29 сообщений в этой теме

Бичурин Н. Я. Статистическое описание Китайской империи.

Цитата

"Испытание в военной гимнастике заключается:


а) В конном стрелянии из лука. Для конного стреляния из лука ставят три соломенных снопа, в 175 футах один от другого. В двукратный бег мимо сих снопов на лошади пускают шесть стрел, и еще одну стрелу в земляной болванчик. Попасть в сноп тремя стрелами считается достаточным.

б) В пешем стрелянии из лука. Для пешего стреляния из лука ставят холщевую мишень вышиною в 5 1/2, шириною в 2 1/2 фута. Перестрел полагается во 175 футов. Испытываемые становятся по 10-ти человек в ряд; каждый из них должен пустить шесть стрел, из коих двумя попасть в цель считается достаточным. Для конного стреляния берут лук в три силы (самый слабый), а для пешего в пять сил. В пешем стрелянии требуется попасть в самый центр мишени; кто обвысит или обнизит, считается промахом.

в) В ловкости и силе. Ловкость и сила показываются в натягивании тугого лука, в действовании огромным мечом и поднимании камня. Лук есть восьмисильный, десятисильный, двенадцатисильный. Меч есть в 80, 100 и 110 гинов (27 1/2 гинов составляют русский пуд, или 40 фунтов.). При испытании в ловкости и силе лук должно натянуть вполне, мечом сделать несколько приемов, а камень приподнять на фут от земли. Сделать одно или два из сих считается достаточным".

"Оказавшийся недостаточным в конном стрелянии из лука не допускается на испытание в пешем стрелянии. Оказавшийся недостаточным в пешем стрелянии не допускается на испытание в ловкости и силе. Оказавшийся недостаточным в ловкости и силе не допускается на внутреннее испытание".

"Лучной остов делается из ильма и обстроганного бамбука, длиною в 3 7/10 фута; внутри выклеивается воловьим рогом, на лицевой стороне жилами, а сверху берестою. Степени упругости в луке называются силами, зависят от количества жил с клеем. На лук от одной до трех сил употребляется 8 лан жил и пять лан клея; на лук от 16 до 18 сил употребляется 58 лан жил и 14 лан клея. Стрелы делаются из березового или ивового дерева длиною в три фута".

 

chinese-archery-1800s.jpg

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


Хуан Байцзя (1634-1704) “Чжэннань шэфа” (Способы стрельбы из лука Чжэннаня). 

Тут и тут.

Цитата

"Сначала надо использовать оружие самым выгодным образом – лук должен соответствовать стреле. Лук непременно должен соответствовать силам [стрелка]. Стрела должна соответствовать луку. Лучше руке быть сильнее лука, [а] не луку быть сильнее руки. Обладая 4-5 ли[3], лучше натягивать лук в 3-4 ли[4]. В древности использовали дань[5], чтобы измерить [силу натяжения] лука, теперь используют ли. 1 ли весит 9 цзинь[6] и 4 лян[7]. У лука в 3-4 ли длина стрелы 10 ба[8], вес 4 цянь 5 фэнь[9]. У лука в 5-6 ли[10] длина стрелы 9 с половиной ба[11], вес 5 цянь 5 фэнь[12]. В большинстве своем те, кто стреляет из лука по мишени, высоко ценят узкий лук[13] и легкие стрелы. Тем, кто отражает врага, лучше иметь широкий лук и тяжелые стрелы[14]"

Примечания

Цитата

[3] Из дальнейшего объяснения автором трактата мер веса следует, что ли равняется 5,52 кг. Таким образом, все расчеты приводятся автором исходя из того, что стрелок может натянуть лук силой от 22,08 до 27,60 кг.

[4] Сила натяжения такого лука составит от 16,56 до 22,08 кг.

[5] Дань – мера объема(103,54 л. = 10 доу) и веса (71,6 кг.= 120 цзинь).

[6] Цзинь –597 гр. В западноевропейской литературе называется катти (cutty) или «китайский фунт».

[7] Лян – 37,3 гр. или 1/16 цзиня. В западноевропейской литературе именуется унцией.

[8] Ба – полпяди. Если принять пядь за 17,78см., то 1 ба равен 8,89 см. Следовательно, длина стрелы для лука с силой натяжения в 3-4 ли равна 88,9 см. С. Селби указал, что размер ба точно не определен и принял его примерно за 10 см.

[9] Цянь – 3,73 гр., фэнь –0,373 гр. Вес стрелы в этом случае составляет примерно 16,8 гр.

[10] Сила натяжения такого лука составит от 27,60 до 33,12 кг.

[11] 84,5 см.

[12] 20,52 гр.

[13] Возможно, имеется в виду ширина кибити лука.

[14] В английском переводе трактата в этом месте стоит сноска, рассказывающая о параллельном тексте трактата «Шэ цзин» (Канон стрельбы из лука) Ли Чэн Фэня, написанного примерно в это же самое время. Поскольку приводимый там материал (на китайском языке) представляет собой большой справочный интерес, мы включили текст сноски в наши примечания полностью: «Поэтому для лука с силой натяжения 3 ли (16,56 кг.) используют стрелы длиной в 10 цюань. 1 цюань, надо сказать для пояснения, равен 1 ба. Стрела в 10 бавесит 4 цянь и 5 фэнь (16,8 гр.). Также и для лука с силой натяжения 4 ли (22,08 кг.) используют стрелы длиной от 9 с половиной ба до 10 ба, [которые] все равно подходят. [Если] говорить [об их] весе, [то он] должен [составлять] 5 цянь и 5 фэнь (20,52 гр.). Для лука с силой натяжения 5-6 ли (27,6-33,12 кг.) уже используют стрелы длиной в 9 с половиной цюань, а для 7-8 ли (38,64-44,16 кг.) – только в 9 ба (80 см.). Однако если стрела будет длиной в 9 с половиной ба, то это тоже пойдет».

 

710080839421665.jpg

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Цитаты, собранные на xlegio

Цитата

Я потрудился принести сей неподъемный том с собой и привожу цитату по труду Б.А. Литвинского: 

"Вопрос этот на примере чешуйчатого доспеха исследован с применением методов моделирования. 

Н. Стиламан и Н. Таллис, используя возможности баллистической лаборатории армии США, провели эксперименты по определнию защитных свойств древних доспехов. Они приняли толщину бронзовых и железных пластинок передневосточных доспехов в 2 мм., а для более поздних греческих и римских доспехов - 12 мм. Как известно, в древности пластины обычно нашивались на льняную или кожаную куртку. Для эксперимента были изготовлены два набора доспеха: на кожаную куртку были нашиты в одном случае бронзовые, в другом - железные пластины. 

Для имитации отряда неприятеля была установлена специально изготовленная мишень. В вертикальную мишень размером 45 м. по фронту и 18 м. глубины при высоте в человеческий рост опытный стрелок из сложносоставного лука добивается стопроцентного попадания на расстоянии 90-270 м., а на дистанции 300 м. и выше попадание составляет лишь 50%. 

В эксперименте употреблялся лук с натягивающей силой около 40 кг., стрелы длиной 88-90 см. с железным наконечником (общий вес стрелы - 36 г.). Стрела на расстоянии 3,5 м. достигала скорости около 60 м/сек., а энергия удара - 435 кг/см. 

Этой энергии достаточно, чтобы иногда пробить бронзовую пластину на глубину 7,5 мм., но совершенно недостаточно, чтобы поразить внутренние органы и серьезно ранить человека: обычно, пробив бронзовую пластину, стрела проникала лишь на 2 мм. за ее заднюю плоскость и застревала в кожаной куртке. В доспех же, составленный из железных пластин(химический состав металла был близок ассирийскому), стрела вообще никогда не проникала даже до кожаной куртки. Добавим к этому, что в древнем чешуйчатом доспехе (и об этом мы писали выше) внутри горизонтального ряда каждая пластина частично перекрывала соседнюю, а горизонтальные ряды чешуек обычно также перекрывали друг друга, т.ч. толщина доспеха должна была равняться двойной или даже тройной толщине пластины (чешуйки). 

Пробивная способность стрел (и это необходимо учитывать при проведении экспериментов) зависела и от формы наконечников." 

В завершении главы 5, раздел "Центральноазиатский доспех" Борис Анатольевич пишет буквально следующее: 

"Хотя нет сомнений, что столь тщательно организованные и глубоко продуманные эксперименты были проведены на высоком научном и профессиональном уровне, все же речь идет о результатах исследования моделей-реплик, причем абстрактно-усредненных. Конкретная форма, конструкция, материалы, примененные для изготовления оружия, а также умение, тренированность и сила воина приводили, очевидно, к значительному разбросу результатов применения оружия, и в реальности, как свидетельствуют письменные источники, стрелы и копья нередко поражали даже хорошо защищенных доспехами воинов. Однако приведенные выше экспериментальные данные безусловно показывают, какое большое значение играл доспех в обеспечении результативности военных действий" 

Цитирую по "Храм Окса" Т.2, Москва, 2001 г., издательство "Восточная Литература" РАН, с. 345-346, глава 5, раздел "Центральноазиатский доспех". 

 

Цитата

Средний лук тянул на 30 кг., чуть больше, чуть меньше - я где-то давал у себя ссылки на измерение силы натяжения в доу. Но доу в весовых (не объемных) единицах - это очень мало. 

Кстати, конный стрелок поражает цель с очень небольшого расстояния. Гораздо меньшего, нежели пеший лучник. В учебном фильме "Хангук чонтхонъ масанъ муе" (Корейские традиционные боевые кавалерийские искусства), снятым при поддержке Федерации традиционного конного спорта Республики Корея хорошо показаны такие небезынтересные традиционные для Китая и Кореи конные упражнения, как "могу" (стрельба по буксируемому волосяному мячу) и "киса" (стрельба в мишень на скаку). Метров 10 в лучшем случае для стрельбы с разворотом назад по мячу диаметром не менее 1 метра, и метров не более 20 при стрельбе по мишени. Используется корейский лук (конструктивный аналог монгольского, о чем хороший специалист-кореист В. Аткнин еще в 1980-е писал), спортсмены-профессионалы занимаются только этим (получая неплохие деньги). И все же... 

Стрельба по мишени в Цин на военном экзамене "укэ" в пешем строю производилась с 55 м. У монголов пешая стрельба в состязании "сур харвах" проводится не более 100 м. В своде корейских законов 1450-1865 годов "Тэджон хветхонъ" дальность стрельбы соотносится с типом стрелы, но существенно превышает указанные величины. Почему - не знаю. Факт медицинский, а он точен.

 

Цитата

Даже те самые рекордные турецкие луки (766 м - выстрел султана Селима III, эту цифру дает Р. Пейн-Гэллвей, хотя сейчас везде пишут про 889 м) имели силу натяжения от 68 до 72 кг. Хотел бы я посмотреть на тех бугаев, которые часа два одной рукой тягают 5-ти пудовую гирю с частотой 5-6 раз в минуту. :) И английские луки с силой натяжения более 50-60 кг были редкостью. :) Массовые же "длинные" луки натягивались силой не более 35-40 кг. Турецкие композитные луки (не специальные рекордные) также имели силу натяжения 35-45 кг. Да и незачем луку иметь громадную силу взвода. Ведь энергия передаваемая стреле зависит не только от усилия, но также и от длины хода тетивы. Т.е. лук с силой взвода 35 кг и ходом тетивы 80 см вполне сопоставим по количеству запасаемой энергии с арбалетом, имеющим 140-кг усилие и 20-см ход. 

Что касается точности стрельбы. У меня есть материалы 2-ой конференции ROMEC, посвященные лукам и стрельбе из лука в римский период. Так вот автор, ссылаясь на две работы по арабским лучникам и стрельбе из лука (статья W. F. Paterson. The Archers of Islam, Journal of The Economic and Social History of The Orient, 9 (1966), pp. 83-84, 86 и монография Nabih Amin Faris & Robert P. Elmer, Arab Archery, Princeton University Press, Princeton, New Jersey (1945), pp. 77, 167), пишет, что исламские трактаты дают прицельную дальность стрельбы для лука - 69 м (арабская мера приведена к метрам - И.К.) и что лучник был способен после нескольких лет тренировки поразить с этого расстояния цель диаметром 90 см каждым выстрелом. 

Кстати, если интересно. Современный рекорд дальности выстрела из лука (не блочного) поставлен Доном Брауном в 1987 году и составляет 1145 м. :) Сила натяжения 60 кг, начальная скорость стрелы 154,5 м/с.

 

Цитата

Чжурчжэньские луки делались натяжением в 7 доу. Что в данном случае мы имеем под "доу"? 

В целом, доу - это 110 часть даня. 

А вот дань - это может быть единица веса и единица объема, причем разные иероглифы, обозначающие его, бывают либо тождественны, либо обозначают дани разных размеров (так, дань может составлять 100 цзинь, а может - 120 цзинь). 

1 цзинь - это всего-навсего 600 гр. для рассматриваемой эпохи (т.н. "китайский фунт"). В англоязычной литературе обозначается "cutty". 

Поэтому, для получения хоть некоторого представления о том, что может представлять из себя 1/10 часть даня, возьмем его вес в 71,5 кг., данный в "Большом китайско-русском словаре", и получим вес 1 доу = 7,15 кг. Тогда 7 доу = 50 кг. Но корректность этого вывода весьма сомнительна. 
_________________________________________________ 

Есть, однако, еще диалектное и устарелое значение доу - мера веса, равная 2,5 цзиня = 1,5 кг. Тогда 7 доу = 10,5 кг. Но это очень малая мощность лука - почти в полтора раза меньше, чем у современного спортивного лука (16 кг.). 

Дело темное, поэтому на основании имеющегося материала я сказать более ничего не смогу 

 

Цитата

На тему измерений - ши является и весовой, и объемной единицей. Я долго искал значение доу, которым меряли натяжение лука при Сун. Это или 6,2 кг. согласно обнаруженным артефактам (гири периода Сун), или 1,5 кг., согласно бытовым мерам веса в старом Китае. 

Представьте себе, что все чжурчжэньские воины были вооружены луками в 43,4 кг. (7 доу), а сунские - в 62 кг. (10 доу). Но почему-то сунские все больше проигрывали :)

Видимо, надо учесть, что даже в XIX веке каждая мера веса имела массу различий (О.Е. Непомнин в "Истории Китая. Эпоха Цин" упоминает штук 6 разных значений для основной весовой единицы - ляна, говоря при этом, что ограничился только самыми распространенными). И тогда мы имеем силу натяжения лука у конных гвардейцев цзиньского императора в 10,5 кг., а сунских воинов - в 15 кг. Тогда это становится похожим на реальность. 

На тему, какими были бугаями воины Чингисхана - взял в руки реплику монгольского шлема, найденного в Абакане. Тяжесть неимоверная - несколько килограм. Но на голову он налез только моей десятилетней дочери, причем я поддерживал ей голову, чтобы было не очень тяжело. Автор реконструкции (кузнец из Абакана) показал артефакт, по остаткам которого были сделаны лекала. Толщина металла в месте наложения пластин - 4 мм.!

