано с негативным отношением Николая I к произошедшей во Франции Июльской революции и приходу к власти Луи Филиппа Орлеанского, которого он считал узурпатором престола. Ливен, понимая, что сближения между Россией и Францией достичь невозможно, прилагала усилия, чтобы сформировать объективное представление об этой стране как о равном партнере европейских держав, как о стране, обуздавшей революцию и не вынашивавшей планов территориальной экспансии в Европе. Она находилась в тесном контакте с поверенным в делах России во Франции Н. Д. Киселевым (с 1841 г. послы были взаимно отозваны). Весьма вероятно, что продуманные, умеренные донесения российского дипломата создавались не без влияния княгини Ливен.
      Февральская революция 1848 г. вынудила Ливен уехать в Англию под именем супруги английского художника Робертса. В платье Ливен были зашиты золото и драгоценности. В начале марта она встретилась в Лондоне с Гизо, бежавшим в Англию на несколько дней раньше своей подруги. Вскоре они переехали в Ричмонд, где жили в уединении, не зная, что предпринять. "Я не могу решиться оставаться в Англии, - писала Ливен Баранту 29 мая 1848 г. из Ричмонда... А между тем, у меня нет надежды, чтобы я могла скоро вернуться во Францию или чтобы я даже хотела этого, так как ваша страна навела на меня какой-то ужас. Между тем лондонский смог и вообще лондонская жизнь так мне ненавистны, что я бежала сюда и останусь здесь; сюда ко мне может приехать всякий, кто захочет. Я буду ездить иногда в Лондон, чтобы повидать друзей. Я отдыхаю, но мне скучно". Вскоре из Ричмонда Ливен и Гизо переехали в Брайтон42.
      Все это время княгиня не прекращала переписки с императрицей Александрой Федоровной, постоянно информируя ее о событиях, разворачивающихся во Франции. Писала примерно раз в неделю, иногда - чаще, сообщая все новости о Франции. Она была в переписке с Барантом, герцогом де Бройем, с другими французскими политиками, сообщавшими ей сведения о внутреннем состоянии Франции. Копии этих писем, адресованных ей и Гизо, княгиня также отправляла в Санкт-Петербург. Ливен так отзывалась о политической ситуации в Париже и в целом во Франции: "Пройдут от диктатуры к борьбе, чтобы вновь оказаться во власти диктатуры. Горячечный жар или смирительная рубашка - но что в итоге?", - писала она 20 июля (1 августа) 1848 года. Вернулась в Париж Ливен только осенью 1849 года. В годы Второй империи княгиня надеялась на франко-российское сближение и полагала, что к тому были предпосылки. Она писала о взглядах императора Наполеона III: "Его принципы согласуются с нашими. Его идеи сильной власти... не являются ортодоксальными. Он имеет расположение к континентальным правительствам, особенно к нам. Эти же принципы отдаляют его от Англии, несмотря на его восхищение этой страной"43. Однако ее надеждам на сближение России и Франции не суждено было сбыться; напротив, ей предстояло пережить войну между двумя столь любимыми ею странами.
      В исторической науке сформировалось не вполне верное представление, что на склоне лет проницательность изменила княгине Ливен, что она не сумела объективно оценить расстановку сил накануне войны, ошибочно полагала, что Франция не будет воевать против России и неверно информировала Николая I, воздействуя в том же духе на Киселева. Такой подход требует серьезного пересмотра. Документы, содержащиеся в ГАРФе, в значительной степени позволяют реабилитировать позицию Ливен. Из ее писем императрице 1852 - 1854-х гг. вовсе не следует, что на старости лет она потеряла чувство реальности, была настроена излишне оптимистично, и в итоге, "проморгала" начало Крымской войны. Весной 1853 г. Ливен писала императрице каждый день, и это подтверждает ее понимание всей сложности и серьезности ситуации. Она искренне надеялась, что войны удастся избежать, и именно эту надежду и видел Николай I! Но сама Ливен сохраняла трезвость мысли и способность к объективному анализу. 29 мая (10 июня) 1853 г. она писала, что "беспокойство, паника охватывает общественность. Война кажется одновременно неизбежной и невозможной". Из ее писем никак нельзя сделать вывод, что она недооценила всей сложности ситуации, находилась под впечатлением миролюбивых заявлений графа Ш. Морни, не видела франко-английского сближения и объединения против России. Но ситуация была действительно очень неопределенная, неясная, подразумевавшая разные варианты разрешения конфликта, и это все очень точно было подмечено княгиней. Она писала в сентябре 1853 г.: "Всегда Восток, то есть всегда неопределенность"44. Действительно, даже после оккупации Россией Дунайских княжеств Наполеон III все еще колебался в принятии окончательного решения по вопросу о линии поведения в отношении России.
