hoplit

Пушки на палубах. Европа в 15-17 век.

29 posts in this topic

Tullio Vidoni. Medieval seamanship under sail. 1987.

Richard W. Unger. Warships and Cargo Ships in Medieval Europe. 1981.

Dotson J.E. Ship types and fleet composition at Genoa and Venice in the early thirteenth century. 2002.

 

Oppenheim M. A history of the administration of the royal navy and of merchant shipping in relation to the navy, from MDIX to MDCLX. 1896.

L. G. C. Laughton. THE SQUARE-TUCK STERN AND THE GUN-DECK. 1961.

L.G. Carr Laughton. Gunnery,Frigates and the Line of Battle. 1928.

M.A.J. Palmer. The ‘Military Revolution’ Afloat: The Era of the Anglo-Dutch Wars and the Transition to Modern Warfare at Sea. 1997.

R. E. J. Weber. THE INTRODUCTION OF THE SINGLE LINE AHEAD AS A BATTLE FORMATION BY THE DUTCH 1665 -1666. 1987.

Kelly De Vries. THE EFFECTIVENESS OF FIFTEENTH-CENTURY SHIPBOARD ARTILLERY. 1998.

Geoffrey Parker. THE DREADNOUGHT REVOLUTION OF TUDOR ENGLAND. 1996.

A.M. Rodger. THE DEVELOPMENT OF BROADSIDE GUNNERY, 1450–1650. 1996.

Sardinha Monteiro, Luis Nuno. FERNANDO OLIVEIRA'S ART OF WAR AT SEA (1555). 2015.

Rudi  Roth. A  proposed standard  in  the reporting  of  historic artillery. 1989.

Kelly R. DeVries. A 1445 Reference to Shipboard Artillery. 1990.

J. D. Moody. OLD NAVAL GUN-CARRIAGES. 1952.

Michael Strachan. SAMPSON'S FIGHT WITH MALTESE GALLEYS, 1628. 1969.

Randal Gray. Spinola's Galleys in the Narrow Seas 1599–1603. 1978.

L. V. Mott. SQUARE-RIGGED GREAT GALLEYS OF THE LATE FIFTEENTH CENTURY. 1988.

Joseph Eliav. Tactics of Sixteenth-century Galley Artillery. 2013.

John F. Guilmartin. The Earliest Shipboard Gunpowder Ordnance: An Analysis of Its Technical Parameters and Tactical Capabilities. 2007.

Joseph Eliav. The Gun and Corsia of Early Modern Mediterranean Galleys: Design issues and
rationales. 2013.

John F. Guilmartin. The military revolution in warfare at sea during the early modern era:
technological origins, operational outcomes and strategic consequences. 2011.

Joe J. Simmons. Replicating Fifteenth- and Sixteenth-Century Ordnance. 1992.

Ricardo Cerezo Martínez. La táctica naval en el siglo XVI. Introducción y tácticas. 1983.

Ricardo Cerezo Martínez. La batalla de las Islas Terceras, 1582. 1982.

Ships and Guns: The Sea Ordnance in Venice and in Europe between the 15th and the 17th Centuries. 2011.

W. P. Guthrie. Naval Actions of the Thirty Years' War // The Mariner's Mirror, 87:3, 262-280. 2001

 

A. M. Rodger. IMAGE AND REALITY IN EIGHTEENTH-CENTURY NAVAL TACTICS. 2003.

Brian Tunstall. Naval Warfare in the Age of Sail: The Evolution of Fighting Tactics, 1650-1815. 1990.

Emir Yener. Ottoman Seapower and Naval Technology during Catherine II’s Turkish Wars 1768-1792. 2016.

 

Боевые парусники уже в конце 15 века довольно похожи на своих потомков века 18. Однако есть "но". "Линейная тактика", ассоциируемая с линкорами 18 века - это не про каракки, галеоны, нао и каравеллы 16 века, она складывается только во второй половине 17 столетия. Небольшая подборка статей и книг, помогающих понять - "что было до".

 

Ещё пара интересных статей. Не совсем флот и совсем не 15-17 века.

Gijs A. Rommelse. An early modern naval revolution? The relationship between ‘economic reason of state’ and maritime warfare // Journal for Maritime Research, 13:2, 138-150. 2011.

N. A.M. Rodger. From the ‘military revolution’ to the ‘fiscal-naval state’ // Journal for Maritime Research, 13:2, 119-128. 2011.

Share this post


Link to post
Share on other sites


Цитата

Фрагмент из письма дона Гарсиа де Толедо к дону Хуану Австрийскому, 1571 год.

Через несколько лет англичане продемонстрировали, что он был не совсем прав, когда речь касается не галер, а крупных кораблей. Загвоздка заключалась в том, как были сконструированы орудия, и как они перезаряжались.

Share this post


Link to post
Share on other sites
19 час назад, Чжан Гэда сказал:

Глава не указана - посмотреть не смогу.

Просто мне сложно понять - насколько это "наверху". То что губернатор провинции это важная фигура - понятно. А вот кто обсуждал вопрос и каков вес его мнения в вопросе "кто куда когда пойдёт" - даже не представляю.

19 час назад, Чжан Гэда сказал:

местных воинов, которые демонстрировали уровень владения оружием.

0_0

8 часов назад, Илья Литсиос сказал:

Через несколько лет англичане продемонстрировали, что он был не совсем прав, когда речь касается не галер, а крупных кораблей.

Не уверен, что у корейцев было что-то похожее на атлантические парусники. =) Тем более, что христиане при Лепанто тоже на "выстреле в упор" не зацикливались.

8 часов назад, Илья Литсиос сказал:

Загвоздка заключалась в том, как были сконструированы орудия, и как они перезаряжались.

Если не путаю - основная проблема была в организации работы орудий на парусниках. До середины 17 века численность артиллерийских расчётов невелика, поэтому бортовой залп давали где-то 2-4 раза в час, с учётом разрыва дистанции и последующего маневрирования... 

Share this post


Link to post
Share on other sites
7 часов назад, hoplit сказал:

Если не путаю - основная проблема была в организации работы орудий на парусниках. До середины 17 века численность артиллерийских расчётов невелика, поэтому бортовой залп давали где-то 2-4 раза в час, с учётом разрыва дистанции и последующего маневрирования... 

Существенное преимущество англичан заключалось в наличии у них лафетов на четырёх колёсиках, которые позволяли быстро закатывать орудия внутрь корабля для перезарядки, в то время как испанцам с их намертво принайтовленными лафетами для заряжания приходилось либо отвязывать орудие, чтобы откатить его, либо вылезать за борт. Этим объясняют то обстоятельство, что корабли Непобедимой Армады израсходовали, в отличие от англичан, относительно немного крупнокалиберных ядер, в то время как снаряды для фальконетов на них почти закончились.

Share this post


Link to post
Share on other sites
В 06.10.2016в23:14, Илья Литсиос сказал:

позволяли быстро закатывать орудия внутрь корабля для перезарядки

Не уверен, что при существовавшей тактике было критически важно.

N.A.M. Rodger. The Development of Broadside Gunnery, 1450–1650.

Цитата

After Lord Howard reorganised his fleet into four squadrons, there was a tendency to attack in squadrons, or at least in small groups, formed in line ahead. Each ship in turn bore down on her target, fired all her guns in succession in the usual fashion, and hauled off to windward to give place to her next astern. 'He came bragging up at the first, indeed, and gave them his prow and his broadside; and then kept his luff, as Frobisher put it, accusing Drake of cowardice in not closing with the enemy. 63 In this way the English could keep the enemy under more or less continuous bombardment by a succession of ships, each of which came into action perhaps once an hour. The formation was 'follow-my-Ieader' in a circle or figure of eight; line ahead, undoubtedly, but very far removed from the line of battle as it later developed. 

Соответственно и объяснений для

В 06.10.2016в23:14, Илья Литсиос сказал:

корабли Непобедимой Армады израсходовали, в отличие от англичан, относительно немного крупнокалиберных ядер, в то время как снаряды для фальконетов на них почти закончились

может быть много. Оказавшиеся на линии огня английского "караколя" корабли не успевали перезаряжать тяжёлые орудия, либо испанские орудия крупных калибров были короткоствольными и с малой дальностью стрельбы, в результате чего были малополезны против державшихся на удалении англичан. Опять же - артиллеристов "испанцы" несли меньше.

Насколько понимаю - скорости стрельбы вычисляют делением числа залпов того или иного корабля на время боя, но этот показатель мало говорит об "условно-чистой" скорострельности отдельного орудия. 

Share this post


Link to post
Share on other sites
В 07.10.2016в11:32, hoplit сказал:

Оказавшиеся на линии огня английского "караколя" корабли не успевали перезаряжать тяжёлые орудия, либо испанские орудия крупных калибров были короткоствольными и с малой дальностью стрельбы, в результате чего были малополезны против державшихся на удалении англичан. Опять же - артиллеристов "испанцы" несли меньше.

Во время последнего решающего боя Непобедимой Армады, стоившего ей самых тяжёлых потерь, когда корабли сошлись на короткую дистанцию и перемешались, очевидцы писали, что английский корабль Revenge  "палил во все стороны обоими своими бортами, так что казалось, будто он повторяет огонь столь же быстро, как какой-нибудь аркебузир", в то время как Santa Maria De Bregona и San Juan de Sicilia "почти взяли врагов на абордаж, но не смогли сцепиться с ними, в то время как они сражались своими большими орудиями, а наши солдаты защищали себя аркебузным и мушкетным огнём, поскольку дистанция была совсем небольшая".

Share this post


Link to post
Share on other sites

Тут есть несколько моментов

1 час назад, Илья Литсиос сказал:

Revenge  "палил во все стороны обоими своими бортами, так что казалось, будто он повторяет огонь столь же быстро, как какой-нибудь аркебузир"

В конце 18 века лучшие экипажи RN могли давать один залп раз в несколько минут на один борт. Есть ли основание полагать, что в конце 16 века английский парусник мог давать на два борта залпы "со скоростью аркебузира" (раз в минуту или даже чаще)? И не должны ли мы принять это описание за художественное преувеличение? А если "должны" - то каков "размер" этого преувеличения?

P.S. Хотя стоит отметить, что калибр орудий большей части английских паусников выглядел несолидно даже на фоне фрегатов 18-го века.

 

1 час назад, Илья Литсиос сказал:

Santa Maria De Bregona и San Juan de Sicilia "почти взяли врагов на абордаж, но не смогли сцепиться с ними, в то время как они сражались своими большими орудиями, а наши солдаты защищали себя аркебузным и мушкетным огнём, поскольку дистанция была совсем небольшая".

Это эпизод, когда на 6 отсталых испанских галеонов навалились крупные силы британцев (испанцы насчитали аж 150 вымпелов). Плюс было несколько схожих эпизодов, когда голландцы и англичане шли на ближний бой (иногда с последующим абордажем) - на отставшие или севшие на мель корабли Армады, при собственном значительном перевесе. Не уверен, что подобные эпизодические столкновения можно приводить в качестве характерного образа боёв в Канале. 

Цитата

The initial fighting centred around Medina Sidonia and his squadron of about half a dozen ships. In all probability, no more than about thirty or forty of the larger English ships actually took part in the fighting, and rather fewer on the Spanish side. It is unclear what role, if any (other than as spectators), the 100 or so smaller English vessels had. The bulk of the Armada, meanwhile, was scattered about seven miles off Gravelines when the action began, with the main fighting commencing further west and shifting between Calais and Dunkirk for most of the day, while the Armada gradually resumed its old formation.

    This time, learning from their failures in the earlier skirmishes, the English were determined to make every shot count, and closed to a range of 100 yards or less.

...

The English followed their usual tactics of firing their bow guns as they approached, then luffing up (turning into the wind) to bring their broadsides to bear before swinging back downwind in order to reload out of rangeThough neither side’s fire was particularly rapid, the Spaniards were as ever hindered by their gunnery techniques, which were probably made even more ineffective by the heavy seas. Although Captain Vengas claimed that San Martin had fired 300 rounds from her forty-eight guns in the course of an action that probably lasted for about six hours, this amounted to barely one round per gun per hour.

...

At one point, the galleon San Felipe was surrounded by no less than seventeen English ships, whose fire damaged her rudder, brought down her foremast, and inflicted 200 casualties among her crew. 

Бой на близкой дистанции во время всей кампании вела буквально горсть испанских кораблей - и в совершенно неравных условиях. 

Share this post


Link to post
Share on other sites
В 06.10.2016в23:14, Илья Литсиос сказал:

Существенное преимущество англичан заключалось в наличии у них лафетов на четырёх колёсиках, которые позволяли быстро закатывать орудия внутрь корабля для перезарядки, в то время как испанцам с их намертво принайтовленными лафетами для заряжания приходилось либо отвязывать орудие, чтобы откатить его, либо вылезать за борт.

Ещё из The Development of Broadside Gunnery, 1450–1650.

Цитата

Powerful evidence has been produced to support this argument. In the first place it is clear that the English did use truck carriages, indeed had been using them for at least forty years, while the Spaniards did use large two-wheeled carriages with trains. Icontemporaries were equally clear that the English did develop a much greater volume of fire than the Spaniards: three times greater was the estimate of eye-witnesses in 1588. Captain Alonso de Vanegas, an artillery officer aboard Medina Sidonia's flagship, calculated that in a morning's action the English had fired 2,000 rounds against 750; his own ship (with 48 heavy guns) had fired 120 rounds in about one hour. He does not, however, distinguish the calibre of shot, which is important, because we know from documentary evidence concerning Spanish ships which survived the 1588 voyage, and from underwater excavation of some which did not, that they had shot off all or a great part of their small-calibre ammunition, but little or none of that provided for their heavy guns. It is therefore clear that when Medina-Sidonia reported to Philip II that his ships could not renew the fight for want of ammunition, he was not referring to the heavy guns, and it must follow that some other consideration prevented the Spaniards using them effectively in action.

Однако - это впечатление испанцев. Можно вспомнить Пекинхема при Цусиме, когда "русские стреляли чаще и лучше".

Цитата

One thing seems to be clear: however the English reloaded their guns, they did not do it in action. Whether the 'charge' was made by single ships or whole squadrons, it was invariably the case that having fired off their guns, the attackers withdrew to reload at leisure. Attempting to slow down the Madre de Deus, the Dainty 'gave her a broadside of ordnance and falling astern came (having laden his ordnance) again and again to deliver his peals to hinder her way till the rest of the fleet could come...'. It is not clear in this case how long it took to reload, but in some cases we are given clues. At Gravelines in 1588, Sir William Winter claimed that his ship the Vanguard fired 500 rounds of demi-cannon, culverin and demi-culverin shot in nine hours; with a total of 32 guns of these calibres, her rate of fire per gun was 1,75 rounds an hour. Winter clearly regarded
this as an extraordinary figure, and it probably was.
As late as 1652 the Sapphire, in action against two Royalist privateers:


bore down upon Colaert stem for stem, and in two ships' lengths clapt upon a wind, and fired all his lower tier with round shot and bar shot, and his upper tier with round shot and partridge (or bags of old iron) and all his muskets at Colaert. Then down mainsail and stood away, keeping firing at one another while in shot. In less than two glasses all their great guns and muskets being loaded... then about ship and served Spragge as his brother was served before. 