 

Цитата

Перестрел как мера дальности? Или как постоянный фактор боя? Конный лучник атакует так, чтобы его выстрел был эффективен. Это 20-50 м. Стоя на месте, он может стрелять и с 70 м., и даже с 200 - только смысла большого в этом нет. Если враг также мобилен - то он просто уйдет от удара. Если пассивен, то должен или бежать, или обладать броневой защитой, способной противостоять стрелам (особенно с такой дистанции - практически на излете). 

 

Цитата

Давайте подытожим: 
главное в войнах - это достижение поставленной цели. 

Для этого важна эффективность оружия. В максимилиановский доспех из монгольского лука ни разу не стреляли. А для кольчуги того, что есть, вполне хватает. 

Уникальных луков никто не отменял. Как и всяких экстрасенсов, экстра-стрелков, экстра-бегунов и т.д., но нормой считать их нельзя. 

Подтвердить силу натяжения в 71 кг. никто не сможет - ни по системе измерения, ни по артефактам. 

Ильдар писал также, что английские луки после вымачивания в соленой воде, скорее всего, изменили свои качеста. Проще сказать, "задубели". 

Зато обратное - 29,96 кг. - неплохо ложится в схему "цзиньские луки слабее сунских, а сунские - монгольских". Я предполагаю, т.к. есть мера веса "доу" = 1,5 кг., что градация луков "Цзинь - Сун - монголы" была следующей - 10,5 кг. (7 доу) - 15 кг. (10 доу) - 29,96 и более кг. (более 1 ши). Может быть, то "доу" было немного иное - 2 или 3 кг. (четкой стандартизации мер и весов не было и могли употреблять разные меры - казначейские, строительные, ткацкие и т.д.). Иногда в источнике указывают, какой шкалой пользовались. Я встречал такое при определении длины стрелы - в документе указано, что пользовались ткацким "чи". Но это бывает далеко не всегда. 

По поводу "идеальных" десятичных или пятеричных армий - если верить всему, что пишут в идеале, то очень многие древние армии состояли из миллиона и более человек. На это уже многие обращали внимание. Поэтому если есть строгая и красивая система "10-100-1000-10000-100000", то надо ее тщательно исследовать. Как правило, она существовала только на бумаге. 

Пока ни демографические, ни логистические, ни исторические данные не говорят исключительно в пользу того, что схема "1 чингизид = 1 тумен = 10000 воинов" правильна. Скорее, наоборот. 


Соответственно, армии в поход идут адекватной численности. Никто на государство с населением в 10000 человек не пошлет армию 30000 человек. Итог будет плачевен - они друг друга просто съедят. 

Был такой пример - поход Ли Гуанли в Давань. Его армия была вынуждена есть все, что было возможно, т.к. ее численность составила 60 тысяч, а население оазисов, через которые она шла - всего 45000. Но посылали именно из расчета, что половина умрет, но 30 тысяч дойдет. А вернуться должна была еще меньшая часть. Что и получилось - почти все погибли, а добыча составила 30 коней нужной породы и 3000 кобыл попроще. 

Книгу Храпачевского я называю "Энциклопедией начинающего монгола" :) Он скомпилировал много данных, но по совершенству она аналогична работам Рашид ад-Дина. Человек проделал огромную работу по переводу, но, к сожалению, не изучил "матчасть". 

К чему это приводит, поясню на ином примере - я не большой специалист по всяким шаманствам. И вот во вполне "военном" тексте (речь идет о проверке хищений с оружейных складов в провинциях) встречаю фразу, которую попробую передать дословно: "Внезапно проверяющий вырывает тотемный столб, служащий для отметки расстояний, и выдвигает обвинение в государственной измене местному командиру". Я не знаю этой вещи и понимаю, что прочитать - это одно, а осмыслить и сделать правильные выводы - совсем другое. К сожалению, с г-жой Ионовой (специалист по корейскому шаманству) незнаком, а другие люди меня проконсультировать по этой реалии не могут. Поэтому и не публикую этот текст, кстати, в дальнейшем вполне связный и логичный - там рассказывается, кого допрашивать, какие меры применять к наказуемым и т.д. 

 

Цитата

Лук спортивный стандартный (ох, давно не тянул) - 16 кг. Дистанция стрельбы - 90 м. Это современные луки. Но и в бой с ними не ходить. А те луки были как раз для боя. 

Вот пример - кочует по книгам фраза, что чурчжэньский лук "тянул" на 48 кг., а китайский сунский - на 66 кг. Потом пересчитываем на другие единицы веса (доу для лучников весило очень мало - не столько, сколько думают все, применяя стандартную меру веса). Получаем чжурчжэньский лук - 10,5 кг., а китайский - около 15 кг. Вот и раскрылся ларчик... Например, если китаец с луком в 15 кг. стоит против монгола с луком в 28 кг., то исход боя предрешить нетрудно... А монгольский лук, по мнению всех исследователей - идеальное оружие для скоростной и точной стрельбы на среднюю дистанцию. И рекордный выстрел Ёсунгэ не имеет ничего общего с дистанцией стрельбы в бою, как иногда думают романисты, сочиняя очередной опус. Почему всегда пишут, что китайские конные лучники учились стрелять на 20-40 м., и были плохи, т.к. монголы... (тут следует рассказ о Ёсунгэ)? Потому что не понимают разницы. Китайские конные лучники были очень неплохи в реальном бою. Во всяком случае, не хуже китайской тяжелой конницы, о которой почему-то пишут с придыханием.

 

Цитата

от немного из "Хуанчао лици тушу" (1759) о видах силовых испытаний при экзамене на военную должность. Надо учесть, что 1 цзинь = 0,6 кг., 1 чи = 32 см., 1 цунь = 3,2 см., 1 фэнь = 3,2 мм. Сейчас готовлю полный перевод раздела о доспехах - может быть, в следующем году опубликуют. А пока "за компанию" перевел и это: 


Экзаменационный лук (укэ гун) 

Почтительно докладываю: согласно уложениям правящей династии экзаменационный лук в окружности 3 чи 7 цунь, тетива из оленьей кожи, делятся на 3 типа: 1 тип 12 ли, следующий – 10 ли, следующий – 8 ли, кто сколько сможет натянуть – так и оценивают силу. Не сумевшие натянуть имеют силу лука 6 [ли], способные натянуть от 13 ли до 18 ли ожидают вызова. 

Экзаменационная алебарда (укэ дао) 

Почтительно докладываю: согласно уложениям правящей династии экзаменационная алебарда делается подобно яньюэдао, клинок и ручка из железа, внизу шар, как у молота, а на конце подток. Также делятся на 3 типа: 1 тип весит 120 цзинь, в длину 8 чи 1 цунь 5 фэнь, следующий – 100 цзинь, длина 7 чи 8 цунь 7 фэнь, следующий – 80 цзинь, длина 7 чи 4 цунь. Кто какой сможет поднять – так и оценивают силу. 

Экзаменационный камень (укэ ши) 

Почтительно докладываю: согласно уложениям правящей династии экзаменационный камень делается похожим по форме на квадратный цокольный камень, справа и слева выдолблены отверстия, чтобы вставить руки. Также делятся на 3 типа: 1 тип весит 300 цзинь, высота 1 чи 7 цунь 8 фэнь, в ширину имеет 1 чи 3 цунь, толщина 8 цунь, следующий – 250 цзинь, высота 1 чи 6 цунь, в ширину имеет 1 чи 8 фэнь, толщина 7 цунь 6 фэнь, следующий – 200 цзинь, высота 1 чи 5 цунь, в ширину имеет 1 чи 5 фэнь, толщина 7 цунь. Кто какой сможет поднять – так и оценивают силу.

 

Цитата

Вес стальной чжурчжэньской "отвертки" от 15 (малый) до 20 (большой) грамм. Древко весит примерно в 5-7 раз больше самого наконечника. 

Считаем: минимально стрела весит 90 гр. (15+75), максимально 160 (20+140) грамм. Возможны промежуточные варианты, но вообще, чжурчжэньский лук как раз предназначен для метания тяжелых стрел на короткие и средние дистанции. Эксперименты показали, что передача энергии стреле в таком луке очень эффективна (надо будет - попрошу Сэлби или Деккера поделиться цифрами). 

С такой мощной стрелой, увы, не достигается пробивание лдамелляра - я писал про надсеченные пластины. И кольчуга им достаточно успешно противостоит (если трактовать "сжатые кольца" как мелкое плотное плетение). 

Да, сила натяжения чжурчжэньского лука составляла 7 доу (по пересчету Шокарева - 46, 5 кг.). Не уверен, что Шокарев считает правильно, т.к. доу - это мера объема, а не веса, а в весовом отношении 7 доу - очень незначительная величина (всего около 10 кг.), что явно недостаточно для стрельбы тяжелыми стрелами.

 

buryat-archer 1895.jpg

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

"Ши цзи". 109. Жизнеописание военачальника Ли.

Цитата

Во время перестрелок он не разрешал стрелять, если противник находился на расстоянии дальше чем в несколько десятков шагов и не было уверенности попасть в цель. Когда же стрелял противник, то, услышав звук летящей стрелы, он уклонялся. Именно из-за этого [рискованного сближения] войска под его командованием не раз попадали в трудное положение, как и сам он был ранен во время охоты на тигра.

史記.109.9

Цитата

其射,見敵急,非在數十步之內,度不中不發,發即應弦而倒。用此,其將兵數困辱,其射猛獸亦為所傷云

數十步 - несколько десятков шагов. 步 - "бу", "двойной шаг". От 5 до 8 "чи" - китайских футов. Грубо можно принять за 1,5-2 метра.

猛獸 - "хищный зверь". Эвфемизм для "тигра"?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Перевод "Аньчунь Гурунь" Г. Розова.

Цитата

Однажды дайляосский посол сидел во дворце, увидя, что Тай-цзу Агуда схватил лук и стрелы, велел ему выстрелить в стадо птиц; Тай-цзу Агуда выстрелил за один прием трижды и всякий раз попадал в оных. Дайляосский посол выхвалял его, назвал необыкновенным стрелком. Тай-цзу Агуда был на пиру в доме генерала Холи-хань; увидев за воротами на южной стороне высокий холм, он предложил стрелять в оный; но никто не мог достичь до оного из лука. Выстрелил Тай-цзу, и стрела перелетела через холм. Когда смеряли до того места, где упала стрела, то оказалось триста шагов. Его меньшой дядя Маньдукэ также был искусен в стрелянии; но, выстрелив, не достиг ста шагов до того места, до коего достигла стрела 
Агуды

Китайский текст "Цзинь ши". 金史

金史.II.2 太祖

Цитата

一日,遼使坐府中,顧見太祖手持弓矢,使射群烏,連三發皆中。遼使矍然曰:「奇男子也!」太祖嘗宴紇石烈部活離罕家,散步門外,南望高阜,使眾射之,皆不能至。太祖一發過之,度所至逾三百二十步。宗室謾都訶最善射遠其不及者猶百步也。天德三年,立射碑以識焉。

群烏 - воронья стая

奇男子 - необыкновенный муж

高阜 - высокий холм

逾三百二十步 - более 320 шагов. 步 - "бу", от полутора до 2 метров.

最善射遠 - вы высшей степени искусный в стрельбе в даль.

其不及者猶百步 - не достигла на сотню шагов. 

 

Стреляют, на минуту, в большой холм. Попасть в холм может только легендарный герой и основатель династии Агуда. Дистанция от 400+ до 600 метров. Еще один знаменитый стрелок (最善射遠) не то что в холм не попал, его стрела улетела "только" на 300-400 метров. Можно предположить, что неплохой стрелок, без превосходных эпитетов, на дистанции метров в 200 мог уверенно поразить цель вида "большой холм"...

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011

Цитата

The attractions of the gun versus the bow still elicit a surprising amount of disagreement. Elaborate and convincing arguments have been made that the musket, especially the matchlock and the snaphaunces of the early seventeenth century, held few advantages over the native bow. All experts admit that the advent of the flintlock made the gun more attractive, primarily because it was lighter and handier than the matchlock and did not require the bright, smelly, position-revealing match. Nevertheless, Brian Given contends that even the flintlock had more faults than virtues compared with the bow. 27

The problem with Given’s argument is the evident and persistent eagerness of native peoples to acquire guns and the services of gunsmiths and their equally strenuous efforts to secure and maintain their access to gunpowder. 28Given proposes that guns were attractive for their psychological effect against those enemies not yet supplied with them, but this does not account for the persistent and long-term quest for guns.

As Given and others have pointed out, the native self bow and the seventeenth-century musket had comparable effective ranges (50 yards optimum, 100 to 150 yards at the outside). The bow, however, could be fired much more quickly, did not require extensive material infrastructure (such as that required for making gunpowder), was generally more accurate in the hands of a skilled user, was silent, could be reloaded while kneeling, and could even occasionally penetrate iron armor (especially when equipped with iron or brass arrowheads). Against an enemy accustomed to its noise, flash, and smoke, the argument goes, the musket held few advantages. Admittedly, early snaphaunces and the later flintlocks avoided the problem of the match, but they were prone to misfire more often than matchlocks were (that is, when the flint did not spark).

Europeans (especially Englishmen with their tradition of using longbows) had played out many of the same arguments with one another about the relative efficacy of the bow versus the early musket. It seems clear that in Europe the gun initially succeeded the bow for demographic and economic reasons, and Europeans then profited in the long term by the room for improvement inherent in firearms technology. 29Whereas the bow required a lifetime’s training to use effectively, the musket could be learned quickly. This relative simplicity of use allowed for a significant expansion in the pool of men suitable for military service, and this expansion is a key component of the argument for a European military revolution. Native societies, however, had little to gain by expanding the category of potential warriors, since virtually all men of a particular age were warriors anyway. Given all these disadvantages, why did Native Americans pursue guns so avidly?

