hoplit

Размышления о коннице разных времен и народов

327 posts in this topic

У Стукалина, все-таки, имеет смысл делать скидку на регион и эпоху. Великие Равнины, преимущественно - не ранее самого конца 18 века. При этом север с черноногими и сиу его интересует куда как больше, чем команчи, не говоря об апачах и ютах.

Помянутые чинуки - это культуры северо-запада. Апачи и  тимуки имели контакты с испанцами (и не только с ними) с 17 и 16 века, соответственно. Это обитатели "испанского пограничья".Те же сиу на Равнины только в самом конце 18 века выкатились. На северных равнинах металлические наконечники для стрел - это конец 18 века, о чем тот же Стукалин пишет. Лошади и ружья там тоже вторая половина 18 века. А дальше... Ни для американских регуляров, ни для жителей фронтира длинномерный холодняк в 19-м веке, в общем, не был особо характерен. А те же томагавки индейцы с удовольствием покупали и использовали.

Share this post


Link to post
Share on other sites


Это говорит только об одном - нельзя абсолютизировать.

Хотя я подозреваю, что шкуры Сегессера - это может быть и заказуха (особенно в отношении французов), даже "я художник, я так вижу" (в отношении конных латников).

Но свидетельства от Джонса - это интересно и без иконографии, но вполне однозначно.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Просто еще стоит отметить, что владение длинным клинком - это надо реально уметь. 

Правда, на испанском фронтире было изрядное количество метисов (у тумы - бисовы думы), которые могли научить местное население владеть кавалерийским мечом.

Чинуки здесь только для того, чтобы показать, что, помимо красивых, оправленных в серебро, вещей (это могло быть и для понтов племенной верхушки) индейцы брали и обычные мечи. А культура тут не причем - просто индейцы, независимо от условий обитания и ХКТ, могли применять длинные клинки.

Share this post


Link to post
Share on other sites
35 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

А культура тут не причем

Я просто к тому, что про тимуков и чинуков Стукалин и не писал - это Флорида и Орегон. Это не его эпоха и не его регион. А апачи конца 17 и 18 века - "не совсем его эпоха и географическая периферия его интереса", как-то так. 

 

39 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

что владение длинным клинком - это надо реально уметь

Так "владеть" - понятие растяжимое. Хряпнуть по голове - особого умения не надо, благо деревянные мечи-дубинки, временами - довольно большие, в регионе использовали. А фехтовать... Хорошо фехтовать и в Европе-то мало кто умел.

Share this post


Link to post
Share on other sites
2 минуты назад, hoplit сказал:

Так "владеть" - понятие растяжимое. Хряпнуть по голове - особого умения не надо, благо деревянные мечи-дубинки, временами - довольно большие, в регионе использовали.

Ударить мечом с коня - легко без руки остаться. Этому как раз учиться надо.

Видимо, поэтому сильного распространения мечи на фронтире и не получили. Но все же есть свидетельства, что у индейцев мечи бытовали. 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Кстати, вот вопрос - американцы с саблями на индейцев ходили редко. Один из будущих кавалерийских генералов ГВ в США атаковал шайена с саблей, но был ранен выстрелом в грудь, после чего стал ярым противником сабли.

А вот мексиканцы почему-то полагались на мечи и копья. 

Вопрос - почему американцы постоянно обламывались с холодным оружием, а у мексиканцев и копье, и меч - служили исправно?

P.S. интересно о потерях в битве при Колето (1836) - в англоязычной Вике пишется, что мексиканцы потеряли не меньше 100-200 убитыми, раненными и пропавшими без вести, а в испаноязычной - потери мексиканцев убитыми/раненными - 11/54, а техасцев - 9/67 + 400 пленных. При этом известно, что победили мексиканцы и расстреляли всех пленных. Хороший свист со стороны американцев оценен.

Share this post


Link to post
Share on other sites
1 час назад, Чжан Гэда сказал:

А вот мексиканцы почему-то полагались на мечи и копья. 

Вопрос - почему американцы постоянно обламывались с холодным оружием, а у мексиканцев и копье, и меч - служили исправно?

 

В значительной степени, особенно в 19 веке, - от нищеты. Попадались упоминания, что испанцам всю историю их присутствия в Америке не хватало огнестрела. Далее - столкновения испанцев с индейцами на севере Мексики и далее к северу - это 16-18 века. Одна эпоха. Плюс индейцы значительную часть этого отрезка времени - либо "еще не вполне конные", либо "еще не вполне конные лучники".

Серьезные столкновения американцев с индейцами Великих Равнин - с середины 19 века. На повестке дня уже револьвер и винчестер, не трогая "простых" скорострельных винтовок. И с огнестрелом американцы никогда особых проблем не испытывали. Да и индейцы Равнин в эту эпоху, кстати, тоже. 

 

А на юге с 1820-х и далее до середины века - масштабная война новорожденной Мексики с индейцами южных Равнин, преимущественно команчами. В 1840-е эти персонажи вынесли весь север Мексики едва не до Мехико. 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Набеги команчей - более преувеличены, чем на самом деле катастрофичны.

Учитывая, что там с событийной историей бедновато - масса преувеличений и переоценок имеет место быть.

У индейцев, кстати, с патронами всегда было плохо. У испанцев немного лучше. Но в 1830-1840-е испанцы прекрасно насаживали команчей на копья, а американские военные не могли сражаться ни копьем, ни саблей.

И рассказы, что мол, время не то, как-то не удовлетворяют. В Европе и Азии в это же время при более серьезных противниках, при большем насыщении огнестрельным оружием пика, шашка и другие виды холодного оружия еще прекрасно служат.

А вот у американцев - нет. Почему?

Share this post


Link to post
Share on other sites
44 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Но в 1830-1840-е испанцы

Испанцев там не было с 1821 года.

 

44 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Набеги команчей - более преувеличены, чем на самом деле катастрофичны.

Учитывая, что там с событийной историей бедновато - масса преувеличений и переоценок имеет место быть.

Из того что читал - катастрофичны или нет судить не буду, но творили индейцы на севере Мексики что хотели. Угоняли скот, угоняли людей в рабство. И почти не встречали сопротивления. Так как в самой Мексике творилось тогда тоже черти чего. Попадалось мнение, что удар США по Мексике в середине 19 века во-многом результат выводов из Индейской войны. "Эти неудачники от горстки дикарей отбиться не могут".  18-м веке, покуда пограничная стража была в нормальном состоянии, апачи и команчи от испанцев довольно регулярно отхватывали. Но там, насколько понимаю, главную роль играла не пика/сабля, а умение найти палаточный лагерь в прериях.

 

44 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

американские военные не могли сражаться ни копьем, ни саблей

Американские военные почти не имели серьезных столкновений с команчами. Была пара стычек, после которых команчи быстро капитулировали. В 1845-65 годах южную часть Великих Равнин накрыла засуха. В 1874-75, когда им пришлось столкнуться с армией США, их всего около 1500. Во второй четверти 19 века, для сравнения, их было около 20 000. В конце 1770-х, до катастрофической оспенной эпидемии - около 40 000.

С кем там американские военные не могли сражаться "копьем и саблей" - не знаю. 

У техасской милиции проблемы были, и, скорее всего происходи дело на век раньше - им пришлось бы осваивать пику и саблю, но на дворе была вторая четверть 19 века и техасцы с 1840-х стали широко использовать револьверы.

 

44 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

И рассказы, что мол, время не то, как-то не удовлетворяют. В Европе и Азии в это же время при более серьезных противниках, при большем насыщении огнестрельным оружием пика, шашка и другие виды холодного оружия еще прекрасно служат.

Как раз время (и место, и условия) не то. В Европе пика и сабля это оружие шока, в первую голову - психологическое. Индейцы в шоковые атаки на манер регулярной кавалерии Европы во время Индейских войн с США не ходили и вообще ближний бой любили не особо. Там и крупных сражений-то почти не было. 

Пример Азии подходит куда как лучше. Как бы выглядела конница тех же среднеазиатских ханств, если бы они имели доступ к револьверам и магазинным винтовкам, аналогичный армии США? 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Давайте без эмоций - только цифры.

С 1831 по 1848 год (после 1841 было несколько наиболее "опустошительных" рейдов) мексиканцы потеряли убитыми (без различия пола и возраста) 2649 человек и 852 человека (без различия пола и возраста) были пленены. 520 из них в результате возвращены за выкуп.

За это же время команчи потеряли 702 воина и 32 были взяты живыми.

Несомненно, при населении Мексики в 4,5 млн. человек на 1800 год это были катастрофические потери для мексиканцев (учитывая, что в большинстве своем жертвами набегов оказывались бедные плохо вооруженные переселенцы, о которых действительно мало заботилось правительство).

В то же самое время наши "герои" имели на тот же период население в 45 тыс. человек (оценка). 

Собственно, вот и масштаб "войны". Убитым и замученным, конечно, это не поможет, но тогда России надо было срочно сдаваться в 1845 году! Потери русской армии только в ходе Даргинской экспедиции превысили общие потери мексиканцев за всю "войну с команчами"!

Share this post


Link to post
Share on other sites
43 минуты назад, hoplit сказал:

Испанцев там не было с 1821 года.

Чем испанец отличается от мексиканского креола, кроме места рождения?

Поэтому не суть важно.

43 минуты назад, hoplit сказал:

Но там, насколько понимаю, главную роль играла не пика/сабля, а умение найти палаточный лагерь в прериях.

"Сначала мы их догоняли, а когда догнали - они начали нас бить" (с) - это из старой юморески Хазанова о том, как ДНД охотилась на хулиганов.

Надо найти. Это очень важно. Но надо и побить после того, как нашел. А то будет все как хазановскими ДНД-шниками.

И еще важно свой лагерь хорошо охранять - Педро де Вильясур проспал. Крупнейшее на первую половину XVIII века поражение - аж 35 убитых испанцев (из 43!). Масштабы, однако, впечатляют.

46 минуты назад, hoplit сказал:

Американские военные почти не имели серьезных столкновений с команчами.

Учитывая, что самое большое сражение войн с индейцами (не только с команчами), где американцы покрыли себя "несмываемой славой" - это Литтл Биг Хорн, а величайший американский палкавводец - это генерал Кастер ... Масштаб, однако.

47 минуты назад, hoplit сказал:

Во второй четверти 19 века, для сравнения, их было около 20 000.

А еще постулируется, что пленные пеоны, больные всем, чем можно в те антисанитарные времена представить, приносили им регулярно новые болезни ...

Масштабы, опять масштабы. 

48 минуты назад, hoplit сказал:

С кем там американские военные не могли сражаться "копьем и саблей" - не знаю. 

Вот не вспомню, то ли Шерман, то ли Грант - налетел на шайена с саблей и получил выстрел из ружья в грудь. Т.е. было с кем.

И мне неважно, был ли это апач, команч или прочий злобный буратино - факт есть факт.

В ГВ был случай, когда два американских полковника сошлись на саблях, так один другого "рубанул" плашмя - т.е. не понял, как саблю держит. Правда, получил пулю и успокоился навеки. А ведь оба - профессиональные кавалеристы! Кстати, у южан служил один прусский драгун - он был под два метра ростом, дрался только старинным палашом и успешно разгонял целые эскадроны, вооруженные револьверами и саблями - все боялись его появления на поле боя.

54 минуты назад, hoplit сказал:

Индейцы в шоковые атаки на манер регулярной кавалерии Европы во время Индейских войн с США не ходили и вообще ближний бой любили не особо. Там и крупных сражений-то почти не было. 

В бой встречный они ходили. Только так, чтобы солдат было 5 человек (желательно меньше). Тогда героическими усилиями многократно превосходящего в силах предводителя уездных команчей одерживалась "блистательная победа", о чем сочинялись легенды и много лет пели песни у походного костерка.

55 минут назад, hoplit сказал:

Пример Азии подходит куда как лучше. Как бы выглядела конница тех же среднеазиатских ханств, если бы они имели доступ к револьверам и магазинным винтовкам, аналогичный армии США? 

Ну, так все предельно просто - с басмачами, имевшими и пулеметы, была масса сабельных боев. Результат известен.

И с уйгурами, которых англичане просто засыпали современными на тот момент винтовками через Кашмир, Цины как-то просто разобрались.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Если на то пошло, то от апачей было побито больше народу, чем от команчей.

Например, за один из проанализированных периодов (1835-1846) насчитали 1394 убитых мексиканца, при этом апачи убили 774 человека, а 620 - команчи и прочие индейцы. 

Т.е. кто еще больше бед приносил - вопрос. Но что набеги индейцев даже на полпальца не сравнятся с ситуацией в ходе Кавказской войны, это очевидно.

Share this post


Link to post
Share on other sites
3 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Учитывая, что самое большое сражение войн с индейцами (не только с команчами), где американцы покрыли себя "несмываемой славой" - это Литтл Биг Хорн, а величайший американский палкавводец - это генерал Кастер ... Масштаб, однако.

Не понимаю - к чему это шуткование?

 

3 часа назад, Чжан Гэда сказал:

В ГВ был случай, когда два американских полковника сошлись на саблях, так один другого "рубанул" плашмя - т.е. не понял, как саблю держит. Правда, получил пулю и успокоился навеки. А ведь оба - профессиональные кавалеристы! Кстати, у южан служил один прусский драгун - он был под два метра ростом, дрался только старинным палашом и успешно разгонял целые эскадроны, вооруженные револьверами и саблями - все боялись его появления на поле боя.

Армии он так разгонял. Из того, что читал по американской ГВ - для конницы она воспринималась как "триумф револьвера" и "ездящей пехоты". А никак не сабли. Что, в свою очередь, вызвало бурчание в Старой Европе. Мол, "это совсем другое дело" и "чего эти американе вообще в войне понимают". 

Share this post


Link to post
Share on other sites
3 часа назад, hoplit сказал:

Не понимаю - к чему это шуткование?

К тому, что американцы (и их соседи по континенту) сильно любят раздувать то, что у них было.

Т.е. у нас или где еще - это и за бой не восприняли бы. А там - целая национальная трагедия, десяток научных институтов, посвященных ее изучению и несколько эшелонов изданной по ее поводу литературы.

3 часа назад, hoplit сказал:

Армии он так разгонял.

Конная армия, как раз, была у южан. Северяне имели корпуса. Целые конные армии, ЕМНИП, так и не создали.

А имечко надо бы и вспомнить. Но как вспомню - так сразу.

3 часа назад, hoplit сказал:

Из того, что читал по американской ГВ - для конницы она воспринималась как "триумф револьвера" и "ездящей пехоты".

Да, так и было. И вопрос - а почему?

3 часа назад, hoplit сказал:

А никак не сабли. Что, в свою очередь, вызвало бурчание в Старой Европе. Мол, "это совсем другое дело" и "чего эти американе вообще в войне понимают". 

Они нанимали инструкторов (в т.ч. один русский офицер, изгнанный из гвардии). Но те так и не смогли научить рукожопых американцев биться саблей (а наш компатриот - так вообще, получил аванс и сбежал).

Дошло до того, что стандартную кавалерийскую саблю американцы называли "руколом" - мол, такая тяжелая и неудобная. И везде палили из револьверов, которые тогда еще и перезарядить было - целое дело.

А у нас - и в 1941-1945 гг. шашка вовсю поработала. И итальянцы на Дону в 1942 г. провели очень впечатляющую сабельную атаку на нашу пехоту, взяв 2000 пленных (ЕМНИП, полк "Савойя" отличился).

Что касается до сабельных схваток после ГВ в России - так в ходе конфликта на КВЖД был отличный сабельный бой во время Чжалайнорской операции. Кубанская кавбригада и буряты рубились с китайцами (Хетагуров называет их белыми, но вряд ли это были белоказаки). Именно рубились. И нашим очень помогли вовремя подвезенные пулеметы и батарея Хетагурова.

И тут уж нытьем американцев, что "на современное оружие с саблей не поскачешь" ничего не оправдать - и пулеметы были, и рубка была. А американцы к тому времени и Гатлинги не особо сильно использовали, а плотность огня из тех винтовок, что были в их ГВ - с пулеметом (даже одним) не сравнить.

Share this post


Link to post
Share on other sites
14 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Т.е. у нас или где еще - это и за бой не восприняли бы. А там - целая национальная трагедия, десяток научных институтов, посвященных ее изучению и несколько эшелонов изданной по ее поводу литературы.

И хорошо, на самом деле. У нас часто "за клубами пыли людей не видно". 

 

14 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Конная армия, как раз, была у южан. Северяне имели корпуса. Целые конные армии, ЕМНИП, так и не создали.

Не было у них никаких особых различий в масштабе использования конницы. Сотни и немногие тысячи всадников. Чрезвычайно редко собирался кулак более 10 000. И это справедливо в отношении обеих сторон.

 

14 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Да, так и было. И вопрос - а почему?

Тем, что "набигать" на пехоту американцы классическим чарджем толком и не пытались. Случаи относительно крупных таких набеганий были даже на Западном Фронте в 1918-м, но... Их если посчитать - пальцев двух рук на всю эпоху "после Крымской" хватит. А подготовка "ездящей пехоты" и "регулярной кавалерии, годной для чарджа" - это как "плотник супротив столяра".

Кроме этого была пара примеров попытки "набежать" на отлично снабженную огнестрелом конницу с железками. Закончились такие попытки худо.

Современники отмечают, что у американской конницы масса огнестрельного оружия  на все случаи жизни (от револьверов до полноразмерных винтовок и дробовиков) и они прекрасно умеют им пользоваться, потому все эти палки-ножики совершенно не уважают. Можно просто сравнить вооружение той же американской конницы и русской или немецкой к началу ПМВ. Хотя бы количество и качество ручного огнестрела на эскадрон.

 

14 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Они нанимали инструкторов (в т.ч. один русский офицер, изгнанный из гвардии). Но те так и не смогли научить рукожопых американцев биться саблей (а наш компатриот - так вообще, получил аванс и сбежал).

Людям свойственно ошибаться, но американцы этим делом переболели быстро. Кое-кого до ВМВ все эти "чарджи с саблями" не отпускали. 

 

14 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Дошло до того, что стандартную кавалерийскую саблю американцы называли "руколом" - мол, такая тяжелая и неудобная. И везде палили из револьверов, которые тогда еще и перезарядить было - целое дело.

Про наши армейские сабли и шашки писали ровно тоже самое. С учетом характера конного боя, когда до рубки вообще доходит редко - даже одного револьвера хватает за глаза. А их часто была пара. А потом и модели с быстрой перезарядкой появились. Правда кое-где в Европе продолжали играться с уродцами без самовзвода.

 

14 часа назад, Чжан Гэда сказал:

А у нас - и в 1941-1945 гг. шашка вовсю поработала. И итальянцы на Дону в 1942 г. провели очень впечатляющую сабельную атаку на нашу пехоту, взяв 2000 пленных (ЕМНИП, полк "Савойя" отличился).

Это не "шашка поработала". Это демонстрация, того, где конница могла "еще себя показать" на поле боя именно как конница - против морально раздавленного противника. Когда пехота "начинала стрелять" - всадники с обозниками едва справлялись. 

 

14 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Что касается до сабельных схваток после ГВ в России - так в ходе конфликта на КВЖД был отличный сабельный бой во время Чжалайнорской операции. Кубанская кавбригада и буряты рубились с китайцами (Хетагуров называет их белыми, но вряд ли это были белоказаки). Именно рубились. И нашим очень помогли вовремя подвезенные пулеметы и батарея Хетагурова.

"И небываемое бывает". Таких случаев десяток на сто лет после Крымской. Если там реально "рубились". Так-то вон - зулусы английский батальон при Исандлаване копьями уработали. Значит копье-то со щитом еще себя покажут! Надо было и в Европе отряда копейщиков заводить. На практике же - все, эпоха "чарджей" заканчивалась/заканчивалась. Да и эпоха классических штыковых атак тоже "почти все". Винтовка, которая позволяла сделать 2-4 прицельных выстрела в минуту с дистанции в 200-250 метров, и массы (тучи) мобилизованной пехоты поставили на старых тактических наработках жирный крест. Но по-настоящему это дошло до военных Европы только к 1915 году, до того мясорубки получались не вполне показательными. Точнее - они одно время вопросам контроля (часто - откровенно допотопным) над "мобилизованной пехотой" уделяли больше внимания, чем собственно боевой эффективности. =/

 

14 часа назад, Чжан Гэда сказал:

И тут уж нытьем американцев, что "на современное оружие с саблей не поскачешь" ничего не оправдать - и пулеметы были, и рубка была. А американцы к тому времени и Гатлинги не особо сильно использовали, а плотность огня из тех винтовок, что были в их ГВ - с пулеметом (даже одним) не сравнить.

После Крымской конница на поле боя могла быть полезна как конница, но превратилась в столь "хрупкий инструмент", что де факто - толком была бесполезна. Слишком возросла цена ошибки. 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Денисон Дж. История конницы.

Цитата

В ноябре 1864 г. произошли в Вирджинии стычки между эскадроном майора Ричарда из партизанского отряда Мосби и эскадроном северян капитана Блазера. После горячего рукопашного боя, в котором южане действовали исключительно револьвером, северяне дотерпели полное поражение; потери были: первых -1 убитый и несколько раненых; вторых — 24 убитых, 12 раненых и 62 пленных{126}. Таким образом, убитых и раненых вместе было 36 на 100, т.е. несколько более одной трети, а вся потеря почти равнялась численности всего эскадрона.

Нельзя не обратить внимания при этом на большое число убитых сравнительно с ранеными, что прямо указывает на смертоносное действие револьвера.

Как противоположный пример приведем дело при Эгмон-оп-Зее 2 октября 1799 г. между английскими драгунами и французской конницей. Два полуэскадрона драгун атаковали около 500 победоносных французских всадников и после горячей схватки опрокинули их. Затем французы собрались, и уже сами перешли в наступление против англичан, которые между тем были подкреплены еще полуэскадроном. Произошла вторая схватка холодным оружием, и все-таки общая потеря англичан в обеих схватках простиралась только до 3 убитых и 9 раненых; результат был бы совсем другой, если бы обе стороны действовали из револьверов. [452]

В деле при Гейльсберге 18 июня 1806 г. между французской кирасирской дивизией и прусской конной бригадой один французский офицер получил 52 раны, а прусский — 20. Человек получил 52 укола и удара пикой и саблей и не только остался жив, но даже не потерял ни одного члена. А много ли нужно огнестрельных ран, чтобы вывести человека из строя?

Обратимся опять к американской войне. Генерал Дюк говорит следующее об атаке конницы Моргана на пехотный полк северян в сражении при Шайло в 1862 г.: «Мы подскочили к федералистам совсем близко, прежде чем они успели выстрелить. Они дали поспешный залп; дым окутал нас совершенно, и звук оглушил нас, подобно грому. В следующую секунду мы уже насели на них, причем некоторые из наших людей рубили их саблями, но из этого ничего не выходило, другие же делали настоящее дело винтовками и револьверами»{127}. Это — замечательное показание о значении револьвера, которое также указывает на ту особенность американской конницы, что она сочетала атаку карьером с употреблением огнестрельного оружия, так как, по-видимому, люди Моргана действовали револьвером, не убавляя для этого аллюра.

Генерал Стефан Д. Ли, опытный офицер, выражается очень определенно : « Сабля потеряла большую часть своего значения с изобретением револьвера, с которым кавалеристы будут производить лихие атаки с большей уверенностью. Я убедился, что всадник, вооруженный саблей, не может долго держаться против вооруженного револьвером и при первом удобном случае старается заменить первую вторым... Я всегда замечал, что револьвер в противоположность сабле поднимает дух человека, вооруженного им. В рукопашном бою, который, впрочем, будет встречаться редко благодаря улучшенному огнестрельному оружию, дело будет решено силой удара или лихостью{128} прежде, чем будут выпущены 18 выстрелов; а сила удара будет у хорошей конницы совершенно одинакова, вооружена ли она револьвером или саблей. По моим наблюдениям, сабля всегда теряет против револьвера. Револьвер есть самое лучшее оружие для всадника при движении и составляет необходимую принадлежность его вооружения».

Это свидетельство высокоопытного офицера заслуживает полного внимания, между прочим, также и потому, что он вполне рекомендует [453] сочетать действие из револьвера с силой удара конницы. Конница должна быть и теперь употребляема совершенно так, как это делали Александр и Ганнибал, с той только разницей, что в револьвере она получила вполне действенное и улучшенное оружие.

Полковник Гилмор, один из храбрейших офицеров-южан, совершенно того же мнения. При описании в своем сочинении «Четыре года в седле» одного боя, в котором он с успехом действовал саблей, он замечает: «Если бы я захватил револьвер вместо сабли, то было бы много пострадавших, так как бой был рукопашный».