Two glasses is of course an hour, and an hour seems a fair approximation of the time usually taken to make a charge, withdraw and reload for the next. The Dutch traveller Jan Huyghen van Linschoten, who experienced an action against English ships as a passenger in a Portuguese vessel, describes how 'when wee shot off a peece, wee had at the least an houres worke to lade it againe...', a passage which has been cited to demonstrate the incompetence of enemy gunners, but it seems to be tone rather than substance which distinguishes his report from this stirring account, of English East Indiamen in action against the Portuguese in 1625:


Without any wordes or parly of ether wee tanguled and mixed our fleetes one with another... ashooting pellmell one aganst the other. Our ordinance went off licke musketes; the dromes beate, and our trumpeters sounding, and the flying shoot tearing eath other sayles and rigging macking such a wherling noyse in the ayere, and our men couragiusly chering oursellves with a hubbub, shouting, whisling, and stiring in there severall places, had not the least thought of feare, but laded and discharged there ordnances at the ennymie. The fight continued hott and fearse one bouth sides... [we fired] broadsides as fast as wee could laied them and worck them and trim our sayles, having a good gale of wend... giving broadeside after broadside, and ware not answared above one in term.


Having read this it comes as something of a shock to the modern reader to discover that the English too were firing at best only one and a half rounds an hour from each gun. In that same year the Indiaman Lion was taken off Gombroon, boarded from small boats while the crew were trying to reload. In 1636 the English pinnace Nicodemus (a former Dunkirk privateer), defending a convoy in the Straits of Dover, fired 34 or 35 rounds from six guns in two hours, but these were very small pieces.

Taking stock of all this evidence, we may say with some confidence that English shipwrights and naval men in the late Elizabethan age did not think of themselves as having designed the prototypes of the future ship of the line, but as having at length achieved a sailing warship which could beat the galley at her own game. Their main armament was their bow chasers, and with these they invariably attacked first: 'a man-of-war pretends to fight most with his prow'. Drake's Golden Hind in 1574 mounted four bow chasers and seven guns a side. The Elizabeth Bonaventure, his flagship in the West Indies in 1585, is said to have carried no less than six culverins in the bow and four in the stern. In 1590 the Spaniards were advised by an English exile that to match the English they would have to build ships with six bow and six stern chasers, though the Warspite of 1595 is given with only four of each. All of these ships fitted the recommendations of Mainwaring: 'Her chase and bow must be well contrived to shoot as many pieces right forward, and bowing, as may be (for those pieces come to be most used in fight)'. Butler likewise proposed 'Bows and chases be so contrived that out of them as many guns as possibly may be, may shoot right forwards, and bowing (as the sea word is)'. For many late Elizabethan naval men, their greatest triumphs were not the defensive fights against the Armada in 1588, but their unambiguous victories over the Spanish galleys at Cadiz in 1587 and 1596, and at Cezimbra in 1602: 'a precedent which has been seldom seen or heard of, for ships to be the destroyers of
galleys
.' Even then the brief success of Federico Spinola's galley squadron in the Narrow Seas in 1601-02 inspired hasty galley-building programmes in both England and the Netherlands.

ИМХО, несколько сложно сводить такое положение к "у англичан были несколько другие лафеты и поэтому они давали огня гораздо больше, чем испанцы", не так ли?

Share this post


Link to post
Share on other sites

 

40 минуты назад, hoplit сказал:

Ещё из The Development of Broadside Gunnery, 1450–1650.

Однако - это впечатление испанцев. Можно вспомнить Пекинхема при Цусиме, когда "русские стреляли чаще и лучше".

ИМХО, несколько сложно сводить такое положение к "у англичан были несколько другие лафеты и поэтому они давали огня гораздо больше, чем испанцы", не так ли?

То, что английские лафеты были удобнее, неоспоримый факт, подтверждаемый их последующим распространением в том числе и на испанском флоте.
Естественно, что рассказы очевидцев полны преувеличений, но меня в них интересовало то, что англичане перезаряжали свои крупные орудия в ходе боя, в то время как испанцы или не делали этого вовсе или делали это гораздо дольше и реже, предпочитая отстреливаться из аркебуз, мушкетов и фальконетов (что косвенно подтверждается не только рассказами участников, но и сведениями о расходе боеприпасов). В частности, в докладе Медины-Сидоньи испанскому королю одной из причин поражения испанского флота было названо существенное превосходство английских кораблей в манёвренности и огневой мощи (хотя последнее можно приписать большему количеству английских тяжёлых орудий, но итоговый результат был тот же - более мощные английские пушки стреляли к тому же больше, чем испанские). 

Share this post


Link to post
Share on other sites
4 часа назад, hoplit сказал:

Это эпизод, когда на 6 отсталых испанских галеонов навалились крупные силы британцев (испанцы насчитали аж 150 вымпелов).

Ну к этому нужно относиться тоже со здоровым скептицизмом. Как кажется, в основном у англичан бой, особенно на ближней дистанции, вели немногочисленные "королевские" корабли, в то время как остальные ограничивались выстрелами с дальнего расстояния. Собственно чуть ниже автор так и говорит, что сражались 30 или 40 английских кораблей против несколько меньшего числа испанских, то есть англичан было в бою в целом больше, но, конечно, не на порядок.

Share this post


Link to post
Share on other sites
2 часа назад, Илья Литсиос сказал:

То, что английские лафеты были удобнее, неоспоримый факт, подтверждаемый их последующим распространением в том числе и на испанском флоте.

Так. Но какую прибавку к скорострельности они давали вообще и условиях конца 16 века в частности? Если бы у англичан были двухколёсные лафеты, а у испанцев четырёхколёсные - насколько бы результат поменялся?

2 часа назад, Илья Литсиос сказал:

что англичане перезаряжали свои крупные орудия в ходе боя, в то время как испанцы или не делали этого вовсе или делали это гораздо дольше и реже, предпочитая отстреливаться из аркебуз, мушкетов и фальконетов (что косвенно подтверждается не только рассказами участников, но и сведениями о расходе боеприпасов).

Орудий калибром от 4 фунтов у испанцев было 1124, из них от 17 фунтов и выше - 557. При этом львиная доля тяжёлой артиллерии - 24-х фунтовые камнемёты, 326 штук (40% от массы залпа). У англичан - 1972 орудия от 4-х фунтов. Из них 17-фунтовки и более - 251 ствол. 24-фунтовых камнемётов - 43 штуки (7% массы залпа). 

Теперь смотрим - при Гравелине, когда англичане выходили на дистанцию ближнего боя, противники давали примерно по 1 выстрелу (в крайнем случае - по 2) на 1 орудие в час. Стоит отметить, что англичане шли на ближний бой при своём решающем перевесе в численности. Доля тяжёлых орудий у испанцев выше. Какие из этого можно сделать выводы? ИМХО, но при таких вводных данных картинки можно сложить разные.  Когда на отбившийся испанский корабль по очереди заходят полдюжины английских, и так раз за разом, испанцы могли попытаться использовать более лёгкие и скорострельные орудия, просто чтобы не подвергаться безнаказанному расстрелу по 30-60 минут.

Камнемёты, кстати, не отличались дальностью стрельбы. То есть, возможно объяснение, что разница в расходе снарядов объясняется боями на длинной дистанции, которые шли до Гравелина. Англичане могли выставить в них 497 дальнобойных кулеврин и полу-кулеврин, против 302 испанских.

2 часа назад, Илья Литсиос сказал:

В частности, в докладе Медины-Сидоньи испанскому королю одной из причин поражения испанского флота было названо существенное превосходство английских кораблей в манёвренности и огневой мощи

Опять же - это мнение заинтересованного очевидца, который не всегда может адекватно оценить положение у противника. "Огонь врага всегда более автоматический"(с). Испанцы имели больший вес залпа, уступая числом орудий почти в 2 раза.

Share this post


Link to post
Share on other sites
33 минуты назад, Илья Литсиос сказал:

Ну к этому нужно относиться тоже со здоровым скептицизмом. Как кажется, в основном у англичан бой, особенно на ближней дистанции, вели немногочисленные "королевские" корабли, в то время как остальные ограничивались выстрелами с дальнего расстояния.

Тем не менее - отбившаяся от основных сил группа сражалась сама по себе более 4 часов. И в ходе дальнейшего боя англичане действовали при своём перевесе. 

Кроме этого

Цитата

While the fight to save the San Mateo continued, it was the turn of the Begoña and San Juan de Sicilia to come under a hail of fire, as they made perhaps the most determined attempt of the day to board some of their tormentors. They ‘came near to boarding the enemy, yet could they not grapple with them, they fighting with their great ordnance our men defending themselves with harquebus fire and musket, the range being very small.’

    As this account suggests, in some cases the Spanish ships bearing the brunt of the action were now running out of ammunition for their heavier guns. It seems that Parma’s promised supplies had not arrived in time, and although there were significant amounts of heavy shot available in some of the store ships, little of this seems to have been transferred to replenish the stocks of the fighting ships during the halt at Calais. As a result, some of Medina Sidonia’s finest ships could only endure the enemy fire in silence. One such seems to have been Martin de Bertendona’s Regazona, which was seen wallowing in the increasingly heavy seas, her guns silent, with bloodstained water sloshing over board and only her arquebusiers maintaining a semblance of resistance.

John Barratt. Armada 1588: The Spanish Assault on England.

Автор может ошибаться, автор может оказаться прав - и тогда большое количество крупнокалиберных ядер окажется расположенным на кораблях, которые не принимали участия в свалках на ближней дистанции в течение нескольких дней после атаки брандеров.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Для сравнения.

A.M. Rodger. THE DEVELOPMENT OF BROADSIDE GUNNERY, 1450–1650. 

Цитата

At Gravelines in 1588, Sir William Winter claimed that his ship the Vanguard fired 500 rounds of demi-cannon, culverin and demi-culverin shot in nine hours; with a total of 32 guns of these calibres, her rate of fire per gun was 1,75 rounds an hour. Winter clearly regarded this as an extraordinary figure, and it probably was. 

Полутора веками позднее.

Rodger N.A.M. Command of the Ocean: A Naval History of Britain, 1649-1815.

Цитата

 It seems clear that at least as far back as Vernon, Anson and Hawke, most British admirals had stressed close range and a high rate of fire. Attacking Porto Bello in 1739, one of Vernon’s ships, the Hampton Court (70), fired 400 rounds in twenty-five minutes, which suggests each gun fired about one round every two minutes, and this is probably near the upper limit of any ship’s performance. At the end of the century, after the introduction of gunlocks, a few exceptional ships could do better than this: after several years’ training Collingwood’s flagship the Dreadnought could fire her first three broadsides in three and a half minutes. There was no question, however, of being able to sustain such a rate of fire. Men running out guns weighing up to two tons each could not support such an effort for long. 

...

At the Minorca action in 1756 the French seventy-four Guerrier claimed to have fired 659 rounds in three and a half hours; engaged on one side, this implies about five and a half rounds an hour from each gun. At the Saintes another French ship fired 1,300 rounds in six hours, or about six rounds an hour from each gun; faster would have been impossible, it was claimed, considering the heat and the casualties. That may well have been true, over that time, but the form in which the claim is expressed implies a different concept of a gunnery battle.

Но тут автор считает от числа орудий, задействованных в бою. Можно легко увидеть, что Hampton Court делал выстрел каждые две минуты на одно орудие рабочего борта. Если считать, как у Vanguard, то будет 4,5 минуты на выстрел из пушки. Guerrier делал выстрел каждые 23 минуты.

У кораблей 16 и первой половины 17 века было больше крупнокалиберных стволов в носу и на корме. С другой стороны - корабли 18 века, в среднем, несли более тяжёлые орудия. 

Испанцы конца 16 века давали один выстрел на 1 орудие в час. Англичане - 1,75 выстрела на одно орудие в час. Через полтораста лет французы давали три выстрела на орудие в час, англичане - 13-14 выстрелов. Стоит отметить, что если бы англичане 18-го века попытались вести огонь, как в конце 16-го, поворачиваясь то одни бортом, то другим, они бы 13-14 выстрелов на орудие не дали бы. Корабль не может вертеться с такой скоростью. Да и беготню между орудиями противоположных бортов стоит добавить.

 

Шестикратная разница в скорострельности у тех же англичан это

- увеличение числа обслуги на каждое орудие.

- систематические тренировки расчётов.

- иная организация огня (бортовые залпы в кильватерной линии).

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

A.M. Rodger. THE DEVELOPMENT OF BROADSIDE GUNNERY, 1450–1650.

Цитата

Secondly, we know roughly the number of men quartered at the guns in English ships. Up to the 1570s, the figure seems to have been around one man a gun at most. In the course of half a century, the proportion of soldiers to seamen had fallen sharply, but the number of gunners remained much the same. According to one contemporary rule, gunners should form one-seventh of a wartime ship's company calculated at three men for 5 tons: 28 gunners for a 500-ton ship, which would have carried at least that many guns of demi-culverin calibre and above. In the light of the experience of 1588, one commentator argued for a large increase, sufficient 'to traverse, run out and haul in the guns', but his idea was not adopted, and by the early seventeenth century the figure had risen only to two or three men per gun. By the 1630s expert opinion was prepared to contemplate as many as four men to handle a demi-cannon (weighing 2,5 tons), but contemporary critics still complained that English ships were undermanned to fight their guns properly. Of course it was possible to borrow men from on deck to add to the guns' crews ('some to assist the gunners in the traversing of the ordnance'), but the English tactic of attacking from the windward, necessarily with the advantage of speed ('the only thing we could presume upon in our war against the Spaniards') and therefore under full sail, then tacking to haul out of action, called for a large part of the ship's company to handle the sails. A ship obliged to go into action unprepared might find herself unable to supply the manpower to run out and traverse more than a few guns:


In the beginning of the fight I had all my gunnes in, and all my sailes out (for otherwise I could not have reached them), so that I suffered much for want of men before I could fitt the sails and bring the gonnes to their due bearing, otherwise they should have had many more shottes out of my shippe.


If sixteenth-century guns were handled in the same way as eighteenth, it was with fewer than a quarter of the number of men later considered necessary; and if the guns were run in as well as out by hand, they were doing twice as much work. In the absence of train tackles (not supplied to English ships until much later) the likely methods of securing a gun inboard to reload (presumably chocks or handspikes) imply a large gun's crew. The conclusion seems to be inescapable that however the guns were being reloaded, there were not enough men available to load all of them at once. We have to imagine teams of men moving from gun to gun. Reloading the whole armament, by whatever method, must have taken a long time, and there was no advantage in lingering within range of the enemy while one did so.


We also know how much ammunition was supplied to English ships, and in some cases how much they expended in a given time. The figures given by the Anthony Roll in 1545, the official Ordnance Board allowances of 1572, a survey of 1576, and the records of the 1585 West Indies and 1596 Cadiz expeditions are all fairly consistent in allowing 20 to 25 rounds a gun (plus three to five crossbar shot) for guns of about 6 pdr upwards. English privateers appear to have been armed on a similar scale, though the 1595 West Indies squadron carried rather greater quantities of ammunition. In view of these figures it is not surprising that English ships ran short of ammunition during the 1588 campaign; the surprise is that after a week of fighting on and off they still had powder and shot to fight at Gravelines. Their expenditure during the preceding week cannot on average have much exceeded five rounds per gun per day.


One thing seems to be clear: however the English reloaded their guns, they did not do it in action. Whether the 'charge' was made by single ships or whole squadrons, it was invariably the case that having fired off their guns, the attackers withdrew to reload at leisure. Attempting to slow down the Madre de Deus, the Dainty 'gave her a broadside of ordnance and falling astern came (having laden his ordnance) again and again to deliver his peals to hinder her way till the rest of the fleet could come...'. 

 

Испанская работа по Армаде конца 19 века.

Cesáreo Fernández Duro. La armada invencible. 1884-5. Том 1 и том 2.

Английский конспект.

James Anthony Froude. The Spanish story of the Armada, and other essays. 1896.

С артиллерией времён Армады дело ещё более тёмное, чем казалось на первый взгляд. Полных списков по типам для англичан и испанцев не сохранилось. Далее в ход идут экстраполяции с погрешностью... С большой. Льюис в 1940-е написал солидную работу на четверть тысячи страниц, "Armada guns". Его расчёты через вторые руки приводились выше. Через 30 лет Томпсон подверг расчёты Льюиса критике в статье "Spanish Armada guns", настаивая, что число орудий крупных калибров у испанцев было значительно меньше. Вес залпа испанских орудий калибром от 4-х фунтов Льюис указал, как 19 369 фунтов, а Томпсон - как 11 000 фунтов.