Some of the answers are obvious, some less so. For Amerindians, because the bow or the musket had to serve in both war and the hunt, something in the technology had to satisfy the needs of both pursuits. Although the burning match of the matchlock was ill suited to hunting deer, a carefully prepared charge in a flintlock could be highly effective (a musket typically misfires because of dampness or repeated firing). A musket ball was less likely than an arrow to be deflected by vegetation, and it also had a greater kinetic impact on the target. A deer hit with an arrow receives a very deep wound (arrows from modern bows often pass through a deer), which, though eventually lethal, might require the hunter to pursue the bleeding deer for some distance. In contrast, a musket penetrates flesh, shatters bone, and creates a larger wound cavity. 30 It “smacks,” whereas an arrow “slices.” According to Given’s calculations, a military musketball at 50 yards hits a target with 706 foot pounds of kinetic energy. An arrow from a typical modern bow hits at 50 yards with 50 to 80 foot pounds of energy. This is more than enough to penetrate flesh and tissue and produce a killing wound, but it is much less likely to drop an animal in its tracks. 31

The musket has similar advantages against humans. Much of a human target is limbs, especially when walls or trees are used to cover the trunk of the body. An arrow wound to the leg or arm is rarely lethal, although it can be debilitating. But a musketball strike to the arm or leg may shatter the bone and is more likely to carry debris into the wound, lead to infection, sepsis, and death. In 1612 William Strachey described Powhatan fears of such a “compound wound . . . where . . . any rupture is, or bone broke, such as our smale shott make amongst them, they know not easely how to cure, and therefore languish in the misery of the payne thereof.” 32 In the immediate term, a man with a shattered leg or arm, flung to the ground by the weight of a musket shot, also makes a better target for being taken prisoner or scalped. Unable to flee, he becomes vulnerable and may hold up his fellows trying to carry him away from the field. The musket’s kinetic energy also made it a more reliable penetrator of wooden armor (a hardened steel arrow point may, in fact, penetrate steel armor better than a soft lead ball, despite the difference in kinetic energy). Although there is early anecdotal evidence for Amerindian bows penetrating European armor, the systematic evidence of the disappearance of wicker-and-wood armor (and shields) from the Native American repertoire is more convincing proof of the difference in the penetrating power of musket and arrow against a semirigid surface. 33 More obviously, bullets cannot be dodged, whereas arrows in flight over any distance (especially on an arcing trajectory) can be seen and dodged. Modern film footage of the Dani people’s arrow and javelin battles in New Guinea shows this process clearly, and numerous European witnesses commented on the Amerindians’ ability to dodge arrows. 34

Finally, the musket could be loaded with multiple small shot (or even, famously, “buck and ball” — a load of small shot combined with a normal musket ball). 35This, too, could serve both hunting and warfare practices better than a bow. Very high levels of skill are required to take small game with a bow. An improvised “shotgun” load, however, greatly improves the odds, as it also does against humans at short range. The shotgun-style loading of a musket is described from the very beginning of the colonial experience and became famous during the American Revolution. Its ubiquity among the colonists surely informed the Amerindians’ use of it as well. The Connecticut militia in the Pequot War of 1637, for example, was ordered to carry twenty bullets and four pounds of shot. 36 Excavations at the Monhantic Fort, a Pequot fortified village occupied from the mid- to late 1670s, has found small shot (4 mm to 5 mm) almost exclusively, with only one full-sized bullet so far recovered. 37

Цитата

27. Steele, Warpaths, 13–14; Brian J. Given, A Most Pernicious Thing: Gun Trading and Native Warfare in the Early Contact Period (Ottawa: Carleton University Press, 1994); Armstrong Starkey, European and Native American Warfare, 1675–1815 (Norman: University of Oklahoma Press, 1998), 20–21.


28. Abler, “European Technology,” 275; James Hart Merrell, The Indians’ New World: Catawbas and Their Neighbors from European Contact through the Era of Removal (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1989), 60, 153, 162–64; José António Brandão, ‘Your Fyre Shall Burn No More’: Iroquois Policy toward New France and Its Native Allies to 1701 (Lincoln: University of Nebraska Press, 1997), 99–101. More evidence for this desire follows later.


29. Kenneth Warren Chase, Firearms: A Global History to 1700 (Cambridge: Cambridge University Press, 2003), 199–202.


30. Clifford J. Rogers, “Tactics and the Face of Battle,” in European Warfare, 1350–1750, ed. David Trim and Frank Tallett (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), 203–35.


31. Given, A Most Pernicious Thing, 119 (for musket energy). The modern bow-hunting community has had an active and vigorous debate over the nature and type of kinetic energy expended by arrows. See http://www.huntingcircle.com/kinetic_energy.php (accessed June 9, 2009); Ed Ashby, “Momentum, Kinetic Energy, and Arrow Penetration (And What They Mean for the Bowhunter),” available at http://www.tradgang.com/ashby/ Momentum Kinetic Energy and Arrow Penetration.htm (accessed June 10, 2009). English longbows of the period delivered somewhat more kinetic energy, but there is no evidence that Amerindian bows were comparable to English ones. See Rogers, “Tactics and the Face of Battle”; Malone, The Skulking Way of War, 17–18.


32. Quoted in Fausz, “Fighting ‘Fire’ with Firearms,” 37.


33. For the common use of armor and shields in nongun contexts, see Dye, War Paths, 14–15; and David E. Jones, Native North American Armor, Shields, and Fortifications (Austin: University of Texas Press, 2004), 57–62, 135–39. For the disappearance of armor as guns came into common use, see the summary in Barr, Unconquered, 27–29. Florida bowmen deeply impressed the Spanish in the early sixteenth century, penetrating their armor and as much as six inches of wood. See Steele, Warpaths, 12–13. At Jamestown, an Amerindian bowman pierced an English wooden shield but broke his arrow on a steel version. See George Percy, “Observations Gathered out of a Discourse . . . ,” in Jamestown Narratives, ed., Edward Wright Haile (Champlain, VA: Roundhouse, 1998), 95–96.


34. Williams, A Key into the Language, 189; Dead Birds (1964 [2004], dir. Robert Gardner). Abler discusses this at greater length in “European Technology,” 274–75.


35. Peterson, Arms and Armor in Colonial America, 227.

 

36. Alfred A. Cave, The Pequot War (Amherst: University of Massachusetts Press, 1996), 137.


37. Personal communication with Kevin McBride, June 2009.

 

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Ещё одним важным преимуществом было то, что на полёт пуль не влиял ветер.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
19 час назад, Илья Литсиос сказал:

Ещё одним важным преимуществом было то, что на полёт пуль не влиял ветер.

Влиял. И влажность влияла.

Правда, при дальности стрельбы из аркебуз - это не сильно заметно. А вот уже к началу ПМВ стало ясно, что, например, через реку стрелять или болото - пули в более влажном воздухе требуют увеличения уставки прицела (скажем, при стрельбе на 2200 надо было выставиться на 2400 - пример из начала ПМВ, когда стреляли через болото).

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
1 час назад, Чжан Гэда сказал:

Влиял. И влажность влияла.

Правда, при дальности стрельбы из аркебуз - это не сильно заметно. А вот уже к началу ПМВ стало ясно, что, например, через реку стрелять или болото - пули в более влажном воздухе требуют увеличения уставки прицела (скажем, при стрельбе на 2200 надо было выставиться на 2400 - пример из начала ПМВ, когда стреляли через болото).

 

Ну давайте всё таки будет говорить о ружьях XVI-XVIII вв., а не о снайперских винтовках XX-XXI вв., с которыми луки вообще смешно сравнивать. Понятно, что на сверхдальних дистанциях даже самое минимальное внешнее воздействие оказывает значительное влияние на траекторию пули, на дальностях же, на которых вёлся стрелковый бой в интересующий нас период, ветер, если речь не идёт об урагане, влияние на точность стрельбы из мушкета практически не оказывал, в отличие от стрельбы из лука или арбалета. Ещё, кстати, ружьё было лучше лука тем, что позволяло долгое время целиться, чтобы мгновенно произвести выстрел при появлении цели, и давало возможность лучше укрываться за растительностью, складками местности, укреплениями и т.п., в том числе стрелять из положения сидя и лёжа.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Я говорю о конце XIX в. и до ВМВ. Причем отнюдь не о снайперских винтовках, а о самом разном массовом оружии. О 2200-2400 - это случай с уставкой прицела на "Максимах" в 1914 (или 1915?) при отражении атаки через болото.

 

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
21 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Я говорю о конце XIX в. и до ВМВ. Причем отнюдь не о снайперских винтовках, а о самом разном массовом оружии. О 2200-2400 - это случай с уставкой прицела на "Максимах" в 1914 (или 1915?) при отражении атаки через болото.

 

 

Даже из современной винтовки средний стрелок не способен в бою уверенно поражать одиночные цели обычного размера на дистанциях свыше 400-500 м без оптического приспособления, и ветер тут является наименьшей из проблем. Если мы говорим об оружии, зафиксированном на станке, к тому же о тяжёлых пулемётах, весивших 30-60 кг, то, конечно, хорошо подготовленный стрелок, точно знающий расстояние до цели, может стрелять очередями на очень большие дистанции, но какое это имеет отношение к стрельбе из мушкетов и аркебуз?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
1 час назад, Илья Литсиос сказал:

 влияние на точность стрельбы из мушкета практически не оказывал, в отличие от стрельбы из лука или арбалета.

в этом и его недостаток.низкая  прицельная дальность  стрельбы и уюеречь порох от влажности было столь же важно как и тетиву.

1 час назад, Илья Литсиос сказал:

Ещё, кстати, ружьё было лучше лука тем, что позволяло долгое время целиться, чтобы мгновенно произвести выстрел при появлении цели, и давало возможность лучше укрываться за растительностью,

с арбалетом можно делать то же самое и и с учетом линейной тактики это не то преимущество из за которой мушкет могли предпочесть луку. 

1 час назад, Илья Литсиос сказал:

в том числе стрелять из положения сидя и лёжа.

а это вообще частные случаи. главное преимущество это массовость,  пробивная сила и меньшая требовательность к кадром что больше подходила к реалиям новой эпохи. 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Это к тому, что ветер и влажность воздуха имеют влияние на стрельбу из огнестрельного оружия.

С аркебузами несколько проще - дистанции стрельбы смехотворные, пробивная сила очень невелика. Тут сказать, почему не попал или попал но не убил - гораздо сложнее, чем с более совершенными системами.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
15 час назад, kusaloss сказал:

с арбалетом можно делать то же самое и и с учетом линейной тактики это не то преимущество из за которой мушкет могли предпочесть луку.

Не знал, что индейцы применяли линейную тактику. Даже в Европе, поскольку война в XVI-XVIII в. состояла не столько из крупных сражений, сколько из осад, мелких стычек и т.п. (да и в сражениях рассыпной строй до XVIII в. использовался широко), то преимущество это было достаточно важным. Про охотников я вообще не говорю.

15 час назад, kusaloss сказал:

а это вообще частные случаи. главное преимущество это массовость,  пробивная сила и меньшая требовательность к кадром что больше подходила к реалиям новой эпохи. 

Для охотников, индейцев и застрельщиков возможность вести огонь лёжа или сидя это важный фактор, а вот массовость не так существенна.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
31 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Это к тому, что ветер и влажность воздуха имеют влияние на стрельбу из огнестрельного оружия.

В XVI-XVIII в., о которых идёт речь, ветер, если это был не ураган, не оказывал на практике никакого влияния на точность стрельбы из огнестрельного оружия (точнее влияние это было настолько минимальным, что современники его вообще не замечали).

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Промежду делом - сижу, вожусь с пистолетом Mle 1822T bis (Франция) - эти чудики взяли кремневый пистолет 1822 г., переделали из кремневого в ударный, далее переделали из гладкоствольного в нарезной, далее (последняя модификация 1860 г.!) стали поставлять к пистолетам ... бумажные патроны для винтовок!

Поэтому ввели систему "кровопускания" для патрона - надорвав патрон, надо было отсыпать часть пороха в мерку, закрепленную на шомполе, и отмеренный порох просто выкинуть, а остальное - засыпать в ствол!

Это чудо французской оружейной мысли находилось на вооружении до 1873 года!

Для сравнения - Mle 1822T bis и синхронные ему Colt Navy & Colt Dragoon:

-1670804669-1.jpg.704442bbdf1b4f37465248-1670804669-3.jpg.94d595f7530c116245766cColt_1851_Navy_Revolver.thumb.jpg.b63f55Colt_Dragoon_Mod_1848.thumb.JPG.455ee009

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Бабур-намэ.

Цитата

Выступив рано утром с этой стоянки, мы устроили в равнине Катта-Ваза облаву, чтобы поохотиться. В круг попало множество куланов и кииков. Много кииков и куланов перебили.


Во время охоты я погнался за куланом: подскакав близко, я пустил стрелу, за нею — еще одну, но эти две раны не свалили кулана с ног, только бег его после ранения стал тише, чем прежде. Пришпорив коня, я подскакал к кулану вплотную и так ударил его по шее за ушами, что рассек ему гортань. Кулан подскочил и так перекувыркнулся, что чуть не зацепил задними ногами за мои стремена. Моя сабля рубила очень хорошо. Удивительно жирный кулан! Ребра у него были немного меньше пяди длиной. Ширим Тагай и еще некоторые люди, которые видели куланов в Моголистане, удивлялись и говорили: «Даже в Моголистане мы редко видели таких жирных зверей».

Цитата

На заре мы выступили с этой стоянки. Когда мы шли, на берегу реки показался рычащий тигр. Кони, услышав рев тигра, невольно заметались во все стороны, унося на себе всадников и бросаясь в ямы и овраги. Тигр ушел и скрылся в чаще. Мы приказали привести буйвола и поставить его в чаще, чтобы выманить тигра. Тигр опять вышел с громким рычанием. В него со всех сторон начали пускать стрелы; я тоже пустил стрелу. Халви пехотинец кольнул тигра пикой; тигр разгрыз конец пики зубами. Получив много ран, тигр уполз в кусты и залег там. Баба Ясаул обнажил саблю и приблизился к нему. Когда тигр прыгнул, Баба-Ясаул рубанул его по голове, а затем Али Систани ударил тигра по лапе. Тигр бросился в реку, в реке его и убили. Когда тигра вытащили из воды, я приказал снять с него шкуру.

Цитата

Отправив обоз к реке, я направился в сторону Савати, которое называют также Карг-Хана, чтобы поохотиться на носорогов. Мы увидели несколько носорогов, но заросли были очень густы, а носороги не выходили из зарослей. Одна самка носорога с детенышем вышла на полянку и бросилась бежать: в нее пустили много стрел. Заросли были близко, самка кинулась в заросли; мы подожгли их, но так и не нашли ту самку; детеныш носорога, горя в огне, бился и корчился на земле. Его прирезали, и каждый из нас взял свою долю. Возвращаясь из Савати, мы долго блуждали и прибыли в лагерь к молитве перед сном.

Цитата

На другое утро мы [решили] задержаться в этом месте и поехали поохотиться на носорогов. Перейдя [реку] Сиях-Аб, протекающую перед Бикрамом, мы построились в круг и двинулись по течению. Когда мы прошли некоторое расстояние, нас догнал какой-то человек и сказал: «В небольшой лесок, неподалеку от Бикрама, зашел носорог. Воины окружили этот лесок и стоят там». Мы во весь опор помчались к лесу. Когда люди, окружавшие лесок, подняли шум, носорог выскочил и побежал в степь. Хумаюн и люди, которые пришли с той стороны, никогда не видели носорога; теперь все вдоволь нагляделись на него. Носорога гнали около куруха и выпустили в него много стрел; [в конце концов], его свалили. Этот носорог ни разу не бросился как следует на человека или лошадь. Потом убили еще двух носорогов.

Цитата

Шкура у носорога очень толстая. Если взять тугой лук, натянуть тетиву до подмышки и ловко наложить и пустить стрелу, то хорошо, если она вонзится в шкуру носорога на четыре пальца. Однако, говорят, будто стрела легко пробивает шкуру носорога в некоторых местах

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

В иранском ДПИ очень много охотничьих сцен, где дичь рубят саблями.