В другом месте он приводит еще следующий пример: «Мы почти все прошли уже через изгородь, когда я увидел, что Кемп дерется со здоровым малым, который наступал на него с поднятой саблей. У Кемпа было всегда при себе два револьвера; в одном из них оставался один заряд, который он и выпустил по противнику, но промахнулся; тогда он бросил в него револьвер и попал ему в грудь. Но тот наскочил на Кемпа раньше, чем он успел выхватить другой револьвер, схватил его за волосы, стараясь стащить с лошади, и ударил саблей по плечу. Кемп только наклонил голову и все пытался вытащить револьвер. В это время я успел пробиться до него и уже поднял саблю, как Кемпу удалось вытащить револьвер и одним выстрелом он отделался от врага»{129}.

Описывая другой рукопашный бой, он говорит: «Револьверами действовали мало, иначе наши потери были бы, наверное, вдвое больше».

Также и в книге майора Скотта «Партизанская жизнь с Мосби» мы находим много такого же рода примеров. Так он описывает стычку между сотней южан, действовавших револьверами, и почти таким же числом северян, в которой вторые потеряли 36 человек убитыми и ранеными, 54 пленными{130} и 80 лошадей, между тем как первые не имели никакой потери. Аналогичный пример представляет случай с одним поручиком-федералистом. Он ехал только с одним ординарцем и был атакован несколькими всадниками Мосби. Выстрелами из револьвера от уложил четверых и прогнал остальных. Скотт говорит по этому поводу: «В скором времени этот храбрый офицер остался победителем; верная смерть [454] угрожала тому, кто попадался под его не дававший промаха револьвер».

Мы несколько подробно остановились на американской войне, так как это единственный пример, где револьвер получил обширное применение у обеих враждующих сторон. Притом мы хотели собрать возможно полный материал для доказательства необходимости вооружения конницы этим смертоносным оружием.

 

Share this post


Link to post
Share on other sites
1 час назад, hoplit сказал:

После Крымской конница на поле боя могла быть полезна как конница, но превратилась в столь "хрупкий инструмент", что де факто - толком была бесполезна. Слишком возросла цена ошибки. 

На все сказанное "от и до" - рекомендую доклад Примакова о применении конницы, сделанный им для Фэн Юйсяна.

Там - анализ от человека, обладавшего не только теоретическими познаниями (о ГВ в США он тоже упоминает, кстати), но и реальным опытом командования конницей.

И уж в ГВ в России сабельных схваток (при наличии пулеметов) было более чем достаточно - Барбович против Буденного. Красные против Махно и т.п. Примеров очень много и не сказать, что тачанки не стреляли, потому как пулеметы были без патронов.

Кстати, на Дону в 1942 г. никаких "подавленных морально" не было - итальянцы контратаковали, причем конница была в меньшинстве.

В результате только пленными наши потеряли 2000 солдат (итальянцев было вообще раза в 2 меньше этой цифры).

В немецкой армии - да, в 1941 г. в коннице отменили сабли. А в итальянской и румынской - нет. И в нашей - нет. И в китайской с японской ...

А попасть из револьвера в движущуюся мишень - это, пардон, БОЛЬШУЮ УДАЧУ иметь надо. Только в кино так бывает. В свое время М.В. Горелик так и ответил мне на вопрос - почему при преследовании важно иметь клинковое оружие, а не только лук или револьвер.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Кстати, мексиканский копейщик 1840-х годов - и с кем это ему было сражаться?

Mexican-uniform-2-1845-A.jpg.483e9f6b80b

Share this post


Link to post
Share on other sites

так вроде они с амерами в 46ом воевали а потом французская интервенция . или это был риторический вопрос?

Share this post


Link to post
Share on other sites
2 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Там - анализ от человека, обладавшего не только теоретическими познаниями (о ГВ в США он тоже упоминает, кстати), но и реальным опытом командования конницей.

Там описание спокойно ложится как раз на действия американской кавалерии ГВ, а отнюдь не современных им европейских теоретиков с "шоковой атакой кавалерией на пехоту в полевом бою".

Проблема еще в том, что таких людей с опытом, которые потом писали доклады - была куча. И писали они разные доклады. Потом эти доклады попадали на стол к другим людям - и те писали разные отзывы. А потом мы берем эту кучу и пытаемся как-то приладить к тому, что получалось на практике.

А условия Гражданской войны у нас приводили к возрождению, к примеру, такой архаики, как классическая штыковая атака плотной колонной в стиле "на Наполеона". Про то, что китайцы в первой половине 20 века по нехватке боеприпасов довольно активно использовали полноразмерные мечи - Вы сами прекрасно знаете.

 

2 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Кстати, на Дону в 1942 г. никаких "подавленных морально" не было - итальянцы контратаковали, причем конница была в меньшинстве.

Конница почти всегда в меньшинстве.

 

2 часа назад, Чжан Гэда сказал:

А попасть из револьвера в движущуюся мишень - это, пардон, БОЛЬШУЮ УДАЧУ иметь надо.

С расстояния чуть больше, чем дистанция сабельного удара? Да еще с 6-12 попытками? Выше уже были примеры, "как это реально выглядело". Но если, конечно, у нас на эскадрон полдюжины "солдатских наганов" с горсткой патронов - придется и об удаче вспомнить, и о сабле, и о том, что даже деревянная пика - оружие, ежели в умелых руках.

Share this post


Link to post
Share on other sites
4 часа назад, hoplit сказал:

А условия Гражданской войны у нас приводили к возрождению, к примеру, такой архаики, как классическая штыковая атака плотной колонной в стиле "на Наполеона".

Такие вещи и в ВМВ были.

4 часа назад, hoplit сказал:

С расстояния чуть больше, чем дистанция сабельного удара? Да еще с 6-12 попытками? Выше уже были примеры, "как это реально выглядело". Но если, конечно, у нас на эскадрон полдюжины "солдатских наганов" с горсткой патронов - придется и об удаче вспомнить, и о сабле, и о том, что даже деревянная пика - оружие, ежели в умелых руках.

В ГВ и маузеры были довольно таки en masse, особенно у казаков - и ничего, рубились постоянно.

Share this post


Link to post
Share on other sites
6 часов назад, kusaloss сказал:

так вроде они с амерами в 46ом воевали а потом французская интервенция . или это был риторический вопрос?

С французами воевали - битва при Пуэбло:

BATALLA-DE-PUEBLA.thumb.jpg.be35bbf2a306

С американцами - тоже, но американцы пики не использовали.

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Энциклопедия мексиканско-американской войны:

https://books.google.ru/books?id=FZVQcZpic-8C&pg=PA348&lpg=PA348&dq=Mexican+lancers&source=bl&ots=LZGgiEomlW&sig=BokI2TKTL-EeaLoHlbMSzZCoYtQ&hl=ru&sa=X&ved=2ahUKEwiJhfjw-frcAhXGtYsKHTS0ADMQ6AEwDnoECAEQAQ#v=onepage&q=Mexican%20lancers&f=false

Но в Европе уже давно никто не бросался с пиками на каре - сначала его долго расстреливали, и лишь потом бросали в бой кавалерию. Как понятно из описания по ссылке, 8 января 1847 г. на реке Сан Габриэль мексиканцы пошли в досрочную копейную атаку на каре по причине отсутствия пороха для артиллерии.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Вносил-вносил изменения - не сохранились. Снова про американских улан - подборка американских документов:

O.R.-- SERIES I--VOLUME 9 [S# 9] 
FEBRUARY 21, 1862.--Engagement at Valverde, N. Mex.
No. 2. -- Report of Col. Benjamin S. Roberts, Fifth New Mexico Infantry.
HEADQUARTERS SOUTHERN MILITARY DISTRICT,
Department of New Mexico, Fort Craig, February 23, 1862.
CAPTAIN: I have the honor to report, for the information of the department commander, the operations of my command at the battle of Valverde, near Fort Craig, N. Max., on the 21st instant.
Conforming to his orders, I proceeded with one company of the First and four of the Third Cavalry and the four companies of mounted volunteers, commanded by Lieutenant-Colonel Valdez, to watch the movements of General Sibley's Confederate forces, supposed to be attempting to reach the river near Valverde, and to prevent their effecting that object. This mounted force was supported by Captain McRae's field battery of four pieces, Lieutenant Hall's, Tenth Infantry, two 24-pounder howitzers, Captain Brotherton's company of the Fifth, Captain Ingraham's of the Seventh Infantry, Captain Hubbell's company of the Fifth Regiment, and Captain Mortimore's of the Third Regiment New Mexico Volunteers.

[excerpt]
Having received information that 500 Confederate cavalry had crossed the river above and threatened my rear, I placed Colonel Carson's regiment in a bosque higher up, near the main road to Valverde, to observe that direction, and to prevent any attempts on my left and rear. Captain Selden promptly formed after fording the river, and in the most gallant manner attacked the large forces that had been driven from their first positions and taken a still stronger one higher up the river. He drove them with great slaughter from the bosque they had then seized, repulsed a determined charge of their Lancers, made with audacity and desperation, and was master of the field.
[excerpt]
I am, captain, very respectfully, your obedient servant,
B. S. ROBERTS, 
Colonel, Volunteers, Commanding.
Capt. WlLLIAM. L. NICODEMUS, 
12th Infantry, Act. Asst. Adjt. Gen., Dept. New Mexico.
-----------
O.R.-- SERIES I--VOLUME 9 [S# 9] 
FEBRUARY 21, 1862.--Engagement at Valverde, N. Mex.
No. 8. -- Reports of Brig. Gen. Henry H. Sibley, C. S. Army, commanding Army of New Mexico, including operations from January -- to May 4, 1862.
General S. COOPER, 
Adjutant and Inspector General, Richmond, Va.
P. S.--Lieut. Col. J. S. Sutton, of the Seventh Regiment (Col. William Steele's), in command of his battalion, and Capt. Willis L. Lang, of the Fifth, greatly distinguished themselves, and were both severely wounded; and I should not omit Lieut. D. M. Bass, of Captain Lang's company, who was also severely wounded in front of the charge leading the Lancers upon the enemy.
I am, sir, very respectfully, your obedient servant,
H. H. SIBLEY, 
Brigadier-General.
-----
O.R.-- SERIES I--VOLUME 9 [S# 9] 
FEBRUARY 21, 1862.--Engagement at Valverde, N. Mex.
No. 10. -- Report of Lieut. Col. William R. Scurry, Fourth Texas Cavalry.
VALVERDE, N. MEX., February 22, 1862.
MAJOR: Early on the morning of yesterday, while the army was encamped on the east side of the Rio Grande, opposite Fort Craig, I received orders to march with my command, Fourth Regiment Texas Mounted Volunteers, and take possession at as early an hour as practicable of some point on the river above Fort Craig at which water might be obtained. 
[excerpt]
At about 3 o'clock in the afternoon, in extending our line to prevent the enemy from turning our right, I found myself with only two companies, Captain [William P.] Hardeman's and [James M.] Crosson's, opposed to a force numbering some 400 men, the other four companies being several hundred yards to my left. It was there that that daring charge was made by Captain Lang, of the Fifth Regiment, with a small body of lancers. But desperate courage was ineffectual against great odds and superior arms, and this company there sustained the greatest loss of life of any company of the brigade. This charge, otherwise un fortunate, had the effect of bringing the enemy within range of our guns, when the two pieces of Captain Teel's battery and the small-arms of Captains Hardeman's and Crossoh's companies opened an effective fire upon them, before which they rapidly retreated with considerable loss. Just before sunset Lieut. Thomas P. Ochiltree, of General Sibley's staff, brought an order to prepare for a charge all along the line, of our position, went our brave volunteers, unmindful of the driving storm of grape and canister and musket balls sent hurling around them. With yells and ringing shouts they dashed on and on, until the guns were won and the enemy in full retreat before them. After carrying the battery, their guns were turned upon themselves, Captains Hardeman and Walker manning those on the right. Lieutenant Ragnet, of Riley's battery, being on the ground, I placed one gun in his charge, manning it with such of the men as were nearest. The rammer being gone, a flag-staff was used in its stead. Captain Teel coming up, an effective fire was kept up as long as the enemy was in reach. In the mean time a most timely and gallant charge was made by Major Ragnet from our left, thus effecting a favorable diversion at the moment of our charge upon their battery. This charge by Major Ragnet and his command was characterized by desperate valor.
[excerpt]
have the honor to be, very respectfully, your obedient servant,
W. R. SCURRY, 
Lieutenant-Colonel, Comdg. Fourth Regt. Texas Mounted Vols.
A. M. JACKSON, 
Assistant Adjutant-General, Army of New Mexico.
------------
O.R.-- SERIES I--VOLUME 9 [S# 9] 
FEBRUARY 21, 1862.--Engagement at Valverde, N. Mex.
No. 12. -- Report of Col. Thomas Green, Fifth Texas Cavalry

CAMP VALVERDE, N. MEX.,
February 22, 1862.
SIR: I have the honor of submitting to you the following report of the battle of Valverde, fought on yesterday a part of the brigade of General Sibley, under my command:
[excerpt]
At 12 o'clock, while, under the orders of the general, I was threatening the fort on the south side of the mesa, I received his orders to move up, with all my disposable force, to the support of Lieutenant-Colonel Scurry and Major Pyron, after leaving a sufficient force to protect the train which was then moving from our late camp around the mesa to the battle ground, and which was stretched out for several miles. Our train was threatened by a considerable body of troops of the enemy, who made their appearance on the mesa. Detaching Lieutenant-ColonelSutton's command and a detachment from my own regiment to protect the train, I moved up, with as much speed as practicable, with eight companies of my regiment, sending forward Major Lockridge, with the two companies of lancers, under Captains Lang and [Jerome B.] McCown. My companies were placed in the line of battle, between Pyron on the left and Scurry on the right, except three, which were sent by me, under Lieutenant-Colonel [H. C.] McNeill, to drive the enemy from the north point of the mesa, where they were annoying our left and threatening our train.

[excerpt]
About 3 p.m. a most galling fire was opened upon Lieutenant-Colonel Scurry's command, on our right, by 300 or 400 of the enemy's rifle-men. Captain Lang, of the Fifth Regiment, with about 40 of his lancers, made at this time one of the most gallant and furious charges on these light troops of the enemy ever witnessed in the annals of battles. His little troop was decimated, and the gallant captain and Lieutenant Bass severely wounded--the latter in seven places. The enemy were repulsed by this gallant charge, and our right was for some time unmolested.

[excerpt]
Lieutenant-Colonel Sutton, of the Seventh, fell mortally wounded at the head of his battalion while assaulting the enemy's battery.

Several of our officers were desperately wounded; some of' them no doubt mortally. Among them are the gallant Captain Lang, of the Lancers, and Lieutenant Bass, both of Company B, and Lieut. D..&. Hubbard, of Company A, Fifth Regiment.

Captain Heuvel, of the Fourth, fell in the gallant cavalry charge of Major Ragnet. He was one of the most distinguished of the heroes of the day. Like the gallant Lang, of the Fifth, he could not appreciate odds in a battle.

[excerpt]
I think, from the best information in my possession, that the enemy's loss must have been in killed and wounded at least 350 or 400. Among their killed were several gallant officers. The gallant McRae fell at his guns. Several other captains and lieutenants were killed. Captain Rossell, of the Tenth U.S. Infantry, and several privates of the Fifth and Tenth Infantry and Denver City Volunteers, were taken prisoners.
Respectfully submitted.
THOMAS GREEN, 
Colonel Fifth Regiment Texas Mounted Volunteers.
Maj. A. M. JACKSON, 
Assistant Adjutant-General, Army of New Mexico.
---------------
REFERENCE MICHIGAN LANCERS:

O.R.--SERIES III--VOLUME I [S# 122]
CORRESPONDENCE, ORDERS, REPORTS, AND RETURNS OF THE UNION AUTHORITIES FROM NOVEMBER 1, 1860, TO MARCH 31, 1862.(*)--#36
WAR DEPARTMENT,
Washington City, February 1, 1862.
THOMAS A. SCOTT, 
Assistant Secretary of War, Columbus, Ohio:
Proceed from Columbus to Detroit, Mich., to examine into the condition of Michigan troops, and particularly the Rankin Lancers.
E. M. STANTON, 
Secretary of War.
-----
O.R.--SERIES III--VOLUME I [S# 122]
ALTERNATE DESIGNATIONS OF ORGANIZATIONS MENTIONED IN THIS VOLUME.
Lancers, U. S., Michigan.
---------------------------
Dyer's Compendium, Pt. 1 (Campaigns etc.)
Organization List (here for abbreviations)--Michigan
1st U.S. Lancers.

Dyer's Compendium, Pt. 1 (Campaigns etc.)
Union Regimental Index--Michigan
1st U. S. LANCERS.—Org. at Detroit, Saginaw and St. Johns Nov. 30, 1861, to Feby. 20, 1862. Mustered out March 20, 1862.

O.R.--SERIES III--VOLUME I [S# 122]
ALTERNATE DESIGNATIONS OF ORGANIZATIONS MENTIONED IN THIS VOLUME.
Tillman's (J. W.) Cav. See Lancers, U. S.
--------------------------

Dyer's Compendium, Pt. 1 (Campaigns etc.)
Union Regimental Index--Missouri
SOBOLESKI'S INDPT. COMPANY LANCERS.—Org. at Benton Barracks, Mo., Nov.-Dec., 1861. Mustered out Jany. 24, 1862.


Dyer's Compendium, Pt. 1 (Campaigns etc.)
Union Regimental Index--Pennsylvania
6th REGIMENT CAVALRY.—(70th VOLS.). "Rush's Lancers." Org. at Phila. and Reading, Aug. to Oct., 1861. Dec., 1861, Def. Washington, D.C. March, 1862, Emory's Brig., Cooke's Cav., Div. Potomac. April, 1862, Emory's Brig., Cav. Res., Potomac. July, 1862, 2 Brig., Cav. Div., Potomac. Sept., 1862, 3 Brig., Pleasanton's Cav. Div., Potomac. Nov., 1862, Heador's Left, Grand Div., Potomac. Feby., 1863, Res. Cav. Brig., Cav. Corps, Potomac. June, 1863, Res. Brig., 1 Div., Cav. Corps, Potomac. Aug., 1864, Reserve (3) Brig., 1 Div., Cav. Corps, Army Shenandoah, Middle Mil. Div. and Army Potomac. Consolidated with 1st and 17th Pa. Cav., June 17, 1865, to form 2d Prov'l Cav.

Medical/Surgical History--Part I, Volume II
On Special Wounds And Injuries.
Chapter I.--Wounds And Injuries Of The Head.
FIG. 11.--1. Lance carried by the U. S. Lancers. 2. Lance carried by 6th Pennsylvania Cavalry. Scale one-tenth to one inch. From specimens furnished the A. M. M. by Capt. T. G. Benton, Ordnance Corps.
[excerpt]
When arrows and lances were commonly used in warfare, this class of injuries were not uncommon, and many interesting examples of them are reported by authors.(1) The Indian hostilities in the western part of the United States still afford examples of punctures of the cranium by arrows.(2) 

In the late war, the lance was not used to any extent, and no cases were reported of wounds of the head by this weapon. Two regiments were armed with it; but the nature of the country which was the theatre of war was regarded as ill adapted to the manoeuvres of lancers; and, after serving for a while on escort duty, the regiments changed their equipment.

A very grave complication of punctures of the cranium consists in the breaking off of the penetrating weapon, which is sometimes so firmly wedged that its removal is a matter of great difficulty.
[end of excerpt]
-------------------
O.R.--SERIES I--VOLUME LI/1 [S# 107]
Union Correspondence, Orders, And Returns Relating To Operations In Maryland, Eastern North Carolina, Pennsylvania, Virginia (Except Southwestern), And West Virginia, From January 1, 1861, To June 30, 1865.--#11
GENERAL ORDERS No. 10.
HDQRS. MOUNTAIN DEPARTMENT,
Wheeling, April 7, 1862.
I. Until further orders, Col. Charles Zagoni, aide-de-camp, is assigned to duty as chief of cavalry.
* * * * * * * * * *
By command of Major-General Frémont:
HENRY THRALL, 
Assistant Adjutant-General.

Dyer's Compendium, Pt. 1 (Campaigns etc.)
Organization List (here for abbreviations)--Michigan
1st U.S. Lancers.
1st U. S. LANCERS.—Org. at Detroit, Saginaw and St. Johns Nov. 30, 1861, to Feby. 20, 1862. Mustered out March 20, 1862.

Dyer's Compendium, Pt. 1 (Campaigns etc.)
Union Regimental Index--Missouri
SOBOLESKI'S INDPT. COMPANY LANCERS.—Org. at Benton Barracks, Mo., Nov.-Dec., 1861. Mustered out Jany. 24, 1862.

Dyer's Compendium, Pt. 1 (Campaigns etc.)
Union Regimental Index--Pennsylvania
6th REGIMENT CAVALRY.—(70th VOLS.). "Rush's Lancers." Org. at Phila. and Reading, Aug. to Oct., 1861. Dec., 1861, Def. Washington, D.C. March, 1862, Emory's Brig., Cooke's Cav., Div. Potomac. April, 1862, Emory's Brig., Cav. Res., Potomac. July, 1862, 2 Brig., Cav. Div., Potomac. Sept., 1862, 3 Brig., Pleasanton's Cav. Div., Potomac. Nov., 1862, Heador's Left, Grand Div., Potomac. Feby., 1863, Res. Cav. Brig., Cav. Corps, Potomac. June, 1863, Res. Brig., 1 Div., Cav. Corps, Potomac. Aug., 1864, Reserve (3) Brig., 1 Div., Cav. Corps, Army Shenandoah, Middle Mil. Div. and Army Potomac. Consolidated with 1st and 17th Pa. Cav., June 17, 1865, to form 2d Prov'l Cav.

-----
Medical/Surgical History--Part I, Volume II
On Special Wounds And Injuries.
Chapter I.--Wounds And Injuries Of The Head.

FIG. 11.--1. Lance carried by the U. S. Lancers. 2. Lance carried by 6th Pennsylvania Cavalry. Scale one-tenth to one inch. From specimens furnished the A. M. M. by Capt. T. G. Benton, Ordnance Corps.

[excerpt]
When arrows and lances were commonly used in warfare, this class of injuries were not uncommon, and many interesting examples of them are reported by authors.(1) The Indian hostilities in the western part of the United States still afford examples of punctures of the cranium by arrows.(2) 

In the late war, the lance was not used to any extent, and no cases were reported of wounds of the head by this weapon. Two regiments were armed with it; but the nature of the country which was the theatre of war was regarded as ill adapted to the manoeuvres of lancers; and, after serving for a while on escort duty, the regiments changed their equipment.

[end of excerpt]
----------------------
O.R.--SERIES IV--VOLUME I [S# 127]
CORRESPONDENCE, ORDERS, REPORTS, AND RETURNS OF THE CONFEDERATE AUTHORITIES, DECEMBER 20, 1860-JUNE 30, 1862.(*)--#41
MEN OF TEXAS, TO ARMS!
Col. James P. Major, late of the Second Cavalry, who distinguished himself in the great Wichita Indian fight under Van Dorn, and at the battle of Oak Hills under General McCulloch, has been commissioned by tie Secretary of War to raise a regiment of lancers. This is a favorite service with Texans and a splendid field for military achievement. The undersigned has been commissioned by Colonel Major to raise a company for his regiment. Each man is expected to furnish a good horse and substantial clothing for the campaign. The company will be furnished with transportation to the place of rendezvous at Fort Smith, Ark., at which place they will be furnished with the arms of the regiment. Soldiers enlisting in this service will be entitled to $50 bounty. All who can procure a six-shooter will do well to secure one, as it is a terrible instrument of execution in the hand of the Texan.

Fellow Texans, now is the time to rally to the standard of liberty. The enemy are pressing us on every hand. Our hearthstones and sacred firesides are polluted by the tyrant's minions, and the cry of "To arms!" "To arms!" rings along the hills and valleys of the sunny South, calling in thunder tones the denizens of the forest to roll back the red wave of war upon the shores of the heaven-cursed land of the Northern barbarian. Let the motto of "Victory or death!" be nailed to our flag. Let the valiant sons of Texas rally from the hill-tops and the valleys, like Highland Scots to the bugle blast of the bold McGregor's horn, and a more terrible retribution will follow than ever was recorded on the burning pages of history. Those wishing to enlist will report to me forthwith at Victoria.

March 10, 1862.
WILLIAM M. BLAIR. 

O.R.--SERIES IV--VOLUME I [S# 127]
CORRESPONDENCE, ORDERS, REPORTS, AND RETURNS OF THE CONFEDERATE AUTHORITIES, DECEMBER 20, 1860-JUNE 30, 1862.(*)--#38
CONFEDERATE STATES OF AMERICA, WAR DEPARTMENT,
Richmond, Va., February 24, 1862.
Governor JOSEPH E. BROWN, 
Milledgeville, Ga. :
SIR: Your favor of the 14th instant is received, and I cannot too warmly express my acknowledgments for your prompt and cordial co-operation in our effort at defense. I think two regiments of cavalry will be all that we can accept from your State in proportion to the number of infantry called for. I will, of course, accept any reasonable number of cavalry regiments above your quota, but of the number called for I would not be able to accept more than two regiments. Cavalry will be armed with carbines or double-barreled shotguns and sabers, or we will take lancers and provide the lance. We have no pistols, but would pay for any that the men can arm themselves with at fair prices. The batteries for the artillery can be promptly furnished. Two companies are all that I can receive from your State at present, as the rivalry for that arm is very great.