Michael Lewis. Armada guns, a comparative study of English and Spanish armaments // The Mariner's Mirror.

I.A.A. Thompson. Spanish Armada guns // Mariner's Mirror, 61 (1975), 355-71.

Share this post


Link to post
Share on other sites
18 час назад, hoplit сказал:

Так. Но какую прибавку к скорострельности они давали вообще и условиях конца 16 века в частности? Если бы у англичан были двухколёсные лафеты, а у испанцев четырёхколёсные - насколько бы результат поменялся?

Один из английских участников боя писал, что "наши корабли давали по два бортовых залпа на каждый испанский". Косвенно это сообщение подтверждается реконструкцией (понимая, что всякая реконструкция сама по себе довольно спорна) процедуры заряжания по английской и испанской системам, которая показала, что английская требует примерно в полтора-два раза меньше времени при прочих равных.

1 час назад, hoplit сказал:

Через 30 лет Томпсон подверг расчёты Льюиса критике в статье "Spanish Armada guns", настаивая, что число орудий крупных калибров у испанцев было значительно меньше.

Да, он раскопал какие-то архивные документы в Саламанке, насколько я помню.

17 час назад, hoplit сказал:

Автор может ошибаться, автор может оказаться прав - и тогда большое количество крупнокалиберных ядер окажется расположенным на кораблях, которые не принимали участия в свалках на ближней дистанции в течение нескольких дней после атаки брандеров.

Относительно этого я читал две вещи: 1) Что Медина в своём письме Парме жаловался на нехватку ядер именно для малой артиллерии, а не крупнокалиберной и просил прислать именно их; 2) Что у всех исследованных испанских кораблей, в том числе у тех, что находились в самой гуще боя и вынесли на себе всю его тяжесть, наблюдалась одинаковая картинка большого расхода мелкокалиберных ядер и наоборот изобилие крупнокалиберных. Это, как говорится, за что купил...
Ну и, конечно, странно, что Медина, рассказывая, как жестоко англичане палили из пушек, не пояснил в оправдательной записке, что стрелять в ответ только из ружей испанцы были вынуждены по причине отсутствия ядер.

Share this post


Link to post
Share on other sites
23 минуты назад, Илья Литсиос сказал:

Один из английских участников боя писал, что "наши корабли давали по два бортовых залпа на каждый испанский".

Я не оспариваю того факта, что морская артиллерия англичан была лучше испанской. Просто кроме лафетов были ещё некоторые факторы. Английские корабли несли больше канониров - это безусловно идёт в плюс. С другой стороны - тактика "подошли, отстрелялись, отошли на часик - перезарядиться и привести себя в порядок" могла привести к тому, что практическая скорострельность ограничивалась не тем, с какой скоростью англичане перезаряжали орудия, а этим самым маневрированием.

Кроме этого, подобные описания довольно скользкая штука. Очевидец мог в таких выражениях описать, к примеру, ситуацию, когда одного побитого "испанца" атакует пара "англичан". Выше был пример, когда вполне себе очевидец написал, что "our ordinance went off licke musketes", нимало не смущаясь, что между залпами были часовые паузы.

32 минуты назад, Илья Литсиос сказал:

Косвенно это сообщение подтверждается реконструкцией (понимая, что всякая реконструкция сама по себе довольно спорна) процедуры заряжания по английской и испанской системам, которая показала, что английская требует примерно в полтора-два раза меньше времени при прочих равных.

При прочих равных. У англичан и французов в 18-м веке процедуры заряжения были схожими. Но большую часть столетия "англичане" умудрялись стрелять раза в три шустрее, чем их визави. Кроме этого - если не ошибаюсь, скорость перезарядки палубных орудий у реконструкторов получалась в районе 10-20 минут на ствол. А средняя скорострельность английских, испанских и голландских кораблей в бою обычно колебалась около 1 выстрела на орудие в час. Что намекает на ряд важных побочных обстоятельств.

38 минуты назад, Илья Литсиос сказал:

Что Медина в своём письме Парме жаловался на нехватку ядер именно для малой артиллерии, а не крупнокалиберной и просил прислать именно их

Проблема в том, что "малокалиберная" артиллерия - это чаще всего длинноствольные кулеврины, использовавшиеся в бою на "дальней дистанции", какие англичане и вели большую часть времени до атаки брандеров. Логично, что и расход снарядов к таким орудиям был больше, чем к крупнокалиберным короткоствольным "пушкам".

43 минуты назад, Илья Литсиос сказал:

Что у всех исследованных испанских кораблей, в том числе у тех, что находились в самой гуще боя и вынесли на себе всю его тяжесть, наблюдалась одинаковая картинка большого расхода мелкокалиберных ядер и наоборот изобилие крупнокалиберных.

Просто мы даже не знаем достоверно - сколько крупнокалиберных орудий имелось на кораблях Армады. И многих важных нюансов. А без этого "решение в лоб" может оказаться неверным. Просто для того же 19 века по документам устанавливают взаимное положение кораблей, схемы маневрирования, дистанции боя, хронометраж залпов по минутам и т.д. Столь подробных данных по времени Армады просто нет. =/

Share this post


Link to post
Share on other sites

Dotson J.E. Ship types and fleet composition at Genoa and Venice in the early thirteenth century.

1.thumb.jpg.41a10a04ccadc2757ea9fbab25fc

2.thumb.jpg.bf11143d71337da278552fcbaf29

3.thumb.jpg.6f3fdb69d7b80a0aa7c85da72dcf

4.thumb.jpg.74a76b9a1716ecf825bbd18a475f

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites

L.G. Carr Laughton. Gunnery,Frigates and the Line of Battle // The Mariner's Mirror, 14:4, 339-363. 1928.

Ещё вариант развития событий. Неизвестно насколько широко использовалось заряжение тяжёлых орудий с внешней стороны борта. Есть вероятность, что и англичане им не брезговали. И тогда бои в Канале могли приобретать следующий вид.

Цитата

Then,  surprisingly enough,  we  have the Armada campaign. The  English ships refused to close and  won their victory by gunfire alone.  How  did they learn this lesson?  There  is no known precedent.  And  how exactly did they do it?


It  seems to me that the English tactics  of  this campaign must have been evolved spontaneously by seamen with a considerable experience  of  fighting at sea.  It  may have been the product  of the early years  of  the Spanish war, which began officially in 1585;  but  it seems much more likely that the development had been in progress for much longer than three years.  The  system, as  will be noticed presently, depended on the use  of  ships formed in small  groups - not squadrons in the formal  sense - for mutual support; and it  is  therefore probable that it may have been evolved by the privateers, both English  and  French, who had long been preying on the Spaniards in the  West  Indies and  on the Spanish Main.  These  men, we know, were in the habit  of  consorting together in small groups for particular  purposes; and, from the date  of  the introduction  of  the galleons  of the Indian guard, a problem which  must  always have been present to them was:  How  best could four or  five  small ships attack one or two big ones?


But, whatever its origin, there  is  no  doubt  as  to what the system was.  It  was first essential to have the weather gauge, which, against Spaniards,  might  be had for the asking.  Then a  group  of some  five  ships stood down in succession towards the weathermost,  and  consequently the most exposed,  of  the enemy. As the leading ship came within easy range, going free, she fired her chase pieces.  Then  she  brought  the wind about abeam,  and  passed him within close range, firing  as  her guns bore: that done she hauled to the wind  and  stood off a little way, then tacked, and  stood back again ready to fire the other broadside in exactly the same way.  Her  consorts followed her, and  by the time the last  of  them had delivered her first broadside, the leading ship had returned on the other tack and was ready to begin again.  Thus  the ship attacked had no respite.

Now  as  long  as we  thought  that  the men  of  those days  ran their  guns  out  for each discharge, there was no very apparent sense in this proceeding.  It  would have been so  much  simpler to lie alongside the  enemy  at  a chosen  range and  decide the matter  by repeated broadsides.  But  with  outboard  loading  that was impossible,  and  it  is difficult to see  that  any alternative plan could have fitted the conditions  of  a fight so well as  did  that which was adopted.  The  attacking ships could come down with the  guns  on  both  broadsides loaded:  if they  wished - as  in  1588 no  doubt they did - to  continue  the  cannonade after those two broadsides were fired, they always  had  the  opportunity  of  reloading while they were standing  off.  If  the plan  worked  well, as it seems to have done, the enemy was  kept  "under  a continual volley" and  had no  opportunity  of  reloading as long as the attack lasted.  He  was reduced to the fire of small arms and of  chambered  guns,  but  his  great  guns  remained useless.  If he gave the whole  of  his broadside to the first ship, he  had none left for  her successors.  If  he  eked  it  out  among  them, no one ship received  anything like what she gave, even on  the first  round.

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

P.S. Прогресс артиллерийских парусников с конца 16 по начало 19 века местами ужасает. Огневая мощь английского флота в Канале в 1588-м около 15 тысяч фунтов металла. Залп всех орудий "Виктори" при Трафальгаре - около 2300 фунтов. Первый залп линкора, "отгруженный" в корму французского "Буцентавра" был "тройным", орудия были заряжены 3 ядрами каждое. 3500 фунтов металла в одном бортовом залпе. 0_0

Share this post


Link to post
Share on other sites
18 час назад, hoplit сказал:

А средняя скорострельность английских, испанских и голландских кораблей в бою обычно колебалась около 1 выстрела на орудие в час. Что намекает на ряд важных побочных обстоятельств.

Я, честно говоря, не знаю насколько репрезентативны эти цифры с точки зрения техники заряжания. Понятно, что, как вы и писали, если корабли, как это часто бывало, сходились с противником, а потом расходились, чтобы перезарядить пушки, то такая скорострельность могла быть обусловлена не столько временем, необходимым для перезаряжания, сколько временем, уходившим на маневрирование вне контакта с противником. То есть, как и на суше, когда говорят, что солдаты полка, скажем, за 6 часов боя выпустили по 60 патронов, то это не значит, что реальная скорострельность во время перестрелки была 1 выстрел из мушкета в 6 минут. Точно также, возможно, что когда при Гравелине корабли сходились для ближнего боя, то они стреляли в более высоком темпе, чем 1-2 выстрела в час, но такие периоды активности продолжались относительно недолго для индивидуальных кораблей, которые, интенсивно постреляв, через некоторое время выходили из боя и потом долго маневрировали без стрельбы, так что выходило, что в среднем темп стрельбы и выходил такой низкий.

Share this post


Link to post
Share on other sites
5 часов назад, Илья Литсиос сказал:

То есть, как и на суше, когда говорят, что солдаты полка, скажем, за 6 часов боя выпустили по 60 патронов, то это не значит, что реальная скорострельность во время перестрелки была 1 выстрел из мушкета в 6 минут.

Примерно это и имел ввиду. И даже интенсивный обмен залпами мало что говорит о максимальной скорострельности мушкета/аркебузы. Стрельба батальона и индивидуальная стрельба с заряжанием в свободной манере не слишком похожи.

5 часов назад, Илья Литсиос сказал:

Точно также, возможно, что когда при Гравелине корабли сходились для ближнего боя, то они стреляли в более высоком темпе

А тут уже мы имеем широкое поле для предположений. Пехотный батальон может дать 2-3-4 залпа в течение короткого времени, после чего возникнет перерыв, к примеру, на 40 минут. И это для него нормально. Но делали ли что-то подобное корабли в 1588? Насколько часто английские корабли задерживались около "испанцев", чтобы перезарядиться и повторить залп, без разрыва дистанции? И если да - как и с какой скоростью они это делали? Сильно ли быстрее своих испанских визави, которые по понятным причинам не могли разрывать дистанцию?

5 часов назад, Илья Литсиос сказал:

так что выходило, что в среднем темп стрельбы и выходил такой низкий.

Примерно так. Разница, условно, как между стрелком из мушкета, который может сделать 2-3 выстрела в минуту (условно), и батальоном из таких стрелков на середину 17 века, для которых дать общий залп раз в минуту-полторы (условно) - очень неплохой результат.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Сунул нос в Colin Martin, Geoffrey Parker. The Spanish Armada. 

И есть там странности. 

Паркер пытается объяснить малый расход тяжёлых снарядов. Подход первый.

Цитата

But a closer reading of his request reveals that he was not short of heavy calibre shot. What he wanted from Parma was 4-, 5-, and 10-pounder projectiles only. Since every gun in the fleet had (theoretically) been issued with 50 rounds, it would seem therefore that the bigger calibres were being less frequently used. But these were the very guns with which the duke might have hoped to cripple an adversary prior to boarding — the tactic which, above all else, the Spaniards sought to employ, for it exploited their great advantage of vastly superior manpower.

Далее он приводит пример, что на многих испанских кораблях был не то что "малый расход тяжёлых ядер", они вообще почти не стреляли.

Цитата

These meticulous chronicles are extremely informative, for they give a day-to-day breakdown of the gunnery performance of individual ships throughout the fighting. The figures show, for example, that the 22-gun 1 evanter Trinidad de Escala fired 55 shots on 2 August (1.6 rounds per gun), 21 shots on 4 August (0.96 rounds per gun), and 38 shots during the Gravelines engagement on 8 August (1.7 rounds per gun). Similarly the Guipuzcoan Santa Barbara, which appears to have had 20 guns instead of the 12 credited to her in the Lisbon Muster, fired 22 shots on 31 July (1.1 rounds per gun), 28 on 1 August (1.4 rounds per gun), 47 on 2 August (2.35 rounds per gun), and 167 - 56 of them stone shot - on 8 August (8.35 rounds per gun). Over the four days of actual fighting the Andalusian vice-flagship San Francisco (21 guns) discharged only 242 rounds, an average of less than three per gun per day, while her sister ship, the Conception Menor, fired 156 balls from her 20 guns, an average of under two per gun per day. These figures come nowhere near to accounting for the so or more rounds with which, according to the Lisbon Muster and the ships' own records, each gun had been provided. Of the 1,421 shots which had been issued to the Conception Menor at Lisbon, for instance, 1,256 were handed back on her return.

Тут Паркер пускается в долгую прогулку по закоулкам разума, рассказывая, что привычные к бою по-галерному, с единственным залпом перед абордажем, испанцы просто не умели вести длительный артиллерийский бой и не готовились к нему.

Цитата

We know from Medina Sidonia's instructions to the fleet, and from actual examples of Armada artillery and its associated equipment recovered from the wrecks, that the guns were kept loaded at all times. Whenever battle was joined one salvo was available tor immediate use, and an operator holding a lighted linstock at the side of each gun was the only requirement tor discharging the first round. This is exactly how a galley was expected to loose off its close-range cannonade immediately before ramming its foe; and since in such a situation there would be neither opportunity nor need for reloading, no procedure existed for disciplined reloading as a standard battle drill. Spanish sailing-ship tactics, in line with galley experience, also envisaged the broadside as a one-off device for crippling and confusing an adversary as an immediate prelude to boarding.

Однако - без разбора, в каких именно боевых столкновениях принимало участие то или иной корабль - это пустые слова. В противном случае будет не понятно, как "Санта-Барбара" выпустила 8 августа 8 снарядов на орудие, а 31 июля - только 1. Внезапно стрелять за неделю научились, подняв уровень скорострельности в 8 раз? Возможно секрет 1 выстрела на 1 орудие в день и нетронутых запасов ядер не в некой "неготовности", а в том, что многие корабли Армады почти не принимали участия в схватках? Почему не принимали - уже другой вопрос. 