Например:

59da43a6afeee_Ghyath_ud-Din_Jami_(Tabriz

И монголы рубили дичь саблями - это, как я понял, входило в программу подготовки воина (например, Цокту-тайджи даже на бронированном коне на охоту выезжал).

Однажды один тайша сказал русскому послу, что мол, пусть он не считает, что, поскольку тот тайша, то и не годен к воинскому делу - не умеет ни лука натянуть, ни из ружья выстрелить (!), ни саблей рубить!

2 пользователям понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Луки чжурчженей - тут.

Луки НЕ слабее 7 доу. Стрельба идет или с дистанции "не более 50 бу" или "менее 100 бу". Это или "не более 80 метров" и "до 160 метров". Или - "не более 60 метров" и "до 120 метров".

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

История Китая с древнейших времен до начала XXI века : в 10 т. / гл. ред. С.Л. Тихвинский. — 2013.
T. II. Эпоха Чжаньго, Цинь и Хань (V в. до н.э.——III в. н.э.) / отв. ред. Л.С. Переломов;  2016. 

На странице 224

Цитата

Для того чтобы разобраться в этом вопросе, необходимо выяснить социальное значение термина цантоу - «синеповязочник». Впервые этот термин встречается в «Чжаньгоцэ», где говорится, что в период Чжаньго армия царства Вэй насчитывала «ули (штуши) двести тысяч [человек], цантоу двести тысяч, фэньцзи двести тысяч [и] сыту сто тысяч». 


Все эти ули (уши), цантоу, фэньцзи и сыту - названия различных родов войск. Уши, согласно сообщению более позднего источника, в отличие от цантоу имели лук весом в 12 даней, 50 стрел, шлем, меч, трехдневные запасы продовольствия и могли пройти в день не менее 100 ли, семьи уши освобождались от несения трудовых и воинских повинностей и получали хорошие земли и жилища. По-видимому, уши были хорошо экипированные войска, а цантоу - легковооруженные. Применялся ли тогда термин цантоу для обозначения рабов, как это полагает Чжао Лишэн, сказать довольно трудно, ибо просто невозможно представить 200-тысячную армию рабов, находившуюся на военной службе у государства. 

Ссылка на "более поздний источник" не стоит. Сомнительно, что лук весил 12 даней. Опять же - что за дань имеется ввиду и не вариация ли это на тему "палицы в 10 пудов"...

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

"Arab Archery". An Arabic manuscript of about A.D. 1500 “Book on the Excellence of the Bow and Arrow” and the Description thereof. Translated by N.A. Faris and R.P. Elmer, 1945.

Коробейников А.В. Средневековый трактат "Arab archery" о параметрах луков и стрел // Иднакар. 2008. № 2. С. 107-118.

Митюков Н.В. Бусыгина Е.Л. Аэробаллистические параметры арабских стрел по средневековому трактату "Arab archery" // Crusader. Vol. 1, Is. 1, pp. 50-56, 2015

W. F. Paterson. The Archers of Islam // Journal of the Economic and Social History of the Orient,  Vol. 9, No. 1/2 (Nov., 1966), pp. 69-87

J.D.Latham and W.F.Paterson. Saracen Archery: An English Version and Exposition of a Mameluke Work on Archery (ca. AD 1368). 1970.

 

Насколько понимаю - мощность композитных луков у арабов колебалась от 20 до 100 ратлей и более(арабский фунт, около 430 грамм). Но мощность свыше 100 ратлей не указана. Длина лука - около полутора метров. Дальность прицельной стрельбы - "до 150 локтей" (обычно полагают, что имеется ввиду локоть в полметра, хотя выбор вариантов велик). Или "55 длин лука" и "60 длин лука". На этой дистанции при стрельбе с земли после нескольких лет тренировок лучник может поражать мишень (если не путаю - метровый круг) каждой стрелой. 

Максимальная масса боевой стрелы указана как 20 дирхемов (предполагается, что трехграммовых).

Максимальная дальность полета стрелы с одной стороны и "дистанция, за пределами которой невозможна стрельба в цель" указывается как 300 локтей - 150 метров. 

При стрельбе с лошади мощность лука специально не указана, но на галопе стреляли по мишени с расстояния около 10 метров. Скорее всего в бою иногда могли бить и дальше - к примеру, даже фронтальная площадь всадника и коня больше, чем у метрового круга. Особенно если не закладываться на точность "каждой стрелой в цель". Хотя если цель в броне - все становится весьма грустно. Нужно выпустить тучу стрел с близкой дистанции, чтобы как-то навредить ("статистически"). А ежели "воза со стрелами" в тылу нет?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах
В 09.02.2018в22:15, hoplit сказал:

Ссылка на "более поздний источник" не стоит.

Нашел что-то похожее в Кембриджской истории Китая. 

2.thumb.jpg.d6d79a588fb5d3a984186fda74aa

Надеюсь, что первоисточник найдется на ctext.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Указано сочинение "Сюнь-цзы цзяньши" (荀子簡釋) т.е. "Сюнь-цзы с краткими комментариями" Лян Цисюна (梁啟雄? 1900-1965).

Сочинение было издано в 1955 г. Видимо, продолжает позднюю комментаторскую традицию.

Ульрих Теобальд помещает Лян Цисюна в период Сун:

http://www.chinaknowledge.de/Literature/Classics/xunzi.html

Однако я верю своим глазам:

https://baike.baidu.com/item/%E6%A2%81%E5%90%AF%E9%9B%84/5544778

Нужна оригинальная глава "Сюнь-цзы" №15: 議兵篇 (Ибин бянь - О войске)

https://ctext.org/xunzi/yi-bing/zh

Вот конкретный пассаж:

Цитата

 

魏氏之武卒,以度取之,衣三屬之甲,操十二石之弩,負服矢五十個,置戈其上,冠冑帶劍,贏三日之糧,日中而趨百里 ... 。

Удальцы в роду Вэй (имеется в виду мифический меткий стрелок Вэй), как правило, надевали латы из 3 частей (традиционный перевод - "латы из 3 пластин"), упражнялись с самострелом в 12 дань, несли колчан с 50 стрелами, имели гэ (клевец - в тексте неправильная разбивка на части) , на голову надевали шлемы, подвешивали к поясу меч, на спине несли зерна на 3 дня, в день быстрым шагом проходили 100 ли ... 

 

Как видим, все не просто печально, а очень печально - человек не различает при переводе лук (гун) и арбалет (ну). Арбалет с силой натяжения в 12 дань вполне возможен. Ну а ссылка на мифического стрелка Вэй и его потомков ...

Хотя и пишут, что имеется в виду некий Вэй Хуй-хоу (魏...侯 - Wei Hui hou), но кто это? Ведь четко сказано "Вэй-ши" (или "господин Вэй", или "род Вэй", а не "вэйский Хуй-хоу").

 

 

 

 

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Может, имеется в виду вэйский Хуй-ван (魏惠王, 370-319 гг. до н.э.)? До 344 г. до н.э. он был вэйский Хуй-хоу (魏惠侯).

Но соответствия не прослеживается.

Считается, что Сюнь-цзы жил в 313-238 гг. до н.э. Что он сочинил, что он знал - сокрыто пеленой неизвестности. Приподнять вряд ли сможем.

Теперь по поводу описания воинов - вырисовываются 2 момента:

1. воины очень сильные, но не исключительные.

Посчитаем - скорее всего, использовался чжоуский цзинь, весивший ок. 256 гр. Тогда сила натяжения арбалета была ок. 300 кг. Учитывая "любовь" китайцев к механическим приспособлениям, надо признать - натягивали вручную, прижав ногами дугу лука, за тетиву. Это значительное усилие, т.к. на экзаменах при Цинах работали с камнями, ЕМНИП, весом до 120 кг. Скорее всего, такой мощный арбалет использовали исключительно как тренажер (как иранские борцы использовали лук). Ведь говорится не то, что "стреляют" (шэ), а что "упражняются" (цао).

Теперь вес вооружения и снаряжения (стараюсь взять по максимуму):

1) арбалет (явно более слабый и без механических систем натяжения) - примерно 4 кг. 

2) 50 болтов по 80 гр. - 4 кг.

3) гэ - около 3 кг.

4) меч - 1 кг.

5) зерна на 3 дня - 3 кг.

Итого: 15 кг.

Сколько весили латы и шлем - зависит от материала и конструкции. Но 15 кг. на эти дела - вполне достаточно. С запасом, я сказал бы.

Итого: 30 кг.

Потом берем Рудокопова и читаем о нагрузках китайских хунхузов - 2 пуда (винтовка, патроны и котомка). И как они с ней бегали и прыгали. Т.е. реально, ибо Рудокопов посещал хунхузов лично.

2. явно такие воины не занимались хлебопашеством, хотя и не входили в число аристократии - они освобождались от налогов, но были обязаны подтверждать свои навыки. Т.е. это профессиональные воины, которые должны были иметь рабов и слуг, чтобы они их обеспечивали всем необходимым.

Это очень интересный момент, говорящий о наличии в Китае очень высокопрофессиональных воинов.

Ну и возникает еще один вопрос - а при таких воинах нафиг Китаю нужны были конница и колесницы? Ну, если он бежит от 30 до 60 км. в день в полном вооружении, все на себе тащит, потом стреляет, рубит и т.п. - то это же страшнее киборгов!

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Спасибо за комментарии!

1 час назад, Чжан Гэда сказал:

Ну, если он бежит от 30 до 60 км. в день в полном вооружении, все на себе тащит, потом стреляет, рубит и т.п. - то это же страшнее киборгов!

 

Из Laurence Evans. Junks, Rice, and Empire: Civil Logistics and the Mandate of Heaven // Historical Reflections / Réflexions Historiques , Vol. 11, No. 3 (Fall 1984), pp. 271-313

Цитата

Data from China vary considerably from these figures. Buck and Worcester report a normal load of seventy to eighty pounds by pole for twenty miles a day. Mallory states that porters carried up to a picul of 133 pounds, fifty li (seventeen miles or twenty-six kilometers) a day. Feuerwerker says that coolies carried 160 pounds of cotton from the Wei basin to the Chang-tu plain, 750 miles, at fifteen miles a day, and Worcester claims they carried 200 or even 300 pounds six or seven miles a day. One hundred thirty-three pounds is a substantial load for a donkey and 250 pounds a normal maximum load for a packhorse. Such large loads can be lifted and carried by a man for a short distance, but it is inconceivable that they can be carried any distance and for several days in sequence. Such burdens would quite literally kill a man.

В принципе, насколько понимаю, в тексте нет про то, что эти воины могут в таком темпе неделю шлепать, да и "сразу в бой" тоже нет. Могли со всем своим оружием и запасом пищи на 3 дня совершить дневной марш-бросок в 100 ли. Нет?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Мусульманские армии Средних веков
      Автор: hoplit
      Maged S. A. Mikhail. Notes on the "Ahl al-Dīwān": The Arab-Egyptian Army of the Seventh through the Ninth
      Centuries C.E. // Journal of the American Oriental Society,  Vol. 128, No. 2 (Apr. - Jun., 2008), pp. 273-
      284
      David Ayalon. Studies on the Structure of the Mamluk Army // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London
      David Ayalon. Aspects of the Mamlūk Phenomenon // Journal of the History and Culture of the Middle East
      Bethany J. Walker. Militarization to Nomadization: The Middle and Late Islamic Periods // Near Eastern Archaeology,  Vol. 62, No. 4 (Dec., 1999), pp. 202-232
      David Ayalon. The Mamlūks of the Seljuks: Islam's Military Might at the Crossroads //  Journal of the Royal Asiatic Society, Third Series, Vol. 6, No. 3 (Nov., 1996), pp. 305-333
      David Ayalon. The Auxiliary Forces of the Mamluk Sultanate // Journal of the History and Culture of the Middle East. Volume 65, Issue 1 (Jan 1988)
      C. E. Bosworth. The Armies of the Ṣaffārids // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London,  Vol. 31, No. 3 (1968), pp. 534-554
      C. E. Bosworth. Military Organisation under the Būyids of Persia and Iraq // Oriens,  Vol. 18/19 (1965/1966), pp. 143-167
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army //  Studia Islamica,  No. 45 (1977), pp. 67-99
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army (Conclusion) // Studia Islamica,  No. 46 (1977), pp. 147-182
      Nicolle, D. The military technology of classical Islam. PhD Doctor of Philosophy. University of Edinburgh. 1982
      Patricia Crone. The ‘Abbāsid Abnā’ and Sāsānid Cavalrymen // Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain & Ireland, 8 (1998), pp 1­19
      D.G. Tor. The Mamluks in the military of the pre-Seljuq Persianate dynasties // Iran,  Vol. 46 (2008), pp. 213-225
      J. W. Jandora. Developments in Islamic Warfare: The Early Conquests // Studia Islamica,  No. 64 (1986), pp. 101-113
      B. J. Beshir. Fatimid Military Organization // Der Islam. Volume 55, Issue 1, Pages 37–56
      Andrew C. S. Peacock. Nomadic Society and the Seljūq Campaigns in Caucasia // Iran & the Caucasus,  Vol. 9, No. 2 (2005), pp. 205-230
      Jere L. Bacharach. African Military Slaves in the Medieval Middle East: The Cases of Iraq (869-955) and Egypt (868-1171) //  International Journal of Middle East Studies,  Vol. 13, No. 4 (Nov., 1981), pp. 471-495
      Deborah Tor. Privatized Jihad and public order in the pre-Seljuq period: The role of the Mutatawwi‘a // Iranian Studies, 38:4, 555-573
      Гуринов Е.А. , Нечитайлов М.В. Фатимидская армия в крестовых походах 1096 - 1171 гг. // "Воин" (Новый) №10. 2010. Сс. 9-19
      Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Армии мусульман // Крылов С.В., Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Saarbrücken: LAMBERT Academic Publishing, 2015.
      Нечитайлов М.В., Гуринов Е.А. Армия Саладина (1171-1193 гг.) (1) // Воин № 15. 2011. Сс. 13-25.
      Нечитайлов М.В., Шестаков Е.В. Андалусские армии: от Амиридов до Альморавидов (1009-1090 гг.) (1) // Воин №12. 2010. 
       