I am, your obedient servant,
J. P. BENJAMIN, 
Secretary of War.
---------------------------
O.R.--SERIES III--VOLUME III [S# 124]
ALTERNATE DESIGNATIONS OF ORGANIZATIONS MENTIONED IN THIS VOLUME.
Lancers, U.S., Michigan

O.R.--SERIES III--VOLUME I [S# 122]
ALTERNATE DESIGNATIONS OF ORGANIZATIONS MENTIONED IN THIS VOLUME.
Tillman's (J. W.) Cav. See Lancers, U. S.

O.R.--SERIES III--VOLUME I [S# 122]
ALTERNATE DESIGNATIONS OF ORGANIZATIONS MENTIONED IN THIS VOLUME.
Rankin's (A.) Lancers, Michigan.

O.R.--SERIES III--VOLUME I [S# 122]
CORRESPONDENCE, ORDERS, REPORTS, AND RETURNS OF THE UNION AUTHORITIES FROM NOVEMBER 1, 1860, TO MARCH 31, 1862.(*)--#25
ADJUTANT-GENERAL'S OFFICE,
Davenport, Iowa, October 27, 1861.
Hon. SIMON CAMERON, 
Secretary of War, Washington, D.C.:
SIR: Your telegram to Governor Kirkwood, under date of the 26th instant, has been answered by telegram to-day.(*) For details in relation to the answer I have to state that Iowa furnished one three-months' regiment of 990 men. We have nine regiments of infantry and two (First and Third) regiments of cavalry now in the field. The Eleventh and Twelfth Regiments of Infantry are now ready. The Second Regiment of Cavalry is organized and ready, but lacks about 600 horses. The Thirteenth and Fourteenth Regiments of Infantry, for Forts Randall and Leavenworth, are nearly full. Three hundred men from the Fourteenth Infantry leave to-day for Fort Randall.

Including the three-months' regiment and the regiments now in the field, Iowa will have ready by December 1 sixteen regiments of infantry and four regiments of cavalry. Iowa has also, by authority of the War Department, a battery of artillery attached, each, to the Fourth Regiment of Infantry (Colonel Dodge) and the Ninth Infantry (Colonel Vandever). Fletcher's battery of artillery is ready at Burlington. A regiment of lancers, by authority of the War Department, is organizing in Iowa and rendezvous at Burlington.

The aggregate number of men Iowa will have furnished for the war by December 1 will be at least 20,000.
Your obedient servant,
N. B. BAKER, 
Adjutant-General of Iowa.

O.R.--SERIES II--VOLUME II [S# 115]
Suspected and Disloyal Persons
Cases of Messrs. Clay, Keany, Grubbs and others.
CAMP ANDERSON, KY., September 26, 1861.
HENRY DENT, Esq.:
I send herewith four men--(1) Joseph W. Griffith, dressed in uniform and says he belongs to Captain Griffith's Ward Lancers, under the command of Col. Jack Allen; (2) Frank M. Crow, uniform cap and belongs to same; (3) Henry G. Thurber, belongs to same company; (4) Anderson McDowell, says he belongs to the Ward Lancers, that he uniformed himself and drilled on horseback.

There can be no doubt about these men at all. McDowell says all four belonged to the same company though I believe he was misled and is now very penitent. If he were released he might reform, but I am unwilling to do so but leave the case for the action of the law. Griffith is a thorough secessionist and deserves in my opinion the full extent of the law.
Yours, very truly,
R. W. JOHNSON, 
Lieutenant-Colonel, U.S. Army.
-----
O.R.-- SERIES I--VOLUME XXVII/3 [S# 45]
ALTERNATE DESIGNATIONS OF ORGANIZATIONS MENTIONED IN THIS VOLUME.(*)
Boston Lancers, Cavalry. See Massachusetts Troops.

O.R.-- SERIES I--VOLUME XXVII/3 [S# 45]
Correspondence, Orders, And Returns Relating To Operations In North Carolina, Virginia, West Virginia, Maryland, Pennsylvania, And Department Of The East, From June 3 To August 3, 1863.
UNION CORRESPONDENCE. ETC.--#6
NEW YORK, June 15, 1863.
(Received 9.40 p.m.)
Hon. E. M. STANTON: 
We have the Boston Cadets, Salem Cadets, infantry; Boston Lancers and Dragoons, both cavalry; and a small cavalry company in Plymouth County; also Jones' battery, and the Sixth Regiment and the Forty-fourth Regiment, the last not yet mustered out, which have all three just returned from nine months' volunteer militia service. I am in New York; will leave for home to-morrow p.m. Anything will reach me at Colonel [Frank E.] Howe's office, No. 194 Broadway, New York.
JOHN A. ANDREW, 
Governor of Massachusetts.
-----
O.R.-- SERIES I--VOLUME XXI [S# 31]
DECEMBER 27-29, 1862.--Raid on Dumfries and Fairfax Station, Va., including action at Dumfries, December 27 ...
No. 9.--Report of Col. A. Schimmelfennig, Seventy-fourth Pennsylvania Infantry, commanding First Brigade, Third Division, Eleventh Army Corps.
.. skirmishes at and near Occoquan and at Fairfax Court-House, December 27-28, and skirmishes near Chantilly and Frying Pan, December 29.
HDQRS. FIRST BRIG., THIRD DIV., ELEVENTH CORPS,
Camp near Aquia Creek, Va., January 1, 1863.
GENERAL: I have the honor most respectfully to report to you in regard to the last raid of the enemy's cavalry upon Dumfries, &c., as follows:

On December 24 and 25, 1862, the enemy's cavalry patrolled as far as Stafford Springs and Stafford Store. I went out twice at night with a mixed command of infantry and cavalry to those neighborhoods, but could find out nothing more.
[excerpt]
At about 1 p.m. Colonel Meysenberg came up and informed me that he had sent the night before, with orders to report to me, 500 men of the Seventeenth Pennsylvania Lancers. The lieutenant-colonel of that regiment reported to me at about 5 o'clock in the afternoon, at Dumfries.
[end of excerpt]

Как видим, они действовали без всякого результата в то самое время, когда на Кавказе наши прекрасно использовали пики против противника, ничуть не хуже вооруженного, чем сами казаки.

Скорее всего, действительно, 2 фактора - неумение (причем тотальное) владеть пикой + умение с детства стрелять по всему, что шевелится, прячась как можно глубже и дальше.

Казаки с пиками били и австро-венгерских гусар (до стабилизации фронта в 1915 г.). И в ГВ конники с обеих сторон вовсю сходились на пиках и шашках не исключительно по причине полного отсутствия патронов - пулеметные тачанки в той же Конармии или у Махно работали "за всю мазуту" (с).

 