Само утверждение, что на галерах "nor need for reloading" - просто неправильное. Достаточно посмотреть на описание того же Лепанто.

Зачем испанцы вообще нагрузили на "Conception Menor" полторы тысячи ядер, если предполагали дать "по-галерному" максимум несколько залпов за поход? Запас на непредвиденные обстоятельства? Но не в виде десятикратного же резервирования?

Далее начинается, извините, адище. Иных слов подобрать не могу.

Цитата

Which of these procedures the Spanish gunners used in 1588 is not known for certain, but the inefficient design of the guncarriages, with their wide diameter wheels and long trails, suggests that it would have been impracticable, mainly because of the lack of working space on the gundecks, for the pieces to have been loaded inboard while a ship was closely engaged.

То есть - "мы ничего не знаем"(тм), но испанские орудия заряжались outboard. В результате

Цитата

No doubt, as it became apparent that the English ships could not be grappled and boarded as the Spaniards wished, efforts were made to continue working the guns after the first salvo had been fired. This was probably not too much of a problem with the smaller pieces - a conclusion reinforced by the fact that the San Martin did indeed run out of shot in the 4- to 10-pounder category. But it would not have been so easy to improvise effective reloading drills for the larger guns. 

Находящиеся под английским огнём "испанцы" не могли использовать тяжёлые орудия, кое-как управляясь с малокалиберными внутри корпуса. 

В принципе - логично, если не забывать, что это гипотеза, а не многократно описанный в надёжных источниках факт.

Но далее дело доходит до англичан.

Цитата

Though the pieces were not allowed to recoil inboard for loading, as they were in Nelson's day (that practice probably started during the second quarter of the seventeenth century), it would not have been necessary to load them outboard, for there was ample room on the decks to haul them in manually after firing.

Но извините, ранее именно long trails испанских орудий приводился в качестве аргумента для заряжания outbourd. Теперь же мы видим, что английские пушки на четырёхколёсном лафете точно также, по мнению Паркера, намертво привязываются к борту, а после выстрела отвязываются и вручную откатываются назад для перезарядки. Но тогда вся разница, если поверить Паркеру, между лафетами противников, в линейных габаритах орудий. И тут возникает вопрос. Так ли уж критически больше испанская кулеврина на двухколёсном лафете, что с ней нельзя управляться на палубе. И так ли уж критически компактнее английская кулеврина на четырёхколёсном лафете, чтобы англичане избежали необходимости заряжать её outbourd?

Просто там, где по испанцам он хотя бы пишет "не знаем", по англичанам идёт маловразумительная многословная трескотня, призванная отбить саму возможность появления мысли, что такие замечательные моряки и непревзойдённые артиллеристы могли использовать заряжание с внешней стороны борта. Хотя примеров того, как была организована работа артиллерийских расчётов Паркер приводит ровно столько же, сколько и по испанцам. Зеро.

P.S. Приводимое Паркером свидетельство 

Цитата

'discharging our broadsides of ordnance double for their single'

 интереснее смотрится в законченном виде, можно посмотреть примеры на гугло-буксе.

1.thumb.jpg.e811698de613fa2c9d8df5ae3eec

Там довольно бравурное описание, как англичане на полных парусах несутся на испанцев, всяко поражая их и вот это вот. ИМХО, читать такое надо срывающимся от волнения голосом под музыкальное сопровождение. Ещё на две капли вдохновения - и была бы "Полтава" Пушкина. Я не смеюсь или издеваюсь над автором этих строк, просто "два бортовых залпа на их один" является, по строю текста, аналогом "с нашей стороны было больше бортовых залпов, чем с испанской". Это не запись из судового журнала, которую составил офицер с часами в руке, аккуратно фиксирующий огонь обеих сторон. =/

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites
18 час назад, hoplit сказал:

Так ли уж критически больше испанская кулеврина на двухколёсном лафете, что с ней нельзя управляться на палубе.

С одной стороны, конечно, испанский лафет выходил длиннее, чем английский, с другой, нужно эти параметры прикладывать к ширине палубы и наличию на ней свободного пространства.

18 час назад, hoplit сказал:

Это не запись из судового журнала, которую составил офицер с часами в руке, аккуратно фиксирующий огонь обеих сторон.

Это понятно. Абсолютно все наблюдения практической скорострельности орудий, которые у нас есть, являются приблизительными и сделанными "на глазок". К сожалению, никто из участников не озаботился научным подходом к этому вопросу, а мы знаем, насколько субъективной может быть оценка прошедшего времени, а также интенсивности происходящего с точки зрения свидетеля тех или иных событий. Однако, я бы сказал, что в совокупности имеющийся материал: показания очевидцев (пусть даже пристрастные и неточные), данные о расходе боеприпасов, потерях и повреждениях, а также технические характеристики пушек и результаты реконструкции подтверждают тезис, что английские корабли стреляли из крупных пушек чаще (и, похоже, значительно чаще), чем испанские.

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites
4 часа назад, Илья Литсиос сказал:

С одной стороны, конечно, испанский лафет выходил длиннее, чем английский, с другой, нужно эти параметры прикладывать к ширине палубы и наличию на ней свободного пространства.

То-то и оно. При этом может оказаться, к примеру, что испанцы, которые несли значительные силы десанта, осадный парк и запасы для снабжения войск во время сухопутной части кампании, имели загромождённые палубы и даже с лёгкими пушками управлялись не без труда. =/

4 часа назад, Илья Литсиос сказал:

Однако, я бы сказал, что в совокупности имеющийся материал: показания очевидцев (пусть даже пристрастные и неточные), данные о расходе боеприпасов, потерях и повреждениях, а также технические характеристики пушек и результаты реконструкции подтверждают тезис, что английские корабли стреляли из крупных пушек чаще (и, похоже, значительно чаще), чем испанские.

Скорее всего так. Хотя осторожное определение "стреляли больше" выглядит, кажется, чуть более предпочтительным.

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

L. G. Carr Laughton. GUNNERY, FRIGATES and the LINE of BATTLE.

Цитата

After  five  hours sharpe ingagement they began to beare away to amend & repaier the damage received from us. Which questionless was very considerable, there men, at first comeing up, being bold  &  daring, lay open to our small shott which continued fireing for three hours together without the least intermission, and there men loading there great guns without board  (as  is  the custome  of  these West India gunner pyrates) were cut  of  as  fast  as  they appeared to doe there duty, and this was the reason they fired but few great gunns when they bore down upon us,  for which we are beholden unto our small fire armes, and indeed all our men in general behaived themselves like Englishmen and shewed much courage  & bravery. But our small armes (we mean your Honours' disciplined shouldiers and there officers ... ) fired  soe  nimbley and with  soe  much skill  &  caution  of  placeing there shott to purpose that wee must acknowledge  as  there due  &  meritt a large share  of  the glory and honour  of  this day's action.

Ссылка на Samuel Charles Hill. Episodes of Piracy in the Eastern Seas 1519 to 1851. Pp. 30-31.

Цитата

As  I  think  that  I  am  breaking  new  ground,  it  seems advisable to offer such  further  evidence as I have noticed  bearing  on this point.  Thus  there  is significance in the  number  of  men allotted to a  gun.  In  the  Armada  campaign  (N.R.S.,  Armada Papers, II,  324)  the  number  of  gunners  in  the  largest  English  ships was 40,  about  equal to  the  total  number  of  heavy  guns.  It  has for long been assumed  that  these  men  were captains  of  guns, the seamen being called on to perform the heavy  labour;  and, since the publication  of  the Navy Records Society's  Fighting Instructions,  direct evidence is available in  support  of  what  was formerly a supposition.  Ralegh's  Instructions  of  1617, which Sir  Julian  Corbett  showed  good  reason to suppose were founded in  great  part  on the customs  of  the service some  40  years earlier, contain the following article  (op.  cit.  41):  "In  case we shall be set  upon  by  sea, the captain shall  appoint  sufficient company to assist  the  gunners";  and  this article was repeated in the first edition  of  Wimbledon's  Instructions  of  1625  (ibid.  58).  In neither place is there  any  statement  of  how  many  men  were to be allowed  per  gun,  and  the whole question  of  the organisation of  guns'  crews  at  this date is distinctly obscure. Alike in the tables  of  sea pay  of  1588  (Saville-Foljambe Papers,  III-I4)  and of  1626  (N.R.S.,  Monson,  III, 185-6)  the only  men  drawing increased pay for  gunnery  are  the  Master  Gunner,  his two mates, four quarter-master  gunners,  and  their four mates.  This was in the  biggest  ships, the  numbers  being  lower in smaller ships. It  follows therefore  that  the residue, which  went  to make  up the total  number  of "gunners,"  were  rated  and  paid  as  seamen. The  first passage which I have  noted  as showing how many men were told off to the  guns  is in  Mainwaring  (1,  54).  This belongs to 1619, when  Mainwaring  was  submitting  "considerations"  on naval armaments to the  Doge  and  Senate, with a view to  entering  the service  of  Venice.  He  expressed his preference for  40-gun  ships, carrying a lower deck  of  20 culverins (18-prs.),  and  an  upper  deck  of  20  demi-culverins (9-prs.);  and  he allowed three  men  per  gun  in estimating his complement.  In  the Cadiz expedition  of  I625,  in which  the ships were badly,  if  not  under,  manned,  the  Bonaventure  had  one man  to a saker, two to a demi-culverin,  and  five to two culverins (Monson,  IV,  91).  Now  a culverin, as  mounted  on  the  broadside, then  weighed  about  40  cwt.  without  the carriage (chase  guns being longer  and  heavier,  but  being  allowed no  more  men). In  the early days  of  the  Excellent  the full crew  of  a 32-pr.  of 56  cwt. was 14  men;  and  although  the  drill  of  the  1820's  was far more exacting  than  that  of  200  years earlier, yet there can be no question  that  three  men  could  not  bouse in  and  out  a gun  of  40  cwt.

Monson  (IV, 95),  writing  at  a slightly later date, speaks  of the  gunners  as  doing  all the  work  of  the  ordnance;  for  of  a three-decked ship  he  says,  "it  is seldom seen  that  you  have a calm so many hours  together  as to keep  out  her  lower tier,  and when they are out,  and  forced to haul  them  in again,  it  is  with great  labour, travail,  and  trouble to  the  gunners  when  they should be fighting."  It  is clear  that  he here used  the  old  term "gunners,"  which  had  recently  dropped  out  of  use, in  the meaning  of  "guns'  crews."  He  may mean that, in  order  to  get the lower-deck  guns  in, it would be necessary to take  the  guns' crews from the decks above; in any case  it  is obvious  that  he is speaking  of  guns  which were still  "lashed  fast to  the  ship's side"  in action,  and  were  not  allowed to  run  themselves in on the recoil.

...

It  is certain  that  the  fleet actions  of  the  First  Dutch  War were decided  by  the  fire  of  the  great  guns;  but  it  will  not  fail to be noticed  that  there  is considerable difficulty in the way  of seeing how this was done.  The  complements were too small to allow  of  full  guns'  crews, unless  men  were taken from the sails and  small arms, as probably many were.  Probably  the tendency to engage  at  comparatively long range, which sometimes appears,  sprang  from the consideration  that  the men could  do better  service  at  the  great  guns  than as small  shot;  but  then the awkward reflection occurs  that  when  engaging  out  of musket  shot, there was the  opportunity  of  loading outside the ship.  At  present  it  looks as  though  gunnery  methods, including the  quartering  of  the crews, were still in a state  of  transition during  at least  the  earlier  part  of  this war.

...

The  late Eng.-Commander  F.  L.  Robertson contributed  to the  Mariner's Mirror  (VI,  120) an interesting note on early heavy breech-loading guns, with special reference to those which the Mary Rose  had when she was lost in 1545,  and therefore presumably when she was rebuilt in 1536.  He  showed that an attempt was made to use such pieces at sea after they had been discarded from the land service.  The  reason,  as  we  can see now, must have been that the use  of  breech-loaders would remove the difficulty  of  having to expose the loading numbers.  Technical objections, however, decided the day against the heavy breech-loader in the sixteenth,  as  again for a time in the nineteenth, century;  but  it  is  significant  that "murderers," and suchlike small pieces, to be used against an enemy who had made an entry into the ship, continued to be made breech-loading as long  as  ships were built with "close fights." Otherwise  it  would have been impossible to reload them.

...

Here  however  is  an example from the  London Gazette  of  December  2nd-5th,  1678, which gives an account  of  an engagement between the  Concord,  merchantman, and a large Algerine man-of-war.  It  appears that while the ships lay board and board neither attempted to use her great  guns:  "he  comes  up  and passes his broadside upon us  ....  He  steered from us, falls astern, loaded his guns  ...  and then comes  up  again with  us."  This  was normal procedure in Elizabeth's  reign,  but  it sounds an old-fashioned way  of  fighting an action in Charles  II's.  The  Algerine  mounted  48  guns,  and was therefore  big  enough  to follow the new  method;  but  perhaps  among  the Algerines, as with the gentlemen from  the West  Indies,  it  was  not  etiquette to do so.

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now

  • Similar Content

    • Мусульманские армии Средних веков
      By hoplit
      Maged S. A. Mikhail. Notes on the "Ahl al-Dīwān": The Arab-Egyptian Army of the Seventh through the Ninth Centuries C.E. // Journal of the American Oriental Society,  Vol. 128, No. 2 (Apr. - Jun., 2008), pp. 273-284
      David Ayalon. Studies on the Structure of the Mamluk Army // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London
      David Ayalon. Aspects of the Mamlūk Phenomenon // Journal of the History and Culture of the Middle East
      Bethany J. Walker. Militarization to Nomadization: The Middle and Late Islamic Periods // Near Eastern Archaeology,  Vol. 62, No. 4 (Dec., 1999), pp. 202-232
      David Ayalon. The Mamlūks of the Seljuks: Islam's Military Might at the Crossroads //  Journal of the Royal Asiatic Society, Third Series, Vol. 6, No. 3 (Nov., 1996), pp. 305-333
      David Ayalon. The Auxiliary Forces of the Mamluk Sultanate // Journal of the History and Culture of the Middle East. Volume 65, Issue 1 (Jan 1988)
      C. E. Bosworth. The Armies of the Ṣaffārids // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London,  Vol. 31, No. 3 (1968), pp. 534-554
      C. E. Bosworth. Military Organisation under the Būyids of Persia and Iraq // Oriens,  Vol. 18/19 (1965/1966), pp. 143-167
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army //  Studia Islamica,  No. 45 (1977), pp. 67-99
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army (Conclusion) // Studia Islamica,  No. 46 (1977), pp. 147-182
      Nicolle, D. The military technology of classical Islam. PhD Doctor of Philosophy. University of Edinburgh. 1982
      Patricia Crone. The ‘Abbāsid Abnā’ and Sāsānid Cavalrymen // Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain & Ireland, 8 (1998), pp 1­19
      D.G. Tor. The Mamluks in the military of the pre-Seljuq Persianate dynasties // Iran,  Vol. 46 (2008), pp. 213-225
      J. W. Jandora. Developments in Islamic Warfare: The Early Conquests // Studia Islamica,  No. 64 (1986), pp. 101-113
      B. J. Beshir. Fatimid Military Organization // Der Islam. Volume 55, Issue 1, Pages 37–56
      Andrew C. S. Peacock. Nomadic Society and the Seljūq Campaigns in Caucasia // Iran & the Caucasus,  Vol. 9, No. 2 (2005), pp. 205-230
      Jere L. Bacharach. African Military Slaves in the Medieval Middle East: The Cases of Iraq (869-955) and Egypt (868-1171) //  International Journal of Middle East Studies,  Vol. 13, No. 4 (Nov., 1981), pp. 471-495
      Deborah Tor. Privatized Jihad and public order in the pre-Seljuq period: The role of the Mutatawwi‘a // Iranian Studies, 38:4, 555-573
      Гуринов Е.А. , Нечитайлов М.В. Фатимидская армия в крестовых походах 1096 - 1171 гг. // "Воин" (Новый) №10. 2010. Сс. 9-19
      Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Армии мусульман // Крылов С.В., Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Saarbrücken: LAMBERT Academic Publishing, 2015.
      Нечитайлов М.В., Гуринов Е.А. Армия Саладина (1171-1193 гг.) (1) // Воин № 15. 2011. Сс. 13-25.
      Нечитайлов М.В., Шестаков Е.В. Андалусские армии: от Амиридов до Альморавидов (1009-1090 гг.) (1) // Воин №12. 2010. 
       