      Kennedy, Hugh. The Armies of the Caliphs : Military and Society in the Early Islamic State Warfare and History. 2001
      Blankinship, Khalid Yahya. The End of the Jihâd State : The Reign of Hisham Ibn Àbd Al-Malik and the Collapse of the Umayyads. 1994.
    • Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России
      Автор: Saygo
      Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России // Вопросы истории. - 2006. - № 3. - С. 35-51.
      Вопрос о влиянии военной реформы Петра I на систему социальных отношений в России не стал предметом самостоятельной научной разработки, несмотря на определенный интерес к этой теме историков разных поколений и школ.
      Между тем в социальной реконструкции и подготовительных шагах к ней, предпринятых Петром Великим, армии отводилась ключевая роль. Точкой отсчета в создании регулярной армии можно считать 1699 г., когда был объявлен призыв "даточных" людей - по существу первый в России набор рекрутов-воинов, поставляемых податными сословиями. Первоначально к решению этой задачи привлекались землевладельцы, которым предписывалось обеспечить не менее одного воина с 50 крестьянских дворов, а служившие по московскому списку должны были дополнительно представить по одному конному даточному со 100 дворов. С 1705 г. рекрутские наборы становятся систематическими, а ответственность за выделение рекрутов перекладывалась с землевладельцев на городские и сельские общины. Тогда же норма поставки рекрутов возросла до одного человека с 20 дворов. Вместе с тем дворянство полностью не отстранялось от участия в рекрутском наборе: за ним закреплялся контроль над общинным сбором воинов, а для тех, кто не мог обеспечить затребованного количества, норма удваивалась. В дополнение к этому владельцы имений должны были подготовить по одному кавалеристу с 80 дворов1. Только из среды сельских жителей к 1711 г. в армию было отправлено 139 тыс. человек2.
      В отличие от предшествующего времени, когда даточные служили во вспомогательных войсках, теперь они становились солдатами регулярной армии - основой вооруженной силы. Заботу об их содержании, обучении, применении брало на себя государство. Поскольку рекрутская повинность являлась общинной, выбор кандидатов и очередность участия семей в отбывании повинности определяла община. Военная служба была пожизненной - сданный государству рекрут выбывал из своего прежнего социального состояния и по сути дела навсегда прощался со своей малой родиной и сородичами.
      Другим источником комплектования армии являлся прием волонтеров - из "вольницы", так называемых вольных гулящих людей. Под эту категорию подпадали беглые холопы, крепостные, вольноотпущенники. Государство шло навстречу их стремлению служить в армии - поступаясь тяглецом, но приобретая взамен солдата. Уже в первый набор 1699 г. из вольницы было поверстано в службу 276 человек3. В дальнейшем их приток в армию неуклонно возрастал вплоть до второй половины XVIII в., когда таких соискателей стали отсылать назад4.
      Третьим постоянным каналом пополнения вооруженных сил была мобилизация дворянского сословия на военную службу. В отличие от податных сословий, для которых рекрутская повинность носила общинный, но не личный характер, дворянство привлекалось к личной поголовной и пожизненной службе.