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now

  • Similar Content

    • Павленко Н. И. К истории Земских соборов XVI в.
      By Saygo
      Павленко Н. И. К истории Земских соборов XVI в. // Вопросы истории. - 1968. - № 5. - С. 82-105.
      История сословно-представительной монархии в России принадлежит к числу тех вопросов, интерес к которым стал проявляться лишь в течение последнего десятилетия. Эта тема, если ее рассматривать в широком плане, включает как процесс формирования сословий, так и политическое следствие этого процесса - оформление соответствующего государственного устройства. Внимание специалистов было приковано преимущественно к изучению института земских соборов. Это вполне закономерно, ибо соборы, являясь важнейшим элементом сословно-представительной монархии, в концентрированном виде отражали социально-политические противоречия эпохи. Составные элементы земских соборов - боярская дума, освященный собор, корпорации дворян в центре и на местах - представляли не только политическую организацию господствующего класса, но и различные формы землевладения, типы организации феодального хозяйства. Определенное место в земских соборах занимала верхушка городского населения.
      Составные части земских соборов либо находились друг с другом в определенном сцеплении, либо, напротив, противоборствовали друг другу. Антагонистические противоречия феодального общества, соответствующим образом трансформируясь, проявлялись в форме внутриклассовых противоречий, средоточием которых на протяжении столетия были земские соборы. Одна из задач историков состоит в том, чтобы изучить все структурные части земских соборов в их взаимодействии, в изменении соотношения сил этих частей, которое вело к укреплению царской власти, эволюционировавшей к абсолютной монархии.
      Изучение института земских соборов в широком плане - дело, видимо, ближайшего будущего. В настоящее время фронт исследования темы сужен: рассматривается главным образом внешняя история земских соборов, устанавливается самый факт их созыва. В итоге получены Совершенно неожиданные результаты. Усилиями академикам. Н. Тихомирова, А. И. Копанева, С. О. Шмидта, В. И. Корецкого открыто девять новых соборов, якобы созванных на протяжении последних 53 лет XVI века1. Если к этому прибавить соборы XVI в., о которых ранее было известно (1549, 1566, 1584 и 1598 гг.), то общее их число будет равно 132.
      Еще К. С. Аксаков в споре с С. М. Соловьевым, сокрушаясь по поводу малого числа соборов, писал: "Не естественно ли предположить, что земские соборы были и что известия об них или потеряны, или еще не найдены"3. Сожаление К. С. Аксакова понятно, ибо он связывал деятельность соборов с известной формулой: "Правительству - сила власти, земле - сила мнения". Современные нам исследователи, в основном располагая теми же источниками, что и их предшественники, за короткий срок ввели в научный оборот сведения о значительном числе новых соборов.
      В советской литературе, как известно, существует четкое определение понятия "земский собор"4. В перечисленных выше работах принятая дефиниция земского собора аргументированно не отвергнута. Впрочем, из статьи М. Н. Тихомирова вытекает, что наличие "земского" элемента, с его точки зрения, непременное условие, дающее основание отнести то или иное собрание к категории земских соборов. С. О. Шмидт, как правило, избегает употреблять термин "земский собор", предпочитая ему термин "собор". Он считает, что в работе соборов 1547 и 1549 гг., а также двух соборов 1550 г. принимали участие "прежде всего боярская дума (обычно полного состава) и освященный собор (полный или неполный). Участие духовенства (освященного собора) и определило название этих собраний - "собор"5. И далее дана общая оценка всех собраний середины XVI в.: "Изучаемые соборы можно рассматривать как зачаточную форму земских соборов"6.
      Нетрудно обнаружить, что изученные С. О. Шмидтом соборы (если даже принять их созыв за совершившийся факт) являются разнородными по составу собраниями. Если собор 1549 г. действительно можно отнести к зачаточной форме земских соборов, то на каком основании к ним причислены собрания боярской думы и освященного собора, независимо от того, в полном или неполном составе они представлены? С. О. Шмидт пишет, что в XVI в. "терминология была неустойчивой и еще не вполне определенной... Слово "собора употреблялось в разных значениях: под "собором" подразумевали всякое собрание вообще, и специальное собрание какой-то группы духовенства, и собрание, созванное государем для обсуждения важных вопросов, и т. д... Термин "земский собор" в XVI в., по-видимому, еще не употреблялся"7.
      Возможно, С. О. Шмидт прав, констатируя многозначность термина "собор" и отсутствие в XVI в. термина "земский собор"8. Однако неустойчивость и нечеткость терминологии у современников не освобождает историков от необходимости ее уточнить и оперировать научными понятиями, в которые вкладывается определенное содержание. В XVI в. не пользовались и такими понятиями, как "централизованное государство", "сословно-представительная монархия" и т. д., но историческая наука их установила и широко пользуется ими для характеристики определенных явлений. Не всегда ясно также, какие соборы являются предметом исследования С. О. Шмидта: "всякое собрание вообще", "собрание, созванное государем для обсуждения важных вопросов" или совершенно конкретные совещания, именуемые земскими соборами, в которых участвовали царь, боярская дума, освященный собор и представители "земли". Читатель, однако, воспринимает его статьи как изложение истории земских соборов. Именно так, в частности, понял описание событий конца 1564 - начала 1565 г. Л. В. Черепнин, знакомившийся со статьей С. О. Шмидта в рукописи: "В неопубликованном докладе С. О. Шмидт выдвинул интересную и весьма вероятную гипотезу о том, что учреждение в начале 1565 г. опричнины было санкционировано земским собором"9.
      Известную ясность в рассматриваемый вопрос С. О. Шмидт вносит в автореферате докторской диссертации, вторая глава которой названа "Первые земские соборы"10, а также в статье "Первые земские соборы Русского государства в свете последних советских исследований"11. Собрания, о которых идет речь в этих работах, следует считать земскими соборами. Исключение составляют собрания, которые раньше назывались просто соборами, а теперь зачислены в "собрания соборной формы" (1550 - 1552 гг., 1571 и 1576 гг.)12. Впрочем, и в автореферате не определены критерии, отличающие "собрания соборной формы" от земских соборов, как и критерии, отличающие собор от земского собора13.
      Терминологический разнобой, отсутствие четких критериев приводит к тому, что одни и те же собрания называют по-разному. Собор 1550 г. в Москве А. И. Копанев, открывший его, называет земским14. М. Н. Тихомиров, опубликовавший статью после выхода в свет работы А. И. Копанева, молчаливо игнорирует это открытие. Зато собор 1550 г. во Владимире М. Н. Тихомиров считал земским15, в то время как С. О. Шмидт называет его всего лишь "совещанием соборной формы". Земский собор 1575 г. С. О. Шмидт не упоминает ни в одной из своих работ. Более того, в статье "Земские соборы", опубликованной в Советской исторической энциклопедии, С. О. Шмидт не перечисляет ни одного из открытых ими соборов, за исключением собора 1550 г. в Москве. Лишь Л. В. Черепнин в сводной статье, посвященной земским соборам XVI - XVII вв., признал все вновь открытые соборы16.
      А. А. Зимин в последней (по времени выхода) работе не упомянул ни об одном соборе 1540 - 1570-х гг., открытом М. Н. Тихомировым и С. О. Шмидтом17.
      Открытия новых соборов стали как бы самоцелью, ибо каждый из авторов, внося свою лепту, не задумывается, как это явствует из содержания их работ, над следствиями, к которым приведут их открытия, вместе взятые. Действительно, если бы речь шла о том, что одним собором было меньше или больше, не стоило бы ломать копья. Но открытие по меньшей мере девяти, а по другому счету - двенадцати новых соборов существенным образом меняет дело. Во-первых, изменяется представление о характере политического строя Русского государства XVI века. До сих пор считалось, что расцвет сословно- представительной монархии в России происходил в XVII веке. Теперь, когда в оборот введены сведения о тринадцати, а по другим подсчетам, даже шестнадцати соборах, якобы созванных на протяжении последних 53 лет XVI в., расцвет сословно-представительной монархии надо отнести к этому столетию. Но как тогда согласуется это заключение (естественно вытекающее из открытий) с тем, что к середине XVI в. сами сословия переживают всего лишь начальную стадию формирования, что в это время лишь начинает складываться аппарат централизованного государства в виде приказов? Как увязать представления о деспотическом режиме Ивана Грозного с тем, что он (если учитывать новые данные о земских соборах) всякий раз, пользуясь терминологией К. С. Аксакова, вступал в "объяснения" с "народом" (вводить или не вводить опричнину, идти ли в поход на Казань, как организовать отпор крымцам и т. д.)?
      Во-вторых, сведения о новых соборах разрушают основные представления об истории института земских соборов. Известия о подлинных земских соборах позволяют проследить последовательную эволюцию их форм от менее развитых к более развитым. Так, относительно собора 1549 г. мы не располагаем в данное время сведениями ни о выборности его участников, ни об их числе. Опираясь на свидетельство источника, можно сказать, что на этом соборе присутствовали освященный собор, боярская дума и дети боярские, находившиеся в Москве, но не были представлены горожане и что собор обсуждал вопросы внутренней политики. Собор 1566 г., как это вытекает из исследований В. О. Ключевского, М. Н. Тихомирова и А. А. Зимина, был более представительным, в его заседаниях, помимо боярской думы, освященного собора и дворян с мест, участвовали горожане. Деятельность собора 1566 г. означала шаг вперед в развитии института: расширился контингент соборных представителей. Наконец, с третьим земским собором, созванным в 1598 г., связана еще одна, более высокая ступень в формировании учреждения: на этом соборе зарегистрировано наличие "выбора" из городов, в то время как участниками собора 1566 г. были лица, назначенные правительством. Система выборности, как и институт земских соборов в целом, достигает расцвета в первой половине XVII века.
      Короче говоря, аргументация созыва вновь открытых земских соборов нуждается в проверке. Отсюда и цель настоящей статьи - проверить убедительность доказательств созыва земских соборов, сведения о которых появились в литературе последних лет. Поэтому все соборы, созыв которых не вызывает сомнений (1549, 1566 и 1598 гг.), остались за пределами нашего внимания.
      В дореволюционной и советской литературе долгие годы велись споры о времени созыва первого в Русском государстве земского собора, весьма удачно названного собором примирения. Датировку созыва собора примирения ученые XIX в. обосновывали ссылкой на свидетельство двух источников - Хрущевского списка Степенной книги, в котором помещена речь Грозного на Лобном месте, и деяний Стоглава.
      Одно из этих доказательств оказалось недолговечным. Сначала С. Ф. Платонов, а затем П. Г. Васенко18 пришли к выводу, что текст с речью Грозного является интерполяцией. Приняв этот довод, специалисты уделили преимущественное внимание расшифровке таинственных слов из речи Грозного на Стоглавом соборе: к какому времени следует приурочивать слова "в преидущее лето" - к 1550 или 1549 году?19.
      В 1955 г. А. И. Копанев обнаружил приписку В. Н. Татищева к Львовской летописи20, которая, как он полагает, снимает дискуссионный вопрос о том, где и когда утверждался Судебник 1550 года. А. И. Копанев сделал вывод, что "Судебник 1550 г. был выработан на земском соборе при участии представителей от городов, боярской думы и других чинов государственного центрального управления"21. Более того, приписка В. Н. Татищева позволила А. И. Копаневу поставить под сомнение доводы С. Ф. Платонова относительно интерполяции в Хрущевской Степенной книге.
      Однако в том же 1955 г., когда А. И. Копанев опубликовал свою статью, появилось исследование В. Н. Автократова, значительно углубившее обоснование того, что текст с речью Грозного является грубой подделкой. К аналогичному выводу еще раньше пришел С. Б. Веселовский, утверждавший, что "Воззвание" Ивана Грозного к народу и все сообщение о земском соборе 1550 г. следует рассматривать как вымысел Хрущевых, не имеющий никакой исторической цены"22.
      Таким образом, из трех доводов один, а именно свидетельство Хрущевской Степенной книги, должен быть признан несостоятельным. Но и оставшиеся два аргумента (приписка В. Н. Татищева и речь Грозного на Стоглавом соборе) не относятся к числу бесспорных. Напомним, что приписка В. Н. Татищева имеет две несуразности, на которые обратил внимание А. И. Копанев, опубликовавший ее: в ней Грозный дважды назван не царем, а великим князем, сама приписка помещена против текста, рассказывающего о событиях 1544 года. А. И. Копанев объясняет это тем, что В. Н. Татищев работал над Львовской летописью до обнаружения им Судебника 1550 г. и что в распоряжении В. Н. Татищева находился какой-то не дошедший до нас источник, из которого он и заимствовал сведения о созыве земского собора. А. А. Зимину это объяснение показалось малоубедительным, и он высказал предположение, что скорее всего эта запись связана с позднейшей вставкой в Хрущевскую Степенную книгу, где тоже говорится о соборе 1550 г.; владелец этой рукописи мог ознакомить В. Н. Татищева с записью в Степенной книге23. На наш взгляд, ни одно из этих двух объяснений все же не дает удовлетворительного ответа на вопрос, почему Грозный назван не царем, а великим князем, почему текст отнесен к 1544 году24.
      Наиболее сложными и, надо сказать, туманными являются слова Грозного в речи, произнесенной им на Стоглавом соборе. Царь напомнил освященному собору, что "в преидущее лето" состоялось примирение между боярами, приказными и кормленщиками, с одной стороны, и "всеми землями" - с другой, и "тогда же" решено было "исправити" Судебник25. Коль речь была произнесена в 1551 г., то специалисты выдвинули ряд хитроумных построений с целью определения времени, к которому можно отнести созыв собора и решение "судебник исправити". Слово "преидущее" всякий раз расшифровывалось как "предшествующее" по отношению либо к 1551, либо 1550 году. Стоит, однако, отказаться от стремления во что бы то ни стало вести точный отсчет времени от дня произнесения речи и стать на путь анализа и сопоставления текста этой речи со свидетельством Продолжения Хронографа 1512 г., как решение о составлении нового судебника неумолимо приведет нас к собору примирения 1549 года. В этом случае "преидущее" будет иметь более широкий смысл, соответствующий "в прошлых годех".
      Сопоставим далее формуляры начальных фраз судебников XV - XVI вв., Стоглава, а также Уложения 1649 г., чтобы получить представление о том, кто принимал участие в их составлении, кем они утверждались. Судебник 1497 г. "уложил князь великий Иван Васильевич всея Руси с детми своими и с бояры"26. Судебник 1550 г. "уложил" тоже "царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси с своею братьею и з бояры"27. Наконец Уложение 1649 г. было составлено комиссией кн. Н. И. Одоевского и утверждено земским собором, как то совершенно очевидно явствует из соборного приговора28. К составлению Судебника 1550 г., как можно судить по приведенному выше тексту, земский собор никакого отношения не имел29.
      В одной из статей С. О. Шмидт счел возможным "отказаться от привычной мысли, будто бы Стоглавому собору предшествовал только один "Собор примирения", таких собраний было три - в 1547, в 1549 и 1550 гг., и различные источники упоминают о различных собраниях"30. Сомневаться в созыве собора 1549 г. нет оснований, так как факт его деятельности имеет прямое подтверждение источника31. Сомнения относительно собора 1550 г. изложены выше. Что касается собора 1547 г., то приводимая С. О. Шмидтом аргументация в пользу его существования представляется нам малоубедительной. Опираясь на текст первого послания Ивана IV Курбскому и "Истории о великом князе Московском" Курбского, С. О. Шмидт приходит к выводу, что собор мог происходить после пожара и московского восстания, но до Стоглавого собора, то есть в промежутке между 1547 и 1551 годами. Он считает, что "покаяние" Грозного на соборе было совершено в ноябре - декабре 1547 г., и подкрепляет свою догадку двумя доводами. Один из них заимствован из Никоновской летописи и Царственной книги. Приведем текст полностью: "Сиа вся наведе на ны бог грех ради наших, понеже множество съгрешихом и беззаконовахом. Бог же праведным своим судом приводяй нас на покаяние, ово убо пожаром, ово убо гладом, ово же убо ратным нахождением, убо мором"32. Цитированный текст не сообщает данных о том, в какой форме было совершено покаяние. Эту недомолвку Никоновской летописи С. О. Шмидт расшифровал, используя текст Степенной книги, в которой вслед за рассказом о пожаре 1547 г. помещены три религиозно-назидательных сюжета. В последнем из них написано: "Вси же людие умилишася и на покаяние уклонишася от главы и до ногу, яко же сам благочестивый царь, тако же и вельможи его и до простых людей..."33. Таким образом, один источник сообщает о покаянии, а другой это известие дополняет сведениями о составе лиц, принимавших участие в покаянии. Объединив показания двух источников, выражавших традиционную религиозно-моральную сентенцию, С. О. Шмидт придал им конкретно- исторический смысл и на основании их сконструировал первый в истории России земский собор 1547 года34.
      С подобной интерпретацией едва ли можно согласиться. Летописцы всякий раз, когда им приходилось писать о постигшем страну несчастье, объясняли это грехами и нередко призывали людей "к покаянию" почти в тех же выражениях, которые мы находили в Никоновской летописи35. Во всех случаях слова "приводяй нас на покаяние" - риторический оборот, стереотипная часть фразы, сопутствующая рассуждениям летописца о земной суете с позиций провиденциализма. Вряд ли следует доказывать, что подобная фразеология может быть использована лишь для изучения политических, моральных и религиозных воззрений летописца; никакого конкретно-исторического смысла она иметь не может. Тем не менее С. О. Шмидт на этом шатком фундаменте сооружает целое здание36. На наш взгляд, приведенного С. О. Шмидтом материала недостаточно, чтобы присоединиться к его мнению о созыве собора в 1547 году.
      В 1550 г., оказывается, был созван не один собор, о котором шла речь выше, а два - второй состоялся во Владимире. Продолжение Хронографа редакции 1512 г,, на основе которого М. Н. Тихомиров высказал предположение о созыве этого земского собора, сообщает, что Грозный, находясь во время подготовки похода на Казань во Владимире, 7 января 1550 г. в Успенском соборе обратился к митрополиту, боярам, воеводам, княжатам, детям боярским и городовым дворянам с речью, призывавшей слушателей, чтобы "они бы его царьское дело делали все заодин по его царскому наказу". В ответ присутствовавшие там чины "со слезами единомышлено велегласно вопияли: "и мы, государь, единомышлено все заодин хотим за святыя церкви и за тебя, государя, и за все православное христьяньство головы свои положити. Поди, государь, з божиею помощию на свое дело и твое царьское наказание и повеление сугубо восприемлем; как ты, государь, повелиш, так и сделаем"37. Ответ бояр и детей боярских, по мнению М. Н. Тихомирова, похож "на те постановления соборов, которые встречаются позже"38.
      Можно признать, что состав присутствовавших в Успенском соборе напоминает состав земского собора. Помимо бояр, там находились дворяне и дети боярские, а также освященный собор, вызванный царем во Владимир. И все же трудно согласиться с утверждением М. Н. Тихомирова, что во Владимире 7 января 1550 г. заседал земский собор. Сходство состава участников церемонии 7 января 1550 г. с "чинами" земского собора в очень слабой степени может быть использовано в качестве аргумента в пользу интерпретации свидетельства Хронографа о заседании земского собора. Если следовать подобной логике, то подавляющее большинство церемоний, в которых на протяжении XVI - XVII вв. принимал участие царь, надо тоже объявить земскими соборами. В самом деле, присутствие царя на молебне всегда сопровождалось присутствием бояр и высших церковных иерархов. В молебне, как и в других церемониях, разумеется, участвовал пестрый конгломерат людей: там были и горожане и дворяне. Таков, например, обряд, совершаемый в связи с рождением царских детей39, выход царя во время церковных празднеств40 и т. д. Еще больше внешнего сходства можно обнаружить между земским собором и церемонией коронации царя. На ней не только присутствовали "чины" земского собора, но и произносились речи: перед собравшимися выступал царь, ему отвечал митрополит. Совпадение состава участников разнородных, по существу, собраний могло носить, как мы видим, случайный характер. Никто не считает царский выход земским собором, хотя состав людей, участвовавших там и здесь, мог совпадать.
      Далее возникает вопрос: какова была цель созыва земского собора во Владимире в 1550 г., на какие его практические результаты мог рассчитывать Иван IV? Собор состоялся 7 января, и в тот же день русское войско, сосредоточенное во Владимире, выступило в поход на Казань. Решение о походе на Казань было принято задолго до 7 января 1550 года. Быть может, царь хотел достичь единодушия и подогреть патриотические настроения перед серьезным военным испытанием? Положительный ответ на этот вопрос отпадает, ибо в последующем не было случая, чтобы для этой цели созывался собор, - перед походами служили молебен. Таким образом, в соборе, созванном накануне выступления в военный поход, не было никакой надобности.
      Что же происходило во Владимире накануне выступления войска? Если придерживаться показаний источников, то следует признать, что там состоялось заседание боярской думы с участием митрополита, вынесшее постановление о том, чтобы воеводам "во всяких посылках в всяком разряде не местничатися". Приговор об отмене местничества на время похода, как это явствует из "Вопросов Ивана IV митрополиту Макарию", был принят раньше, но его реализация, по-видимому, сопровождалась столь сильным сопротивлением, что появилась необходимость подтвердить этот приговор двумя дополнительными, первый из которых состоялся во Владимире, а второй - в Нижнем Новгороде41.
      Во Владимире, кроме того, 7 января 1550 г. происходил молебен, на котором Присутствовали царь, митрополит, церковные иерархи, бояре и участники похода. Кто обратился к присутствовавшим на молебне с речью? М. Н, Тихомиров учитывает лишь свидетельство Продолжения Хронографа 1512 г., согласно которому речь держал царь. Между тем согласно Никоновской летописи речь произносил не царь, а митрополит, что в корне меняет дело. Но независимо от того, кто выступил перед собравшимися - царь или митрополит, либо и тот и другой, остается неясной дальнейшая процедура обсуждения вопроса: кто и как отвечал царю на его речь - митрополит от имени освященного собора, боярин - от боярской думы, а дворянин от воинов или этот ответ был многоголосым? Думается, что летописец условно отразил форму реакции слушателей: интенсивное моление, то есть приличествующее случаю действие, воспринятое как знак одобрения речи, послужило основанием приведенных в летописи ответных слов слушателей, которых в действительности никто не произносил. Именно так следует, на наш взгляд, интерпретировать свидетельство летописца о том, что присутствовавшие "со слезами единомышлено велегласно вопияли".
      Еще больше сомнений вызывает статья, посвященная земскому собору 1555 - 1556 гг.42, обсуждавшему, по мнению С. О. Шмидта, земскую реформу Грозного. Ни русские, ни иностранные источники не упоминают об этом соборе, ничего о нем не писали и историки. На основании миниатюр лицевой Никоновской летописи С. О. Шмидт конструирует событие, принципиально отличающееся от того, которое описано в летописи. На первой опубликованной им миниатюре изображен царь с братьями, бояре и митрополит; на второй царь находится в окружении одних бояр. На третьей, помимо царя и бояр, присутствуют воины. Все три миниатюры, вместе взятые, и каждая из них в отдельности не передают всех "чинов" земского собора - на них отсутствует изображение освященного собора. Кстати, митрополит не изображен ни на второй, ни на третьей миниатюре, а его присутствие на первой не подтверждено летописным текстом. Что это, тот случай, когда миниатюра дополняет текст или, напротив, дезориентирует читателя?43
      В рассматриваемых миниатюрах обнаруживается последовательное развитие одного сюжета и единообразие приема комментирования текста. Если бы в центре внимания художника находились "чины" земского собора, то тогда он бы дополнил первую миниатюру изображением воинов и духовных лиц, а вторую и третью - изображением братьев царя и митрополита с церковными иерархами. Главную задачу миниатюрист, видимо, усматривал в другом, а именно: он стремился передать содержание обсуждавшихся вопросов. Трудно допустить, чтобы художник каждый раз руководствовался различным принципом подачи изобразительного материала: в основу второй миниатюры положил обсуждавшийся вопрос, а третьей - участников собрания. В этом случае в содержании миниатюр невозможно было бы разобраться не только далеким потомкам художника, но и его современникам.
      Исходя из этого, можно предложить иной вариант расшифровки миниатюр, опубликованных С. О. Шмидтом: на первой из них изображены "в общем плане" участники совещания, обсуждавшего земскую реформу Грозного. Круг этих участников не был столь широким, чтобы его можно было назвать земским собором: царь с братьями, митрополит и боярская дума, то есть обычный, повседневный состав правительства44. Две следующие миниатюры носят, так сказать, частный характер, их задача состояла в том, чтобы доступными художнику средствами раскрыть содержание обсуждавшихся вопросов. Ларь, изображенный на второй миниатюре, означал, что обсуждались финансовые вопросы, а воины на третьей - что внимание совещания было приковано к вопросам военным. У предложенной интерпретации миниатюр, на наш взгляд, есть одно бесспорное преимущество: она не только не противоречит тексту, а, наоборот, объясняет, почему в нем отсутствует намек на то, что реформа обсуждалась "соборне", или хотя бы упоминание о том, что в работе совещания участвовали дети боярские, как это имело место при перечислении участников совещания в феврале - марте 1549 года.
      Выше мы обратили внимание на логическое толкование миниатюр. Но наиболее убедительный материал, подтверждающий малую вероятность интерпретации С. О. Шмидтом, дают сами миниатюры. Дело в том, что в распоряжении историков имеется миниатюра, изображающая подлинный земский собор 1566 года45. На ней четко видны курии, составлявшие земский собор. К сожалению, автор статьи о соборе 1555 - 1556 гг. уклонился от сопоставления ее с миниатюрами, им опубликованными46.
      Наибольшее внимание в своих работах С. О. Шмидт уделил обоснованию созыва земского собора 1564 - 1565 годов. В его статье высказано лишь предположение о функционировании этого собора: "Какой-то собор, по-видимому, имел место и в канун учреждения опричнины: в конце 1564 - начале 1565 годов. К такому предположению можно прийти на основании сравнительного исследования официальной летописи, сочинений иностранцев и других источников"47. В автореферате докторской диссертации эта мысль выражена более определенно: "Есть основание полагать, что собор созвали в Москве и в канун учреждения опричнины - в конце 1564 - начале 1565 года. К такому выводу можно прийти при изучении официальной летописи (особенно в сравнении с летописным трафаретом известий о соборах 1566 и 1598 гг.), сочинений иностранцев (прежде всего Таубе и Крузе) и других исторических источников"48. Предшественники С. О. Шмидта - дореволюционные и советские авторы обобщающих работ, писавшие о бурных событиях зимы 1564 - 1565 гг. и располагавшие теми же источниками, не связывали эти события с деятельностью земского собора49.
      В основе расхождений, существующих ныне в оценке этих событий, лежит различное понимание вопроса о том, к кому обратился Грозный с посланиями, доставленными из Александровой слободы в Москву 3 января 1565 г., - к "чинам" вообще, как это считали предшественники С. О. Шмидта, или к "чинам" земского собора, как полагает С, О. Шмидт? В первом случае слову "чин" дается расширительное толкование, чин понимается как составная часть сословной структуры феодального общества; во втором случае в это слово вкладывается более конкретное содержание: чин - составная часть структуры земского собора.
      Переходя к анализу источников, отметим, что некоторые наблюдения, сделанные В. Б. Кобриным50 и развитые С. О. Шмидтом, нам представляются убедительными. В значительной степени вероятно предположение, что требования Грозного, быть может, выраженные не в столь ультимативной форме, как в посланиях и в речах, являлись предметом обсуждения еще накануне отъезда царя из Москвы. Именно для этой цели в Москву были вызваны церковные иерархи. Обсуждение, видимо, носило бурный характер, что позволило Штадену охарактеризовать его как "мятеж". Впрочем, надо признать, что лаконичную и столь же туманную фразу Штадена ("Великий князь из-за мятежа выехал из Москвы в Александрову слободу")51 расшифровать трудно, с уверенностью можно лишь сказать, что это не был мятеж горожан52.
      Но можно ли на основании предположения о том, что требования царя предварительно обсуждались перед его отъездом из Москвы, утверждать, будто это обсуждение происходило на земском соборе, а не на совместном заседании боярской думы и освященного собора? Думается, что приведенной С. О. Шмидтом аргументации недостаточно, чтобы квалифицировать собрание, состоявшееся 3 декабря 1564 г., как заседание земского собора.