      В начале февраля 1854 г. Ливен была вынуждена уехать в Брюссель. Княгиня очень тяжело переносила свое пребывание в Брюсселе, как писал Гизо, страдая "от этой неопределенной жизни, от отсутствия собственного жилья и от жесткого климата, оторванная от своих друзей, от привычного образа жизни". Она очень болезненно реагировала на известия о ходе военных действий; особенно ее угнетали события, связанные с обороной Севастополя. Она писала леди Холланд: "Я сгораю от нетерпения, ожидая известий из Севастополя. Взят, не взят. Я хочу решения. Эта неопределенность невыносима. Я думаю только об этом..."45.
      Вернулась в Париж Ливен только 1 января 1855 года. С этого времени и до конца своей жизни она оставалась в столице Франции: доктора объявили ей, что она не перенесет обратного путешествия.
      В Париже Дарья Христофоровна узнала о смерти Николая I. Как сообщал граф Морни в письме герцогине де Дино, эта новость не особенно взволновала княгиню, а ее ответ был лаконичен: "Ну вот, теперь я могу спокойно здесь остаться"46.
      Ливен дожила до подписания мирного договора, но ей недолго пришлось пользоваться благами спокойной жизни. В январе 1857 г. княгиня заболела бронхитом, который очень быстро принял тяжелую форму. В ночь с 26 на 27 января она умерла на руках Гизо и сына Павла. Согласно завещанию, Ливен была похоронена в Курляндии, в родовом имении Мезотен близ Митавы в семейном склепе рядом с сыновьями, в черном бархатном платье фрейлины российского императорского двора и княжеской короне, с распятием из слоновой кости в руках.
      Княгиню Дарью Христофоровну Ливен в известном смысле можно считать первой русской женщиной-дипломатом, ключевой фигурой европейской закулисной политики и дипломатии первой половины XIX века. Она явилась своеобразным символом уходящей эпохи, когда женщина - хозяйка салона, не облаченная официальными должностями и полномочиями, могла оказывать влияние на линию развития политических событий. Политика была главной страстью всей ее жизни, она была настоящим энтузиастом политики, которую, по ее собственным словам, "любила гораздо больше, чем солнце"47.
      Примечания
      1. The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943, p. IX.
      2. DAUDET E. Une vie d'ambassadrice au siècle dernier. La princesse de Lieven. P. 1904.
      3. TEMPERLEY H. The unpublished diary and political sketches of Princess Lieven together with some of her letters. Lnd. 1925, p. 11.
      4. Lettres du Prince Metternich à la comtesse Lieven. 1818 - 1819. P. 1909, p. LIII.
      5. CADOT M. La Russie dans la vie intellectuelle française. 1839 - 1856. P. 1967, p. 71.
      6. Цит. по: DAUDET E. Op. cit., p. 231 - 232.
      7. САКУН О. Ф. Деятельность российского посла Х. А. Ливена и его супруги Д. Х. Ливен в Лондоне. 1812 - 1834 годы. - Новая и новейшая история, 2006, N 6, с. 142; ДАНИЛОВА А. Благородные девицы. Воспитанницы Смольного института. Биографические хроники. М. 2004.
      8. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 1126, оп. 1, Бенкендорфы, д. 332. Письма К. К. Бенкендорфу; ф. 1126, оп. 1, Бенкендорфы, д. 424. Письма Д. Ливен брату А. Х. Бенкендорфу; ф. 1126, оп. 1. Бенкендорфы, д. 364. Письма К. Х. Бенкендорфа Д. Ливен; ф. 728. Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца, оп. 1, т. 2, д. 1664, ч. 1 - 17. Письма княгини Д. Х. Ливен императрице Александре Федоровне. 1832 - 1856; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421. Политические воспоминания кн. Д. Х. Ливен о союзе с Англией. 1825 - 1830; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 1. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен о кончине императора Павла I (11 - 12 марта 1802 г.); ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 2. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен "Лондон в 1814 г."; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 3. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен о различных лицах: лорде Дадли, лорде Пальмерстоне, Гизо, великом князе Константине Павловиче; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842. Письмо к гр. Бенкендорфу от его сестры и записка императора Николая I.
      9. GORDON G. H. The correspondence of lord Aberdeen and princess Lieven. 1832 - 1854. V. 1. 1832 - 1848. Lnd. 1938; Lettres du Prince Metternich à la comtesse Lieven. 1818 - 1819. P. 1909; Letters of Dorotea, princess Lieven during her Residence in London, 1812 - 1834. Lnd. 1902; Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847 - 1857. Oxford. 1956; The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943; Vertrauliche briefe der furstin Lieven. Brl. 1939; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, январь 1903 - январь 1904.