      Император Пётр I за работой. Худояров В. П.
      Воинская повинность ложилась тяжелой ношей на все сословия. Вместе с тем рискнем заметить, что в наибольшей степени она давила на дворянство, ломая привычные устои его жизни. Так, к началу Северной войны служилый характер поместья был уже не более чем фикцией. По образному выражению И. Т. Посошкова, дворянство хотело "великому государю служить, а сабли б из ножон не вынимать"5. Заставить дворянина навсегда сменить домашний шлафрок на военный мундир можно было только, поместив его в перекрестие разных форм давления: силовых приемов, моральных и материальных стимулов, правовых санкций. В это "аккордное" воздействие входили указ о единонаследии от 1714 г. и разрешение приобретать недвижимость по истечении определенного стажа общественно-полезной деятельности, выталкивавшие молодых дворян на государственную службу. Однако в любом случае в системе мер, воздействующих на дворянство, преобладал язык ультиматумов и насилия. До известных пределов эта метода была эффективной. Если в середине XVII в. в армии числилось 16 980 дворян, то в начале XVIII в. - 30 тысяч6. Разница в цифрах связана не только и не столько с естественным приростом корпуса служилых по отечеству, сколько с всеохватывающим государственным учетом и контролем над отбытием дворянами воинской повинности.
      Ужесточение норм дворянской службы шло сразу по нескольким линиям. Во-первых, снижался призывной возраст с 16 лет до 13 - 147. Во-вторых, периодическое исполнение воинского долга заменялось постоянной службой. В-третьих, осуществлялась максимально полная мобилизация на службу. Наибольшее неудобство, однако, заключалось в том, что эти требования угрожали экономическим основам существования дворянства. Оставшиеся без хозяйского попечения имения быстро приходили в упадок, либо служили обогащению приказчиков.
      Установив служилый статус феодального землевладения, власть позаботилась и о том, чтобы посредством земельных раздач и конфискаций повысить качество дворянской службы. Так, например, за добросовестное исполнение воинского долга в пехотных и кавалерийских полках при Петре Великом получили поместья 34 иностранных полковника. По неполным данным за первую половину XVIII в. обширные земельные владения были розданы 80 лицам, причем наивысшая интенсивность таких раздач совпала по времени с созданием и "обкаткой" регулярной армии в 1700 - 1715 годы. Подобно тому, как наделение землей с крестьянами поощряло энтузиазм на служебном поприще, земельные конфискации, производившиеся через специальное учреждение - Канцелярию конфискации, служили радикальным средством расчета с теми, кто отказывался следовать правительственным директивам. Лишь за первую половину XVIII в., по неполным данным, были ослаблены отпиской, либо вовсе ликвидированы 128 владений; при этом только у 8 владельцев за этот период времени было отобрано 175 тыс. крепостных крестьян8. Политика Петра I целенаправленно подрывала полуавтономное положение дворянства в социальном порядке и вовлекала его в полезную деятельность сугубо по правилам, предписанным верховной властью.
      В этом отношении следует признать не слишком убедительным взгляд на этот предмет, который утвердился в отечественной историографии. Исходя из представления о самодержавии как органе диктатуры дворянства, советская историческая наука в свое время затратила немало усилий для того, чтобы подогнать под ту же схему и деятельность Петра I. В частности, в качестве иллюстрации тезиса о "классовом неравенстве" и "эксплуататорском обществе", упрочившихся при Петре I, приводился факт получения первого офицерского чина половиной дворянских служащих либо при поступлении в армию, либо через год после начала службы. Под тем же углом зрения освещалось и сравнительно медленное насыщение командной верхушки русской армии выходцами из податных сословий9. Некоторые авторы акцентировали внимание на высказывавшихся Петром I соображениях о том, чтобы "кроме гвардии, нигде дворянам в солдатах не быть", "нигде дворянским детям сначала не служить, только в гардемаринах и гвардии", о преимущественном зачислении в морскую гвардию царедворцев (то есть бывших служащих по московскому списку)10. Определенную дань этим оценочным суждениям отдал и английский исследователь Дж. Кип. По его мнению, установленная при Петре I процедура баллотирования соискателей офицерского звания в офицерском собрании полка позволяла скрытым консерваторам сдерживать карьерный натиск со стороны сослуживцев неблагородного происхождения11. Однако такой подход представляется все же односторонним и предвзятым.
      Даже при том, что Петру I скорее всего было небезразлично, с каких стартовых позиций начинали свой служебный путь отпрыски благородных родов, а у защитников дворянских прерогатив имелись определенные способы затормозить восхождение к высоким чинам ретивых "подлорожденных", вектор социального отбора на военной службе определялся не личными пристрастиями отдельных лиц, будь то даже сам царь. Решающим фактором был спрос поднимающейся армии и молодой державы на эффективные кадры, из каких бы страт они не исходили. Что касается использования дворянского потенциала, то весьма разборчивое отношение к нему явственно обозначилось уже на этапе становления регулярной армии. Лишь 6 тыс. из 30 тыс. числившихся на военной службе дворян вошли в состав высшего командного звена. А остальные, то есть основная масса, подвизались рядовыми и младшими командирами в пехоте и коннице12. Наконец, призвав под знамена молодую дворянскую поросль, власть вовсе не собиралась давать ей послабления. Перспектива выйти в офицеры большинству улыбалась не ранее чем через 5 - 6 лет службы в солдатах, что ставило их на одну ступень с бывшими холопами и крепостными. Вместо искусной имитации ратных трудов, когда дворянские ополченцы прежних времен во время боя отсиживались в лощинах, либо гнали впереди себя боевых холопов, либо подставлялись под легкое ранение ради почетного комиссования, теперь предлагалось реальное участие в боевых операциях, без подставных фигур и театральных эффектов. На протяжении всех войн петровского времени в повышенный тонус дворянство приводили царские распоряжения, звучавшие как грозный окрик для балованных чад знатных родителей. Так, в 1714 г. царь строго-настрого указывал, чтобы дети дворян и офицеров, не служивших солдатами в гвардии, "ни в какой офицерский чин не допускались", а также чтобы "чрез чин никого не жаловать, но порядком чин от чину возводить"13. Эта же установка, облеченная в форму закона, повторялась и в Табели о рангах (п. 8). Выказывая уважение к аристократическим титулам, законодатель все же настаивал на абсолютном приоритете чина и ранга, достигнутого на службе, над всеми прочими знаками достоинства: "однако ж мы для того никому какова рангу дать не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут, и за оные характера не получат"14.
      Твердое намерение власти в отношении служилого дворянства состояло в том, чтобы поставить его в авангарде своих начинаний, установив соответствующую меру спроса. Принцип возрастающего наказания по мере повышения в чине и социальном статусе декларировался и в Воинском артикуле: "Коль более чина и состояния преступитель есть, толь жесточае оной и накажется. Ибо оный долженствует другим добрый приклад подавать и собой оказать, что оные чинить имеют"15. Таким образом, Петр I активно старался учесть в нормативных актах высказывавшееся им в частных беседах мнение, что "высокое происхождение - только счастливый случай, и не сопровождаемое заслугами учитываться не должно"16.
      По мнению иностранцев, именно дворянство в наибольшей степени испытало на себе тяжелую длань окрепшего самодержавия: Петр I "подлинно заставил своих дворян почувствовать иго рабства: совсем отменил все родовые отличия, присуждал к самым позорным наказаниям, вешал на общенародных виселицах самих князей царского рода, упрятывал детей их в самые низкие должности, даже делал слугами в каютах". Впрочем, петровская перестройка коснулась не только тех дворян, которые отбывали службу, но и престарелых ветеранов, пребывавших на покое: невзирая на "страдания и вздохи", как писал Фоккеродт, царь переселил их в Петербург17.
      Вместе с тем нетерпимость Петра I к благородным бонвиванам, анахоретам или непокорным отщепенцам еще не означала замаха на изменение сословной структуры общества. Петр I не был антидворянским царем, точно также как он не являлся и продворянским монархом. Он не изменил сословного деления общества и не посягнул на крепостное право ввиду того, что эти институты представляли собой немалое удобство с точки зрения мобилизации всех наличных ресурсов для выполнения государственных программ. Однако он успешно осуществил другую, более локальную задачу - расширения каналов вертикальной мобильности и внедрения принципов меритократии в процессы социальной селекции и возвышения.
      В 1695 г. был введен запрет на производство служилых людей в стольники и стряпчие. А в 1701 г., одновременно с началом создания регулярной армии, было приостановлено пожалование в московские чины. В противовес княжеским титулам были учреждены новые графские и баронские, которыми наделялись активные деятели реформ, зачастую совсем неблагородных кровей, а также ордена святых Андрея Первозванного и Александра Невского, которыми награждали особо отличившихся службистов. Параллельно корпус служащих обретал новую структуру, окончательно оформленную в 1722 г. в виде лестницы чинов и рангов18.
      Людей, не погруженных в российскую реальность так глубоко, как подданные Петра I, крайне удивляла скорость освоения дворянством стандартов поведения, заложенных в чиновной субординации и уставах. Уже в 1709 г. датский посланник Ю. Юль засвидетельствовал глубокое проникновение начал чинопочитания в строй межличностных отношений. По его отзыву, офицеры проявляли подобострастное почтение к генералам, "в руках которых находится вся их карьера": они падают перед ними ниц на землю, прислуживают им за столом, наподобие лакеев. Иностранцы связывали этот феномен с личным примером царя, который последовательно прошел все ступени военно-морской карьеры, дослужившись в 1710 г. до звания шаутбенахта (чина, соответствующего конр-адмиралу). С немалой потехой Юль взирал на те сложные эволюции, которые в 1710 г. проделывал властелин огромной империи для того, чтобы получить от генерал-адмирала командование над бригантинами и малыми судами в предстоящем походе на Выборг. Датского посланника завораживала и та щепетильная уважительность к вышестоящему по званию и должности, которую неизменно демонстрировал Петр I. Приказы генерал-адмирала он выслушивал стоя, сняв головной убор, а после того, как приказ был отдан, надевал головной убор и старательно принимался за работу. Юль подмечал, что, находясь на судне, царь по собственной инициативе слагал с себя преимущества царского сана и требовал обращения с собой, как с шаутбенахтом. От внимания иностранцев не укрылся и тот факт, что в многочисленных поездках по стране Петр I выступал не в царском обличий и не под собственным именем, а в звании генерал-лейтенанта, предварительно получив подорожную от А. Д. Меншикова. Самоценность офицерского чина, всячески культивируемая царем, подкреплялась и весьма убедительным показом сопутствующих ему прав и льгот. Фактически офицерский чин бронировал для его обладателя место в клубе избранных. Именно такой характер царь пытался придать офицерскому корпусу, неизменно посещая крестины, родины, свадьбы, похороны в домах офицеров, в том числе младших, всегда, когда оказывался поблизости19.
      Царские резиденции в новой столице отстраивались в окружении жилищ офицерских семей, лишний раз подчеркивая тем самым тесную взаимосвязь и высокую доверительность отношений. Обязательное включение офицеров в список гостей на придворных торжествах и церемониях, распространение на членов их семей почестей, сопряженных с чином, поручения по управлению отдельными территориями, учреждениями, социальными группами с установлением в ряде случаев верховенства над бюрократическими инстанциями - все это утверждало офицерскую организацию в качестве ведущей референтной группы в общем корпусе государственных служащих. В 1714 г. дворянам с офицерским званием царь приказал называться не шляхтичами, как гражданским лицам, а офицерами, тем самым однозначно поставив принцип выслуги выше принципа благородства по рождению, а офицерское звание выше аристократического титула20.
      Впрочем, прокламированный государственной властью престиж был не единственным притягательным магнитом, который влек в офицерский корпус любого новичка, вступавшего на стезю карьеры. Кураж молодого службиста серьезно подстегивался материальными стимулами, в особенности много значившими для вчерашних крепостных, холопов, "вольницы" без кола и без двора. Для подавляющего большинства из них с первых же дней армия предоставляла, пусть небезопасное, зато надежное убежище от голода, холода и прочих напастей, подстерегавших маргинала на крутых маршрутах жизненного пути. Принимая под свое покровительство весь этот разношерстный сброд, верховная власть и военное командование гарантировали ему крышу над головой, обмундирование и отличное довольствие. Суточная норма солдатского порциона состояла из двух фунтов (820 г) хлеба, фунта (410 г) мяса, двух чарок (0,24 л) вина, гарнца (3,3 л) пива. Кроме того, ежемесячно выдавалось по 1,5 гарнца крупы и 2 фунта соли. По мере повышения в звании размер порциона возрастал едва ли не в геометрической прогрессии. Так, прапорщику на день полагалось 5 таких пайков, капитану - 15, полковнику - 50, генерал-фельдмаршалу - 200. В кавалерии к порциону добавлялся рацион - годовая норма фуражного довольствия для лошади. (Для капитана предусматривалась выдача от 5 до 20 рационов, для полковника - от 17 до 55, для генерал-фельдмаршала - 20021.)
      Солдат петровской армии получал денежное вознаграждение в размере 10 руб. 32 коп. годовых, в кавалерии - 12 рублей22. Такое же жалованье выплачивалось в гвардейских частях, однако, старослужащие солдаты гвардии получали двойное содержание, а их женам отпускалось месячное довольствие - хлеб и мука. Жалованье офицера было солидным: поручику платили 80 руб. в год, майору - 140 руб., полковнику - 300, а полному генералу - 3600 рублей. Характерно, что за время петровского царствования жалованье офицерам пересматривалось в сторону повышения пять раз23! Возможность быстро выправить свое материальное и социальное положение определялась тем, что еще по ходу тяжелых боевых действий первой половины Северной войны, Петр I ввел порядок производства в офицеры за доблесть и мужество в бою. А уже в 1721 г. специальным указом царя было узаконено правило включения обер-офицеров с их потомством в состав дворянского сословия24. Годом позже этот принцип был закреплен в Табели о рангах: отныне любой военнослужащий, достигший первого обер-офицерского звания прапорщика обретал права потомственного дворянства.
      Революционное значение этих новаций в полном объеме можно оценить лишь с учетом того факта, что по каналам рекрутчины и вольного найма в армию вливались представители социальных потоков, безнадежно забракованных в своих прежних популяциях. Крестьянская община, занимавшаяся с 1705 г. раскладкой рекрутской повинности, очень быстро превратила последнюю в канализационный сток для девиантов, являвшихся бельмом на глазу у сельского мира: пьяниц, бузотеров, тунеядцев, воров, сутяг. Эту тенденцию всячески поддерживала и поместная администрация, требовавшая избавления поселений при помощи рекрутчины от людей с уголовными наклонностями и неуживчивым характером. Сельские власти старались сбыть с рук нетяглоспособных крестьян, рассматривавшихся как балласт при распределении налогов и повинностей внутри общины25. Еще более клейменная публика притекала в армию через прием разгульной "вольницы", впитывавшей в себя наиболее криминогенный субстрат.
      Собрав под военными знаменами социальных париев, армия не только выводила их из социального тупика, но и вручала мандат на неограниченный рост в чинах и званиях. Это решение принесло абсолютный выигрыш как обществу, частично разгрузившемуся от переизбытка правонарушителей, так и армии, получившей в свое распоряжение мощный костяк из людей, готовых поставить на кон собственную жизнь ради шанса вырваться из приниженного социального положения. Уже к концу Северной войны в руководящем составе русской армии, главным образом в пехоте, насчитывалось 13,9% выходцев из податных сословий. 1,7% состояли в командной верхушке самого аристократического рода войск - кавалерии26. А в элитных гвардейских полках - Семеновском и Преображенском - их удельный вес достигал 56,5% (в рядовом составе он доходил до 59%, а у унтер-офицеров - 27%)27.
      Достигаемый статус облегчался и тем, что широкая кость простолюдина, закаленного своим прошлым существованием, лучше, чем тонкая дворянская "косточка", приспосабливалась к тем перегрузкам, которые приходились на сражающуюся армию молодой державы. Юль, наблюдая русскую армию в различных перипетиях ее боевой деятельности, выделял как две стороны одной медали: склонность к буйству, проступавшую в особенности на оккупированной территории в моменты ослабления начальственного контроля, и готовность к преодолению любых препятствий при исполнении приказов командования28.
      Помещенное в общую среду обитания с "отбросами" общества и в сферу действия единых стандартов службы, родовое дворянство испытало тяжелый психологический шок. Отголоски сильнейших переживаний и злопыхательства по этому поводу доносились из аристократических кабинетов и гостиных и в конце XVIII века. Тираническим произволом княгиня Е. Р. Дашкова считала приобщение дворян к азам рабочих профессий на службе, так как это уничтожало различия между благородной и плебейской кровью29. А просвещенный консерватор М. М. Щербатов усматривал величайшую несправедливость в том, что "вместе с холопами... писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойных их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялися начальниками господам своим и бивали их палками"30.
      Однако именно в этом, доселе незнакомом дворянству ощущении зависти и ревности к успехам своих "подлорожденных" сослуживцев был сокрыт могучий источник социального преобразования. Если указы, насылавшие кары за уклонение дворян от дела, обеспечивали его физическую явку в воинские части, то совместная служба с напиравшими простолюдинами навязывала соревновательную гонку. Иными словами, она пробуждала в любом дворянине начала здоровой конкуренции и карьеризма, которые пребывали в дремотном состоянии вследствие закоренелой местнической традиции. Ведя коварную игру с привилегиями старинного шляхетства, петровская практика ставила его перед необходимостью подтвердить нелегкими трудами свое первенствующее положение среди остальных сословных групп. Острота ситуации заключалась в том, что состязательная борьба требовала от дворянства, переступая через свое естество, перенимать те качества, которые обусловливали высокую конкурентоспособность армейских выдвиженцев из социальных низов: отвязанную смелость вчерашнего подранка, стойкое перенесение невзгод, быструю практическую обучаемость, мощный посыл к ускоренному движению вверх по лестнице чинов.
      Тонкий расчет, заложенный в петровскую программу подготовки и переподготовки кадров, видели и понимали некоторые из наиболее проницательных политических "обозревателей". Дипломатический агент австрийского двора О. А. Плейер в 1710 г. доносил своему государю о чудодейственном средстве, изобретенным русским царем для максимизации отдачи от своих военнослужащих. По его словам, наказывая нерадивых и публично вознаграждая храбрых и добросовестных, "он внушил большинству русских господ самолюбие и соревнование, да сделал еще и то, что, когда они теперь беседуют вместе, пьют и курят табак, то больше уже не ведут таких гнусных и похабных разговоров, а рассказывают о том и другом сражении, об оказанных тем или другим лицом хороших и дурных поступках при этом, либо о военных науках"31.
      Датский посланник Юль, внимательно следивший в 1709 г. за учениями русских пехотинцев, признавал, что они могут дать фору любому европейскому войску. В письме к коллеге в Дании дипломат писал, что "датский король давно бы изменил политику, если б имел верные сведения о состоянии царской армии". А после Пруте кого похода он во всеуслышание заявлял, что не знает другой армии, которая выдержала бы все неисчислимые бедствия, выпавшие на долю русских солдат и офицеров во время этого злоключения32. Вывод Юля подтверждал его личный секретарь Р. Эребо, пораженный общностью нестерпимых лишений, которые делили все участники похода - от первых генералов до последнего рядового. В качестве примера беспредельной выносливости русской армии Эребо приводил обеденное меню из "блюда гороха с пометом саранчи, постоянно в него падавшим", которым благодарно довольствовались на марше русские генералы33.