      Kennedy, Hugh. The Armies of the Caliphs : Military and Society in the Early Islamic State Warfare and History. 2001
      Blankinship, Khalid Yahya. The End of the Jihâd State : The Reign of Hisham Ibn Àbd Al-Malik and the Collapse of the Umayyads. 1994.
    • Биляд ас-Судан - его военное дело и войска
      By hoplit
      Если я правильно понимаю - конница в армиях Сахеля в принципе довольно немногочисленна. И не вся поголовно доспешна. В принципе - несколько десятков конных англичане в ходе атаки отметили. Насколько понимаю - почти все их противники это вооруженная холодняком пехота. Ружей почти не было. Конных - мизер (возможно какие-то вожди).
    • 21-й уланский атакует при Омдурмане
      By Чжан Гэда
      Интересно, что баггара были конными копейщиками, сражались копьями и мечами, носили стеганные и кольчужные доспехи. Т.е. к бою врукопашную были готовы.
      В битве при Омдурмане совершенно легендарным считается атака 21-го уланского полка - 350 улан с копьями атаковали 700 воинов Халифы, которые заманили улан в засаду, где находилось около 2000 всадников и пехотинцев, с ружьями и холодным оружием.
      Потеряв 70 человек убитыми и раненными (и 113 коней), уланы пробились холодным оружием через засаду и залегли на холме среди камней, отстреливаясь из винтовок. Так они продержались до подхода подкреплений.
      Следует учесть, что полк был сформирован в 1858 г. в Индии для подавления восстания сипаев и в серьезных боях не участвовал. В 1862 г. был направлен в Англию. В 1896 г. переброшен в Африку. Был единственным полным полком, принявшим участие в битве при Омдурмане. Атака улан с копьями считается последней в истории английской армии - больше такой эпики не случалось.
      Вопрос - как неопытные, в общем-то, уланы смогли справиться с баггара?
      Вот как изображается этот эпизод художниками тех лет - например:





      Вот как выглядели уланы:

      Или количество дервишей в засаде Черчилль и прочие определили произвольно?
    • "Примитивная война".
      By hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia s the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
      - P. D'Arcy. Maori and Muskets from a Pan-Polynesian Perspective // The New Zealand journal of history 34(1):117-132. April 2000. 
      - Andrew P. Vayda. Maoris and Muskets in New Zealand: Disruption of a War System // Political Science Quarterly. Vol. 85, No. 4 (Dec., 1970), pp. 560-584
      - D. U. Urlich. The Introduction and Diffusion of Firearms in New Zealand 1800–1840 // The Journal of the Polynesian Society. Vol. 79, No. 4 (DECEMBER 1970), pp. 399-41
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
      - Myron J. Echenberg. Late nineteenth-century military technology in Upper Volta // The Journal of African History, 12, pp 241-254. 1971.
      - E. E. Evans-Pritchard. Zande Warfare // Anthropos, Bd. 52, H. 1./2. (1957), pp. 239-262
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.

    • Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России
      By Saygo
      Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России // Вопросы истории. - 2006. - № 3. - С. 35-51.
      Вопрос о влиянии военной реформы Петра I на систему социальных отношений в России не стал предметом самостоятельной научной разработки, несмотря на определенный интерес к этой теме историков разных поколений и школ.
      Между тем в социальной реконструкции и подготовительных шагах к ней, предпринятых Петром Великим, армии отводилась ключевая роль. Точкой отсчета в создании регулярной армии можно считать 1699 г., когда был объявлен призыв "даточных" людей - по существу первый в России набор рекрутов-воинов, поставляемых податными сословиями. Первоначально к решению этой задачи привлекались землевладельцы, которым предписывалось обеспечить не менее одного воина с 50 крестьянских дворов, а служившие по московскому списку должны были дополнительно представить по одному конному даточному со 100 дворов. С 1705 г. рекрутские наборы становятся систематическими, а ответственность за выделение рекрутов перекладывалась с землевладельцев на городские и сельские общины. Тогда же норма поставки рекрутов возросла до одного человека с 20 дворов. Вместе с тем дворянство полностью не отстранялось от участия в рекрутском наборе: за ним закреплялся контроль над общинным сбором воинов, а для тех, кто не мог обеспечить затребованного количества, норма удваивалась. В дополнение к этому владельцы имений должны были подготовить по одному кавалеристу с 80 дворов1. Только из среды сельских жителей к 1711 г. в армию было отправлено 139 тыс. человек2.
      В отличие от предшествующего времени, когда даточные служили во вспомогательных войсках, теперь они становились солдатами регулярной армии - основой вооруженной силы. Заботу об их содержании, обучении, применении брало на себя государство. Поскольку рекрутская повинность являлась общинной, выбор кандидатов и очередность участия семей в отбывании повинности определяла община. Военная служба была пожизненной - сданный государству рекрут выбывал из своего прежнего социального состояния и по сути дела навсегда прощался со своей малой родиной и сородичами.
      Другим источником комплектования армии являлся прием волонтеров - из "вольницы", так называемых вольных гулящих людей. Под эту категорию подпадали беглые холопы, крепостные, вольноотпущенники. Государство шло навстречу их стремлению служить в армии - поступаясь тяглецом, но приобретая взамен солдата. Уже в первый набор 1699 г. из вольницы было поверстано в службу 276 человек3. В дальнейшем их приток в армию неуклонно возрастал вплоть до второй половины XVIII в., когда таких соискателей стали отсылать назад4.
      Третьим постоянным каналом пополнения вооруженных сил была мобилизация дворянского сословия на военную службу. В отличие от податных сословий, для которых рекрутская повинность носила общинный, но не личный характер, дворянство привлекалось к личной поголовной и пожизненной службе.