      Обратимся к свидетельству Таубе и Крузе, текст которых мы будем цитировать в извлечениях, поскольку главным в нем является упоминание об участии в событиях "всех сословий"53. Кто такие "все духовные и светские чины", "представители всех чинов" и "представители сословий" в понимании Таубе и Крузе? Легче всего расшифровать "всех духовных и светских чинов", присутствовавших на богослужении. Нетрудно также установить представителей сословий, отправивших ответы Грозному в Слободу, - их мы знаем по летописному рассказу. Остается разгадать, кого имеют в виду Таубе и Крузе в первом случае, когда пишут о всех духовных и светских чинах, присутствовавших при отказе царя от трона.
      Список "всех духовных и светских чинов" получится довольно внушительным даже в том случае, если мы ограничимся включением в него конюшего, бояр, окольничих, приказных, митрополита, архиепископов, епископов, архимандритов, игуменов. Можно продолжить этот список, включив в него дворян, детей боярских, гостей и купцов. Но присутствовали ли эти дополнительные "чины" на совещании 3 декабря? Сомнительно. Если бы они были участниками совещания, то царь не сказал бы присутствовавшим, что "он хорошо знает и имеет определенные известия, что они не желают терпеть ни его, ни его наследников", ибо политика Грозного была направлена на возвышение дворян и детей боярских и именно эти прослойки класса феодалов составляли опору царя в годы осуществления опричной политики. К тому же царь отбыл из Москвы в сопровождении детей боярских. Открыто встала бы на земском соборе на сторону царя в его столкновении с боярами и верхушка посадского населения, ибо союз монарха и горожан сложился задолго до 60-х годов XVI века. В противном случае поведение гостей и купцов, равно как и самого царя, выглядит непоследовательным. 3 декабря они молчали, а через месяц царь апеллирует к ним, рассчитывая на их поддержку.
      Таким образом, как нам представляется, следует признать, что на собрании, о котором сообщают Таубе и Крузе, не присутствовали ни дети боярские, ни купцы, ни гости, то есть представители "земли", без наличия которых совещание не может называться земским собором. Просчет Грозного и состоял в том, что поставленный им вопрос обсуждался лишь незначительной частью феодалов, а именно боярской думой и освященным собором, без привлечения широких кругов землевладельцев и представителей посада. Встретив сопротивление бояр ("мятеж", по Штадену), молчаливо поддержанных духовенством, царю ничего не оставалось, как покинуть столицу.
      Обратимся далее к летописному рассказу о событиях 3 января 1565 г. в Москве, продолжение которых развернулось в Александровой слободе. С. О. Шмидт полагает, что, "согласно летописному тексту, обсуждение царских грамот, присланных в Москву из Александровой слободы, происходило порознь "по чинам", в соответствии с принципами соборного представительства; вторая грамота предназначена была не всему московскому посаду, а купеческому "чину" собора. Порознь к "чинам" царь обращался и в Слободе"54.
      Начнем с того, что "принцип соборного представительства" предусматривает наличие четырех (бояр, духовных иерархов, дворян, а также представителей горожан) или, на худой конец, трех чинов (бояр, духовных иерархов и представителей "земли" в лице дворян), а грамот было отправлено только две: митрополиту и населению Москвы. Заметим, что грамота, адресованная митрополиту, обсуждалась не "порознь" по "чинам", в соответствии с "принципами соборного представительства", а на освященном соборе, на котором в качестве частных лиц присутствовали обвиненные во всех тяжких грехах бояре и приказные люди, а также представители духовенства, не входившие в состав освященного собора55. Присутствие бояр, окольничих, приказных людей, а также духовенства было обусловлено тем, что они являлись объектом обвинения царя: одни из них чинили "измены", а вторые покрывали их. Привлекает внимание указание летописи на присутствие на собрании "всех приказных людей" и "множества народа". "Все приказные люди", как и "множество народа", не могли входить в состав земского собора. Примечательно, что на этот раз в собрании участвовали и дети боярские, которые, видимо, вместе со "множеством народа" создали перелом в ходе кризиса. Только в этом случае можно сочетать показания двух дополняющих друг друга источников: свидетельств Таубе и Крузе, с одной стороны, и летописи - с другой. В самом деле, если верить лифляндцам, то бояре и церковные иерархи были свидетелями того, что Иван IV отказался от трона еще 3 декабря 1564 г., но только месяц спустя они решили признать справедливость царских обвинений в свой адрес. Такое могло случиться лишь при вмешательстве в ход событий третьей силы - детей боярских и посадского населения, которые и оказали давление на позиции бояр и духовенства.
      Вторая грамота царя действительно обсуждалась на отдельном совещании. Но у нас нет оснований согласиться с предположением, что она "предназначалась прежде всего для купеческого "чина" собора, и именно этот "чин" (то есть верхушка посада) в первую очередь и обсуждал ее содержание"56. Грамота была направлена "к гостям же и х купцом и ко всему православному крестиянству града Москвы"57, то есть к населению столицы58.
      Таким образом, как это явственно следует из летописи, послания Грозного обсуждались не "чинами", а "адресатами". Одно такое обсуждение состоялось в освященном соборе, на котором, так сказать, неофициально присутствовали бояре, окольничие, дети боярские, приказные люди и множество народа. На другом царскую грамоту читали дьяки Путила Михайлов и Андрей Васильев "перед гостьми и перед всеми людми".
      Летописный рассказ о событиях после обсуждения посланий Грозного также не подтверждает предположения о том, что речь идет о "чинах" земского собора, а не о чинах вообще. Поскольку послания царя были направлены митрополиту и горожанам, естественно ожидать, что и ответы должны были следовать от них, а не от кого-либо другого. Между тем делегаций было больше, чем следовало. Помимо официальной делегации от митрополита, которой было поручено хлопотать перед царем, чтобы он по отношению ко всем обвиненным в изменах "гнев бы свой и опалу с них сложил", и делегации гостей, купцов и "многих черных людей", в Слободу потянулась пестрая толпа: отдельно поехали "архиепископы и епископы сами по себе бити челом"; туда же отправилась, "не ездя в домы своя", боярская дума в полном составе ("все бояре и околничие") в сопровождении представителей правительственной администрации - казначеев, дворян и приказных людей. Цель их поездки предельно ясна: подобно духовенству, и они, как главные обвиняемые, отправились снимать с себя "вину". Среди поехавших в Слободу летопись не называет детей боярских, то есть основных участников подлинных земских соборов.
      Не напоминает земский собор и процедура приема делегаций в Слободе. Пред "очи царя" были допущены делегация митрополита, боярская дума с приказными дельцами и освященный собор. Встреча царя с прибывшими гостями, согласно летописному известию, не состоялась. Следовательно, в январе 1565 г. царь встречался не с чинами земского собора, а всего лишь с правительством и правительственными чиновниками. Равным образом указ об опричнине принят не земским собором, а совместным заседанием боярской думы и освященного собора в присутствии приказных людей: "Архиепископы же и епископы и архимандриты и игумены и весь освященный собор, да и бояре и приказные люди то все положили на государьской воле"59. Летописный рассказ на этот счет подтверждается другим источником - житием митрополита Филиппа, выдержку из которого приводит С. О. Шмидт: "царь "сотворяет совет", состоящий из боярской думы и освященного собора", которому объявляет "свою царьскую мысль" о введении опричнины60. Ни в летописи, ни в житии митрополита Филиппа, как мы видим, нет даже намека на утверждение опричнины земским собором.
      Несколько иную интерпретацию событий, связанных с учреждением опричнины, дает Р. Г. Скрынников. Он придерживается того мнения, что земского собора не было ни накануне отъезда царя, ни в его отсутствии, ни, наконец, в Слободе. Грамоты царя из Александровой слободы предназначались не "чинам" земского собора, как полагает С. О. Шмидт, а митрополиту Афанасию и "всему посадскому населению столицы"61. Земский собор заседал лишь после возвращения царя в Москву, то есть в феврале 1565 г., и был созван для утверждения указа об опричнине.
      Кто же присутствовал на этом соборе? По мнению С. О. Шмидта, собор 1564 - 1565 гг. "представляется первым собором, в котором участвовали посадские люди". Р. Г. Скрынников не упоминает о посадских людях и считает, что на заседание были приглашены "боярская дума, высшее духовенство и, по-видимому, представители дворянства"62. Проявляя осторожность в определении состава земского собора, он пишет о том, что на нем представители дворянства присутствовали "по-видимому", а не наверняка. Логично было бы тогда предположить, что и земский собор был созван "по-видимому", ибо отсутствие уверенности в том, что на собрании были представители "земли", лишает нас основания считать подобное собрание земским собором, если на нем отсутствовали не только представители городов, но даже дворянства.
      Выше мы отмечали, что русские источники дают перечень чинов, участвовавших в собрании, на котором был принят указ об опричнине. Ни летопись, ни житие митрополита Филиппа не называют среди присутствовавших представителей от дворянства. Р. Г. Скрынников основывает свое предположение на этот счет на свидетельстве Таубе и Крузе, отметивших, что царь вызвал дворянство. Он считает само собой разумеющимся, что "в понимании немецких дворян - первое сословие объединяло бояр, князей и детей боярских"63, тогда как данное утверждение нуждается как раз в тщательной аргументации64.
      В заключение остановимся на разборе еще одного доказательства в пользу созыва собора накануне учреждения опричнины. Речь идет о сопоставлении летописного рассказа о соборе 1566 г. с рассказом о соборе, якобы имевшем место в 1564 - 1565 годах. На наш взгляд, одного этого сопоставления вполне достаточно, чтобы отклонить версию о созыве земского собора в 1564 - 1565 годах.
      Известно, что от собора 1566 г. сохранился приговор. Однако для решения принципиального вопроса, созывался или не созывался собор в 1566 г. и что было предметом обсуждения на нем, вполне достаточно летописных известий, в частности Продолжения Никоновской летописи65. Летописная характеристика событий кануна опричнины подобных сведений не содержит. Единственное совпадение, отмеченное С. О. Шмидтом, состоит в том, что участие в событиях посадского населения выражено близкими друг другу формулами. "В летописном описании собора кануна опричнины формула: "гости и купцы и все гражане града Москвы", а участие горожан в соборе 1566 г. передано словами: "гости и купцы и все торговые люди"66. Но эти сопоставления нисколько не подтверждают тезиса о том, что летописец, описывая события 1564 - 1565 гг., имел в виду земский собор, ибо в этом описании нет главного - перечня "чинов", присущих соборному представительству, соборной терминологии, или хотя бы характеристики процедуры, из которой явствовало бы, что речь идет о земском соборе. Характеризуя деятельность земского собора 1566 г., летописец использует термин "приговорили", пишет о том, что члены одной из палат земского собора - освященного собора - "к приговорному списку руки свои приложили", а все прочие участники земского собора "на своих речех государю крест целовали". Ничего подобного мы не находим в рассказе летописца о кануне опричнины и ее утверждении.
      Как же случилось, что Продолжение Никоновской летописи не сообщает никаких данных о соборе 1564 - 1565 годов? Исследователи, утверждающие факт существования этого собора, разумеется, учитывают" возможность постановки подобного вопроса. С. О. Шмидт, например, отвечает на него так: "Сомнения эти, однако, вряд ли могут поколебать вывод о соборе кануна опричнины, так как в официальной летописи упомянут вообще только один собор за время царствования Ивана Грозного - собор 1566 года. В официальной летописи, как известно, основное внимание уделялось фактам из жизни государя и его семьи и внешнеполитическим событиям (войнам, дипломатическим сношениям). Собор 1566 г. и упомянут именно потому, что он был посвящен вопросу внешней политики"67. Доводы С. О. Шмидта имели бы силу лишь в том случае, если бы они опирались на неопровержимые факты, что все соборы, открытые им, а также М. Н. Тихомировым и В. И. Корецким, действительно имели место в XVI веке. Однако догадки названных авторов пока еще лишены доказательности.
      Действительно, официальные летописи основное внимание уделяют Грозному, событиям придворной жизни и внешнеполитическим акциям правительства. Однако важнейшие факты внутренней политики правительства все же нашли отражение в летописях. Никоновская летопись сообщает сведения о реформах середины 1550-х годов, а ее Продолжение пространно описывает события, происходившие в конце 1564 - начале 1565 г. в Москве и Александровой слободе. Почему же летописец умалчивает о земском соборе, если таковой состоялся? Ответить на этот вопрос пытается Р. Г. Скрынников68. "Официальная летопись, - пишет он, - подробно излагает содержание указа об опричнине, но вовсе не упоминает о созыве собора. После падения Адашева составлением официальной, летописи занимались такие руководители земщины, как дьяки И. Висковатый, А. Васильев и т. д., выражавшие недовольство насилиями опричнины. Умолчание о соборе могло быть косвенным осуждением опричнины с их стороны".
      Однако если согласиться с предложенным им объяснением, то надобно признать, что Продолжение Никоновской летописи утрачивает значение официального документа и что этот летописный источник рассматривает события, не глазами царя, а глазами Висковатова и Васильева. Но как согласовать, допущенную вольность дьяков с тем живым интересом, который царь, как хорошо известно, проявлял к летописанию? Напрашивается вывод, что либо летопись составлялась без ведома царя, в порядке, так сказать, идеологической диверсии, либо сам царь дал согласие на то, чтобы превратить созыв собора в тайну. Но ни первое, ни второе предположения не имеют под собой почвы. К тому же у нас нет оснований для того, чтобы заподозрить Висковатова в отрицательном отношении к опричнине в годы, когда осуществлялась работа над летописью. Давно уже доказано, что летописи, составлявшиеся в период опричнины, а также вставки в более ранние летописные тексты восхваляли опричные порядки и доказывали необходимость их введения.
      Сведения о земском соборе 1571 г. заимствованы С. О. Шмидтом у Д. Горсея. Собор этот был якобы связан с походом Девлет Гирея на Москву69. Но свидетельство Горсея, на наш взгляд, не дает никаких оснований для того, чтобы квалифицировать созванное Грозным совещание как земский собор. Горсей пишет: "Он (Грозный. - Н. П.) созвал царский совет и пригласил на него митрополитов, епископов, духовенство, князей и важнейших из дворян"70. Состав "царского совета" расшифрован здесь довольно точно: в его заседании участвовали духовные иерархи в лице митрополита и епископов, а также боярская дума, представленная князьями и важнейшими дворянами, надо полагать, думными дворянами. Перед нами совместное собрание боярской думы и освященного собора под председательством царя, а не земский собор. Вряд ли, однако, на этом заседании "царского совета", оба учреждения могли быть представлены полными составами. Обстановка в стране ни до пожара, ни после него не благоприятствовала не только созыву земского собора, но и присутствию на совещании бояр71.
      Созыв следующего собора, якобы состоявшегося в 1575 г., В. И. Корецкий обосновывает двоякого рода источниками: обнаруженными им документами русского происхождения и свидетельством Горсея. Но дают ли перечисленные источники основание для твердого вывода о том, что мы имеем дело с земским собором? Положительный ответ на этот вопрос является пока преждевременным.
      Записки Джерома Горсея, широко используемые исследователями, требуют тщательного источниковедческого анализа72. Поэтому обратимся к документам отечественного происхождения. В опубликованном В. И. Корецким изложении указа Ивана IV от 30 сентября 1575 г. сказано, что "велел государь бояром и воеводам князю Ивану Юрьевичю Булгакову Голицыну, и иным воеводам и большим дворяном з берегу из украиных городов быти к Москве по списку для собору"73. В. И. Корецкий акцентирует внимание на словах "для собору", которые он понимает как вызов на земский собор. Слово "собор" в древнерусских источниках, по словарю И. И. Срезневского, употреблялось в 16 различных смыслах74. Если рассматривать указ царя в целом, то он имеет скорее не политическое, а военное значение. Составителя указа интересует расположение полков "на берегу", роспись лиц, замещавших созванных в Москву больших воевод, и предписание оставшимся "всяким людям итить по-прежнему по полкам". Поэтому с таким же основанием можно толковать слова "для собору" как сбор военачальников на совещание в Москву накануне наступления глубокой осени и зимы, когда практически исчезала опасность татарского вторжения. Кстати, в распоряжении исследователей имеется документ о вызове воевод и больших дворян лишь "з берегу", в то время как русские войска находились и на западных рубежах страны. Приведенные В. И. Корецким сведения из приходо-расходных книг монастырей не дают основания утверждать, что речь идет о расходах на содержание иерархов, вызванных на собор. В одной из них сообщается о выдаче владыке "на корм" 10 алтын, а в другой - о грандиозной сумме в 100 руб 22 алт. 4 ден., причем расходы в первом случае не связаны с собором, а во втором случае вместо принятого выражения "на собор" написано "в собор"75. Быть может, речь идет о содержании представительства монастырей в Москве. Быть может также, что собор занимался разбором дела новгородского архиепископа Леонида дважды - в 1573 и в 1575 годах.
      Допустим, однако, что в Москву одновременно были вызваны и церковные иерархи и воеводы с дворянами "з берегу". Располагает ли В. И. Корецкий какими-либо документами, подтверждающими соединения этих собраний в единое, что в итоге должно дать земский собор? Таких данных нет. В. И. Корецкий сам конструирует земский собор, причем без участия горожан. Равным образом и повестка дня этого земского собора является не фактом, а плодом логического построения автора. Первоначально В. И. Корецкий полагал, ссылаясь на Горсея, что "вопрос о секуляризации стал предметом обсуждения земского собора 1575 г., во всяком случае, освященного собора, являвшегося его частью", и что поставление Симеона Бекбулатовича "сопровождалось ликвидацией жалованных грамот духовным феодалам"76. Однако позднее появилось несколько статей С. М. Каштанова, в которых доказана несостоятельность этого утверждения77. Ссылки на отмену тарханов в 1575 г. отсутствуют и в приговорах церковных соборов 1580 и 1584 годов78. В своей последней статье В. И. Корецкий уже изъял из повестки дня земского собора отмену тарханов, заполнив образовавшуюся брешь обсуждением каких-то вопросов, которое вызвало "какое-то крупное выступление против Грозного со стороны дворянства и высшего духовенства"79, что повлекло массовые казни, и поставление Симеона Бекбулатовича. Однако следует заметить, что и это построение В. И. Корецкого зиждется на совпадении явлений; из них сконструирована цепь синхронных событий, между которыми устанавливается логическая связь. В противовес ей можно составить другую цепь, в которой будут присутствовать и казни и поставление Симеона Бекбулатовича, происходившие вне всякой связи с земским собором.
      В итоге можно сказать, что в распоряжении В. И. Корецкого имеется более весомый материал, чем, скажем, миниатюры (если вообще использованные С. О. Шмидтом миниатюры можно считать источником для изучения так называемого собора 1555 - 1556 гг.). Но вся совокупность этого материала дает основания для высказывания лишь гипотезы (в отличие от домыслов) о вероятности созыва земского собора. Такое же право на существование в качестве гипотезы имеет утверждение, что освященный собор занимался осуждением Леонида, подобно тому, как такой же собор в 1560 г. осудил Сильвестра, обсуждал матримониальные дела Грозного, а вызванные на "собор" воеводы и большие дворяне обсуждали военные дела, как это было в 1571 году.
      М. Н. Тихомиров и С. О. Шмидт высказали предположение о созыве еще двух соборов - в 1576 и 1580 годах. Д. Горсей в своих записках отметил следующий факт: "Духовенство, дворянство и купечество принуждены были просить Ивана Васильевича соблаговолить снова принять на себя корону и управление на многих условиях и засвидетельствованных постановлениях, по особому уставу, с торжественным посвящением на царство вновь"80. Эта фраза Д. Горсея дала основание С. О. Шмидту высказать предположение о созыве земского собора: "Возможно, что какой-то собор имел место и осенью 1576 г., когда Иван Грозный снова официально объявил себя государем всея Руси и закончился "политический маскарад" с Симеоном Бекбулатовичем"81. Отсутствие каких-либо материалов, дополняющих сообщение Горсея, не позволяет ни отклонить интерпретацию, предложенную С. О. Шмидтом, ни согласиться с нею. Следует, однако, заметить, что созыв собора по поводу, о котором пишет Горсей, противоречил всем представлениям Грозного о престиже царской власти и допустимости получить ее из рук своих "холопей".
      Значительно больше убедительности в доводах М. Н. Тихомирова относительно созыва земского собора в 1580 году. М. Н. Тихомиров опирается на донесение смоленского воеводы Филона Кмиты королю Стефану Баторию, в котором воевода приводит показания русских пленных, детей боярских. Среди прочих сведений пленные сообщили "и о том, что великий князь в то время имел у себя сейм, желал от всех людей, своих подданных, знать, иметь ли войну или мир с вашей королевской мощей". Анализируя донесение смоленского воеводы, М. Н. Тихомиров обратил внимание на наличие в нем терминов, принятых для обозначения земских соборов, таких, как "все люди", "вся земля" и т. д. Вероятность предположений М. Н. Тихомирова подтверждается также тем, что вопрос о мире уже был однажды предметом обсуждения земского собора в 1566 г., следовательно, есть основания говорить об известной традиции в решении важных внешнеполитических проблем.
      И тем не менее известных в настоящее время фактов еще недостаточно, чтобы созыв земского собора в 1580 г. считать доказанным. Косвенно это признает и М. Н. Тихомиров, заявляя, что необходимы дальнейшие изыскания, которые позволили бы "установить обстоятельства, при которых собрался земский собор 1580 года"82. Дополнительные разыскания, разумеется, необходимы и для проверки достоверности показаний пленных. Не исключено, в частности, что пленные имели в виду церковный собор 1580 года. Привлекает внимание поразительное сходство характеристики существа обсуждавшегося вопроса в передаче пленных и в уложении 1580 года83.
      В дореволюционной и советской историографии утвердилось мнение о созыве земского собора в 1584 г., причем по поводу целей его созыва высказано две точки зрения: М. Н. Тихомиров в соответствии с традиционным взглядом считает собор 1584 г. избирательным, созванным для утверждения на троне Федора Ивановича, а Л. В. Черепнин, кроме того, связывает его деятельность с разразившимся в том же году восстанием горожан в Москве84.
      В русских источниках мы не находим сколько-нибудь убедительных данных, подтверждающих факт созыва избирательного собора в 1584 году. Принято ссылаться на свидетельство Г. Котошихина, который в самой общей форме писал об обычае (после смерти Грозного) царей "обирать на царство"85. Но это свидетельство нельзя считать достоверным, ибо, если верить Г. Котошихину, земский собор "обирал" не только Федора, но и Алексея Михайловича86, чего, разумеется, не было и не могло быть. В летописях мы тоже не находим подтверждений версий о созыве избирательного собора. Беспрецедентный случай избрания царя земским собором не мог бы остаться незамеченным. Между тем Пискаревский летописец сообщает о восшествии на престол царя Федора как об обычном факте, не нарушившем привычного хода событий после смерти царя: "Того же 92-го году сел на царьство Московское и на всю Рускую землю царь Федор Иванович всея Русии... и царьским венцом венчался"87. В противоположность бесстрастной и лаконичной информации Пискаревского летописца сообщение Нового летописца о вступлении на престол царя Федора отличается эмоциональными деталями88.
      Есть ли основания интерпретировать слова Нового летописца "приидоша со всех городов Московского государства" и слова Псковской первой летописи "митрополитом Дионисием и всеми людми Руския земли" как подтверждение гипотезы о созыве земского собора? Ответ на этот вопрос дал еще В. О. Ключевский: "Конечно, молить сына покойного царя о вступлении на престол отца еще не значит избирать на царство и посылка депутаций с такой мольбой не дает еще основания предполагать созыв земских уполномоченных в государственное представительное собрание". Правда, В. О. Ключевский здесь же предупреждает, что "надобно отличать известие о факте от самого факта", что при описании собора летописцы "применялись к обычному тогдашнему порядку отношений общества к государю, а соборное представительство еще не входило в этот порядок"89. Однако такого рода сомнения нетрудно отклонить, сопоставляя свидетельства летописи о мнимом соборе 1584 г. и подлинном соборе 1598 года.
      Сведения о событиях, развернувшихся в 1584 г. и 1598 г., помещены в одной летописи, составлявшейся, как это установил Л. Б. Черепнин, около 1630 г. при непосредственном участии патриарха90.
      Собор 1584 г.
      О царьстве царя Федора Ивановича, како сяде на царьство.
      Того же году по преставлении царя Ивана Васильевича приидоша к Москве изо всех городов Московского государства и молили со слезами царевича Федора Ивановича, чтобы не мешкал, сел на Московское государство и венчался царским венцом. Он же, государь, не презре моления всех православных християн и венчался царским венцом вскоре после по преставления отца своего царя Ивана Васильевича, того же году на Вознесеньев день, а венчал его, государя, в Соборной церкви Успения, пречистые Богородицы митрополит Дионисий и инии власти91.
      Собор 1598 г.
      О наречении на царство царя Бориса.
      Царствующего ж града Москвы бояре и все воинство и всего царства Московского всякие люди ото всех градов и весей збираху людей и посылаху к Москве на избрание царское. Бояре же и воинство и все люди собирахуся патриярху же Иеву и моляху его, якобы им изобрать царя на царство. Патриярх же и все власти со всею землею советовав и положиша совет межи собою,что посадити на Московское государство царя Федора Ивановича шурина Бориса Федоровича... И моляху его многие люди, чтобы сел на Московское государство: он же им отказываше усты своими, яко не хотяще, сердце ж его и мысль на то давно желаше...
      Патриярх же Иев учини собор со всеми властьми и призва к себе боляр и воинство и всех православных християн и усоборова с ними итти ту с честными кресты и святыми иконами и со всем множеством народом в Новой Девичей монастырь молити и просити у великой государыни Александры, чтобы их государыня пожаловала, дала им на царство брата своего Бориса Федоровича92.
      Не подлежит сомнению, что описание летописцем подлинного избирательного собора 1598 г. существенно отличается от описания событий 1584 г. прежде всего наличием соборной терминологии. Для обозначения земского собора летописец пользуется такими словами, как "всею землею советовав", "усоборова", исключающими сомнения относительно того, что в 1598 г. заседал земский собор. Такой терминологии мы не находим в тексте "како сяде на царьство" Федор Иванович. И если говорить о сходстве текстов, то известную близость их можно обнаружить лишь в первой фразе: в первом случае люди "приидоша к Москве изо всех городов Московского государства", а во втором - "всякие люди" явились "ото всех градов и весей" "всего царства Московского". Но появление в Москве людей "ото всех градов и весей" еще не означало созыва земского собора. Надо полагать, что присутствовавшие в Москве "изо всех городов Московского государства" "ото всех градов и весей" были людьми, приехавшими в столицу для участия в похоронах и провозглашения нового царя после смерти Ивана IV в первом случае, и смерти Федора Ивановича - во втором. Но в первом случае дело ограничилось всего лишь "молением", а во втором случае за "молением" последовало избрание Годунова на земском соборе. Коль те и другие события описывает одна и та же летопись - Новый летописец - необъяснимым остается разный подход к отражению равнозначных явлений: в одном случае известие о факте не отличается от самого факта, а в другом - наблюдается явное противоречие. Напомним, что Новый летописец описывает последующие вступления на престол в соответствии с реальным ходом событий: вступление на престол В. И. Шуйского происходило в обстановке, когда "со всею землею из городами о том, не ссылалися", а Михаила Федоровича, напротив, - "приидоша же изо всех городов и из монастырей к Москве митрополиты и архиепископы и изо всяких чинов всякие люди и начаша избирати государя"93.
      Не дает оснований для утверждения о созыве избирательного собора 1584 г. и такой официальный источник, как "Чин венчания Федора Ивановича". Из него явствует, что Грозный объявил своим преемником старшего сына Федора. На это обстоятельство сослался Федор в своей речи во время коронации94. Не доверять этому источнику у нас нет оснований, ибо все последующие "чины венчания", несмотря на свой сугубо официальный характер, канву событий, излагают правильно, не искажая сути дела в главном. Во всех тех случаях, когда династия прекращалась, о волеизъявлении умершего ее последнего представителя не упоминается. Так, Борис Годунов оказался на престоле "по божией воли и избранию"95, В. И. Шуйский получил корону "по божию премудрому промыслу"96, а Михаил Романов - "по изволенью божию и по избранью всех чинов людей"97.