      Однако, пожалуй, самое оглушительное впечатление произвело русское воинство на шведов. Переоценив значение своей победы под Нарвой в 1700 г., Карл XII переключил внимание на других участников антишведской коалиции и упустил из виду рывок своего русского противника, сделанный между 1700 - 1709 годами. Взяв на вооружение сильные стороны каролинской армии - динамичное наступление с беспрерывным движением и ведением огня, а также кавалерийскую атаку в сверхплотном строю - "колено за колено", русская армия, по оценке шведских историков, сравнялась со шведами в технике боя и в то же время превзошла их своей волей к победе и профессиональной ответственностью. Различие между этими армиями было тем более разительным, что в технологии их строительства было немало схожего. Подобно тому, как это было заведено Петром Великим, шведская армия еще с XVII в. комплектовалась за счет поселенной рекрутской системы, при которой поставки солдат и содержание армии были возложены на гражданское население. Так же, как это позднее произошло и в России, в угоду военным потребностям государства в Швеции были урезаны привилегии дворян. В 1680 г. была произведена редукция дворянских земельных владений и упразднены их иммунитетные права. В 1712 г. на дворян был распространен чрезвычайный поимущественный налог34. Кроме того, Карл XII, прирожденный воин, умел возбудить в своих подданных страсть к военному ремеслу и жажду военных трофеев35. Однако участие в боевых операциях не открывало никаких новых социальных перспектив перед лично свободным шведским крестьянином и тем более перед дворянином, а по мере затягивания войны вообще воспринималось как бессмысленное и неблагодарное занятие. Совсем иначе - в России. Установив, с одной стороны, сверхвысокие ставки вознаграждения за доблестный ратный труд, и сверхвысокие риски утраты всех прав за его профанацию, с другой стороны, Петр I создал между этими полюсами поле напряженности, в котором буквально кристаллизовались военные таланты.
      Примечательно, что выдержавшее экзамен на социальную и профессиональную пригодность дворянство не только не возводило хулу на преобразователя, но и внесло решающую лепту в романтизацию эпохи и создание культа Петра Великого. Идея метаморфозиса, или преображения под действием преодоленных трудностей, явно или имплицитно, вошла в дворянское понимание человеческой ценности. Об этом свидетельствуют многочисленные высказывания и поступки деятелей петровской и послепетровской эпохи. Так, получая в 1721 г. назначение на рискованное, если не сказать, зловещее место российского резидента в Стамбуле, морской офицер И. И. Неплюев бросился благодарить царя за оказанное доверие. Вот как он сам впоследствии описывал свой порыв: "Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал". А еще через некоторое время он писал с нового места службы своему покровителю Г. П. Чернышеву: "Ныне же нахожусь... отпуская ... курьера и во ожидании - как мои дела приняты будут, в безмерном страхе, и, если оные, к несчастью моему, не угодны окажутся его императорскому величеству, то по истине я жить более не желаю"36.
      Несколько десятилетий спустя, отправляя этого сановника по его собственному желанию на заслуженный отдых, императрица Екатерина II попросила его кого-нибудь рекомендовать на свое место. На это престарелый ветеран прямодушно ответил: "Нет, государыня, мы, Петра Великого ученики, проведены им сквозь огонь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а ныне инако воспитываются, инако ведут себя и инако мыслят; итак я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться"37. Позицию младших "птенцов гнезда Петрова" очень точно отражало и сообщение В. А Нащокина, начавшего свою военную карьеру в 1719 г., о горьких сетованиях в кругу его юных сослуживцев на то, что застали лишь финал героической эпохи, в то время как их отцы сложились и возмужали в ней: "Блаженны отцы наши, что жили во дни Петра Великого, а мы только его видели, чтоб о нем плакать"38.
      Процесс перевоспитания личности, или попросту, говоря словами самого Петра I, "обращения скотов в людей"39, проходил через всю систему социальных связей и положений, в которые помещался военнослужащий. Азбучную грамоту взаимодействия с непохожим на себя социальным субъектом дворянин усваивал из военного законодательства. Еще в 1696 г. указами царя офицерству воспрещалось пользоваться трудом нижних чинов в личных целях40. Для услужения офицерам в приватной жизни вводился институт денщиков. Воинский артикул 1715 г вводил особую шкалу санкций за превышение полномочий в обращении с подчиненными. За отдачу приказа, не относящегося к "службе его величества", офицер подлежал наказанию по воинскому суду (артикул N 53). За принуждение солдат "к своей партикулярной службе и пользе, хотя с платежом или без платежа", офицеру угрожало лишение чести, чина и имения (артикул N 54). Добровольная работа солдат на офицера по портновскому или сапожному ремеслу допускалась, но только в свободное время, с разрешения начальства и с обязательным условием оплаты этих услуг (артикул N 55).
      Закон ограждал солдат и от офицерского произвола: за нанесение побоев "без важных и пристойных причин, которые к службе его величества не касаются", офицер должен был ответить перед воинским судом, а за неоднократные проявления подобной жестокости лишался чина (артикул N 33). За убийство подчиненного, преднамеренное или непреднамеренное, офицер приговаривался к смертной казни через отсечение головы. Если же смерть подчиненного произошла в результате справедливо понесенного, но чрезмерно жестокого наказания, командир подлежал разжалованию, денежному штрафу или тюремному заключению (артикул N 154). Разворовывание жалованья, провианта, удержание сверх положенных сумм мундирных денег каралось лишением офицера чина, ссылкой на галеры или даже смертной казнью (артикул N 66). Офицеру так же возбранялось отнимать у своих подчиненных взятые на войне трофеи (артикул N 110)41.
      Петровское военное законодательство старательно пыталось вытравить помещичьи замашки из привычек дворян-офицеров. Остальное доделывали принцип выслуги, положенный в основу продвижения для любого военнослужащего, и общность фронтовой судьбы, заставлявшей тянуть лямку благородному бок о бок с "подлорожденным". Потенциальная возможность для рядового из социальных низов дослужиться до офицерского звания выбивала из рук родовитого дворянства последний козырь безраздельной исключительности и умеряла сословную спесь. А тяготы и опасности бесконечной походной жизни склоняли любого природного шляхтича к тому, чтобы увидеть в своем незначительном сослуживце не бессловесную тварь, а боевого товарища. Высокая интенсивность военных действий, сопутствующая всему петровскому царствованию, придавала особый динамизм становлению военно-корпоративного единства.
      Иностранцы подмечали особую манеру русских командиров высокого ранга во внеслужебной обстановке держаться запанибрата с самыми младшими из своих подчиненных. Такое поведение, как считал Юль, в Дании - более свободной и цивилизованной стране чем Россия, "считалось бы неприличным и для простого капрала"42. Однако в России оно воспринималось как само собой разумеющееся и распространялось на отношения младших офицеров и солдат. Между тем реалии, которые, на первый взгляд, отменяли субординационные образцы отношений, на самом деле тесно уживались с ними, придавая лишь некоторый национальный колорит универсальной модели. Феномен, выпадавший, с точки зрения сторонних наблюдателей, из общего ряда, находит свое прямое объяснение в социальной психологии. Б. Ф. Поршнев подчеркивал унификацию социально-психических процессов, побуждений, линии поведения внутри дифференцированной общности в условиях противостояния враждебным силам. Перед лицом конкретного противника субординационная огранка отношений и иерархическая структура большого коллектива, вроде армии, неизбежно тускнеют: "чем определеннее и ограниченнее "они", тем однороднее, сплошнее общность и соответственно более осязаемо ощущение "мы"43.
      Почти полное равенство шансов и возможностей при формировании корпуса военнослужащих было тесно связано с возросшими возможностями власти. Опыт Петра Великого показывал, что во многих случаях авторитарная власть была склонна направлять свои полномочия на благо всему социуму, быстро и эффективно справляясь с наиболее патогенными зонами внутри него.
      Вытолкнув дворянство из родовых гнезд и вытянув его по струнке военных уставов, правительственная власть устранила опасность превращения его в злокачественный нарост на государственном теле. Военное строительство Петра I повлекло за собой окончательную и бесповоротную ресоциализацию дворянства. Ее важнейшим итогом стало насильственное разрешение межролевого конфликта, в котором постоянно сталкивались интересы помещика-землевладельца и служилого человека. Выдавленное из своих имений дворянство быстро осваивало новые стандарты поведения, училось подходить к событиям не по меркам местнических отношений и локального сообщества, а с точки зрения общегосударственных интересов. Старавшийся дезавуировать дела Петра I князь Щербатов мог привести в пользу своей точки зрения - о приоритете государственного подхода в поступках старомосковской боярской знати - всего лишь два-три примера (о стойкости московского посла Афанасия Нагого в плену у крымского хана, да о сбережении государственной казны боярином П. И. Прозоровским)44. Между тем, примеры жертвенного патриотизма дворян в петровскую и послепетровскую эпоху исчислялись тысячами.
      В сознании дворянства - и родового, и выслуженного - прочно утвердился государственнический этос, положенный на целый свод правил поведения. В данной системе координат чин рассматривался лишь как некий агрегирующий показатель полезной деятельности, а сама служба - как единственный тест ценных качеств личности. Отсюда вытекали и ее идеальные каноны: начинать служебный путь с самых низших ступеней, без нытья брать трудные барьеры, не заискивать перед сильными мира сего, не ронять воинской чести не только на поле брани, но и на житейском поприще. Впитывая из семейных преданий образцы воинской доблести, любой юный дворянин мерил по ним и собственные достижения. Ветеран всех российских войн конца XVIII - начала XIX вв. полковник М. М. Петров рассказывал об отцовском наказе, данным ему и брату в придачу к фамильной дворянской грамоте: "Посмотрите - этот пергамент обложен кругом рисовкою по большей части полковыми знаменами, штандартами и корабельными флагами, обставленными военным оружием, и атлас, его покрывающий... предназначает огненно-кровавым цветом своим уплату за эту честь огнем и кровию войн под знаменами Отечества"45.
      Интересно, что в условиях послепетровского смягчения дворянской службы дворяне самого младшего поколения порой проявляли себя большими максималистами по части соблюдения петровских традиций, чем их старшие родичи. Так, генерал П. И. Панин, будущий покоритель Бендер в русско-турецкой войне 1768 - 1774 гг., был отдан в службу в возрасте 14 лет, но через несколько месяцев был возвращен отцом домой уже для "заочного" роста в чинах. Однако родительское решение привело в негодование подростка, заявившего, что оно "ввергает его в стыд и презрение подчиненных его чину; что он звания своего меньше еще знает, нежели они, и что он будет их учеником, а не они будут его учениками"46. "Доброе намерение, труды и прилежание" - девиз братьев П. И. и Н. И. Паниных - разделялся большинством честных и толковых дворянских служивых XVIII-XIX веков.
      Однако радикальный пересмотр норм и рамок деятельности служилого корпуса был отнюдь не единственным следствием петровского военного строительства. Сильные токи от него шли в сельскую глубинку. Здесь ключевая роль принадлежала военному присутствию, которое делало непрерывными контакты военных и гражданских общностей. В 1718 г., с началом работы военных ревизоров, армия была придвинута к местам расселения основной массы налогоплательщиков. С 1724 г. началось планомерное расселение полков по провинциям, где им предстояло собирать подушные деньги на свое содержание. За самое короткое время военный элемент столь прочно вписался в сельский ландшафт, что даже последующие правительственные попытки его оттуда исторгнуть оказались безрезультатными.
      Указами от 9 и 24 февраля 1727 г. армейские части подлежали выводу из сельской местности в города, а их функции по сбору податей передавались воеводам. Однако почти сразу же власть убедилась в неравноценности произведенной замены и снова обратилась к услугам военных. В январе 1728 г. в помощь губернаторам и воеводам от полков выделялось по одному обер-офицеру с капралом и 16 солдатами в каждый дистрикт, соответственно месту приписки полка. Через два года количество военнослужащих, находящихся у сбора налогов, удваивалось. А в мае 1736 г. сенатским указом Военной коллегии предписывалось выделить еще 10 - 20 человек сверхкомплектных военнослужащих в каждую губернию. Кроме того, к губернским и провинциальным канцеляриям систематически отсылались военные команды, специализирующиеся на понуждении к уплате подушных денег и взыскании недоимок. Таким образом, стремление послепетровской власти противостоять наплыву служащих действующей армии в зону ответственности местной администрации показало свою преждевременность. Отчасти эту проблему удалось решить только в 1763 г., когда обязанности военных команд при сборе подушной подати перешли к воеводским товарищам47. На протяжении четырех десятилетий порядок взимания подушной подати поддерживал высокую интенсивность контактов военнослужащих с гражданским населением. До 1731 г. они строились в соответствии с тремя приемами в сборе налога: в январе-феврале, марте-апреле, октябре-ноябре. В 1731 г. время нахождения воинских команд в селах ограничивалось двумя, хотя и более удлиненными, сроками: январь-март и сентябрь-декабрь. Таким образом, почти круглый год, за вычетом времени посевной и летней страды, земледелец становился вынужденным клиентом военных.
      Кроме необходимости уплаты налогов, тесное общение обусловливалось и размещением армии по "квартирам" в местах расселения сельских жителей. Первоначальный замысел Петра I состоял в том, чтобы силами крестьян отстроить ротные слободы и полковые дворы, расположенные обособленно от гражданских поселений. В этих целях местным жителям предписывалось закупить и доставить строительные материалы, а солдатам оперативно приступить к строительным работам с таким расчетом, чтобы сдать объекты в 1726 году. На первое время разрешалось проживание военных у крестьян. Однако вскоре обнаружилась невыполнимость этого плана: отягощенное другими поборами крестьянство оказалось не в состоянии обеспечить заготовку строительных материалов. Поэтому, реагируя на сигналы с мест, указом от 12 февраля 1725 г. правительство отменяло свое прежнее распоряжение об обязательном возведении ротных слобод и санкционировало подселение военнослужащих в качестве постояльцев к обывателям48.
      Таким образом, вторичное войсковое нашествие в уезды ознаменовалось и новым масштабным воссоединением с гражданским населением. Отсутствие казенных средств на постройку казарм и жилых военных анклавов в уездах, свернутое строительство ротных слобод делало на длительное время систему постоя практически единственно возможным способом обустройства военнослужащих. Несмотря на принятый военной комиссией 1763 - 1764 гг. план перевода войск в казарменные корпуса вокруг специально организованных лагерей, положение дел не менялось до начала XIX в., а во многих случаях и позднее49. А "Плакат о сборе подушном и протчем" от 26 июня 1724 г., регламентировавший отношения военнослужащих и местных жителей, по большинству пунктов оставался в силе и после Петра I. Предусматривая самые разнообразные финансовые, юридические, житейско-бытовые ситуации, связанные с сосуществованием военных и гражданских лиц, этот документ воссоздавал объемную картину военного присутствия на местах.
      Продолжая линию более ранних актов военного законодательства на защиту мирного селянина от притеснений военных, "Плакат" стремился предотвратить разбой военных чинов. Законодатель запрещал им вмешиваться в ход сельскохозяйственных работ, ловить рыбу, рубить лес, охотиться на зверя в тех местах, которые служили нуждам жителей. Подводы, натуральные сборы, отработочные повинности, которые сверх подушной подати налагались на население, подлежали оплате. При отсутствии денежных средств для оплаты фуража и провианта военным командирам полагалось выдать поставщику зачетную квитанцию, засчитывавшую сданные продукты как часть подушной подати50. В послепетровское время обеспечение армии довольствием путем сборов с местного населения заменялось централизованными закупками у помещиков с последующим распределением по военным частям через склады-магазины51.
      Закон разрешал местным жителям, чьи хозяйственные интересы были ущемлены, обжаловать неправомерные действия военных перед полковым начальством52. Разрешая искать управу на бесцеремонных квартирантов у войскового командования, "Плакат" утверждал принцип двусторонности отношений военных и гражданских лиц. Разумеется, в реальной действительности предписанные нормы взаимодействия могли подвергаться искажениям. Скажем, знаменитый прожектер и публицист петровского времени И. Т. Посошков горько жаловался на бесчинства военных, вспоминая как в 1721 г. его с женой выбивал "из хором" капитан Преображенского полка И. Невесельский, а другой военный чин - полковник Д. Порецкий "похвалялся... посадить на шпагу". Подав же челобитную на самоуправство полковника, он так и не добился правды: оказалось, что тот подсуден Военной коллегии, а не местной власти. Свое разочарование Посошков изливал в пессимистической сентенции: "Только что в обидах своих жалуйся на служивой чин богу"53.
      Вполне очевидно, что большое коммунальное хозяйство, в которое вовлекались военные и гражданские ячейки, не обходилось без свар. Однако в любом случае такое общежитие диктовало необходимость взаимной притирки и выработки неформального устава. Густая паутина отношений возникала по ходу таких рутинных занятий, как выпас скота, заготовка сена и дров. Общие будничные заботы содействовали обмену опытом. Не случайно через посредничество военных законодатель стремился передать в крестьянскую массу полезные хозяйственные навыки. Еще более плотное общение оформлялось в рамках совместного проживания солдат и унтер-офицеров под одним кровом с крестьянами или же их найма на вольные сезонные работы в зажиточные крестьянские хозяйства. Некоторые из этих подрядов завершались брачными союзами, при этом закон указывал помещику не чинить препятствий в женитьбе на крепостной женщине военнослужащего, если тот был готов уплатить за нее положенную сумму "вывода", то есть покупки вольной54.
      Наконец, пребывание военных среди сельского населения принесло с собой и первый опыт межсословной кооперации. Поставленная Петром I задача постройки полковых дворов и ротных слобод повлекла за собой череду областных съездов, на которые делегировались уполномоченные от всех проживающих в областях групп населения. Иллюстрацией представительности этих собраний может служить списочный состав депутатов кашинского дистрикта угличской провинции. Среди 170 человек, съехавшихся в марте 1725 г. обсуждать выдвинутое правительством условие, присутствовали: представители церковного землевладения, депутаты от землепашцев монастырских вотчин, 13 мелкопоместных дворян, управляющие от крупных землевладельцев, крестьяне и приказчики от дворцовых вотчин, государственных деревень, крестьяне и даже холопы от владельческих имений. М. М. Богословский, современник становления органов всесословного самоуправления в пореформенной России, сравнивал их со съездами, порожденными петровским военным строительством, и находил много общего55.
      Важным элементом сословного сотрудничества становилось и ответственное участие дворянства: не вкладываясь в отличие от тяглых сословий материально в общее дело, оно тем не менее исправно поставляло из своих рядов выборных должностных лиц - земских комиссаров. Последние служили в качестве надзирателей за строительством военных объектов, уполномоченных от общества по сбору подушной подати, раскладке постойной и подводной повинностей, организаторов полицейского порядка и были подотчетны областным съездам. Удачное сочетание обстоятельств, при котором полковое начальство следило за регулярностью проведения съездов и выборами земских комиссаров, понуждало их к деятельности, а качество их работы оценивало само общество, помогало устояться этому эксперименту. Несмотря на прекращение строительной "лихорадки" после Петра I, должность выборного земского комиссара была подтверждена правительственными актами в 1727 году56.