      Император Пётр I за работой. Худояров В. П.
      Воинская повинность ложилась тяжелой ношей на все сословия. Вместе с тем рискнем заметить, что в наибольшей степени она давила на дворянство, ломая привычные устои его жизни. Так, к началу Северной войны служилый характер поместья был уже не более чем фикцией. По образному выражению И. Т. Посошкова, дворянство хотело "великому государю служить, а сабли б из ножон не вынимать"5. Заставить дворянина навсегда сменить домашний шлафрок на военный мундир можно было только, поместив его в перекрестие разных форм давления: силовых приемов, моральных и материальных стимулов, правовых санкций. В это "аккордное" воздействие входили указ о единонаследии от 1714 г. и разрешение приобретать недвижимость по истечении определенного стажа общественно-полезной деятельности, выталкивавшие молодых дворян на государственную службу. Однако в любом случае в системе мер, воздействующих на дворянство, преобладал язык ультиматумов и насилия. До известных пределов эта метода была эффективной. Если в середине XVII в. в армии числилось 16 980 дворян, то в начале XVIII в. - 30 тысяч6. Разница в цифрах связана не только и не столько с естественным приростом корпуса служилых по отечеству, сколько с всеохватывающим государственным учетом и контролем над отбытием дворянами воинской повинности.
      Ужесточение норм дворянской службы шло сразу по нескольким линиям. Во-первых, снижался призывной возраст с 16 лет до 13 - 147. Во-вторых, периодическое исполнение воинского долга заменялось постоянной службой. В-третьих, осуществлялась максимально полная мобилизация на службу. Наибольшее неудобство, однако, заключалось в том, что эти требования угрожали экономическим основам существования дворянства. Оставшиеся без хозяйского попечения имения быстро приходили в упадок, либо служили обогащению приказчиков.
      Установив служилый статус феодального землевладения, власть позаботилась и о том, чтобы посредством земельных раздач и конфискаций повысить качество дворянской службы. Так, например, за добросовестное исполнение воинского долга в пехотных и кавалерийских полках при Петре Великом получили поместья 34 иностранных полковника. По неполным данным за первую половину XVIII в. обширные земельные владения были розданы 80 лицам, причем наивысшая интенсивность таких раздач совпала по времени с созданием и "обкаткой" регулярной армии в 1700 - 1715 годы. Подобно тому, как наделение землей с крестьянами поощряло энтузиазм на служебном поприще, земельные конфискации, производившиеся через специальное учреждение - Канцелярию конфискации, служили радикальным средством расчета с теми, кто отказывался следовать правительственным директивам. Лишь за первую половину XVIII в., по неполным данным, были ослаблены отпиской, либо вовсе ликвидированы 128 владений; при этом только у 8 владельцев за этот период времени было отобрано 175 тыс. крепостных крестьян8. Политика Петра I целенаправленно подрывала полуавтономное положение дворянства в социальном порядке и вовлекала его в полезную деятельность сугубо по правилам, предписанным верховной властью.
      В этом отношении следует признать не слишком убедительным взгляд на этот предмет, который утвердился в отечественной историографии. Исходя из представления о самодержавии как органе диктатуры дворянства, советская историческая наука в свое время затратила немало усилий для того, чтобы подогнать под ту же схему и деятельность Петра I. В частности, в качестве иллюстрации тезиса о "классовом неравенстве" и "эксплуататорском обществе", упрочившихся при Петре I, приводился факт получения первого офицерского чина половиной дворянских служащих либо при поступлении в армию, либо через год после начала службы. Под тем же углом зрения освещалось и сравнительно медленное насыщение командной верхушки русской армии выходцами из податных сословий9. Некоторые авторы акцентировали внимание на высказывавшихся Петром I соображениях о том, чтобы "кроме гвардии, нигде дворянам в солдатах не быть", "нигде дворянским детям сначала не служить, только в гардемаринах и гвардии", о преимущественном зачислении в морскую гвардию царедворцев (то есть бывших служащих по московскому списку)10. Определенную дань этим оценочным суждениям отдал и английский исследователь Дж. Кип. По его мнению, установленная при Петре I процедура баллотирования соискателей офицерского звания в офицерском собрании полка позволяла скрытым консерваторам сдерживать карьерный натиск со стороны сослуживцев неблагородного происхождения11. Однако такой подход представляется все же односторонним и предвзятым.
      Даже при том, что Петру I скорее всего было небезразлично, с каких стартовых позиций начинали свой служебный путь отпрыски благородных родов, а у защитников дворянских прерогатив имелись определенные способы затормозить восхождение к высоким чинам ретивых "подлорожденных", вектор социального отбора на военной службе определялся не личными пристрастиями отдельных лиц, будь то даже сам царь. Решающим фактором был спрос поднимающейся армии и молодой державы на эффективные кадры, из каких бы страт они не исходили. Что касается использования дворянского потенциала, то весьма разборчивое отношение к нему явственно обозначилось уже на этапе становления регулярной армии. Лишь 6 тыс. из 30 тыс. числившихся на военной службе дворян вошли в состав высшего командного звена. А остальные, то есть основная масса, подвизались рядовыми и младшими командирами в пехоте и коннице12. Наконец, призвав под знамена молодую дворянскую поросль, власть вовсе не собиралась давать ей послабления. Перспектива выйти в офицеры большинству улыбалась не ранее чем через 5 - 6 лет службы в солдатах, что ставило их на одну ступень с бывшими холопами и крепостными. Вместо искусной имитации ратных трудов, когда дворянские ополченцы прежних времен во время боя отсиживались в лощинах, либо гнали впереди себя боевых холопов, либо подставлялись под легкое ранение ради почетного комиссования, теперь предлагалось реальное участие в боевых операциях, без подставных фигур и театральных эффектов. На протяжении всех войн петровского времени в повышенный тонус дворянство приводили царские распоряжения, звучавшие как грозный окрик для балованных чад знатных родителей. Так, в 1714 г. царь строго-настрого указывал, чтобы дети дворян и офицеров, не служивших солдатами в гвардии, "ни в какой офицерский чин не допускались", а также чтобы "чрез чин никого не жаловать, но порядком чин от чину возводить"13. Эта же установка, облеченная в форму закона, повторялась и в Табели о рангах (п. 8). Выказывая уважение к аристократическим титулам, законодатель все же настаивал на абсолютном приоритете чина и ранга, достигнутого на службе, над всеми прочими знаками достоинства: "однако ж мы для того никому какова рангу дать не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут, и за оные характера не получат"14.
      Твердое намерение власти в отношении служилого дворянства состояло в том, чтобы поставить его в авангарде своих начинаний, установив соответствующую меру спроса. Принцип возрастающего наказания по мере повышения в чине и социальном статусе декларировался и в Воинском артикуле: "Коль более чина и состояния преступитель есть, толь жесточае оной и накажется. Ибо оный долженствует другим добрый приклад подавать и собой оказать, что оные чинить имеют"15. Таким образом, Петр I активно старался учесть в нормативных актах высказывавшееся им в частных беседах мнение, что "высокое происхождение - только счастливый случай, и не сопровождаемое заслугами учитываться не должно"16.
      По мнению иностранцев, именно дворянство в наибольшей степени испытало на себе тяжелую длань окрепшего самодержавия: Петр I "подлинно заставил своих дворян почувствовать иго рабства: совсем отменил все родовые отличия, присуждал к самым позорным наказаниям, вешал на общенародных виселицах самих князей царского рода, упрятывал детей их в самые низкие должности, даже делал слугами в каютах". Впрочем, петровская перестройка коснулась не только тех дворян, которые отбывали службу, но и престарелых ветеранов, пребывавших на покое: невзирая на "страдания и вздохи", как писал Фоккеродт, царь переселил их в Петербург17.
      Вместе с тем нетерпимость Петра I к благородным бонвиванам, анахоретам или непокорным отщепенцам еще не означала замаха на изменение сословной структуры общества. Петр I не был антидворянским царем, точно также как он не являлся и продворянским монархом. Он не изменил сословного деления общества и не посягнул на крепостное право ввиду того, что эти институты представляли собой немалое удобство с точки зрения мобилизации всех наличных ресурсов для выполнения государственных программ. Однако он успешно осуществил другую, более локальную задачу - расширения каналов вертикальной мобильности и внедрения принципов меритократии в процессы социальной селекции и возвышения.
      В 1695 г. был введен запрет на производство служилых людей в стольники и стряпчие. А в 1701 г., одновременно с началом создания регулярной армии, было приостановлено пожалование в московские чины. В противовес княжеским титулам были учреждены новые графские и баронские, которыми наделялись активные деятели реформ, зачастую совсем неблагородных кровей, а также ордена святых Андрея Первозванного и Александра Невского, которыми награждали особо отличившихся службистов. Параллельно корпус служащих обретал новую структуру, окончательно оформленную в 1722 г. в виде лестницы чинов и рангов18.
      Людей, не погруженных в российскую реальность так глубоко, как подданные Петра I, крайне удивляла скорость освоения дворянством стандартов поведения, заложенных в чиновной субординации и уставах. Уже в 1709 г. датский посланник Ю. Юль засвидетельствовал глубокое проникновение начал чинопочитания в строй межличностных отношений. По его отзыву, офицеры проявляли подобострастное почтение к генералам, "в руках которых находится вся их карьера": они падают перед ними ниц на землю, прислуживают им за столом, наподобие лакеев. Иностранцы связывали этот феномен с личным примером царя, который последовательно прошел все ступени военно-морской карьеры, дослужившись в 1710 г. до звания шаутбенахта (чина, соответствующего конр-адмиралу). С немалой потехой Юль взирал на те сложные эволюции, которые в 1710 г. проделывал властелин огромной империи для того, чтобы получить от генерал-адмирала командование над бригантинами и малыми судами в предстоящем походе на Выборг. Датского посланника завораживала и та щепетильная уважительность к вышестоящему по званию и должности, которую неизменно демонстрировал Петр I. Приказы генерал-адмирала он выслушивал стоя, сняв головной убор, а после того, как приказ был отдан, надевал головной убор и старательно принимался за работу. Юль подмечал, что, находясь на судне, царь по собственной инициативе слагал с себя преимущества царского сана и требовал обращения с собой, как с шаутбенахтом. От внимания иностранцев не укрылся и тот факт, что в многочисленных поездках по стране Петр I выступал не в царском обличий и не под собственным именем, а в звании генерал-лейтенанта, предварительно получив подорожную от А. Д. Меншикова. Самоценность офицерского чина, всячески культивируемая царем, подкреплялась и весьма убедительным показом сопутствующих ему прав и льгот. Фактически офицерский чин бронировал для его обладателя место в клубе избранных. Именно такой характер царь пытался придать офицерскому корпусу, неизменно посещая крестины, родины, свадьбы, похороны в домах офицеров, в том числе младших, всегда, когда оказывался поблизости19.
      Царские резиденции в новой столице отстраивались в окружении жилищ офицерских семей, лишний раз подчеркивая тем самым тесную взаимосвязь и высокую доверительность отношений. Обязательное включение офицеров в список гостей на придворных торжествах и церемониях, распространение на членов их семей почестей, сопряженных с чином, поручения по управлению отдельными территориями, учреждениями, социальными группами с установлением в ряде случаев верховенства над бюрократическими инстанциями - все это утверждало офицерскую организацию в качестве ведущей референтной группы в общем корпусе государственных служащих. В 1714 г. дворянам с офицерским званием царь приказал называться не шляхтичами, как гражданским лицам, а офицерами, тем самым однозначно поставив принцип выслуги выше принципа благородства по рождению, а офицерское звание выше аристократического титула20.
      Впрочем, прокламированный государственной властью престиж был не единственным притягательным магнитом, который влек в офицерский корпус любого новичка, вступавшего на стезю карьеры. Кураж молодого службиста серьезно подстегивался материальными стимулами, в особенности много значившими для вчерашних крепостных, холопов, "вольницы" без кола и без двора. Для подавляющего большинства из них с первых же дней армия предоставляла, пусть небезопасное, зато надежное убежище от голода, холода и прочих напастей, подстерегавших маргинала на крутых маршрутах жизненного пути. Принимая под свое покровительство весь этот разношерстный сброд, верховная власть и военное командование гарантировали ему крышу над головой, обмундирование и отличное довольствие. Суточная норма солдатского порциона состояла из двух фунтов (820 г) хлеба, фунта (410 г) мяса, двух чарок (0,24 л) вина, гарнца (3,3 л) пива. Кроме того, ежемесячно выдавалось по 1,5 гарнца крупы и 2 фунта соли. По мере повышения в звании размер порциона возрастал едва ли не в геометрической прогрессии. Так, прапорщику на день полагалось 5 таких пайков, капитану - 15, полковнику - 50, генерал-фельдмаршалу - 200. В кавалерии к порциону добавлялся рацион - годовая норма фуражного довольствия для лошади. (Для капитана предусматривалась выдача от 5 до 20 рационов, для полковника - от 17 до 55, для генерал-фельдмаршала - 20021.)
      Солдат петровской армии получал денежное вознаграждение в размере 10 руб. 32 коп. годовых, в кавалерии - 12 рублей22. Такое же жалованье выплачивалось в гвардейских частях, однако, старослужащие солдаты гвардии получали двойное содержание, а их женам отпускалось месячное довольствие - хлеб и мука. Жалованье офицера было солидным: поручику платили 80 руб. в год, майору - 140 руб., полковнику - 300, а полному генералу - 3600 рублей. Характерно, что за время петровского царствования жалованье офицерам пересматривалось в сторону повышения пять раз23! Возможность быстро выправить свое материальное и социальное положение определялась тем, что еще по ходу тяжелых боевых действий первой половины Северной войны, Петр I ввел порядок производства в офицеры за доблесть и мужество в бою. А уже в 1721 г. специальным указом царя было узаконено правило включения обер-офицеров с их потомством в состав дворянского сословия24. Годом позже этот принцип был закреплен в Табели о рангах: отныне любой военнослужащий, достигший первого обер-офицерского звания прапорщика обретал права потомственного дворянства.
      Революционное значение этих новаций в полном объеме можно оценить лишь с учетом того факта, что по каналам рекрутчины и вольного найма в армию вливались представители социальных потоков, безнадежно забракованных в своих прежних популяциях. Крестьянская община, занимавшаяся с 1705 г. раскладкой рекрутской повинности, очень быстро превратила последнюю в канализационный сток для девиантов, являвшихся бельмом на глазу у сельского мира: пьяниц, бузотеров, тунеядцев, воров, сутяг. Эту тенденцию всячески поддерживала и поместная администрация, требовавшая избавления поселений при помощи рекрутчины от людей с уголовными наклонностями и неуживчивым характером. Сельские власти старались сбыть с рук нетяглоспособных крестьян, рассматривавшихся как балласт при распределении налогов и повинностей внутри общины25. Еще более клейменная публика притекала в армию через прием разгульной "вольницы", впитывавшей в себя наиболее криминогенный субстрат.
      Собрав под военными знаменами социальных париев, армия не только выводила их из социального тупика, но и вручала мандат на неограниченный рост в чинах и званиях. Это решение принесло абсолютный выигрыш как обществу, частично разгрузившемуся от переизбытка правонарушителей, так и армии, получившей в свое распоряжение мощный костяк из людей, готовых поставить на кон собственную жизнь ради шанса вырваться из приниженного социального положения. Уже к концу Северной войны в руководящем составе русской армии, главным образом в пехоте, насчитывалось 13,9% выходцев из податных сословий. 1,7% состояли в командной верхушке самого аристократического рода войск - кавалерии26. А в элитных гвардейских полках - Семеновском и Преображенском - их удельный вес достигал 56,5% (в рядовом составе он доходил до 59%, а у унтер-офицеров - 27%)27.
      Достигаемый статус облегчался и тем, что широкая кость простолюдина, закаленного своим прошлым существованием, лучше, чем тонкая дворянская "косточка", приспосабливалась к тем перегрузкам, которые приходились на сражающуюся армию молодой державы. Юль, наблюдая русскую армию в различных перипетиях ее боевой деятельности, выделял как две стороны одной медали: склонность к буйству, проступавшую в особенности на оккупированной территории в моменты ослабления начальственного контроля, и готовность к преодолению любых препятствий при исполнении приказов командования28.
      Помещенное в общую среду обитания с "отбросами" общества и в сферу действия единых стандартов службы, родовое дворянство испытало тяжелый психологический шок. Отголоски сильнейших переживаний и злопыхательства по этому поводу доносились из аристократических кабинетов и гостиных и в конце XVIII века. Тираническим произволом княгиня Е. Р. Дашкова считала приобщение дворян к азам рабочих профессий на службе, так как это уничтожало различия между благородной и плебейской кровью29. А просвещенный консерватор М. М. Щербатов усматривал величайшую несправедливость в том, что "вместе с холопами... писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойных их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялися начальниками господам своим и бивали их палками"30.
      Однако именно в этом, доселе незнакомом дворянству ощущении зависти и ревности к успехам своих "подлорожденных" сослуживцев был сокрыт могучий источник социального преобразования. Если указы, насылавшие кары за уклонение дворян от дела, обеспечивали его физическую явку в воинские части, то совместная служба с напиравшими простолюдинами навязывала соревновательную гонку. Иными словами, она пробуждала в любом дворянине начала здоровой конкуренции и карьеризма, которые пребывали в дремотном состоянии вследствие закоренелой местнической традиции. Ведя коварную игру с привилегиями старинного шляхетства, петровская практика ставила его перед необходимостью подтвердить нелегкими трудами свое первенствующее положение среди остальных сословных групп. Острота ситуации заключалась в том, что состязательная борьба требовала от дворянства, переступая через свое естество, перенимать те качества, которые обусловливали высокую конкурентоспособность армейских выдвиженцев из социальных низов: отвязанную смелость вчерашнего подранка, стойкое перенесение невзгод, быструю практическую обучаемость, мощный посыл к ускоренному движению вверх по лестнице чинов.
      Тонкий расчет, заложенный в петровскую программу подготовки и переподготовки кадров, видели и понимали некоторые из наиболее проницательных политических "обозревателей". Дипломатический агент австрийского двора О. А. Плейер в 1710 г. доносил своему государю о чудодейственном средстве, изобретенным русским царем для максимизации отдачи от своих военнослужащих. По его словам, наказывая нерадивых и публично вознаграждая храбрых и добросовестных, "он внушил большинству русских господ самолюбие и соревнование, да сделал еще и то, что, когда они теперь беседуют вместе, пьют и курят табак, то больше уже не ведут таких гнусных и похабных разговоров, а рассказывают о том и другом сражении, об оказанных тем или другим лицом хороших и дурных поступках при этом, либо о военных науках"31.