      Из иностранных источников наибольшего доверия в данном вопросе заслуживают записки Д. Горсея. Горсей был не только свидетелем, но и участником церемонии коронации царя Федора Ивановича98. Именно записки Горсея занимают важное место в аргументации М. Н. Тихомирова в пользу созыва избирательного собора 1584 года. Свое описание "торжественного и великолепного венчания Федора Ивановича" Горсей начинает с заявления, что "в ту же самую ночь", когда умер Грозный (то есть с 17 на 18 марта 1584 г.), бояре, "назначенные стоять во главе правления, по воле покойного царя и его душеприказчики возвели на престол Федора Ивановича"99. Эта часть записок англичанина, как видим, нисколько не противоречит показаниям источника официального происхождения - "чину венчания" Федора Ивановича. Далее Горсей продолжает: "Четвертого мая был собран парламент (совет) из митрополитов, архиепископов, епископов, настоятелей монастырей, высших духовных лиц и всего дворянского сословия без разбора; обсуждались многие предметы, не имеющие отношения к моему рассказу, но клонившиеся к новым преобразованиям в правлении. Прежде всего определили срок и время празднования и коронации нового царя"100. Важно отметить, что в другом случае этот же текст Горсея переведен по-иному101. Слово "parlament" Н. А. Белозерская перевела как "совет", что дало повод зачислить это собрание в разряд земских соборов, в то время как Ю, Толстой под парламентом подразумевает думу, что в корне меняет дело. Различия в переводе обнаруживаются и в перечислении участников собрания. Н. А. Белозерская перевела "and all the nobility whatsoever" как "и всего дворянского сословия без разбора", в то время как Ю. Толстой перевел слово "nobility" иначе: "бояре". Таким образом, круг участников "парламента", о" созыве которого сообщает Горсей, значительно суживается: дворянство (gentrice) в работе парламента участия не принимало. Это обстоятельство лишает собрание черт земского собора102.
      Не менее важное значение имеет и повестка дня собрания: главный вопрос, обсуждавшийся этим собранием, который счел возможным отметить Горсей, состоял отнюдь не в избрании царя, ибо Федор Иванович в соответствии с волей отца и вековой традицией передачи короны старшему сыну, был провозглашен царем еще 18 марта, а в определении дня коронации царя. Для этой цели земские соборы никогда не созывались; чтобы решить вопрос о проведении предстоящей церемонии, достаточно было участия в совещании церковных иерархов во главе с митрополитом, которым в этом случае принадлежала первостепенная роль, и боярской думы, отправлявшей распорядительные функции. Таким образом, ни русские источники, ни Горсей не сообщают сведений о созыве земского собора в 1584 году. По этой причине мы не разбираем "повестку дня" этого собора. Несуществующий земский собор, разумеется, не мог ни избирать царя, ни обсуждать вопросы, возникшие в связи с городским восстанием в 1584 году.
      Вывод к изложенному выше в самом общем виде может быть сформулирован предельно кратко: факт созыва вновь открытых соборов, а также избирательного собора 1584 г. подвергается сомнению вследствие недостаточной убедительности приведенной аргументации.
      Авторы, открывавшие соборы, на наш взгляд, допустили несколько просчетов. Один из них состоит в односторонней интерпретации источников. Это выражается в том, что за исходное берется факт, сам по себе нуждающийся в доказательствах. Из всех возможных толкований источника в поле зрения авторов находится лишь то, которое удовлетворяет страсть к открытию новых земских соборов.
      Второй просчет состоит в том, что авторы нередко исходят из презумпции, для подтверждения которой подыскивают аргументацию, на поверку оказывающуюся неполноценной. Такого рода прием можно иллюстрировать на примере так называемого собора 1555 - 1556 годов. Бесспорным фактом является то, что в середине 50-х годов XVI в. Грозным были проведены реформы. Следовательно, нельзя допустить, чтобы их проведение прошло мимо земского собора. И тогда исследователь конструирует его с помощью произвольной интерпретации источников.
      Обращает внимание прием превращения догадки в доподлинный факт. О земском соборе кануна опричнины С. О. Шмидт сначала пишет так: "Какой-то собор, по-видимому, имел место и в канун опричнины"103. В таком же предположительном плане сказано и о грамоте царя, адресованной населению Москвы: "Можно полагать, однако, что она предназначалась для купеческого "чина" собора и именно этот "чин" (то есть верхушка посада) в первую очередь и обсуждал ее содержание"104. Несколькими страницами ниже слово "по-видимому" исчезает из текста. Автор уже безоговорочно утверждает, что "вторая грамота царя предназначалась для купеческого чина собора"105 , а еще ниже появились выводы, что "официальному учреждению опричнины предшествовал какой-то собор, и указ об опричнине был подтвержден решением собора"106, и что "собор 1564 - 1565 гг. - к какому бы времени ни относить начало его деятельности - представляется первым собором, в котором участвовали посадские люди"107. В обобщенном виде эта эволюция оценки явления прослеживается и на примере названия статей С. О. Шмидта. Первые его статьи имели неопределенные названия: "Соборы середины XVI в.", "К истории соборов XVI в.", В автореферате докторской диссертации неопределенность исчезает: вторая глава, в которой конспективно изложено содержание названных выше статей, озаглавлена "Земские соборы". Материал, которым располагает В. И. Корецкий, в лучшем случае дает основание для гипотезы. Однако под его пером гипотеза приобрела значение твердо установленного факта, и со страниц научного журнала перекочевала в научно-популярное издание, в соответствующей главе которого появился "фонарик": "Собор 1575 г. и частичное восстановление опричнины"108.
      Без дефиниции земского собора, совещания соборной формы и т. п. спор о земских соборах XVI в. может стать беспредметным. Практике XVI в. известны подлинные земские соборы с участием боярской думы, освященного собора и представителей земли. Все прочие совещания не следует возводить в ранг земских соборов. В истории зарождения института земских соборов, как и в его вырождении, есть много общего. Так, в XVII в. тоже известны совещания, на которых отсутствовал один из "чинов" земского собора, но эти совещания ни в дореволюционной, ни в советской историографии не возводились в разряд земских соборов.
      Примечания
      1. Два новых собора открыл акад. М. Н. Тихомиров: собор 1550 г. во Владимире и собор 1580 г. (см. его статью "Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в России XVI века". "Вопросы истории", 1958, N 5). Соборы 1547, 1555 - 1556, 1564 - 1565, 1571 и 1576 гг. открыл С. О. Шмидт (см. его статьи: "Соборы середины XVI в.", "История СССР", 1960, N 4; "К истории соборов XVI в.". Исторические записки", т. 76; "К истории земской реформы (собор 1555/56 г.)". "Города феодальной России". М. 1966; автореферат докторской диссертации "Исследования по социально-политической истории России XVI века". М. 1964). Открытие собора 1550 г. в Москве принадлежит А. И. Копаневу (см. его статью "Об одной рукописи, принадлежавшей В. Н. Татищеву". "Труды" Библиотеки АН и Фундаментальной библиотеки общественных наук СССР. Т. II. М. -Л. 1955). Собор 1575 г. открыл В. И. Корецкий (см. его предисловие к публикации документов "Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всея Руси". "Исторический архив", 1959, N 2, а также статью "Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины". "Вопросы истории", 1967, N 5).
      2. В наш подсчет не включены Стоглавый собор 1551 г., а также еще два собора, по поводу которых С. О. Шмидт пишет следующее: "Имеются намеки на созыв собора накануне Ливонской войны. В сентябре 1560 г. "соборне" были осуждены руководители "Избранной рады" А. Ф. Адашев и Сильвестр" ("Исторические записки", т. 76, стр. 123).
      3. К. С. Аксаков. Полное собрание сочинений. Т. I. М. 1889, стр. 199.
      4. "Земские соборы состояли из трех основных частей - боярской думы, которая обычно присутствовала на соборе в полном составе, собора высшего духовенства ("освященного собора") и собрания представителей от людей всяких чинов, т. е. поместного дворянства и купечества" (С. В. Юшков. История государства и права СССР. Ч. I. М. 1950, стр. 273).
      5. С. О. Шмидт. Соборы середины XVI в., стр. 85.
      6. Там же, стр. 92.
      7. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 122.
      8. Об отсутствии этого термина в XVI в. писал А. А. Зимин (см. его монографию "Опричнина Ивана Грозного". М. 1964, стр. 166).
      9. Л. В. Черепнин. Земские соборы и утверждение абсолютизма в России. "Абсолютизм в России (XVII - XVIII вв.)". М. 1964, стр. 97.
      10. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI в., стр. 11.
      11. S. O. Schmidt. Les premiers Zemskie sobory de l'Etat russe a la lumiere des recherches sovietiques les plus recentes. "Cahiers du monde Russe et Sovietiques", P., 1965, vol. VI, 4-e cahier.
      12. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI в., стр. 14, 19.
      13. Вторую главу автореферата С. О. Шмидт начинает так: "В годы царствования Ивана Грозного распространилась практика созыва сословных собраний, называемых "соборами" (позднее "земскими соборами"). Основой таких собраний был так называемый думный собор, то есть думные чины, и "освященный собор". Нельзя также согласиться с мнением Р. Г. Скрынникова, который сначала выдвинул верный тезис: "Развитию сословно-представительного начала в наибольшей мере способствовали земские соборы", а затем пояснил, что "непременной частью любого собора XVI в. были боярская дума и "священный собор", состоявший из князей церкви" (Р. Г. Скрынников. Самодержавие и опричнина. Внутренняя политика царизма (середина XVI - начало XX в.). Л. 1967, стр. 97).
      14. См. А. И. Копанев. Об одной рукописи, принадлежавшей В. Н. Татищеву. "Труды" Библиотеки АН и Фундаментальной библиотеки общественных наук АН СССР, Т. П. М. -Л. 1955, стр. 237.
      15. См. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 9.
      16. Л. В. Черепнин. Указ. соч., стр. 94 - 100.
      17. См. "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II. М. 1966, стр. 151 - 209.
      18. С. Ф. Платонов. Речи Грозного на земском соборе 1550 года. "Статьи по русской истории". СПБ. 1903; П. Г. Васенко. Хрущевский список Степенной книги и известия о земском соборе 1550 г. "Журнал министерства народного просвещения", 1903, N 4.
      19. И. И. Смирнов, посвятивший Судебнику 1550 г. специальное исследование, в осторожной форме относил составление Судебника, а следовательно, и речь Грозного на земском соборе к промежутку времени между сентябрем 1549 и июнем 1550 г. (И. И. Смирнов. Судебник 1550 г. "Исторические записки", т. 24, стр. 268). Б. А. Романов связывал составление Судебника с деятельностью собора примирения 1549 г. и даже считал возможным подготовительную работу "ад ним отнести ко времени, предшествовавшему созыву этого собора (Б. А. Романов. Судебник Ивана Грозного. "Исторические записки", т. 29, стр. 201 - 202).
      20. "Да видя же князь великий, что и в судех неправды и грабления, оставя предков уложенья судят по своей воли, и для того велел князь великий собрата от городов добрых людей по человеку, да и к тому бояр, окольничих и дворецких велел сидети и судебник со старых уложений делати, его же зделав, все крестным целованием утвердили, что держати в правду" (А. И. Копанев. Указ. соч., стр. 236 - 237).
      21. Там же, стр. 237; см. также "Очерки истории СССР. Конец XV - начало XVII вв.". Л. 1957, стр. 121.
      22. См. В. Н. Автократов. Речь Ивана Грозного 1550 г. - как политический памфлет конца XVII в. "Труды" Отдела древнерусской литературы, т. XI. М. -Л. 1955; С. Б. Веселовский. Исследования по истории опричнины. М. 1963, стр. 254.
      23. См. А. А. Зимин. Реформы Ивана Грозного. М. 1960, стр. 350. Примечание.
      24. Если В. Н. Татищев пользовался Хрущевской Степенной книгой, то в ней Грозный назван царем, и тогда у историка XVIII в. не было бы никаких оснований не только именовать его великим князем, но и соответственно помещать свою приписку против текста, где речь идет о событиях ранее 1547 года. Если, однако, В. Н. Татищев пользовался неизвестным источником, то и в этом случае трудно допустить, чтобы этот таинственный источник, сообщая о столь важном событии, как созыв земского собора, титуловал Грозного великим князем, в то время как он назывался уже царем. Наконец, у приписки В. Н. Татищева есть еще одна терминологическая несуразность: практика вызова "от городов добрых людей по человеку" относится к XVII, а не к XVI веку. Надежность свидетельства В. Н. Татищева ставится, таким образом, под сомнение.
      25. "Стоглав". СПБ. 1863, стр. 38 - 39.
      26. "Памятники русского права". Вып. 3. М. 1955, стр. 346.
      27. Там же. Вып. 4. М. 1956, стр. 233.
      28. Там же. Вып. 6, М. 1957, стр. 19 - 21.
      29. Можно заметить, что состав собрания, участвовавшего в обсуждении законодательных актов, перечисляют не только судебники, но и деяния церковных соборов. Вопросы на Стоглавом соборе, являющемся, так сказать, современником мнимого собора 1550 г., были обращены "к преосвященному Макарию митрополиту московскому всея Руси и ко всему священному собору" (см. "Стоглав", стр. 19), приговоры церковных соборов 1580 и 1584 гг. тоже сообщают данные о том, какой круг лиц принимал участие в составлении Уложений (Собрание государственных грамот и договоров. Далее: СГГ и Д). Ч. I, N 220, стр. 583 - 588; N 202, стр. 592, 593.
      30. С. О. Шмидт. Соборы середины XVI в., стр. 73.
      31. Собор 1549 г., разумеется, при строгом подходе не соответствует критериям соборной практики более позднего времени. Дело здесь не только в том, что он был неполным (отсутствовали представители посада), но и в том, что процедура обсуждения вопросов существенно отличалась от процедуры последующих соборов. Тем не менее мы относим собор примирения к земским соборам на том основании, что на нем все же присутствовали представители "земли". Институт земских соборов в это время еще только зарождался и не оформился.
      32. "Полное собрание русских летописей" (далее: ПСРЛ). Т. 13, ч. 1, стр. 154, ч. 2, стр. 455.
      33. Там же, Т. 21, стр. 638.
      34. С. О. Шмидт. Соборы середины XVI в., стр. 71.
      35. ПСРЛ. Т. 14, стр. 45, 49; "Повесть временных лет". Т. I. М. -Л. 1950, стр. 112, 141; В. Т. Пашуто. Голодные годы в Древней Руси. "Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1962". Минск. 1964, стр. 64; А. С. Орешников. К истории начального летописного свода. "Труды" Московского государственного историко-архивного института. Т. 16. М. 1961.
      36. Согласно его мнению, митрополит Макарий должен был болеть в течение 5 - 6 месяцев, ни больше, ни меньше. В ноябре - декабре в Москве находились "многие церковные иерархии, в это же время царь простил князей М. В. Глинского и И. И. Турунтая Пронского", пытавшихся совершить измену. Всем этим событиям можно дать самую разнообразную интерпретацию, но С. О. Шмидт учитывает единственную, а именно ту, которая кратчайшим путем ведет к открытию нового земского собора в ноябре - декабре 1547 года.
      37. С. О. Шмидт. Продолжение Хронографа редакции 1512 г. "Исторический архив". Т. VII. М. 1951, стр. 297, 298.
      38. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 9.
      39. См. И. Забелин. Домашний быт русских царей. Ч. 2. М. 1915, стр. 4, 5.
      40. Там же. Ч. 1. М. 1862. стр. 298 и сл.
      41. "Памятники русского права". Вып. 4. М. 1956, стр. 576, 577.
      42. С. О. Шмидт. К истории земской реформы (собор 1555/56 гг.).
      43. Нам представляется, что разгадку содержания миниатюр С. О. Шмидт наметил при интерпретации второй из них. Изображение на ней ларя с деньгами должно символизировать тот факт, что царь вместе с боярами обсуждал финансовые вопросы, "Вероятнее всего, - пишет автор, - что миниатюра изображала заседание Боярской думы, формулировавшей соответствующий законодательный акт" (С. О. Шмидт. К истории земской реформы (собор 1555/56 гг.), стр. 128). Символический характер имеет третья миниатюра. Подобного ее значения не исключает и С. О. Шмидт, когда пишет: "Изображение воинов могло означать и участие их в заседании (подобно тому, как "воины" участвовали в соборах рубежа 40 - 50-х годов XVI в.) и то, что обсуждался вопрос о военной службе" (там же, стр. 130). Однако, ссылаясь на свидетельства источников XVII в., он все же склоняется к выводу, что изображенные воины являлись участниками земского собора. С этим наблюдением трудно согласиться.
      44. Эта миниатюра опубликована в монографии А. А. Зимина "Реформы Ивана Грозного", стр. 169. Под миниатюрой надпись: "Заседание Боярской Думы - приговор об ограничении местничества в 1550 г.".
      45. См. там же, стр. 327.
      46. См. также миниатюру с заседанием земского собора 1613 г. "Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в.". М. 1955, стр. 363.
      47. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 123.
      48. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI века, стр. 16 - 17.
      49. Н. И. Костомаров в специальном исследовании о земских соборах относился, на наш взгляд, скептически к идее интерпретации обращения царя из Александровой слободы как обращения к участникам собора: "Это, конечно, не был земский собор в его форме" (Н. И. Костомаров. Собр. соч. Кн. 8, т. XIX. СПБ. 1906, стр. 186). Именно так понял вывод Н. И. Костомарова В. Латкин, когда, опираясь на его разыскания, писал: "Назвать это обращение к народу земским собором нельзя, так как выборных от городов в Москве в то время не было, и Иван объяснялся с одними москвичами..." (В. Латкин. Земские соборы древней Руси, их история и организация в связи с западноевропейскими представительными учреждениями. СПБ. 1885, стр. 80). Формулировка Н. И. Костомарова, видимо, не отличается четкостью, двусмысленна. А. А. Зимин, ссылаясь на этот же текст Н. И. Костомарова, писал: "Весть о том, что царь "государьство свое отставил", была сообщена московскому населению 3 января, как это еще предположил Н. И. Костомаров, на импровизированном заседании земского собора" (А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 131).
      50. См. В. Б. Кобрин. Источники для изучения численности и истории формирования опричного двора. "Археографический ежегодник за 1962 год". М. 1962.
      51. Генрих Штаден. О Москве Ивана Грозного. Л. 1925, стр. 86.
      52. "Из-за мятежа" кого, Штаден не сообщает. С. О. Шмидт склонен полагать, что Штаден имел в виду выступление народных масс. Он пишет, что в 1564 г. "тревога охватила не только правительственные верхи. Появилась угроза народных волнений", что Грозный чувствовал себя в Александровой слободе "в большей безопасности и от фрондеров-оппозиционеров и от возбужденного московского посада" (С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 138, 143, 144). Прав, на наш взгляд, А. А. Зимин, когда под "мятежом" подразумевает выступление бояр против намерения царя учредить опричнину (см. А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 130. Примечание 1).
      53. вот что они писали: "В 1566 г. (надо - 1564. - Н. П.) в воскресенье после дня св. Николая решил великий князь по свойственной ему подозрительности либо по дьявольскому наваждению и тиранскому своему обыкновению сообщить всем духовным и светским чинам следующее: он хорошо знает и имеет определенные известия, что они не желают терпеть ни его, ни его наследников... После этого сложил он с себя в большой палате царскую корону, жезл и царское облачение в присутствии представителей всех чинов... Четырнадцать дней спустя после этих событий приказал он всем духовным и светским чинам явиться в девять часов в церковь Богородицы, где митрополит должен был совершить богослужение". Описывая эти события, Таубе и Крузе употребляют понятие "сословия", когда сообщают, что царю в Александрову слободу послали ответ "митрополит и представители сословий" ("Русский исторический журнал", 1922, N 8, стр. 31 - 32).
      54. С. О. Шмидт. Исследования по социально-политической истории России XVI века, стр. 17.
      55. "Бояре же и околничие и дети боярские и все приказные люди, и священнический и иноческий чин, и множество народа слышав таковая, что государь гнев свой и опалу на них положил и государьство свое отставил, они же от многаго захлипания слезного перед Офонасием митрополитом всеа Русии и перед архиепископы и епископы и перед всем освященным собором присили умилостивить царя и снять с них опалу" (ПСРЛ. Т. 13, ч. 2, стр. 392, 393).
      56. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 124.
      57. ПСРЛ. Т. 13, ч. 2, стр. 392.
      58. С. О. Шмидт прав в одном: грамота действительно адресована "прежде всего гостям и купцам", но не потому, что они являлись участниками собора, а вследствие того, что посад, городское население всегда в глазах правительства ассоциировались с "лучшими" "первостатейными людьми", которыми являлись гости и купцы. Не случайно "чины" верхушки горожан названы поименно (гости и купцы), а остальное население охарактеризовано как безликая масса: "ко всему православному крестиянству града Москвы".
      59. ПСРЛ. Т. 13, ч. 2, стр. 395.
      60. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 130. Впервые обратил внимание на этот текст А. А. Зимин. См. его статью "Митрополит Филипп и опричнина". "Вопросы истории религии и атеизма". Сб. II. М. 1963.
      61. Р. Г. Скрынников. Введение опричнины и организация опричного войска в 1565 году. "Ученые записки" Ленинградского педагогического института. Т. 278. Л. 1965, стр. 8.
      62. Там же, стр. 10.
      63. Там же.
      64. Наконец еще один довод, хотя и косвенный, не следует игнорировать при отклонении предположения о созыве земского собора накануне опричнины. Речь идет о дипломатических документах того времени и переписке Грозного с Курбским. Известно, что московская дипломатия всячески скрывала от внешнего мира факт учреждения в стране опричнины. Однако внешне события, связанные с установлением опричнины, такие, как отъезд царя в Слободу, казни, проживание Грозного вне стен Кремля, не могли оставаться незамеченными за пределами Русского государства, и Посольский приказ не считал возможным начисто отрицать эти общеизвестные факты, предписывая своим дипломатическим агентам давать соответствующие объяснения (П. А. Садиков. Очерки по истории опричнины. М. -Л. 1950, стр. 66 - 68). Среди внешних проявлений опричнины едва ли не замеченным за границей оказался бы и созыв земского собора, к нему, естественно, было бы приковано внимание иностранных государств. Между тем посольские наказы не запечатлели никаких следов подобного интереса. Никаких упоминаний о созыве земского собора нет и в переписке Курбского с Грозным. Вряд ли от внимания Курбского, хорошо осведомленного о том, что делалось в это время в Москве, мог ускользнуть факт созыва земского собора, утвердившего опричнину, против которой столь решительно выступал князь.
      65. "Того же лета, месяца июня в 28 день царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии говорил со князем Володимером Ондреевичем и с своими богомолци с архиепископы и епископы... и с архимандриты и игумены и со всем еже освященным собором, и со всеми бояры и с приказными людми, да и со князми и з детми боярскими и з служилыми людми, да и з гостми и с купци и со всеми торговыми людми" о продолжении войны с Ливонией. "И князь Володимер Ондреевич, и архиепископы и епископы все соборне, и царевы и великого князя бояре и приказные люди, и князи и дети боярские, и гости и купцы и все торговые люди приговорили, что царю и великому князю Ливонские земли городов полскому королю никак не поступатися и за то крепко стояти. На том архиепископы и епископы и архимандриты и игумены к приговорному списку руки свои приложили, а бояре и приказные люди и князи и дети боярские и гости и купци на своих речех государю крест целовали" (ПСРЛ. Т. 13, ч. 2, стр. 402 - 403).
      66. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 127. Заметим, что "все торговые люди" - далеко не то же, что "все гражане града Москвы".
      67. Там же, стр. 126.
      68. Р. Г. Скрынников. Введение опричнины и организация опричного войска в 1565 году, стр. 10.
      69. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 144.
      70. Д. Горсей. Записки о Московии XVI века. СПБ. 1909, стр. 28.
      71. Прослышав о продвижении Девлет Гирея к Москве, Грозный сначала направился навстречу ему в Серпухов, а оттуда поспешил, минуя Москву, к Ярославлю, то есть находился все время в переездах, метался из одного города в другой. Возвратившийся в выгоревшую Москву царь был озабочен тем, как очистить столицу от мертвых тел. Окрестности города и вся территория к югу от него были опустошены крымцами. В этих условиях "царской совет" мог состоять, видимо, из ближайшего окружения, сопровождавшего царя в дни бегства его и от Серпухова и на север от столицы. Подробности о переездах царя см. А. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного, стр. 453 - 458.
      72. Еще Н. И. Костомаров заметил, что записки Горсея являются не дневником, а "воспоминаниями старика о прошлом", что "его сочинение не изъято от важных ошибок", что "многое у него должно было стереться из памяти, многое исказиться". И действительно, даже при беглом знакомстве с записками Горсея легко обнаруживаются мелкие и крупные неточности, нарушение хронологической последовательности при изложении событий и т. д. Если к этому прибавить, что Горсей в тексте, на который ссылается В. И. Корецкий, нигде не пишет о земском соборе, и учесть неточность русского перевода, отмеченного английским историком Е. Халбертом (кстати, оспаривающим систему доказательств В. И. Корецкого о созыве земского собора в 1575 г.) (см. Elert Hulbert. The Zemscie Sobor of 1575 a mistake of translation. "Slavik review", Baltimore, 1966, June, vol. 25, N 2, pp. 320 - 322), то к свидетельствам Горсея и их интерпретации В. И. Корецким следует отнестись весьма осторожно.
      73. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всея Руси".
      74. И. И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. III. СПБ. 1903, стлб. 647 - 649.
      75. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины, стр. 35.
      76. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всея Руси", стр. 149.
      77. См. С. М. Каштанов. Грамоты Московского Симонова монастыря как источник для изучения вопроса об отмене тарханов в 1575 - 1576 годах. "Исследования по отечественному источниковедению". М. -Л. 1964, стр. 502 - 503; его же. К вопросу об отмене тарханов в 1575/76 гг. "Исторические записки", т. 77, стр. 224, 234 - 235.
      78. СГТ и Д. Ч. 1, NN 200, 202.
      79. См. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и частичное возрождение опричнины, стр. 36.
      80. Д. Горсей. Указ. соч., стр. 31.
      81. С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 145.
      82. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 16.
      83. СГГ и Д. Ч. 1, N 200, стр. 585.
      84. М. Н. Тихомиров. Указ. соч., стр. 17 - 19; Л. В. Черепнин. Указ. соч., стр. 101 - 102.
      85. Г. Котошихин. О России в царствование Алексея Михайловича. СПБ. 1906, стр. 126.
      86. Там же, стр. 4, 5.
      87. "Материалы по истории СССР". Т. II. М. 1955, стр. 87.
      88. "По преставлении царя Ивана Василиевича приидоша к Москве изо всех городов Московского государства и молили со слезами царевича Федора Ивановича, чтобы не мешкал, сел на Московское государстве и венчался царским венцом". В. ответ на это обращение "государь не презре моления" и "венчался царским венцом зскоре после по преставления отца своего царя Ивана Василиевича" (ПСРЛ. Т. 14, стр. 35). Близок к изложенной версии текст Псковской первой летописи: "Поставлен бысть на царство царем, на Вознесения в день, Федор Ивановичь митрополитом Дионисием и всеми людми Руския земли" (ПСРЛ. Т. 4, стр. 320).
      89. В. О. Ключевский. Состав представительства на земских соборах древней Руси. "Опыты и исследования". Первый сборник статей. Птрг. 1918, стр. 408 - 409.
      90. См. Л. В. Черепнин. "Смута" и историография XVII в. "Исторические записки", т. 14.
      91. ПСРЛ. Т. 14, стр. 35.
      92. Там же, стр. 50.
      93. Там же, стр. 69, 129.
      94. "Отец наш... меня, сына своего Феодора, при себе еще и после себя благословил царством и великим княжеством... и велел мне стати на то на царьство и на великое княжество и помазаться и венчатися царским венцем". В ответной речи царю митрополит подтвердил волю Ивана IV (СГГ и Д. Ч. 2, N 51, стр. 75 - 76).
      95. "Дополнение к Актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею" Т. 1. СПБ. 1846, стр. 241.
      96. "Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею императорской Академии наук". СПБ. 1836. Т. II, стр. 105.
      97. СГГ и Д. Ч. 3, NN 2 и 3, стр. 7.
      98. Однако, несмотря на это, Горсей допустил ошибки и при описании венчания на царство Федора Ивановича.
      99. Д. Горсей. Указ. соч., стр. 109.
      100. Там же, стр. 110.
      101. "Около четвертого мая созвана была дума, в которую собрались митрополит, архиепископы, епископы, настоятели и главнейшие лица из духовенства вместе со всеми боярами. На этой думе постановлены были многие решения, до моего предмета не относящиеся; но, главное, назначено было время торжественного венчания нового царя" (Еремей Горсей. Путешествия в Московию. М., 1907, стр. 47, 48).