      10. APPONYI R. Vingt-cinq ans à Paris. (1826 - 1850). - Journal du compte Rodolphe Apponyi, attaché de Pambassade d'Autriche á Paris. T. 2. P. 1913; BARANTE P. Souvenirs du baron de Barante. 1782 - 1866. V. 1 - 8. P. 1890 - 1901; CASTELLANE E. V. E. B. Journal du maréchal de Castellane (1804 - 1862). T. 1 - 3. P. 1896; DINO DOROTHИE (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. T. 1 - 4. P. 1909 - 1910; GREVILLE. Les quinze premiéres années de regne de la reigne Victoria. P. 1889; GUIZOT F. Mélanges biographiques et litteraires. P. 1868; GUIZOT F. Mémoires pour servir a l'histoire de mon temps. V. 1 - 8. P. 1858 - 1867; METTERNICH. Mémoires, documents et écrits divers laissée par le prince de Metternich. T. 1 - 8. P. 1880 - 1884; ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Замогильные записки. М. 1995.
      11. Княгиня ШАХОВСКАЯ-ГЛЕБОВА-СТРЕШНЕВА. Княгиня Ливен. М. 1904, с. 5.
      12. GUIZOT F. Mélanges biographiques et litteraires. P. 1868, p. 195; ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 324; Lettres du Prince Metternich..., p. XLIX.
      13. ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Ук. соч., с. 339; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 190; Mémoires et correspondences du prince de Talleyrand par E. de Waresquiel. P. 2007, p. 809.
      14. BOIGNE. Mémoires de la comtesse de Boigne. T. 1 - 4. P. 1908, т. 2, p. 180.
      15. TEMPERLEY H. Op. cit., p. 42 - 43.
      16. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 2, л. 14.
      17. РАХШМИР П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь. 2005, с. 187.
      18. Lettres du Prince Metternich..., p. LXII, LV.
      19. Ibid., p. 62 - 63; 251.
      20. Очерки истории российской внешней разведки. Т. 1. М. 1996, с. 119; ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 8 об.; САКУН О. Ф. Ук. соч., с. 154.
      21. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 195.
      22. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 1 об.
      23. РАХШМИР П. Ю. Ук. соч., с. 240.
      24. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 5 об., 7 об.; РАХШМИР П. Ю. Ук. соч., с. 230 - 231.
      25. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 1 - 15. СПб. 1877 - 1905, т. 11, с. 431.
      26. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 9, с. 704; 1903, N 11, с. 423.
      27. DINO D. (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. T. 1 - 4. P. 1909 - 1910, т. 1, p. 84; The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943, p. 56; ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 315.
      28. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 430.
      29. Цит. по: ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 319; DINO D. Op. cit., т. 2, p. 248.
      30. Цит. по: Княгиня Шаховская-Глебова-Стрешнева. Ук. соч., с. 6 - 7.
      31. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 425 - 426; DINO D. Op. cit., т. 2, p. 248.
      32. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Элегантная жизнь, или как возник "весь Париж". 1815 - 1848. М. 1998, с. 219.
      33. GUIZOT F. Mélanges..., p. 205 - 206.
      34. BROGUE G. Guizot. P. 1990, p. 207.
      35. GUIZOT F. Mélanges..., p. 209 - 210; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 12, с. 622.
      36. GUIZOT F. Mélanges..., p. 211 - 212; МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 214, 190.
      37. François Guizot et Madame Laure de Gasparin. Documents inedits. (1830 - 1864). P. 1934, p. 513.
      38. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 9, 241; Княгиня Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 173.
      39. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842, л. 1 - 2; ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 95, 102 об.; д. 1664, т. 17.
      40. Кроме того, княгиня, следуя рекомендациям врачей, часто писала на зеленой бумаге, в чем несведущие люди усматривали ее очередную интригу.
      41. DINO D. Op. cit., т. 2, p. 402; т. 3, p. 64.
      42. GREVILLE Ch. Les quinze premiéres années de regne de la reigne Victoria. P. 1889, p. 368; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 189.
      43. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664, т. 3, л. 127 об. - 128; т. 10, л. 99.
      44. Там же, т. 11, л. 2 об.
      45. GUIZOT F. Mélanges..., p. 218; Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847 - 1857. Oxford. 1956, p. 60.
      46. DINO D. Op. cit., т. 4, p. 202.
      47. Цит. по: МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч, с. 214 - 215.