      Датский посланник Юль, внимательно следивший в 1709 г. за учениями русских пехотинцев, признавал, что они могут дать фору любому европейскому войску. В письме к коллеге в Дании дипломат писал, что "датский король давно бы изменил политику, если б имел верные сведения о состоянии царской армии". А после Пруте кого похода он во всеуслышание заявлял, что не знает другой армии, которая выдержала бы все неисчислимые бедствия, выпавшие на долю русских солдат и офицеров во время этого злоключения32. Вывод Юля подтверждал его личный секретарь Р. Эребо, пораженный общностью нестерпимых лишений, которые делили все участники похода - от первых генералов до последнего рядового. В качестве примера беспредельной выносливости русской армии Эребо приводил обеденное меню из "блюда гороха с пометом саранчи, постоянно в него падавшим", которым благодарно довольствовались на марше русские генералы33.
      Однако, пожалуй, самое оглушительное впечатление произвело русское воинство на шведов. Переоценив значение своей победы под Нарвой в 1700 г., Карл XII переключил внимание на других участников антишведской коалиции и упустил из виду рывок своего русского противника, сделанный между 1700 - 1709 годами. Взяв на вооружение сильные стороны каролинской армии - динамичное наступление с беспрерывным движением и ведением огня, а также кавалерийскую атаку в сверхплотном строю - "колено за колено", русская армия, по оценке шведских историков, сравнялась со шведами в технике боя и в то же время превзошла их своей волей к победе и профессиональной ответственностью. Различие между этими армиями было тем более разительным, что в технологии их строительства было немало схожего. Подобно тому, как это было заведено Петром Великим, шведская армия еще с XVII в. комплектовалась за счет поселенной рекрутской системы, при которой поставки солдат и содержание армии были возложены на гражданское население. Так же, как это позднее произошло и в России, в угоду военным потребностям государства в Швеции были урезаны привилегии дворян. В 1680 г. была произведена редукция дворянских земельных владений и упразднены их иммунитетные права. В 1712 г. на дворян был распространен чрезвычайный поимущественный налог34. Кроме того, Карл XII, прирожденный воин, умел возбудить в своих подданных страсть к военному ремеслу и жажду военных трофеев35. Однако участие в боевых операциях не открывало никаких новых социальных перспектив перед лично свободным шведским крестьянином и тем более перед дворянином, а по мере затягивания войны вообще воспринималось как бессмысленное и неблагодарное занятие. Совсем иначе - в России. Установив, с одной стороны, сверхвысокие ставки вознаграждения за доблестный ратный труд, и сверхвысокие риски утраты всех прав за его профанацию, с другой стороны, Петр I создал между этими полюсами поле напряженности, в котором буквально кристаллизовались военные таланты.
      Примечательно, что выдержавшее экзамен на социальную и профессиональную пригодность дворянство не только не возводило хулу на преобразователя, но и внесло решающую лепту в романтизацию эпохи и создание культа Петра Великого. Идея метаморфозиса, или преображения под действием преодоленных трудностей, явно или имплицитно, вошла в дворянское понимание человеческой ценности. Об этом свидетельствуют многочисленные высказывания и поступки деятелей петровской и послепетровской эпохи. Так, получая в 1721 г. назначение на рискованное, если не сказать, зловещее место российского резидента в Стамбуле, морской офицер И. И. Неплюев бросился благодарить царя за оказанное доверие. Вот как он сам впоследствии описывал свой порыв: "Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал". А еще через некоторое время он писал с нового места службы своему покровителю Г. П. Чернышеву: "Ныне же нахожусь... отпуская ... курьера и во ожидании - как мои дела приняты будут, в безмерном страхе, и, если оные, к несчастью моему, не угодны окажутся его императорскому величеству, то по истине я жить более не желаю"36.
      Несколько десятилетий спустя, отправляя этого сановника по его собственному желанию на заслуженный отдых, императрица Екатерина II попросила его кого-нибудь рекомендовать на свое место. На это престарелый ветеран прямодушно ответил: "Нет, государыня, мы, Петра Великого ученики, проведены им сквозь огонь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а ныне инако воспитываются, инако ведут себя и инако мыслят; итак я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться"37. Позицию младших "птенцов гнезда Петрова" очень точно отражало и сообщение В. А Нащокина, начавшего свою военную карьеру в 1719 г., о горьких сетованиях в кругу его юных сослуживцев на то, что застали лишь финал героической эпохи, в то время как их отцы сложились и возмужали в ней: "Блаженны отцы наши, что жили во дни Петра Великого, а мы только его видели, чтоб о нем плакать"38.
      Процесс перевоспитания личности, или попросту, говоря словами самого Петра I, "обращения скотов в людей"39, проходил через всю систему социальных связей и положений, в которые помещался военнослужащий. Азбучную грамоту взаимодействия с непохожим на себя социальным субъектом дворянин усваивал из военного законодательства. Еще в 1696 г. указами царя офицерству воспрещалось пользоваться трудом нижних чинов в личных целях40. Для услужения офицерам в приватной жизни вводился институт денщиков. Воинский артикул 1715 г вводил особую шкалу санкций за превышение полномочий в обращении с подчиненными. За отдачу приказа, не относящегося к "службе его величества", офицер подлежал наказанию по воинскому суду (артикул N 53). За принуждение солдат "к своей партикулярной службе и пользе, хотя с платежом или без платежа", офицеру угрожало лишение чести, чина и имения (артикул N 54). Добровольная работа солдат на офицера по портновскому или сапожному ремеслу допускалась, но только в свободное время, с разрешения начальства и с обязательным условием оплаты этих услуг (артикул N 55).
      Закон ограждал солдат и от офицерского произвола: за нанесение побоев "без важных и пристойных причин, которые к службе его величества не касаются", офицер должен был ответить перед воинским судом, а за неоднократные проявления подобной жестокости лишался чина (артикул N 33). За убийство подчиненного, преднамеренное или непреднамеренное, офицер приговаривался к смертной казни через отсечение головы. Если же смерть подчиненного произошла в результате справедливо понесенного, но чрезмерно жестокого наказания, командир подлежал разжалованию, денежному штрафу или тюремному заключению (артикул N 154). Разворовывание жалованья, провианта, удержание сверх положенных сумм мундирных денег каралось лишением офицера чина, ссылкой на галеры или даже смертной казнью (артикул N 66). Офицеру так же возбранялось отнимать у своих подчиненных взятые на войне трофеи (артикул N 110)41.
      Петровское военное законодательство старательно пыталось вытравить помещичьи замашки из привычек дворян-офицеров. Остальное доделывали принцип выслуги, положенный в основу продвижения для любого военнослужащего, и общность фронтовой судьбы, заставлявшей тянуть лямку благородному бок о бок с "подлорожденным". Потенциальная возможность для рядового из социальных низов дослужиться до офицерского звания выбивала из рук родовитого дворянства последний козырь безраздельной исключительности и умеряла сословную спесь. А тяготы и опасности бесконечной походной жизни склоняли любого природного шляхтича к тому, чтобы увидеть в своем незначительном сослуживце не бессловесную тварь, а боевого товарища. Высокая интенсивность военных действий, сопутствующая всему петровскому царствованию, придавала особый динамизм становлению военно-корпоративного единства.
      Иностранцы подмечали особую манеру русских командиров высокого ранга во внеслужебной обстановке держаться запанибрата с самыми младшими из своих подчиненных. Такое поведение, как считал Юль, в Дании - более свободной и цивилизованной стране чем Россия, "считалось бы неприличным и для простого капрала"42. Однако в России оно воспринималось как само собой разумеющееся и распространялось на отношения младших офицеров и солдат. Между тем реалии, которые, на первый взгляд, отменяли субординационные образцы отношений, на самом деле тесно уживались с ними, придавая лишь некоторый национальный колорит универсальной модели. Феномен, выпадавший, с точки зрения сторонних наблюдателей, из общего ряда, находит свое прямое объяснение в социальной психологии. Б. Ф. Поршнев подчеркивал унификацию социально-психических процессов, побуждений, линии поведения внутри дифференцированной общности в условиях противостояния враждебным силам. Перед лицом конкретного противника субординационная огранка отношений и иерархическая структура большого коллектива, вроде армии, неизбежно тускнеют: "чем определеннее и ограниченнее "они", тем однороднее, сплошнее общность и соответственно более осязаемо ощущение "мы"43.
      Почти полное равенство шансов и возможностей при формировании корпуса военнослужащих было тесно связано с возросшими возможностями власти. Опыт Петра Великого показывал, что во многих случаях авторитарная власть была склонна направлять свои полномочия на благо всему социуму, быстро и эффективно справляясь с наиболее патогенными зонами внутри него.
      Вытолкнув дворянство из родовых гнезд и вытянув его по струнке военных уставов, правительственная власть устранила опасность превращения его в злокачественный нарост на государственном теле. Военное строительство Петра I повлекло за собой окончательную и бесповоротную ресоциализацию дворянства. Ее важнейшим итогом стало насильственное разрешение межролевого конфликта, в котором постоянно сталкивались интересы помещика-землевладельца и служилого человека. Выдавленное из своих имений дворянство быстро осваивало новые стандарты поведения, училось подходить к событиям не по меркам местнических отношений и локального сообщества, а с точки зрения общегосударственных интересов. Старавшийся дезавуировать дела Петра I князь Щербатов мог привести в пользу своей точки зрения - о приоритете государственного подхода в поступках старомосковской боярской знати - всего лишь два-три примера (о стойкости московского посла Афанасия Нагого в плену у крымского хана, да о сбережении государственной казны боярином П. И. Прозоровским)44. Между тем, примеры жертвенного патриотизма дворян в петровскую и послепетровскую эпоху исчислялись тысячами.
      В сознании дворянства - и родового, и выслуженного - прочно утвердился государственнический этос, положенный на целый свод правил поведения. В данной системе координат чин рассматривался лишь как некий агрегирующий показатель полезной деятельности, а сама служба - как единственный тест ценных качеств личности. Отсюда вытекали и ее идеальные каноны: начинать служебный путь с самых низших ступеней, без нытья брать трудные барьеры, не заискивать перед сильными мира сего, не ронять воинской чести не только на поле брани, но и на житейском поприще. Впитывая из семейных преданий образцы воинской доблести, любой юный дворянин мерил по ним и собственные достижения. Ветеран всех российских войн конца XVIII - начала XIX вв. полковник М. М. Петров рассказывал об отцовском наказе, данным ему и брату в придачу к фамильной дворянской грамоте: "Посмотрите - этот пергамент обложен кругом рисовкою по большей части полковыми знаменами, штандартами и корабельными флагами, обставленными военным оружием, и атлас, его покрывающий... предназначает огненно-кровавым цветом своим уплату за эту честь огнем и кровию войн под знаменами Отечества"45.
      Интересно, что в условиях послепетровского смягчения дворянской службы дворяне самого младшего поколения порой проявляли себя большими максималистами по части соблюдения петровских традиций, чем их старшие родичи. Так, генерал П. И. Панин, будущий покоритель Бендер в русско-турецкой войне 1768 - 1774 гг., был отдан в службу в возрасте 14 лет, но через несколько месяцев был возвращен отцом домой уже для "заочного" роста в чинах. Однако родительское решение привело в негодование подростка, заявившего, что оно "ввергает его в стыд и презрение подчиненных его чину; что он звания своего меньше еще знает, нежели они, и что он будет их учеником, а не они будут его учениками"46. "Доброе намерение, труды и прилежание" - девиз братьев П. И. и Н. И. Паниных - разделялся большинством честных и толковых дворянских служивых XVIII-XIX веков.
      Однако радикальный пересмотр норм и рамок деятельности служилого корпуса был отнюдь не единственным следствием петровского военного строительства. Сильные токи от него шли в сельскую глубинку. Здесь ключевая роль принадлежала военному присутствию, которое делало непрерывными контакты военных и гражданских общностей. В 1718 г., с началом работы военных ревизоров, армия была придвинута к местам расселения основной массы налогоплательщиков. С 1724 г. началось планомерное расселение полков по провинциям, где им предстояло собирать подушные деньги на свое содержание. За самое короткое время военный элемент столь прочно вписался в сельский ландшафт, что даже последующие правительственные попытки его оттуда исторгнуть оказались безрезультатными.
      Указами от 9 и 24 февраля 1727 г. армейские части подлежали выводу из сельской местности в города, а их функции по сбору податей передавались воеводам. Однако почти сразу же власть убедилась в неравноценности произведенной замены и снова обратилась к услугам военных. В январе 1728 г. в помощь губернаторам и воеводам от полков выделялось по одному обер-офицеру с капралом и 16 солдатами в каждый дистрикт, соответственно месту приписки полка. Через два года количество военнослужащих, находящихся у сбора налогов, удваивалось. А в мае 1736 г. сенатским указом Военной коллегии предписывалось выделить еще 10 - 20 человек сверхкомплектных военнослужащих в каждую губернию. Кроме того, к губернским и провинциальным канцеляриям систематически отсылались военные команды, специализирующиеся на понуждении к уплате подушных денег и взыскании недоимок. Таким образом, стремление послепетровской власти противостоять наплыву служащих действующей армии в зону ответственности местной администрации показало свою преждевременность. Отчасти эту проблему удалось решить только в 1763 г., когда обязанности военных команд при сборе подушной подати перешли к воеводским товарищам47. На протяжении четырех десятилетий порядок взимания подушной подати поддерживал высокую интенсивность контактов военнослужащих с гражданским населением. До 1731 г. они строились в соответствии с тремя приемами в сборе налога: в январе-феврале, марте-апреле, октябре-ноябре. В 1731 г. время нахождения воинских команд в селах ограничивалось двумя, хотя и более удлиненными, сроками: январь-март и сентябрь-декабрь. Таким образом, почти круглый год, за вычетом времени посевной и летней страды, земледелец становился вынужденным клиентом военных.
      Кроме необходимости уплаты налогов, тесное общение обусловливалось и размещением армии по "квартирам" в местах расселения сельских жителей. Первоначальный замысел Петра I состоял в том, чтобы силами крестьян отстроить ротные слободы и полковые дворы, расположенные обособленно от гражданских поселений. В этих целях местным жителям предписывалось закупить и доставить строительные материалы, а солдатам оперативно приступить к строительным работам с таким расчетом, чтобы сдать объекты в 1726 году. На первое время разрешалось проживание военных у крестьян. Однако вскоре обнаружилась невыполнимость этого плана: отягощенное другими поборами крестьянство оказалось не в состоянии обеспечить заготовку строительных материалов. Поэтому, реагируя на сигналы с мест, указом от 12 февраля 1725 г. правительство отменяло свое прежнее распоряжение об обязательном возведении ротных слобод и санкционировало подселение военнослужащих в качестве постояльцев к обывателям48.
      Таким образом, вторичное войсковое нашествие в уезды ознаменовалось и новым масштабным воссоединением с гражданским населением. Отсутствие казенных средств на постройку казарм и жилых военных анклавов в уездах, свернутое строительство ротных слобод делало на длительное время систему постоя практически единственно возможным способом обустройства военнослужащих. Несмотря на принятый военной комиссией 1763 - 1764 гг. план перевода войск в казарменные корпуса вокруг специально организованных лагерей, положение дел не менялось до начала XIX в., а во многих случаях и позднее49. А "Плакат о сборе подушном и протчем" от 26 июня 1724 г., регламентировавший отношения военнослужащих и местных жителей, по большинству пунктов оставался в силе и после Петра I. Предусматривая самые разнообразные финансовые, юридические, житейско-бытовые ситуации, связанные с сосуществованием военных и гражданских лиц, этот документ воссоздавал объемную картину военного присутствия на местах.
      Продолжая линию более ранних актов военного законодательства на защиту мирного селянина от притеснений военных, "Плакат" стремился предотвратить разбой военных чинов. Законодатель запрещал им вмешиваться в ход сельскохозяйственных работ, ловить рыбу, рубить лес, охотиться на зверя в тех местах, которые служили нуждам жителей. Подводы, натуральные сборы, отработочные повинности, которые сверх подушной подати налагались на население, подлежали оплате. При отсутствии денежных средств для оплаты фуража и провианта военным командирам полагалось выдать поставщику зачетную квитанцию, засчитывавшую сданные продукты как часть подушной подати50. В послепетровское время обеспечение армии довольствием путем сборов с местного населения заменялось централизованными закупками у помещиков с последующим распределением по военным частям через склады-магазины51.
      Закон разрешал местным жителям, чьи хозяйственные интересы были ущемлены, обжаловать неправомерные действия военных перед полковым начальством52. Разрешая искать управу на бесцеремонных квартирантов у войскового командования, "Плакат" утверждал принцип двусторонности отношений военных и гражданских лиц. Разумеется, в реальной действительности предписанные нормы взаимодействия могли подвергаться искажениям. Скажем, знаменитый прожектер и публицист петровского времени И. Т. Посошков горько жаловался на бесчинства военных, вспоминая как в 1721 г. его с женой выбивал "из хором" капитан Преображенского полка И. Невесельский, а другой военный чин - полковник Д. Порецкий "похвалялся... посадить на шпагу". Подав же челобитную на самоуправство полковника, он так и не добился правды: оказалось, что тот подсуден Военной коллегии, а не местной власти. Свое разочарование Посошков изливал в пессимистической сентенции: "Только что в обидах своих жалуйся на служивой чин богу"53.
      Вполне очевидно, что большое коммунальное хозяйство, в которое вовлекались военные и гражданские ячейки, не обходилось без свар. Однако в любом случае такое общежитие диктовало необходимость взаимной притирки и выработки неформального устава. Густая паутина отношений возникала по ходу таких рутинных занятий, как выпас скота, заготовка сена и дров. Общие будничные заботы содействовали обмену опытом. Не случайно через посредничество военных законодатель стремился передать в крестьянскую массу полезные хозяйственные навыки. Еще более плотное общение оформлялось в рамках совместного проживания солдат и унтер-офицеров под одним кровом с крестьянами или же их найма на вольные сезонные работы в зажиточные крестьянские хозяйства. Некоторые из этих подрядов завершались брачными союзами, при этом закон указывал помещику не чинить препятствий в женитьбе на крепостной женщине военнослужащего, если тот был готов уплатить за нее положенную сумму "вывода", то есть покупки вольной54.
      Наконец, пребывание военных среди сельского населения принесло с собой и первый опыт межсословной кооперации. Поставленная Петром I задача постройки полковых дворов и ротных слобод повлекла за собой череду областных съездов, на которые делегировались уполномоченные от всех проживающих в областях групп населения. Иллюстрацией представительности этих собраний может служить списочный состав депутатов кашинского дистрикта угличской провинции. Среди 170 человек, съехавшихся в марте 1725 г. обсуждать выдвинутое правительством условие, присутствовали: представители церковного землевладения, депутаты от землепашцев монастырских вотчин, 13 мелкопоместных дворян, управляющие от крупных землевладельцев, крестьяне и приказчики от дворцовых вотчин, государственных деревень, крестьяне и даже холопы от владельческих имений. М. М. Богословский, современник становления органов всесословного самоуправления в пореформенной России, сравнивал их со съездами, порожденными петровским военным строительством, и находил много общего55.