      Военно-гражданское взаимодействие продолжалось в рамках трудовых мобилизаций. Военные приводили в движение и организовывали потоки граждан, в принудительном порядке привлекаемых к военно-строительным работам. Собственно, подобными эпизодами пронизана вся эпоха Петра I, начиная со сгона в село Преображенское, а потом в Воронеж в конце XVII в. тысяч окрестных жителей, главным образом крестьян, для постройки военных судов. После завоевания Азова к корабельной повинности были привлечены монастыри, служилые люди, купцы. Последние в обязательном порядке записывались в "кумпанства" (в качестве санкции за отказ назначалась конфискация имущества). Однако наибольший груз таких "совместных проектов" ощущало на себе крестьянство, поделенное на определенные количественные группы (обычно по тысяче человек) поставщиков материалов для постройки одного корабля. При взятом государстве темпе на руках тяглецов не успевали зажить мозоли между очередными работами по возведению укреплений, рытью каналов, прокладке дорог, постройке общественных зданий.
      С 1702 г. по "разнорядке" властей десятки тысяч крестьян прибывали на строительные работы в Петербург, Кронштадт. Трудовая повинность, падавшая на "посоху" (то есть крестьян прилегающих к стройке уездов) в прежние времена, как отмечает Е. В. Анисимов, носила эпизодический характер и никогда не охватывала территории всей страны - от Смоленского уезда до Сибири. Постоянной и всеохватывающей она стала только при Петре I. Ежегодно работники из разных уездов направлялись в двухмесячные командировки по заданному адресу. В Петербург каждое лето их стекалось не менее 40 тыс. человек57. В каждом подобном эпизоде участия в жизнеобеспечении армии, флота, возведении государственных специальных объектов крестьянину приходилось включаться в коллективы военные или в гражданские, руководимые военными специалистами. В любом случае общиннику - крестьянину или жителю городской слободы - здесь впервые доводилось окунуться в мир иных привычек и требований, нежели тот, в котором протекала его прошлая повседневность.
      Помимо овладения новыми производственными технологиями, с помощью армейского аппарата крестьяне впервые приобщались к режиму суточного времени. И это имело значение не меньшее, чем первое обретение. Привязанный к годовому природному циклу или календарю церковных праздников, крестьянский мир не знал учащенной пульсации времени. Рассадниками другой, рациональной парадигмы использования времени - с жестким распорядком всех затрат - были рабочие статуты, действовавшие в странах-пионерах первоначального накопления с XIV по XIX век. В XVIII в. рабочие статуты, составлявшиеся чиновниками, дополнили графики рабочего времени, создававшиеся предпринимателями58. В России распространителями учетного и подотчетного времени стали армейцы - прорабы больших и малых строек подхлестываемой войной модернизации Петра. Незаметно для участников этой гонки в ее недра просачивались передовые элементы организации труда. А в наиболее застойных сегментах общества в известном смысле заблаговременно подготавливался резерв индустриального общества.
      Пересечение путей селянина и военного либо по маршрутам движения и местам дислокации армии, либо на строительных площадках и корабельных верфях имело далеко идущие последствия. Разнесенное по своим клеткам-общинам, крестьянство здесь впервые переходило границы привычных отношений с привычным набором местных контрагентов (помещика, управляющего, приказчика, попа). Втягиваясь в коммуникации, настоятельно требовавших принятия роли "другого", оно овладевало механикой отношений поверх социальных барьеров. По тонкому наблюдению мексиканского философа XX в., Л. Сеа, "человек, встретивший другого человека, нуждается в нем для того, чтобы осознать свое собственное существование, так же, как тот другой, осознает и делает осознанным существование первого"59. Именно такой опыт и позволяет разным социальным персонажам вступать в диалог друг с другом и выстраивать отношения, основанные на взаимопонимании и сопереживании. По словам французского специалиста по сельской социологии, А. Мендра, навык подобного общения не знаком традиционному крестьянскому сообществу: для того, чтобы поддерживать отношения там, где о другом все наперед известно, вовсе не обязательно ставить себя на его место. Наоборот, в индустриальных обществах с множеством свойственных им ролей без этой практики было не обойтись60. Итак, в русском крестьянском быту доиндустриальной эпохи намечалась боковая ветвь социализации, отклонявшаяся от накатанных схем общества - гемайншафта. В этом плане армейскую машину на местах можно сравнить с разрыхлителем наиболее жестких и непроницаемых из локальных структур. Таким образом, еще до этого, партикуляризм местных сообществ (так называемых изолятов - по терминологии социологов) был взломан нарождением всероссийского рынка, индустриализацией первой волны и целенаправленной политикой власти, подготовительная работа была уже проделана военно-гражданским симбиозом, заложенным Петром I.
      Пожалуй, в этой плоскости следует искать разгадку парадоксальной коммерциализации российского крестьянства в XVIII - первой половине XIX в., протекавшей на фоне ужесточения крепостного права, сохранения сословной парадигмы общества, замедленной урбанизации. Так, скажем, в 1722 - 1785 гг. сложилась и активно заявила о себе такая сословная группа, как "торгующие крестьяне", занимавшиеся доходной коммерцией, хотя и без закрепления в городе. Непрерывно, несмотря на трудные условия перехода в сословия мещан и купцов, рос поток переселенцев из деревни в город: в 1719 - 1744 гг. он составлял - 2 тыс. человек, в 1782 - 1811 гг. - 25 тыс., в 1816 - 1842 гг. - уже 450 тыс. человек. Показательна и другая тенденция: неуклонное увеличение доли деревни по отношению к доле города в сосредоточении промышленных предприятий и рабочей силы в XVIII века61.
      Крестьянское предпринимательство в стране с крепостным правом неизменно удивляло иностранных наблюдателей - от путешественников до исследователей. По компетентному мнению мастера сравнительно-исторического изучения Ф. Броделя, " кишевшие в мелкой и средней торговле крестьяне характеризовали некую весьма своеобразную атмосферу крепостничества в России. Счастливый или несчастный, но класс крепостных не был замкнут в деревенской самодостаточности"62. По-видимому, традиционное объяснение данного феномена - ростом денежной феодальной ренты, государственных податей в XVIII в. (в частности, подушной подати), вынужденной активизацией неземледельческих промыслов крепких крестьянских хозяйств при нивелирующих установках передельной общины в сельском хозяйстве, влиянием дворянского предпринимательства - недостаточно. Перечисленные факторы указывают скорее на возможную экономическую мотивацию крестьянских миграций и коммерческих занятий, однако, не проливают свет на ту внутреннюю предрасположенность к ним, без которой желаемое не могло превратиться в действительное.
      Не пытаясь свести весь многосложный процесс крестьянского предпринимательства к единственной причине военно-гражданского симбиоза, все же попробуем уточнить ее вес, смоделировав ситуацию от "обратного". Такая возможность открывается из сравнения с польским крестьянством XVIII - начала XIX века. Не зараженного никакими особыми предубеждениями иностранца неизменно изумляла его погруженность в блокадное существование: из всех социальных персонажей, кроме себе подобных, польский крестьянин знал лишь своего пана и не имел понятия о государстве63. Княгиня Е. Р. Дашкова, получившая от Екатерины II богатые имения опального графа Огинского, застала в них сонное царство убогих поселян. На фоне ее великорусских крепостных, которые даже из далеких новгородских сел умудрялись возить на московскую ярмарку изделия собственного производства, польские шокировали своим растительным существованием64. Эта же неповоротливость польского крестьянина дала о себе знать на этапе перехода к капиталистическим отношениям: в этом процессе задавали тон королевские и крупные мещанские мануфактуры, помещичьи фольварки, а польский крестьянин (кстати, освобожденный от крепостной зависимости в 1807 г., на полстолетия раньше русского) плелся в хвосте65. Жалкое положение польского крестьянства бросалось в глаза и русскому офицерству, прошедшему вместе с армией через территорию герцогства Варшавского на обратном пути из заграничного похода66.
      Точно также в среде польских крестьян идея государства постепенно обесценивалась. Напротив, в русском крестьянстве, во многом благодаря той же армии она неуклонно поднималась в своем значении. Армия, наиболее подвижная и связанная с государственным аппаратом российская организация, отчасти подменяла собой еще не существовавшие средства массовой коммуникации. Подобно странствующим проповедникам, коммивояжерам и бродячим артистам, военные, которые несли на подошвах своих сапог пыль дальних странствий, утоляли информационный голод местного населения. Они же служили его приобщению к государственной политике, которая порождала массу легенд и противоречивых толков. Нередко поставлявшая материал для репрессивно-карательных органов по линии печально знаменитого "государева слова и дела"67, подобная форма политизации все же неуклонно подтачивала отчужденность социальных низов от той жизни, которая кипела за географическими границами их локальных мирков. Похожий механизм беспроволочного телеграфа, стягивающего по ходу движения военных отрядов оторванные друг от друга районы в единое информационное поле, хорошо описан солдатом первой мировой войны - французским историком Марком Блоком. По его словам, "на военных картах, чуть позади соединяющих черточек, указывающих передовые позиции, можно нанести сплошь заштрихованную полосу - зону формирования легенд"68. И если для большинства европейских стран нового времени армейцы как посредники в информационном обмене регионов все же были знамением военного времени, то для России - длительным, если не постоянным явлением. Разумеется, в таких несовершенных линиях передач возникали шумы и помехи. Тем не менее они служили освоению значительного массива фактов, отфильтрованных задачами государственного строительства, экономической модернизации, осознания страной своего нового геополитического статуса. В этом плане военнослужащий был сродни миссионеру, открывающему новые горизонты перед отсталыми этносами. Идея государственного интереса в ее военной подаче, глубоко усвоенная крестьянским сознанием, дает ключ к пониманию массового отношения к российским войнам, в частности, дружного отпора, оказывавшемуся интервентам на территории России.
      Подведем некоторые итоги. Отсутствие слоев гражданского населения, способных предоставить сознательную и сплоченную поддержку реформаторским начинаниям Петра I, было удачно восполнено созданием регулярной армии. Организация воинской службы, адекватная задачам модернизации, и дисциплинарный порядок, гарантирующий четкое исполнение приказов власти, с естественной необходимостью делали армию главным локомотивом преобразовательного процесса. Преобразовательные ее функции в отношении социального пространства неуклонно расширялись. Втягивание широких масс населения в зону влияния военной машины нарушало вековую непроницаемость и неподвижность социальных структур в сельских конгломератах, обусловливало их восприимчивость к инновациям и готовность к социальному партнерству. Таким образом, при активном участии военных агентов верховной власти в области гражданских отношений, хотя и с меньшей степенью выраженности, утверждались те же начала, которые действовали в самой военной организации.
      Вышедшие из рук одних и тех же военных исполнителей реформы первой четверти XVIII в. отличались высокой степенью взаимной согласованности и увязки. "Все у Петра шло дружно и обличало одну сторону. Система была проведена повсюду", - такую оценку методологии реформ даст впоследствии С. М. Соловьев69. Достигнутая на этой основе координация перемен облегчала их вживление в ткань социальной жизни и обеспечивала преемственность в историческом времени.
      Опыт российской модернизации, рассмотренный в сравнительно-исторической перспективе, выявляет формирующую роль военного строительства по отношению к сфере общегражданских отношений. В странах, где военные реформы проводились на старой военно-ленной основе, ограничивались частичными изменениями воинской службы и не затрагивали устоявшихся привилегий феодальной знати, наблюдалось прогрессирующее отпадение от нормативного порядка высшего сословия и дезинтеграция общества. Эти тенденции обусловили упадок Османской империи, открыв простор и для возрастающего давления на нее западных держав с конца XVIII века. По тем же причинам держава Моголов, основанная в XVI в. воинственным правителем Бухары Бабуром, постепенно погружалась в застой, утрачивала способность к сплочению защитных сил перед лицом внешней угрозы, а в 1761 г. была вынуждена признать свою капитуляцию в борьбе с английской Ост-Индийской компанией. Военная реформа Лавуа и Людовика XVI в более передовой Франции, хотя и вывела ее в разряд сильной военной державы, из-за серьезных перекосов в распределении воинских обязанностей между стратами усилила конфликтность в ее социальном развитии.
      Привлечение к исполнению воинского долга на общих основаниях - социальных низов через рекрутскую повинность и дворянства через поголовную мобилизацию - позволило в России осуществить прорыв в деле государственной обороны, одновременно дав толчок оформлению консолидационных механизмов в обществе.
      Примечания
      1. KEEP J.L.H. Soldiers of the Tsar Army and Society in Russia. 1462 - 1874. Oxford. 1985, p. 106 - 107.
      2. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719- 1728 гг. Л. 1982, с. 154.
      3. РАБИНОВИЧ М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны. - Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX века. М. 1969, с. 223.
      4. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии в 4-х т. Т. 1. От Нарвы до Парижа. М. 1992, с. 51.
      5. ПОСОШКОВ И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М. 1951, с. 268.
      6. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Служилое дворянство в России в конце XVII - начале XVIII в. - Вопросы военной истории России, с. 234, 237.
      7. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М. 1958, с. 68.
      8. ИНДОВА Е. К вопросу о дворянской собственности в поздний феодальный период. - Дворянство и крепостной строй в России. XVI-XVIII вв. М. 1975, с. 277 - 278, 280.
      9. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной армии в конце Северной войны. - Россия в период реформ Петра I. М. 1973, с. 166, 170.
      10. ПОДЪЯПОЛЬСКАЯ Е. П. К вопросу о формировании дворянской интеллигенции в первой четверти XVIII в. (по записным книжкам и "мемориям" Петра I). - Дворянство и крепостной строй России, с. 186 - 188.
      11. KEEP J.L.H. Op. cit., p. 126.
      12. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Ук. соч., с. 237 - 238.
      13. ТРОИЦКИЙ СМ. Русский абсолютизм и дворянство XVIII в. М. 1974, с. 43.
      14. Российское законодательство X-XX вв. В 9-ти т. Т. 4. М. 1986, с. 62.
      15. Там же, с. 346.
      16. БРЮС П. Г. Из мемуаров. - БЕСПЯТЫХ Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л. 1991, с. 184.
      17. ФОККЕРОДТ И. Г. Россия при Петре Великом. - Неистовый реформатор. М. 2000, с. 33- 34, 86.
      18. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 104 - 118.
      19. ЮЛЬ Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. - Лавры Полтавы. М. 2001, с. 65, 91, 95, 152, 162.
      20. Полное собрание законов (ПСЗ). Т. IV. N 2467.
      21. ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Размер денежного довольствия офицера представляется предметом первостепенной важности. - Военно-исторический журнал. 1997. N 1, с. 5.
      22. ПСЗ. Т. IV. N 2319.
      23. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с 195; ПСЗ. Т. IV. N 2319; ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Ук. соч., с. 5.
      24. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 43.
      25. ХОК С. Л. Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской губернии. М. 1993, с. 142 - 143, 146.
      26. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров, с. 170.
      27. СМИРНОВ Ю. Н. Русская гвардия в XVIII веке. Куйбышев. 1989, с. 26.
      28. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 210.
      29. ДАШКОВА Е. Р. Записки. 1743 - 1810. Л. 1985, с. 127 - 128.
      30. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. М. 1983, с. 80.
      31. ПЛЕЙЕР О. А. О нынешнем состоянии государственного управления в Московии в 1710 году. - Лавры Полтавы, с. 398.
      32. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 57, 64, 315.
      33. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Россию. - Лавры Полтавы, с. 380.
      34. УРЕДССОН С. Карл XII. - Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. М. 1999, с. 36, 58.
      35. АРТЕУС Г. Карл XII и его армия. - Там же, с. 166.
      36. НЕПЛЮЕВ И. И. Записки. - Империя после Петра. 1725 - 1765. М. 1998, с. 420, 423.
      37. Воспоминания И. И. Голикова об И. И. Неплюеве. - Империя после Петра, с. 448.
      38. НАЩОКИН В. А. Записки. - Там же, с. 236.
      39. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 179.
      40. ПСЗ. Т. III. N 1540; ПСЗ. Т. V. N 2638.
      41. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 327 - 365.
      42. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 73.
      43. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 95 - 96, 107 - 108.
      44. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова, с. 70 - 71.
      45. Рассказы служившего в 1-м егерском полку полковника Михаила Петрова. - 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. Из собрания Отдела письменных источников Государственного исторического музея. М. 1991, с. 117.
      46. Граф Никита Петрович Панин. - Русская старина. 1873. Т. 8, с. 340.
      47. ГОТЬЕ Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М. 1913, с. 36 - 37, 42, 134, 319.
      48. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 367.
      49. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 308.
      50. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 204 - 206.
      51. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 119.
      52. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 207.
      53. ПОСОШКОВ И. Т. Ук. соч., с. 44 - 45.
      54. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 206 - 207.
      55. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ук. соч., с. 368, 370.
      56. ГОТЬЕ Ю. В. Ук. соч., с. 37.
      57. АНИСИМОВ Е. В. Юный град Петербург времен Петра Великого. СПб. 2003, с. 97.
      58. САВЕЛЬЕВА И. М., ПОЛЕТАЕВ А. В. История и время. В поисках утраченного. М. 1997, с. 561.
      59. СЕА Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки. М. 1984, с. 82.
      60. МЕНДРА А. Основы социологии. М. 2000, с. 69 - 70.
      61. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России. Т. 1. СПб. 1999, с. 131, 137, 311.
      62. БРОДЕЛЬ Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV - XVIII вв. Т. 3. М. 1992, с. 463.
      63. Там же, с. 40.
      64. ДАШКОВА Е. Р. Ук. соч., с. 136.
      65. ОБУШЕНКОВА Л. А. Королевство Польское в 1815 - 1830 гг. М. 1979, с. 47, 61, 126.
      66. Дневник Александра Чичерина. 1812 - 1813. М. 1966, с. 105, 108.
      67. СЕМЕВСКИЙ М. И. Слово и дело. 1700 - 1725. СПб. 1884, с. 11 - 12, 48 - 51.
      68. БЛОК М. Апология истории, или Ремесло историка. М. 1973, с. 61.
      69. СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М. 1984, с. 174.
    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
      Автор hoplit Добавлен 25.11.2018 Категория Китай
    • "Примитивная война".
      Автор: hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia &the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
      - P. D'Arcy. Maori and Muskets from a Pan-Polynesian Perspective // The New Zealand journal of history 34(1):117-132. April 2000. 
      - Andrew P. Vayda. Maoris and Muskets in New Zealand: Disruption of a War System // Political Science Quarterly. Vol. 85, No. 4 (Dec., 1970), pp. 560-584
      - D. U. Urlich. The Introduction and Diffusion of Firearms in New Zealand 1800–1840 // The Journal of the Polynesian Society. Vol. 79, No. 4 (DECEMBER 1970), pp. 399-41
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.