      102. В отношении использования свидетельств иностранцев С. О. Шмидт высказал совершенно правильное замечание: "Строго критического подхода требуют и иностранные известия о соборах XVI века. Нельзя забывать, в частности, что иностранные авторы для характеристики русской действительности использовали привычные им зарубежные понятия и термины и, не зная по-настоящему России, применяли их нередко к явлениям, в лучшем случае лишь внешне сходным с явлениями зарубежной жизни" (С. О. Шмидт. К истории соборов XVI в., стр. 122). Но этим предостережением не руководствуется прежде всего сам С. О. Шмидт, причисливший к соборам некоторые совещания только на основании того, что о них свидетельствовали иностранцы, которые не знали "по-настоящему России" и "для характеристики русской действительности использовали привычные им зарубежные термины".
      103. Там же, стр. 123.
      104. Там же, стр. 124.
      105. Там же, стр. 133.
      106. Там же, стр. 137.
      107. Там же, стр. 143.
      108. "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II. М., 1966, стр. 203.
    • Назаров В. Д. Тайна челобитной Ивана Воротынского
      By Saygo
      Назаров В. Д. Тайна челобитной Ивана Воротынского // Вопросы истории. - 1969. - № 1. - С. 210-218.
      1. О Руси XVI века и великих московских пожарах
      Одной из самых драматичных эпох в истории России было время последних Рюриковичей. Это была пора, когда на необозримой равнине Восточной Европы стремительно вырастало и мужало мощное централизованное государство. Новое рождалось в мучительной борьбе, яростном столкновении идей, сложном переплетении человеческих судеб. Под стать эпохе были и многие люди того времени - натуры деятельные, сильные в своих достоинствах и пороках, глубоко противоречивые. Немало еще неясного для нас скрыто в глубинах XVI столетия: многие вопросы социально-экономического развития, политической борьбы, общественной идеологии пока не имеют исчерпывающего и однозначного ответа. А причина не только в сложности самих событий. Слишком мал и ограничен круг сохранившихся источников. Особенно скудны они там, где историк пытается восстановить пеструю ткань политических коллизий. Большинство таких материалов погибло в дни московских пожаров: в 1571 г., в дни осады столицы войсками крымского хана, в эпоху смуты начала XVII века. Особенно катастрофичным был летний пожар 1626 г., когда, говоря словами автора "Нового летописца", "и двор государев и патриарш, и в приказех всяких дела погореша... в Китае1 и в Кремле не осталося ничего: не токмо дворы, и церкви Божий погореша...". Ученым приходится лишь гадать, сколь неоценимые свидетельства жизни наших предков превратились в пепел. Вот почему так важен каждый неизвестный документ XVI столетия, тем более эпохи Василия III (1505 - 1533 гг.). Ведь источники по истории удельных княжеств, существовавших тогда в Русском государстве, крайне редки, каждый из них уникален. И вот перед нами неизвестная ранее исследователям челобитная служилого удельного князя И. М. Воротынского Василию III. Прочитаем же ее2:
      "[Госу]дарю великому князю Василью Ивановичю всеа Русии [хо]лоп твой, Иван княж Михайлов сын Воротынского, челом бьет. Пожаловал еси, государь меня, своего холопа, своим жалованьем, городищем Старым Одоевским да и землицею ж еси государь посацкою мене ж, своего холопа, пожаловал. Да смиловался еси, пожаловал то городище и за[рубить] велел, и твоим, государь, здоровьем и жалованьем город зарубили. И ты, государь, пожаловал меня, своего холопа, в Старом Одоеве своим жалованьем своими двемя жеребьи, да княж Петровским жеребьем Семеновича, да моим, государь, жеребьем меня, холопа своего, пожаловал же. И ныне, государь, в Старом Одоеве людишка мои летовали, а ни один, государь, мой человек ни одного загона земли не вспахал, ни сена не укосил. Князь Василей, государь, Семенович з братаничи [и] не дадут мне ничего, все велят ведать на себя, опричь, государь, твоего жалованья княж Петровского жеребья Семеновича. И ты бы, государь, пожаловал смиловался, велел нам разделить, чем еси, государь мой, меня пожаловал, своего холопа, в Старом Одоеве. И мне бы то, государь, твое жалованье было ведомо, и яз, государь, холоп твой, то твое жалованье и знаю. А нынече, государь, князь Василей Семенович з братаничи не дадут мне ничего. А не пожалуешь, государь, нынече, не велишь нам своего жалованья разделити, а дале, государь, на меня, на твоего холопа, зайдет тво[а] государьская служба. А мне, государь, еше твое жалованье неведомо, что мне твое жалованье ведати в Старом Одоеве. А людишка мои, государь, опять сядут в городе на стене, а землицы, государь, ни одного загону не ведают, что вспахать. И ты бы, государь, пожаловал, смиловался, велел нам нынече свое жалованье разделити. А сам есми тобе своему государю, о том деле не смел побити челом, потому что по греху нашему на тебя, государь, дела зашли великие, да еще, государь, по греху по нашему кручиновати. А не пожалуешь, государь, нынече, не велишь нам разделити своего жалованья, а князь Василей, государь, Семенович ежочас говорит мужикам, а говорит, государь, им так, что мне, твоему холопу, в Старом Одоеве нет ничего, ни одного загона земли, опричь одной стены города. Потому, государь, никакое человек нейдет. А меня, государь, твоего холопа, никакое человек не слушает ни в чем. И ты бы, государь, пожаловал, смиловался, велел нам нынече свое жалованье разделити, а яз тебе, государю, холоп твой челом бью. А у подлинной отписки назади пишет: Дал Шигоня от Воротынского с человеком с Ноздрею, наехал великого государя князя в Олександровском. На отписке ж помечено: Велел князь великий ко князю Ивану отписать, что посла[ть] хочет деловщика рано на весне"3.
      2. "На отписке ж помечено"
      Новый документ подобен глубокому колодцу: его трудно сразу исчерпать до дна. Но прежде чем пить воду из источника, мы узнаем, чиста ли она. Так и с документом. Нельзя извлекать из него неизвестные факты, не установив, подлинник ли в наших руках или список. Грамота сама поторопилась разъяснить возникший вопрос: "А у подлинной отписки назади пишет". Итак, перед нами копия. Но копии бывают разные. В конце XVII в. многие дворяне, тщась доказать свою знатность, подделывали не только списки с якобы утерянных или погибших актов. Они фабриковали даже "подлинники", привешивая к баснословным фальшивкам настоящие печати. Князьям Воротынским незачем было подтверждать свое происхождение. Они вели свой род от "самого" Рюрика. Да и содержание челобитной совсем не об этом повествует. Но мало ли могло быть причин для подделки документа? Ведь, судя по почерку, список челобитья князя Ивана был написан в первой половине XVII столетия, то есть через век после смерти и автора грамоты и ее адресата. Конечно, знай мы обстоятельства, при которых была скопирована челобитная Ивана Михайловича, никаких проблем не возникло бы. Но они неизвестны. Не знаем мы, когда, как и откуда попала эта склейка4 столбца в собрание акад. Н. П. Лихачева (1862 - 1936), великого знатока и собирателя памятников древнерусской письменности. Однако приглядимся повнимательней к документу. Почерк его изящен и профессионален, в тексте нет исправлений; стиль челобитной уступает в этом почерку списка: князь Иван, конечно, больше привык действовать мечом, чем пером. Уже это намек на то, где копировался подлинник. Скорее всего в каком-либо московском приказе профессиональным писцом. Как он внимателен к своей работе: ни одной помарки; придирчиво отмечает, как расположены в подлиннике пометы (помета о доставке к великому князю - "назади пишет"); специально выделяет текст резолюции Василия III ("на отписке ж помечено").
      Действительно, таков внешний вид сохранившихся подлинных челобитных и отписок в Москву XVI века. И именно московский подьячий, боявшийся букву пропустить в установившемся формуляре документов (а то ведь и "бит будет нещадно" за промашку), должен был так точно и чисто снять копию. За подлинниками промедления не было: еще в 1614 г. в архиве Посольского приказа хранились "в связке списки судные Воротынских князей и Одоевских, старые, при великом князе Василье Ивановиче". А все, даже "великие" судные дела начинаются с маленьких челобитных. Итак, внешний вид грамоты не позволяет нам усомниться в реальности самого челобитья князя Ивана. Но форма есть форма. Каково содержание документа? Может статься, что оно полностью расходится с тем, что известно по другим источникам. Да к тому же, действительно ли так важна наша грамота? Рюриковичей на Руси было немало. Иван Грозный съязвил в ответе князю Андрею Курбскому, что одних ярославских князей у него под рукой "не одно сто". Кто они такие, князья Воротынские?
      "Бывали на нас опалы от прежних государей, но правительства с нас не снимали". Так говорил при царе Михаиле Романове внук и тезка нашего челобитчика, говорил с полным знанием дела и не без чувства меланхолической гордости. Действительно, с того момента, как князь Иван Воротынский около 1487 г. счел выгодным вместе "со всей отчиной" перебраться под грозную руку московского великого князя, Воротынские стояли у самого кормила власти. Про Ивана Михайловича дельцы Посольского приказа припоминали в конце XVI в., что он был почтен высоким титулом "государева слуги". В русской армии он постоянно получал высокие командные должности. Об этом сообщают разрядные книги, где записывались такие назначения. Старший его сын, Владимир, состоял в правительственном кружке Ивана Грозного 50-х годов, так называемой "Избранной Раде". Но особо прославился другой отпрыск князя Ивана, Михаил, унаследовавший от отца почетное звание "государева слуги и боярина". Яростный полемист Ивана IV князь Курбский называл Михаила "победоносцем и оборонителем... преодолителем славным". Сын Михаила Иван, автор вышеупомянутой меланхолической сентенции, жил и действовал в эпоху Смутного времени тоже далеко не на последних ролях, так что "правительства" с Воротынских и вправду "не снимали".
      Но и потерпеть от венценосных властителей им пришлось немало. Князь Иван, автор челобитья, трижды подвергался государевой опале. Из последней он уже не вернулся. Дело было летом 1534 г., вскоре после смерти Василия III, чья молодая вдова Елена Глинская рьяно укрепляла свою власть. Еще в декабре 1533 г. был заточен родной брат Василия III князь Юрий; летом 1534 г. был "пойман" дядя Елены князь Михаил. Владимира Воротынского подвергли позорному наказанию: "водячи по торгу, его пугами били". Затем всю семью (отца и трех братьев) сослали на далекое Белоозеро. Там через год, 21 июля 1535 г., под неприветливым северным небом и окончил свои земные странствия князь Иван. Похоронен он был в Троице-Сергиевом монастыре. Впоследствии прихотливая судьба его сыновей и внуков определила место родового склепа Воротынских в Кирилло-Белозерском монастыре. Князь Михаил унаследовал от отца не только титул, но и его судьбу. Дважды после 1534 г. не по своей воле отправлялся он в знакомое место. Первый раз Михаил в 1562 г. (также "семейно") был сослан на Белоозеро под строжайший надзор. Из третьей ссылки он, как и отец, не вернулся. Умер, правда, он по дороге, под Кашином. Человеку преклонных лет оказалось невозможным перенести последнюю царскую милость: Иван Грозный приказал "жещи огнем" его и собственноручно подгребал "углия горящие жезлом своим". Отошли в прошлое утехи кровавого царя, никто не пытал огнем сына Михаила князя Ивана, но и ему немало пришлось вытерпеть на своем веку: не раз отправляли его на воеводства в дальние города, отстраняли от "великих дел", не раз он "сиживал за приставы".
      Впрочем, во всем этом судьба Воротынских не оригинальна. Мало ли было других, сгрудившихся вокруг престола в дни фавора и коротавших темные опальные ночи в нетерпеливом ожидании прощения и нового возвышения? Но имеется одно важное отличие: князья Воротынские не просто "государевы слуги и бояре". Они были удельными князьями, сидевшими на своих родовых прародительских вотчинах. Владения их были обширны и располагались в верховьях Оки. Именно там, на юго-западном пограничье Московской земли, до 70-х годов XVI в. сохранялись уделы потомков Рюрика и Гедимина - князей Воротынских, Одоевских, Трубецких, Масальских. Известно же о внутренней жизни этих "полугосударств" очень мало. Каковы были отношения удельных властителей между собой? Какую политику вели по отношению к ним московские правители? Наконец, почему последние так долго "терпели" верховские уделы? Поищем ответы в тексте челобитной. Но грамота не имеет даты, а Василий III правил долго, целых двадцать восемь лет. Когда же Иван Михайлович сочинил свое челобитье?
      3. Как князь Иван целовал "святой крест"
      Случилось это в феврале 1525 г., и церемонию устроили весьма торжественную. Перед гробом уже признанного святым митрополита Петра в присутствии высших церковных иерархов с живым митрополитом Даниилом во главе (далеко не святым в своих деяниях) князь Воротынский "побил челом в винах" Василию III, а тот, как водится, милостиво его простил. Вот тут-то князь Иван и целовал "святой и животворящий" крест за себя и сыновей, клятвенно обещаясь не отъезжать в Литву, не поддерживать тайных сношений с великим князем Литовским, не вступать в союз с внутренними врагами, не разглашать услышанного на Думе. Тогда же ему вернули и удел, А в опалу князь Иван попал еще в начале 1522 года. Лето 1521 г. выдалось тяжелое: неожиданный набег крымских и казанских татар оказался успешным. Отряды татар дошли до окрестностей Москвы, оставляя за собой обезлюдевшие пепелища сел и городов. Василий III под благовидным предлогом сбора войск переждал опасное время в Микулине на Волоколамщине и слал оттуда грозные предписания воеводам. Но и те предпочли отсиживаться с войсками в Серпухове и Кашире. Вполне понятно, нужны были виновные. Их, конечно, нашли, а среди таких виноватых оказался и Иван Михайлович. Наказание было скорым: 17 января князь Иван в числе других воевод "был пойман", а его удел конфискован. Но имеет ли все это какое-либо отношение к нашей грамоте? Да, и самое прямое. Вспомним, как Воротынский перечисляет вновь пожалованные ему доли в Одоеве: жеребий князя Петра Семеновича (это князь Одоевский), два жеребья Василия III и, наконец, "свой жеребий", то есть находившийся в его уделе до опалы. Итак, первое уточнение: челобитную князь Иван писал после февраля 1525 года. Но, может статься, не один раз терял он в годы правления Василия III "отчину" и соответственно получал назад? Ведь привел же зимой 1531 г. дьяк Афанасий Курицын Воротынского и других воевод "в опале" из Тулы в Москву? Однако в источниках нет упоминаний о конфискации удела на этот раз, да и гнев государев прошел быстро: уже в августе 1531 г. Иван Михайлович командовал ратью в Одоеве. Других же опал на князя Ивана при Василии III не было.
      4. Где и почему "кручиновал" Василий III в 1525 году?
      Зачем же, собственно говоря, нужно нам знать это? А вот зачем. Иван Михайлович не осмелился лично подать челобитную великому князю, так как "по греху нашему на тебя, государь, дела зашли великие". Из-за них-то и изволил Василий III "кручиновати". "Грехи" подданных, в том числе и Воротынского, - это, конечно, обязательный трафарет: не сам же великий князь согрешил. Допустить подобной "бестактности" Иван Михайлович в челобитье не мог. Значит, надо поискать в событиях 1525 г, такие, какие, говоря словами князя Ивана, можно назвать "великими" и ввергнувшими в печаль самого московского правителя. Далее, копиист грамоты сохранил важную для нас деталь: челобитную Василий III получил, находясь в Александровском. Следовательно, нужно установить, в какие месяцы 1525 г. был великий князь в своем подмосковном селе. Любимейшая в будущем опричная резиденция Ивана IV, мрачный скит монашествующих молодцов, Александровская слобода была основана Василием III около 1514 года. Не в пример другим, менее "значительным" событиям московские летописцы тщательно записывали "богомольные походы" московских правителей по окрестным и дальним монастырям, их выезды "на потеху" в подмосковные села. Судя по летописям, Василий III побывал в Александровском осенью 1528 и 1532 гг., если учитывать только поездки после 1524 года. Но никаких "великих дел" ни в 1528, ни в 1532 гг. те же летописи не называют. Был ли московский князь в Александровском в 1525 году? Да, свидетельствует далекий от официальных и полуофициальных летописей иной источник, так называемая "Выпись о втором браке" Василия III. Возникает, однако, вопрос: а можем ли мы доверять этому полемическому сочинению, первые две части которого столь явно враждебны московскому государю, ибо в них резко осуждается развод Василия III с первой женой? Следует еще учесть, что "Выпись..." возникла, по крайней мере, через два с лишним десятилетия после описываемых событий. Некоторые же исследователи вообще склонны относить ее к последним годам правления Ивана IV или даже к концу XVI века. К тому же автор "Выписи..." в одном случае заведомо неточен: соборный суд над князем-иноком Вассианом Патрикеевым, главой церковной партии нестяжателей, он вместо 1531 г. отнес к 1525 г. и связал его с осуждением развода и второго брака Василия III, чего в действительности, видимо, не было.
      И тем не менее "Выпись..." во многих отношениях достоверна. Ученые уже установили, что за редким исключением все упоминаемые в ней лица (русские и греческие церковные иерархи, государственные деятели, дипломаты, дьяки) жили и действовали именно тогда. Вот один пример: активным участником событий осени 1525 г. "Выпись..." называет коломенского епископа Вассиана Топоркова, который был посвящен в этот сан только 2 апреля 1525 года. Более того. Неофициальный летописец и документальные источники подтверждают сведения "Выписи..." о пребывании Василия III в Александровском. В частном "Постниковском" летописце отмечено: "Тое же осени сентября в 10 день ездил князь великий в объезд и приехал на Москву в лето 7034-го (то есть в 1525 г.) ноября в 10 день..."5. Пометы на указных грамотах уточняют маршрут поездки Василия III. Грамоты, направленные великим князем в адрес представителей центрального и местного управления и запрещавшие взимать с крестьян из вотчин Троице-Сергиева монастыря в Боровском уезде некоторые пошлины, были выданы 27 сентября в Воздвиженском, дворцовом селе. Располагалось оно на Переяславской дороге, в 12 верстах от монастыря и в 52-х - от Москвы. В XVI - XVIII вв. в Воздвиженском находился последний, если считать от Москвы, "путный" (то есть путевой) дворец московских государей по дороге к Троице. Значит, Василий III находился в Александровском или в середине сентября (если думать, что грамоты в Воздвиженском он подписывал на обратном пути в Москву, причем 25 сентября, день кончины Сергия Радонежского, он пробыл в Троицком монастыре), или же в октябре 1525 г. (если считать, что свои распоряжения в Воздвиженском он отдавал, направляясь из Москвы в Троицу, а затем в Александровское). Направился же в "объезд" великий князь по причине предстоящего развода с первой женой. Как свидетельствует "Выпись...", после неоднократных бесед с митрополитом Даниилом по этому поводу Василий III удалился в Александровское, вызывая туда для совета своих приближенных. В начале ноября, еще до возвращения Василия III в Москву, Соломонию Сабурову, его первую супругу, постригли в монахини.
      Но как быть с официальными летописями? Почему в них ничего не говорится об этой поездке великого князя? Вероятно, по той же самой причине, из-за которой князь Иван Михайлович предпочел не появляться лишний раз перед глазами "удобеподвижного на опалы" правителя: из-за "великих дел" - а их в том памятном году хватало. Почти одновременно с прощением Воротынского в феврале 1525 г. шли два процесса, вызвавшие немалое смущение, умов в Москве. Соборный церковный суд осудил ученейшего и знаменитейшего Максима Грека, деятельность которого долго еще вызывала в стране страстные споры. Но еще важнее был другой, первый документально нам известный чисто политический процесс: расследовалось дело Ивана Берсеня Беклемишева, дьяка Федора Жареного и иных участников их кружка. Неслыханная новость: членами кружка осуждались и внутренняя и внешняя политика государя! Наказание было скорым и "правым": Берсеню отсекли слишком "заумную" голову, а Федору "вырезали язык", подвергнув затем беспощадной экзекуции батогами. "Всяких непотребств" он, если бы и захотел, произнести теперь не мог. Самое тревожное, однако, заключалось в том, что с оппозиционным кружком косвенно оказалась связанной сама великая княгиня Соломония, конечно, уже догадывавшаяся о намерениях Василия III развестись с ней. За участниками процесса вырисовывалась и фигура родного брата Василия III, дмитровско-кашинского удельного князя Юрия, следующего по старшинству сына Ивана III. Именно при его дворе служило большинство ближайших родственников Берсеня Беклемишева. Бездетный брак Василия III сулил князю Юрию радужные перспективы на занятие московского престола после смерти брата. Вполне понятно, что намечавшийся развод московского государя явно не соответствовал его интересам.
      Не принесли Москве облегчения весна и лето. Ожидали нового татарского набега и в предвидении его заложили каменную крепость в Коломне. Летом же страну постигло страшное стихийное бедствие. По скупому, но выразительному известию летописи, "бысть засуха велика от Троицина дни до Успениа святой Богородицы, и мгла бысть велика четыре недели, солнца и луны не видеша". Где засуха, там и пожары, а в недалеком будущем маячил призрак массового голода. Вот в такое-то тяжелое время и поразил "добродетельных" подданных московский государь своей экстравагантностью: насильственным пострижением своей первой супруги и скандально быстрой, всего через два с небольшим месяца женитьбой на новой избраннице, княжне Елене Глинской. Конечно, несколько позже Иван Грозный уже приучил жителей Руси не слишком удивляться быстротечности семейных уз венценосных властителей: за двадцать три года после смерти его первой жены, Анастасии Романовой, он сменил шесть "подруг жизни". Его старший сын, понуждаемый родителем, успешно следовал примеру, хотя слегка и поотстал: только трижды успел он сводить под венец своих избранниц, пока гнев Ивана IV не обрушился на его голову в прямом смысле этого слова. Многие женские монастыри были "облагодетельствованы" невольным пребыванием в их стенах бывших цариц и великих княгинь. Но тогда, в эпоху Василия III, это было еще новостью. Нетрудно представить, какое смятение умов должно было вызвать решение великого князя о насильственном заточении в монастырь своей супруги; в какой сложный клубок переплелись личные, фамильные и общеполитические интересы придворных партий. Отзвуки этой борьбы дошли до народных масс:
      Уж что это у нас в Москве приуныло,
      Заунывно в большой колокол звонили?
      Уж как царь на царицу прогневился,
      Он ссылает царицу с очей дале,
      Как в тот ли во город во Суздаль,
      Как в тот ли монастырь во Покровский...
      Понятно теперь, почему все московские летописи так скупы известиями за 1525 г.: сюжет был весьма "неудобен". За подробности можно было и язык потерять. Не будем касаться здесь в деталях развода и второго брака Василия III. Скажем только, что великому князю было из-за чего "кручиновати" в сей достопамятный год, и "великих дел зашло на него" немало. Итак, второе уточнение: челобитную князя Ивана Василий III получил или в середине сентября или в октябре 1525 г., а незадолго до того (за месяц - полтора) Иван Михайлович с немалым, видимо, трудом составлял ее текст.
      5. Когда умер князь Петр Одоевский?
      Но, может быть, в челобитной есть какие-то косвенные указания, которые решительно расходятся с нашей датировкой? Проверим текст. Начнем с князей Одоевских. На них-то и жалуется великому князю Воротынский. В 1525 г. действительно были живы Василий Семенович Одоевский и его "братаничи" (то есть племянники), сыновья Ивана, старшего брата князя Василия. Они постоянно упоминаются в Разрядных книгах во второй половине 1520-х годов и в 30-е годы. А как быть с князем Петром, младшим из трех Семеновичей? Почему Василий III распоряжается его жеребьем в Одоеве? Ведь подобное могло произойти только в двух случаях: или по причине опалы на князя Петра, или из-за его смерти. Мужского потомства он не оставил, как об этом свидетельствуют родословные книги, так что великий князь мог присвоить его удел либо часть удела как выморочного. Об опалах на Одоевских, вернейших подручников московских государей среди верховских служебных князей, мы ничего не знаем, в том числе и о государевом гневе на князя Петра. Умер же он, надо полагать, вскоре после 1523 года. Именно тогда о нем последний раз упоминается в Разрядных книгах. Как и любой феодал, Петр Семенович обязан был великому князю прежде всего "бранными трудами и подвигами". Особыми достоинствами он, видимо, не отличался, но родовитость и возраст давали ему право на почетные назначения, которые не могли пройти мимо составителей Разрядных книг. После 1523 г. имя князя Петра не встречается уже ни в одном из источников. Следовательно, в начале 1525 г. Василий III мог свободно распоряжаться его выморочным наследством.
      Именно в конце 1525 - начале 1526 г. не было в Москве и князя Воротынского. Только этим можно объяснить, почему князь Иван не принял участия в торжествах во время второй женитьбы Василия III 21 января 1526 года. Его имени нет в свадебном разряде, а обойти Ивана Михайловича такой почетной обязанностью, будь он в Москве, конечно, не могли. И, наоборот, начиная с 1527 г. князь Иван, по-видимому, регулярно бывал зимой в Москве. Занимая высшие командные должности, он должен был принимать участие в выработке военных планов, составлявшихся на весну - лето еще зимой. Из челобитной видно, что Иван Михайлович восстановил город-крепость Старый Одоев ("город зарубили"). Если взять известия летописей и разрядов, то мы убедимся, что Одоев как место сосредоточения частей русской армии упоминается в 1516 г., а затем только летом 1527 и 1531 годов. Следовательно, в. 1525 г. Воротынский действительно мог приказать вновь отстроить город. И последнее. На челобитной есть резолюция Василия III с повелением "отписать ко князю Ивану, что послать хочет деловщика рано по весне". "Деловщик" должен был определить доли Воротынского и Одоевских, следственно - размежевать их владения. Межевали земли или поздней осенью, или ранней весной. На осень 1525 г. рассчитывать не приходилось: нужно было поднять немалую документацию и принять решение. А "великих дел" у Василия III и без того хватало. Оставалась весна, и именно ранняя, когда только сойдет снег, чтобы успеть до начала пахотной страды. Следовательно, текст решения подтверждает, что челобитная князя Ивана была получена государем именно осенью. Итак, ни одно место челобитной Воротынского не опровергает предложенной выше датировки. Наоборот, все косвенные указания грамоты ведут нас к тому же 1525 г., только следы их менее отчетливы и определенны. Вот и окончен первый маршрут по строчкам челобитной князя Ивана. Что же он нам принес? Удалось датировать грамоту с точностью до одного-двух месяцев, а содержание челобитной сошлось с известиями других источников. Теперь мы можем ей доверять, а значит, ожидать от нее ответа на наши вопросы.
      6. Что за "людишки" и почему "сидят на стене"?
      Хоть и привык Иван Михайлович действовать более саблей, чем пером, но стилю челобитной при всей его невнятности не чужда известная красочность. Крайне заботила Воротынского важная проблема - добиться реализации своих прав на пожалованные ему доли в Одоеве, и не раз потому возвращается он к этому сюжету в грамоте. Надо отдать ему должное. Он сумел весьма выразительно описать последствия своих трений с Одоевскими: "А людишка мои, государь, опять сядут в городе на стене, а землицы, государь, ни одного загону не ведают, что вспахать". Так и представляешь себе великовозрастных "людишек", скорбно восседающих по верху городской стены, не осмеливающихся даже спуститься вниз и напоминающих стаю встревоженных воробьев, на мгновение присевшую на крышу княжеской усадьбы. Вот эти-то "людишки" и были становым хребтом могущества удельного князя Воротынского. Действительно, как стало возможным, что буквально за считанные месяцы возродилась сила князя Ивана? Только в феврале получил он прощение и вместе с ним свой удел. А уже в конце лета он не без ложной скромности, как бы вскользь, но в первых фразах своего челобитья отмечал, что "город зарубили". Благодаря чьим же трудам и стараниям вновь возникла крепость? Конечно, не самого князя. Ему в лучшем случае принадлежало общее руководство. Возводили же городские укрепления его "людишки". Они же одновременно должны были и "загоны пахать, и сено укашивать".
      В русских источниках XVI и XVII столетий термины "человек" и "люди" имеют много смысловых оттенков. Не составляет исключения в этом отношении и челобитная. Однако, как правило, более узкий и точный смысл терминов, в сочетании с притяжательным местоимением в особенности, - холоп. "Людишки" Воротынского - это его многочисленнейшая холопская дворня, крайне пестрая и по происхождению, и по занятиям, и, наконец, по своему положению. "Людишки" князя Ивана, приведенные им в Одоев, конечно, не крестьяне основных, родовых его земель в Перемышле, Воротынске, Новосили. Вряд ли он стал бы их срывать с обжитых мест в разгар весенне-летней страды. Другое дело холопы. Лично бесправные, экономически не так тесно связанные с определенным поселением, полностью зависевшие от воли своего господина, они были наиболее мобильной частью рабочих рук феодалов. Надо думать, что таких "людишек" у Воротынского имелось немало. У одного из крупнейших феодалов Руси конца XV в., князя И. Ю. Патрикеева, насчитывалось около 150 холопских семей. Но еще большим числом обладал Воротынский. Сколько же нужно было людишек для постройки крепости? По самому малому расчету, не менее сотни. А сколько еще "людишек" князя Ивана оставалось в его родовых городах и землях? Наличие такого огромного числа холопов, возвращенных Ивану Михайловичу при прощении, объясняет причину столь быстрого восстановления его удела во всей полнокровности.