      Важным элементом сословного сотрудничества становилось и ответственное участие дворянства: не вкладываясь в отличие от тяглых сословий материально в общее дело, оно тем не менее исправно поставляло из своих рядов выборных должностных лиц - земских комиссаров. Последние служили в качестве надзирателей за строительством военных объектов, уполномоченных от общества по сбору подушной подати, раскладке постойной и подводной повинностей, организаторов полицейского порядка и были подотчетны областным съездам. Удачное сочетание обстоятельств, при котором полковое начальство следило за регулярностью проведения съездов и выборами земских комиссаров, понуждало их к деятельности, а качество их работы оценивало само общество, помогало устояться этому эксперименту. Несмотря на прекращение строительной "лихорадки" после Петра I, должность выборного земского комиссара была подтверждена правительственными актами в 1727 году56.
      Военно-гражданское взаимодействие продолжалось в рамках трудовых мобилизаций. Военные приводили в движение и организовывали потоки граждан, в принудительном порядке привлекаемых к военно-строительным работам. Собственно, подобными эпизодами пронизана вся эпоха Петра I, начиная со сгона в село Преображенское, а потом в Воронеж в конце XVII в. тысяч окрестных жителей, главным образом крестьян, для постройки военных судов. После завоевания Азова к корабельной повинности были привлечены монастыри, служилые люди, купцы. Последние в обязательном порядке записывались в "кумпанства" (в качестве санкции за отказ назначалась конфискация имущества). Однако наибольший груз таких "совместных проектов" ощущало на себе крестьянство, поделенное на определенные количественные группы (обычно по тысяче человек) поставщиков материалов для постройки одного корабля. При взятом государстве темпе на руках тяглецов не успевали зажить мозоли между очередными работами по возведению укреплений, рытью каналов, прокладке дорог, постройке общественных зданий.
      С 1702 г. по "разнорядке" властей десятки тысяч крестьян прибывали на строительные работы в Петербург, Кронштадт. Трудовая повинность, падавшая на "посоху" (то есть крестьян прилегающих к стройке уездов) в прежние времена, как отмечает Е. В. Анисимов, носила эпизодический характер и никогда не охватывала территории всей страны - от Смоленского уезда до Сибири. Постоянной и всеохватывающей она стала только при Петре I. Ежегодно работники из разных уездов направлялись в двухмесячные командировки по заданному адресу. В Петербург каждое лето их стекалось не менее 40 тыс. человек57. В каждом подобном эпизоде участия в жизнеобеспечении армии, флота, возведении государственных специальных объектов крестьянину приходилось включаться в коллективы военные или в гражданские, руководимые военными специалистами. В любом случае общиннику - крестьянину или жителю городской слободы - здесь впервые доводилось окунуться в мир иных привычек и требований, нежели тот, в котором протекала его прошлая повседневность.
      Помимо овладения новыми производственными технологиями, с помощью армейского аппарата крестьяне впервые приобщались к режиму суточного времени. И это имело значение не меньшее, чем первое обретение. Привязанный к годовому природному циклу или календарю церковных праздников, крестьянский мир не знал учащенной пульсации времени. Рассадниками другой, рациональной парадигмы использования времени - с жестким распорядком всех затрат - были рабочие статуты, действовавшие в странах-пионерах первоначального накопления с XIV по XIX век. В XVIII в. рабочие статуты, составлявшиеся чиновниками, дополнили графики рабочего времени, создававшиеся предпринимателями58. В России распространителями учетного и подотчетного времени стали армейцы - прорабы больших и малых строек подхлестываемой войной модернизации Петра. Незаметно для участников этой гонки в ее недра просачивались передовые элементы организации труда. А в наиболее застойных сегментах общества в известном смысле заблаговременно подготавливался резерв индустриального общества.
      Пересечение путей селянина и военного либо по маршрутам движения и местам дислокации армии, либо на строительных площадках и корабельных верфях имело далеко идущие последствия. Разнесенное по своим клеткам-общинам, крестьянство здесь впервые переходило границы привычных отношений с привычным набором местных контрагентов (помещика, управляющего, приказчика, попа). Втягиваясь в коммуникации, настоятельно требовавших принятия роли "другого", оно овладевало механикой отношений поверх социальных барьеров. По тонкому наблюдению мексиканского философа XX в., Л. Сеа, "человек, встретивший другого человека, нуждается в нем для того, чтобы осознать свое собственное существование, так же, как тот другой, осознает и делает осознанным существование первого"59. Именно такой опыт и позволяет разным социальным персонажам вступать в диалог друг с другом и выстраивать отношения, основанные на взаимопонимании и сопереживании. По словам французского специалиста по сельской социологии, А. Мендра, навык подобного общения не знаком традиционному крестьянскому сообществу: для того, чтобы поддерживать отношения там, где о другом все наперед известно, вовсе не обязательно ставить себя на его место. Наоборот, в индустриальных обществах с множеством свойственных им ролей без этой практики было не обойтись60. Итак, в русском крестьянском быту доиндустриальной эпохи намечалась боковая ветвь социализации, отклонявшаяся от накатанных схем общества - гемайншафта. В этом плане армейскую машину на местах можно сравнить с разрыхлителем наиболее жестких и непроницаемых из локальных структур. Таким образом, еще до этого, партикуляризм местных сообществ (так называемых изолятов - по терминологии социологов) был взломан нарождением всероссийского рынка, индустриализацией первой волны и целенаправленной политикой власти, подготовительная работа была уже проделана военно-гражданским симбиозом, заложенным Петром I.
      Пожалуй, в этой плоскости следует искать разгадку парадоксальной коммерциализации российского крестьянства в XVIII - первой половине XIX в., протекавшей на фоне ужесточения крепостного права, сохранения сословной парадигмы общества, замедленной урбанизации. Так, скажем, в 1722 - 1785 гг. сложилась и активно заявила о себе такая сословная группа, как "торгующие крестьяне", занимавшиеся доходной коммерцией, хотя и без закрепления в городе. Непрерывно, несмотря на трудные условия перехода в сословия мещан и купцов, рос поток переселенцев из деревни в город: в 1719 - 1744 гг. он составлял - 2 тыс. человек, в 1782 - 1811 гг. - 25 тыс., в 1816 - 1842 гг. - уже 450 тыс. человек. Показательна и другая тенденция: неуклонное увеличение доли деревни по отношению к доле города в сосредоточении промышленных предприятий и рабочей силы в XVIII века61.
      Крестьянское предпринимательство в стране с крепостным правом неизменно удивляло иностранных наблюдателей - от путешественников до исследователей. По компетентному мнению мастера сравнительно-исторического изучения Ф. Броделя, " кишевшие в мелкой и средней торговле крестьяне характеризовали некую весьма своеобразную атмосферу крепостничества в России. Счастливый или несчастный, но класс крепостных не был замкнут в деревенской самодостаточности"62. По-видимому, традиционное объяснение данного феномена - ростом денежной феодальной ренты, государственных податей в XVIII в. (в частности, подушной подати), вынужденной активизацией неземледельческих промыслов крепких крестьянских хозяйств при нивелирующих установках передельной общины в сельском хозяйстве, влиянием дворянского предпринимательства - недостаточно. Перечисленные факторы указывают скорее на возможную экономическую мотивацию крестьянских миграций и коммерческих занятий, однако, не проливают свет на ту внутреннюю предрасположенность к ним, без которой желаемое не могло превратиться в действительное.
      Не пытаясь свести весь многосложный процесс крестьянского предпринимательства к единственной причине военно-гражданского симбиоза, все же попробуем уточнить ее вес, смоделировав ситуацию от "обратного". Такая возможность открывается из сравнения с польским крестьянством XVIII - начала XIX века. Не зараженного никакими особыми предубеждениями иностранца неизменно изумляла его погруженность в блокадное существование: из всех социальных персонажей, кроме себе подобных, польский крестьянин знал лишь своего пана и не имел понятия о государстве63. Княгиня Е. Р. Дашкова, получившая от Екатерины II богатые имения опального графа Огинского, застала в них сонное царство убогих поселян. На фоне ее великорусских крепостных, которые даже из далеких новгородских сел умудрялись возить на московскую ярмарку изделия собственного производства, польские шокировали своим растительным существованием64. Эта же неповоротливость польского крестьянина дала о себе знать на этапе перехода к капиталистическим отношениям: в этом процессе задавали тон королевские и крупные мещанские мануфактуры, помещичьи фольварки, а польский крестьянин (кстати, освобожденный от крепостной зависимости в 1807 г., на полстолетия раньше русского) плелся в хвосте65. Жалкое положение польского крестьянства бросалось в глаза и русскому офицерству, прошедшему вместе с армией через территорию герцогства Варшавского на обратном пути из заграничного похода66.
      Точно также в среде польских крестьян идея государства постепенно обесценивалась. Напротив, в русском крестьянстве, во многом благодаря той же армии она неуклонно поднималась в своем значении. Армия, наиболее подвижная и связанная с государственным аппаратом российская организация, отчасти подменяла собой еще не существовавшие средства массовой коммуникации. Подобно странствующим проповедникам, коммивояжерам и бродячим артистам, военные, которые несли на подошвах своих сапог пыль дальних странствий, утоляли информационный голод местного населения. Они же служили его приобщению к государственной политике, которая порождала массу легенд и противоречивых толков. Нередко поставлявшая материал для репрессивно-карательных органов по линии печально знаменитого "государева слова и дела"67, подобная форма политизации все же неуклонно подтачивала отчужденность социальных низов от той жизни, которая кипела за географическими границами их локальных мирков. Похожий механизм беспроволочного телеграфа, стягивающего по ходу движения военных отрядов оторванные друг от друга районы в единое информационное поле, хорошо описан солдатом первой мировой войны - французским историком Марком Блоком. По его словам, "на военных картах, чуть позади соединяющих черточек, указывающих передовые позиции, можно нанести сплошь заштрихованную полосу - зону формирования легенд"68. И если для большинства европейских стран нового времени армейцы как посредники в информационном обмене регионов все же были знамением военного времени, то для России - длительным, если не постоянным явлением. Разумеется, в таких несовершенных линиях передач возникали шумы и помехи. Тем не менее они служили освоению значительного массива фактов, отфильтрованных задачами государственного строительства, экономической модернизации, осознания страной своего нового геополитического статуса. В этом плане военнослужащий был сродни миссионеру, открывающему новые горизонты перед отсталыми этносами. Идея государственного интереса в ее военной подаче, глубоко усвоенная крестьянским сознанием, дает ключ к пониманию массового отношения к российским войнам, в частности, дружного отпора, оказывавшемуся интервентам на территории России.
      Подведем некоторые итоги. Отсутствие слоев гражданского населения, способных предоставить сознательную и сплоченную поддержку реформаторским начинаниям Петра I, было удачно восполнено созданием регулярной армии. Организация воинской службы, адекватная задачам модернизации, и дисциплинарный порядок, гарантирующий четкое исполнение приказов власти, с естественной необходимостью делали армию главным локомотивом преобразовательного процесса. Преобразовательные ее функции в отношении социального пространства неуклонно расширялись. Втягивание широких масс населения в зону влияния военной машины нарушало вековую непроницаемость и неподвижность социальных структур в сельских конгломератах, обусловливало их восприимчивость к инновациям и готовность к социальному партнерству. Таким образом, при активном участии военных агентов верховной власти в области гражданских отношений, хотя и с меньшей степенью выраженности, утверждались те же начала, которые действовали в самой военной организации.
      Вышедшие из рук одних и тех же военных исполнителей реформы первой четверти XVIII в. отличались высокой степенью взаимной согласованности и увязки. "Все у Петра шло дружно и обличало одну сторону. Система была проведена повсюду", - такую оценку методологии реформ даст впоследствии С. М. Соловьев69. Достигнутая на этой основе координация перемен облегчала их вживление в ткань социальной жизни и обеспечивала преемственность в историческом времени.
      Опыт российской модернизации, рассмотренный в сравнительно-исторической перспективе, выявляет формирующую роль военного строительства по отношению к сфере общегражданских отношений. В странах, где военные реформы проводились на старой военно-ленной основе, ограничивались частичными изменениями воинской службы и не затрагивали устоявшихся привилегий феодальной знати, наблюдалось прогрессирующее отпадение от нормативного порядка высшего сословия и дезинтеграция общества. Эти тенденции обусловили упадок Османской империи, открыв простор и для возрастающего давления на нее западных держав с конца XVIII века. По тем же причинам держава Моголов, основанная в XVI в. воинственным правителем Бухары Бабуром, постепенно погружалась в застой, утрачивала способность к сплочению защитных сил перед лицом внешней угрозы, а в 1761 г. была вынуждена признать свою капитуляцию в борьбе с английской Ост-Индийской компанией. Военная реформа Лавуа и Людовика XVI в более передовой Франции, хотя и вывела ее в разряд сильной военной державы, из-за серьезных перекосов в распределении воинских обязанностей между стратами усилила конфликтность в ее социальном развитии.
      Привлечение к исполнению воинского долга на общих основаниях - социальных низов через рекрутскую повинность и дворянства через поголовную мобилизацию - позволило в России осуществить прорыв в деле государственной обороны, одновременно дав толчок оформлению консолидационных механизмов в обществе.
      Примечания
      1. KEEP J.L.H. Soldiers of the Tsar Army and Society in Russia. 1462 - 1874. Oxford. 1985, p. 106 - 107.
      2. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719- 1728 гг. Л. 1982, с. 154.
      3. РАБИНОВИЧ М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны. - Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX века. М. 1969, с. 223.
      4. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии в 4-х т. Т. 1. От Нарвы до Парижа. М. 1992, с. 51.
      5. ПОСОШКОВ И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М. 1951, с. 268.
      6. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Служилое дворянство в России в конце XVII - начале XVIII в. - Вопросы военной истории России, с. 234, 237.
      7. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М. 1958, с. 68.
      8. ИНДОВА Е. К вопросу о дворянской собственности в поздний феодальный период. - Дворянство и крепостной строй в России. XVI-XVIII вв. М. 1975, с. 277 - 278, 280.
      9. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной армии в конце Северной войны. - Россия в период реформ Петра I. М. 1973, с. 166, 170.
      10. ПОДЪЯПОЛЬСКАЯ Е. П. К вопросу о формировании дворянской интеллигенции в первой четверти XVIII в. (по записным книжкам и "мемориям" Петра I). - Дворянство и крепостной строй России, с. 186 - 188.
      11. KEEP J.L.H. Op. cit., p. 126.
      12. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Ук. соч., с. 237 - 238.
      13. ТРОИЦКИЙ СМ. Русский абсолютизм и дворянство XVIII в. М. 1974, с. 43.
      14. Российское законодательство X-XX вв. В 9-ти т. Т. 4. М. 1986, с. 62.
      15. Там же, с. 346.
      16. БРЮС П. Г. Из мемуаров. - БЕСПЯТЫХ Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л. 1991, с. 184.
      17. ФОККЕРОДТ И. Г. Россия при Петре Великом. - Неистовый реформатор. М. 2000, с. 33- 34, 86.
      18. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 104 - 118.
      19. ЮЛЬ Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. - Лавры Полтавы. М. 2001, с. 65, 91, 95, 152, 162.
      20. Полное собрание законов (ПСЗ). Т. IV. N 2467.
      21. ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Размер денежного довольствия офицера представляется предметом первостепенной важности. - Военно-исторический журнал. 1997. N 1, с. 5.
      22. ПСЗ. Т. IV. N 2319.
      23. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с 195; ПСЗ. Т. IV. N 2319; ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Ук. соч., с. 5.
      24. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 43.
      25. ХОК С. Л. Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской губернии. М. 1993, с. 142 - 143, 146.
      26. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров, с. 170.
      27. СМИРНОВ Ю. Н. Русская гвардия в XVIII веке. Куйбышев. 1989, с. 26.
      28. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 210.
      29. ДАШКОВА Е. Р. Записки. 1743 - 1810. Л. 1985, с. 127 - 128.
      30. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. М. 1983, с. 80.
      31. ПЛЕЙЕР О. А. О нынешнем состоянии государственного управления в Московии в 1710 году. - Лавры Полтавы, с. 398.
      32. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 57, 64, 315.
      33. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Россию. - Лавры Полтавы, с. 380.
      34. УРЕДССОН С. Карл XII. - Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. М. 1999, с. 36, 58.
      35. АРТЕУС Г. Карл XII и его армия. - Там же, с. 166.
      36. НЕПЛЮЕВ И. И. Записки. - Империя после Петра. 1725 - 1765. М. 1998, с. 420, 423.
      37. Воспоминания И. И. Голикова об И. И. Неплюеве. - Империя после Петра, с. 448.
      38. НАЩОКИН В. А. Записки. - Там же, с. 236.
      39. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 179.
      40. ПСЗ. Т. III. N 1540; ПСЗ. Т. V. N 2638.
      41. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 327 - 365.
      42. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 73.
      43. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 95 - 96, 107 - 108.
      44. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова, с. 70 - 71.
      45. Рассказы служившего в 1-м егерском полку полковника Михаила Петрова. - 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. Из собрания Отдела письменных источников Государственного исторического музея. М. 1991, с. 117.
      46. Граф Никита Петрович Панин. - Русская старина. 1873. Т. 8, с. 340.
      47. ГОТЬЕ Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М. 1913, с. 36 - 37, 42, 134, 319.
      48. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 367.
      49. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 308.
      50. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 204 - 206.
      51. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 119.
      52. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 207.
      53. ПОСОШКОВ И. Т. Ук. соч., с. 44 - 45.
      54. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 206 - 207.
      55. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ук. соч., с. 368, 370.
      56. ГОТЬЕ Ю. В. Ук. соч., с. 37.
      57. АНИСИМОВ Е. В. Юный град Петербург времен Петра Великого. СПб. 2003, с. 97.
      58. САВЕЛЬЕВА И. М., ПОЛЕТАЕВ А. В. История и время. В поисках утраченного. М. 1997, с. 561.
      59. СЕА Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки. М. 1984, с. 82.
      60. МЕНДРА А. Основы социологии. М. 2000, с. 69 - 70.
      61. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России. Т. 1. СПб. 1999, с. 131, 137, 311.
      62. БРОДЕЛЬ Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV - XVIII вв. Т. 3. М. 1992, с. 463.
      63. Там же, с. 40.
      64. ДАШКОВА Е. Р. Ук. соч., с. 136.
      65. ОБУШЕНКОВА Л. А. Королевство Польское в 1815 - 1830 гг. М. 1979, с. 47, 61, 126.
      66. Дневник Александра Чичерина. 1812 - 1813. М. 1966, с. 105, 108.
      67. СЕМЕВСКИЙ М. И. Слово и дело. 1700 - 1725. СПб. 1884, с. 11 - 12, 48 - 51.
      68. БЛОК М. Апология истории, или Ремесло историка. М. 1973, с. 61.
      69. СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М. 1984, с. 174.