      "Людишки" у Воротынского были разные. Среди них имелись, бесспорно, и "великие умельцы-ремесленники" (крепость без таких не выстроить). Немало было и тех, кто в своих занятиях ничем не отличался от крестьянина. Но ни они, ни крестьяне, ни городские жители удела Воротынского не могли составлять военной силы князя Ивана. Андрей Курбский позднее восторженно восклицал про Воротынских и Одоевских: "Околико тысяч с них почту воинства было слуг их..." Конечно, у Воротынских имелись в уделе и лично свободные вассалы, служилые вотчинники и помещики. На то они и удельные властители. Однако и у них преобладали среди "военных слуг" холопы-послужильцы. Сопровождавшие своего господина в сбранных походах", в мирное время они заполняли его дворцово-административный аппарат, получали тиунства в его владениях, составляли самый близкий круг приближенных к нему лиц. Именно таким и являлся "человек" Воротынского Ноздря, доставивший челобитье господина в Москву. Самый характер поручения ясно показывает его положение. Не одними "людишками" умножались богатство и сила князя Ивана. В конце челобитья он, в который раз жалуясь на действия князей Одоевских, пишет, что "никакое человек нейдет" (подразумевается к нему), что его "никаков человек не слушает ни в чем". Это уже не холопы. С теми расправа в таких случаях была у князя Ивана проста. Здесь он характеризует поведение основной части населения, одоевских сельских и городских мужиков. Не слишком ли мы вольны в своих предположениях? Отнюдь! Василий III пожаловал Воротынского "городищем Старым Одоевским да и землицею... посадкою". Где посадская земля, там и посадские люди, то есть горожане. Вряд ли их было много. Город только-только восстанавливался. Но они все-таки имелись. Пожалование государя не ограничивалось собственно городом. "Загоны земли" и покосы, на которые так и не пустили "людишек" Воротынского, находились преимущественно не на посаде и не в пригородной местности. Четыре жеребья, отданные князю Ивану, охватывали и сельскую территорию Одоевского уезда. Их жители, мужики, и "не слушались ни в чем" Ивана Михайловича.
      Теперь выясним, почему "людишки" князя Ивана предпочитали всем прочим занятиям "сидение на стене". Делали они это, конечно, не по доброй воле. Тут мы подходим к вопросу о взаимоотношениях удельных владык. Они были далеки от соблюдения принципов мирного сосуществования и невмешательства во внутренние дела. Правда, золотое время расправ и вооруженных грабежей под прикрытием благонамеренных лозунгов борьбы с Литвой уже миновало. Все верховские князья оказались теперь под властной рукой московского великого князя. Неприкрыто использовать силу для разрешения конфликтов было слишком опасно. Но споры за жеребьи и города продолжались и оставались. Еще Иван III посылал в конце 90-х годов XV в. Ф. Загряжского "судить о спорных землях о Новосильских Воротынских князей с Одоевскими". "Судные списки" этих князей при Василии III составили впоследствии в государственном архиве целую связку дел. Что же придавало этим конфликтам особую остроту? Наша челобитная дает, как ни один другой источник, наиболее ясный ответ: чрезвычайная чересполосность владений верховских удельных властителей. Действительно, на небольшой территории г. Одоева с его уездом мы можем насчитать по крайней мере шесть жеребьев различных собственников: два - Василия III, один - князя Ивана Воротынского, один - князя Петра Одоевского (все они были отданы Василием III Воротынскому при прощении) и, кроме того, жеребий князя В. С. Одоевского и жеребий его обратаничей". Чересполосными оказались владения Одоевских и Воротынских и в Новосили. Бесспорно, такая запутанность подопревала "естественные" устремления доблестных воителей захватить то, что плохо лежит у ближних.
      Несколько слов о способах борьбы удельных князей друг с другом. Меч, к их общему сожалению, уже не решал ничего. Действовали "законными" методами. Используя какие-то неясности в решении Василия III и, видимо, недостаточную размежеванность различных жеребьев, Одоевские воспрепятствовали Воротынскому войти в реальные права обладания пожалованными ему долыгацами (за исключением жеребья князя Петра). В ответ последовало челобитье Воротынского московскому государю. И еще один любопытный штрих. Одоевские на побрезговали прибегнуть даже к помощи и мнению одоевских городских и сельских мужиков. По словам князя Ивана, его "никакое человек не слушает", так как князь Василия Одоевский "ежочас говорит мужикам", что Воротынскому "в Старом Одоеве нет ничего...". Если бы нашлись "людишки", не послушавшие подобных наговоров князя Василия, то Иван Михайлович не преминул бы о них сообщить великому князю. Но таковых не оказалось, и вполне понятно, почему. Ведь г. Одоев вообще был родовым гнездом Одоевских. Естественно, что традиционные узы и симпатии местного населения, при всем безразличии трудового люда к феодальным сварам, тянули его именно к Одоевским.
      7. О том, как смотрели на вещи великий князь и Иван Воротынский
      Оказывается, далеко не одинаково. Один и тот же важнейший принцип взаимоотношений великого князя и удельного властителя - обладание родовым уделом за верную службу - они понимали по-разному. А все потому, что каждый из них предпочитал смотреть на дело с противоположных сторон. Для Василия III на первом месте стояла верная служба. Именно из-за реальной или приписанной служебной "оплошки" был "пойман" и лишен удела в январе 1522 г. Воротынский. Все требования верной службы были четко сформулированы в поручной клятвенной записи Ивана Михайловича (с ней мы уже познакомились). Князю Ивану, конечно, с нелегким сердцем, приходилось со всем этим соглашаться. Но при всем том для него первым делом было реальное обладание своим уделом. Вот он получил прощение и вместе с ним "отчину", затем его попытка войти в права реальной власти в Одоеве встретила сопротивление Одоевских. И что же он пишет Василию III? "А не пожалуешь, государь, нынече, не велишь нам своего жалованья разделити, а дале, государь, на меня, на твоего холопа, зайдет твоя государьская служба. А мне, государь, еще твое жалованье неведомо, что мне твое жалованье ведати в Старом Одоеве". Не правда ли, весьма выразительная и едва прикрытая угроза?! Раз пожаловал, так и сделай. А не дашь нужной "управы", то и никакой службы не жди.
      Разница воззрений на суть взаимоотношений сюзерена и удельного князя тем не менее не отменяла этих отношений. Вот тут-то мы и сталкиваемся с проблемой политики московского великого князя в верховских уделах. Каковы были ее методы? Мы знаем, что московские государи являлись сюзеренами служебных удельных князей. Никакими внешнеполитическими функциями уделы уже не обладали. Московский правитель являлся верховным судьей и господином удельных властителей. Как ни противилась гордыня князя Ивана, но и ему приходилось смиренно именовать себя в челобитной "холопом" Василия III. Однако от словесного признания верховенства московского правителя до его реального применения - дистанция немалых размеров. Так что нам говорит на этот счет челобитье князя Ивана? Оказывается, немало. Во-первых, выяснилось, что великие князья к тому времени уже прочно обладали правом полностью распоряжаться уделами и в случае опал и при отсутствии мужских наследников. Одно испытал на себе Иван Михайлович, другое хорошо видно на примере судьбы удела Петра Одоевского. Бесспорна и позиция московских государей как верховных судей удельных князей. Не последнюю роль в этом сыграло хитроумие русских правителей. Действительно, чересполосность и дробность владений верховских властителей - главная причина их постоянных и ожесточенных конфликтов. Но эта чересполосность не только, а может быть, даже и не столько результат естественного дробления единой территории в сменяющейся череде наследников! Московские великие князья чрезвычайно заботливо поддерживали чересполосность и развивали ее. Кому жалует Василий жеребий Петра Одоевского? Ивану Воротынскому, "мимо роду", мимо рук естественных наследников - родного брата и племянников. Почему тому же Воротынскому отдает Василий III "свои два жеребья" в Одоеве? Ответ может быть только один: для восстановления пошатнувшегося равновесия сил удельных властителей. В 1523 г. был ликвидирован новгород-северский удел князя Василия Шемячича, а удела Воротынского в то время вообще не существовало. Естественно, усилилась роль князей Одоевских. Понятно, почему в 1525 г. при возрождении удела Воротынского Василий III пожаловал ему все, что только мог, в родовом гнезде Одоевских. И, наконец, последнее, но не менее важное. Московские великие князья имели собственные владения внутри удельных областей. Таковы, например, "два жеребья" Василия III в Одоеве. Как это случилось, трудно сказать со всей определенностью. Да и существенно для нас сейчас другое. Эти жеребья московских государей были своеобразным троянским конем в стане удельных владык. На землях таких дольниц испомещались или получали вотчины (что случалось реже) верные московскому правительству феодалы. В них постепенно, но быстрее, чем в соседних жеребьях уделов, вводились московские порядки, нравы и обычаи. Так исподволь подготовлялся последний шаг - окончательная ликвидация верховских уделов.
      8. Любили ли московские правители "старину"?
      Любили, и еще как! Буквально все важнейшие внешнеполитические и внутриполитические меры официально объяснялись у них всегда этим. Но любовь эта была своеобразной. Присоединил Иван III Новгород, лишив его большинства прав и вольностей, - так ведь оно и прежде было, при "блаженныя памяти" его прародителях! И летописи о том явственно свидетельствуют (заметим только, что именно официальные московские летописи!). Старина использовалась не только русская, а и византийская, а то даже римская. Иван Грозный любил вспоминать, что род его идет от императора Августа. Значит, и власть Ивана должна быть безграничной. Не приверженностью ли к традициям московских правителей объясняется долговечность верховских уделов? Конечно, нет. Просто область верховских удельных властителей сравнительно поздно попала в орбиту власти московских великих князей. Переход к ним верховских князей был далеко не безболезненным и к тому же длительным. В течение почти тридцати лет шла открытая борьба между Москвой и Литовским княжеством за эту территорию. Естественно, требовалось время для постепенного стирания многих различий в поземельном и ином строе между верховскими уделами и остальными районами Московского государства. Поспешное вмешательство могло только повредить.
      Вспомним отношение одоевских людей к Воротынскому. Но ведь у князя Ивана были свои такие же мужики в родовых землях, и свободные вассалы, и холопы-послужильцы. Уж их-то личное благополучие целиком зависело от благосостояния удельного властителя. Тронь того же Воротынского (или Одоевских, или Трубецких), заведи сразу московские порядки, - так ведь мужички от государевых помещиков, которые чем худороднее и мельче, тем прижимистей и грабительней в своих поместьях, сразу разбегутся. Князь же Иван не преминет податься в Литву для борьбы за свою родовую отчину. А вассалы его, и свободные и слуги, конечно, поддержат своего господина: чем еще пожалует великий князь - неизвестно, да и далековато до Москвы, а свой сюзерен - вот он, тут же рядом. Кроме того, от Крымских татар Москве как обороняться? Если крепости понастроить, да гарнизоны в них устроить, да помещиков везде насажать, так ведь и деньги нужны огромные, и земля не пустая, а с мужиками. И время, время пройдет немалое, пока все подготовишь. А на худой конец и уделы не так уж страшны: Воротынским и Одоевским с татарами привычно воевать. Отцы и деды их занимались тем же самым. Да и как не воевать? Пропусти они татар, так и первый и последний удары по их же отчинам придутся. Вот и ратоборствовали верховские властители на границах Московского государства. Любопытный штрих: почти все военные назначения до середины 40-х годов XVI в. Воротынские, Одоевские и другие верховские князья получали или в войска на южной границе, или же в походах против литовских земель. Мы видим, что дело не в любви к старине.
      Вот и закончено путешествие по челобитью князя Ивана. Не один раз приходилось вглядываться в строчки других, уже известных документов; не раз менялось направление поиска. Но иначе нельзя. Только так можно заставить заговорить новый источник языком неизвестных ранее фактов и событий.
      Примечания
      1. Имеется в виду московский Китай-город.
      2. Восстанавливаемые по смыслу угасшие места текста заключены в квадратные скобки.
      3. Архив ЛОИИ. Собрание акад. Н. П. Лихачева, картон X, N 165.
      4. В XVI - XVII вв. делопроизводственные документы писались обычно на узких или средних по ширине полосках бумаги, которые получили название склеек. Все документы одного дела подклеивались друг к другу в порядке поступления и свертывались (скатывались) затем в столбец.
      5. Рукописный отдел ГИМа, собр. Оболенского, N 42, л. 21 об. Указано нам А. А. Зиминым.
    • Эйдельман Н. Я. Дворцовый заговор 1797-1799 годов
      By Saygo
      Эйдельман Н. Я. Дворцовый заговор 1797-1799 годов // Вопросы истории - 1981 - № 1. - С.103-113.
      Известный дворцовый заговор 1800 - 1801 гг., завершившийся государственным переворотом и убийством Павла I, отвлек внимание многих исследователей от другого, более раннего этапа направленной против него конспирации. Этот эпизод интересен как предыстория событий 11 марта 1801 г., позволяющая понять также некоторые особенности политических воззрений не только будущего царя Александра I, но и его окружения. Ряд фактов о заговоре 1797 - 1799 гг. рассыпан по разным изданиям и прежде всего содержится в богатом материалами исследовании Н. К. Шильдера1. Однако он не дал упомянутым фактам четкого истолкования. Между тем даже простое их временное сопоставление открывает важные подробности. Возможно, Шильдер нарочно рассредоточил связанные друг с другом факты по разным главам своего труда или упорно не желал видеть того, что из подобного сопоставления получаете. Речь же идет о серьезной конспирации вокруг наследника престола и во главе с ним.
      В 1796 г. выявилось максимальное недовольство великого князя Александра Павловича правлением бабки, Екатерины II. 10 мая 1796 г. он писал В. П. Кочубею2: "В наших делах господствует неимоверный беспорядок; грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду... При таком ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся в нем злоупотребления; это выше сил не только человека, одаренного, подобно мне. обыкновенными способностями, но даже и гения, а я постоянно держался правила, что лучше совсем не браться за дело, чем исполнять его дурно. Следуя этому правилу, я и принял то решение, о котором сказал Вам выше. Мой план состоит в том, чтобы по отречении от этого неприглядного поприща (я не могу еще положительно назначить время сего отречения) поселиться с женою на берегах Рейна, где буду жить спокойно частным человеком, полагая свое счастие в обществе друзей и в изучении природы" (с. 114).
      Весной того же года Александр объявляет своему ближайшему другу кн. А. Чарторыйскому, "что нисколько не разделяет воззрений и правил Кабинета и Двора; что он далеко не одобряет политики и образа действий своей бабки; что он порицает ее основные начала,.. ненавидит деспотизм повсюду, во всех его проявлениях; что он любит свободу, на которую имеют одинаковое право все люди; что он с живым участием следил за Французскою революцией; что, осуждая ее ужасные крайности, он желает республике успехов и радуется им" (с. 116).
      Осенью 1796 г., как известно, Екатерина II особенно активно добивается согласия внука на занятие им престола вместо Павла I. Александр же, открывшись отцу, максимально с ним сближается и явно надеется на его воцарение. Однако в послании-исповеди своему воспитателю Ф. С. де Лагарпу, написанном на исходе первого года павловского правления (27 сентября 1797 г.), Александр дает достаточно резкий обзор происшедшего: "Вам известны различные злоупотребления, царившие при покойной императрице; они лишь увеличивались по мере того, как ее здоровье к силы, нравственные и физические, стали слабеть. Наконец, в минувшем ноябре она окончила свое земное поприще. Я не буду распространяться о всеобщей скорби и сожалениях, вызванных ее кончиною и которые, к несчастию, усиливаются теперь ежедневно. Мой отец, по вступлении на престол, захотел преобразовать все решительно. Его первые шаги были блестящими, но последующие события не соответствовали им. Все сразу перевернуто вверх дном, и потому беспорядок, господствовавший в делах и без того в слишком сильной степени, лишь увеличился еще более" (с. 162).
      Далее следует перечисление безрассудств Павла: армия, которая "теряет время исключительно на парадах"; отсутствие во всем "строго определенного плана". Сегодня приказывают то, что "через месяц будет уже отменено"; наследник довольно решительно осуждает "неограниченную власть, которая творит все шиворот навыворот", "строгость, лишенную малейшей справедливости, фаворитизм": "Я сам, обязанный подчиняться всем мелочам военной службы, теряю все свое время на выполнение обязанностей унтер- офицера, решительно не имея никакой возможности отдаться своим научным занятиям, составлявшим мое любимое времяпрепровождение; я сделался теперь самым несчастным человеком" (там же).
      Мы еще обратимся к этому документу, единственному в своем роде обвинительному акту Александра против отца. Позже, в 1801 г., практически не слышно голоса наследника; за него говорят заговорщики. Да и для укрепления версии о малой причастности или непричастности Александра к "11-му марта" его старые доводы против павловского управления не вспоминаются; они как бы "не существовали". Однако ничем не сдерживаемая откровенность в переписке с любимым учителем позволяет увидеть оппозицию наследника, весьма продуманную, целенаправленную и главное - очень раннюю.
      Ноябрь 1796 - март 1797 гг.: вокруг Александра образуется кружок "молодых друзей" (который с 1801 г. будет иметь важное правительственное значение). Близость с Чарторыйским, усилившаяся в последние месяцы екатерининского правления, дополняется "союзом четырех". Еще в Петербурге, вскоре после воцарения Павла, как вспоминает Чарторыйский, "я говорил с великим князем о моих двух друзьях (Новосильцове и Строганове); он уже отличил графа Павла Александровича Строганова; я ему сообщил, что их убеждения сходятся с его взглядами, что можно положиться на их преданность, скромность, что они желают его видеть неофициально, предложить ему свои услуги и выяснить себе, каким образом действовать сообразно его великодушным намерениям, когда настанет к тому время. Великий князь согласился посвятить их в свои тайны и приобщить к своим замыслам" (с. 170).
      Трудно определить, чья инициатива была тут сильнее: Александра или Чарторыйского? Хотя последний в записках, составленных много лет спустя, принижает свою роль и даже пытается трактовать то, что тогда происходило, с некоторой иронией бывалого человека, вспоминающего "грехи молодости", тем не менее для 1796 - 1797 гг. эти потаенные разговоры были немалой крамолой. Инициатива была обоюдной, но кн. Адам, как видно, явился силой организующей. Каковы же были замыслы, к которым хотел приобщить своих друзей наследник? В цитированном выше письме Лагарпу они изложены так: "Вам уже давно известны мои мысли, клонившиеся к тому, чтобы покинуть свою родину. В настоящее время я не предвижу ни малейшей возможности к приведению их в исполнение, а затем и несчастное положение моего отечества заставляет меня придать своим мыслям иное направление. Мне думалось, что если когда-либо придет и мой черед царствовать, то вместо добровольного изгнания себя я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем игрушкою в руках каких-либо безумцев" (с. 163).
      15 марта - 3 мая 1797 г.: коронационные торжества в Москве. Здесь на глазах Александра произошел "малый переворот" - смена при царе клана Куракиных кланом Лопухиных, обострение того фаворитизма, о котором говорилось в письме к Лагарпу. Не одобрял наследник и умаления прав своей матери, и массовой раздачи государственных крестьян при коронации, и откровенной демонстрации прав императора как главы церкви (когда 29 апреля Павел командовал парадом в далматике3 и короне), и особенно ограничение Жалованной грамоты дворянства (13 апреля была подтверждена возможность телесных наказаний дворян вместе с лишением сословных прав). Тогда же, вероятно, под прямым впечатлением деклараций и действий Павла во время коронации, наследник просит Чарторыйского составить манифест на случай возможного вступления его самого на престол. Кн. Адам утверждает, будто он долго отказывался, но Александр настаивал.
      Чарторыйский вспоминает: "Чтобы его успокоить, я наскоро составил, как умел, проект прокламации. То был ряд рассуждений, в коих я говорил о неудобствах образа правления, существовавшего дотоле в России, и о всех выгодах другого, который Александр намеревался ей даровать, о благодеяниях свободы и справедливости, которыми ей предстояло пользоваться по устранении стеснений, препятствовавших ее благоденствию, и, наконец, о решимости его, по совершении сего высокого подвига, сложить с себя власть, дабы тот, кто будет признан наиболее ее достойным, мог упрочить и усовершенствовать начатое им великое дело. Мне незачем объяснять, в какой степени все эти прекрасные рассуждения, эти фразы, которые я старался, по мере возможности, связать одну с другою, были малопригодны в применении к действительности. Александр был в восторге от моего труда, который воспроизводил занимавшую его тогда фантазию, ибо, желая составить счастие своего отечества, как сам он понимал его в то время, он вместе с тем хотел сохранить за собою свободу отделаться от власти и от положения, коих опасался и которые ему не нравились, дабы поселиться спокойно в тихом уединении, где бы он мог издалека и на досуге наслаждаться содеянным им добром. Александр с великим удовольствием положил бумагу в карман и горячо благодарил меня за мою работу. Это успокоило его относительно будущею. Ему казалось, что, заперев эту бумагу в свое бюро, он лучше будет подготовлен к событиям, которые могли быть нежданно вызваны судьбою: странное и почти невероятное следствие иллюзий, мечтаний, коими утешает себя юность даже при обстановке, в которой опыт преждевременно охлаждает душу! Я не знаю, что сталось с этой бумагою" (с. 166 - 167).
      Верность рассказа Чарторыйского подтверждается почти текстуальным совпадением его с письмом Александра Лагарпу от 27 сентября 1797 года4. Говоря о "даровании стране свободы", Александр замечает: "Это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законной властью, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена и нация избрала бы своих представителей" (с. 163). Вот дань будущего царя боязни, переполнившей его при мысли о судьбе Людовика XVI, казненного французами.
      Апрель 1797 г.: тайные совещания Александра с новыми "молодыми друзьями": гр. Н. Н. Новосильцовым, гр. П. А. Строгановым и, конечно, Чарторыйским. Вероятно, московские празднества позволяли более безопасно уединяться под благовидным предлогом от глаз сыщиков. Чарторыйский помнит, что на московских свиданиях Новосильцов прочитал какую-то записку, где "изложил общий взгляд на предмет, не касаясь основательной разработки частностей, относящихся к различным отраслям государственного управления. Эту дополнительную работу предстояло еще исполнить, но она никогда не была сделана. Великий князь выслушал, однако, внимательно и с удовольствием чтение сжатого очерка обязанностей главы государства и предстоящих ему трудов. Он заключался г, удачно составленном обзоре и общих выводах, могущих служить основанием счастья народов, с присовокуплением плана главнейших мероприятий. Автор ввел в свой труд красноречивые обращения к великодушному и патриотическому сердцу августейшего слушателя. Новосильцов умел изящно излагать свои мысли на русском языке; стиль его отличался ясностью и, как мне казалось, звучностью. Великий князь осыпал его похвалами и заявил ему и графу Павлу Александровичу [Строганову], что он усваивает себе начала, высказанные в записке, которые совпадают с его собственными взглядами. Он убеждал Новосильцева закончить начатый труд и затем передать ему, дабы он имел возможность обдумать его содержание и впоследствии применить теорию на практике" (с. 170).
      Как видно, Новосильцев прочитал нечто вроде программного введения к будущей конституции. Чарторыйский не помнит или не хочет говорить о деталях, тем более что в этом месте своего повествования он сетует на усиление русской, патриотической точки зрения в их кружке с приходом Строганова и Новосилъцова. Вопрос о польской независимости, первостепенно важный для кн. Адама, теперь отодвигается на второй план. Письмо же Лагарпу, как и прежде, прекрасно конкретизирует рассказ Чарторыйского и позволяет узнать, что было в записке Новосильцова и о чем толковала "четверка": "Мы намереваемся в течение настоящего царствования поручить перевести на русский язык столько полезных книг, как это только окажется возможным, но выходить в печати будут только те из них, печатание которых окажется возможным, а остальные мы прибережем для будущего; таким образом, по мере возможности положим начало распространению знания и просвещению умов. Но когда придет и мой черед, тогда нужно будет стараться, само собою разумеется, постепенно образовать народное представительство, которое, должным образом руководимое, составило бы свободную конституцию, после чего моя власть совершенно прекратилась бы, и я, если Провидение благословит нашу работу, удалился бы в какой-нибудь уголок и жил бы там, счастливый и довольный, видя процветание своего отечества и наслаждаясь им" (с. 164).
      Известно, впрочем, что Новосильцов и Строганов постоянно боролись с "эгоистической склонностью" Александра к уходу в частную жизнь после "дарования свобод". Чарторыйский же, видимо, обсуждал эту тему деликатно и льстил самолюбию цесаревича, уже не отличавшего своих истинных намерений от благородно-сентиментальной позы. Итак, вокруг Александра и при его участии оформлялась определенная политическая программа. Складывалась ситуация, в которой при всей ее умеренности ясно видна конспиративная сторона: во-первых, само ожидание перемены власти, подготовка к следующему царствованию были в том контексте потенциальным элементом заговора; во- вторых, мысль о переводе "полезных книг", из которых часть, и может быть большая, не дойдет до печати, объективно относится уже к тайной рукописной пропаганде, пусть среди узкого круга, но подлежащего расширению, так как сама цель такого издания - "просвещение умов". Между прочим, интерес наследника и его окружения к "Санкт-Петербургскому журналу" И. И. Панина и А. Ф. Бестужева (отца будущих декабристов), издававшемуся в 1798 г., легко находит место в системе тех просветительских планов, о которых только что говорилось5. В-третьих, идеи "четверки" отличаются от официально принятых: из французских событий не делаются те выводы, к которым пришел царь: наследник ратует не за резкое, павловское, усиление централизации, а скорее за умеренный вариант французских перемен (без упоминаний о том обстоятельстве, о котором Александр начнет затем постоянно размышлять: о страхе, что события, как и во Франции, перехлестнут умеренно-конституционный барьер и поведут дальше).
      Если молодой Павел, как известно, связывал свое будущее с конституционными гарантиями (проекты бр. Паниных - Д. И. Фонвизина), то события 1789 - 1794 гг. во Франции отбили у него охоту к поискам подобных реформ. Александр же, не сходясь с отцом, не соглашался полностью и с "бабушкиным отвращением" к французской конституции. Еще в 1792 г. он весьма сочувственно интересуется французской "Декларацией прав" и другими революционными документами6, а весной 1796 г., "осуждая ужасные крайности революции", - Французской республикой, то есть режимом Директории: умеренно-либеральные политические формы представлялись Александру и его друзьям надежной гарантией против "крайностей".
      В наивно-незрелой форме, навеянной просветительством XVIII в., а также прямым государственным расчетом, члены "четверки", размышлявшие весной 1797 г. о судьбах страны, представляют себе будущие перемены по легкой умозрительной формуле (просвещение готовит умы к свободе, и затем свобода дается стране!).
      Однако реальный политический вес наследника и его приближенных создавал объективно ситуацию заговора, потенциального переворота, пусть и направленного, по словам Александра, к тому, чтобы "не допустить Россию сделаться игрушкою в руках каких-либо безумцев". Добавим к четырем "конспираторам" пятого - вел. кн. Елизавету Алексеевну, которая, без сомнения, многое знала и разделяла основные идеи мужа и его друзей. Александр в 1796 г. пишет Чарторыйскому: "Супруга моя - поверенная во всех делах" (с. 116), Кочубею: "Мысли жены совершенно согласны с моими" (с. 114). Как раз летом 1797 г. она заводит, вероятно, для потаенных дел мужа и его друзей, секретную переписку со своей матерью, принцессой Баденской, как опытный конспиратор, пользуется молоком вместо чернил и советует родным: "Вместо того, чтобы держать письмо над огнем, можно также посыпать его угольным порошком; это делает видимым написанное, и таким образом можно писать с обеих сторон"7.
      Одно из первых посланий Елизаветы Алексеевны от 27 июня (8 июля) 1797 г. говорит само за себя и по духу, и по контексту, в котором упоминается Павел: "Это уже кое-что - иметь честь его не видеть. Правда, мама, этот человек мне противен, даже когда о нем только говорят, а его общество мне еще противнее, когда каждый, кто бы он ни был, сказавший в его присутствии что-нибудь, что имело несчастье не понравиться Его Величеству, может ожидать от него грубость, которую надо терпеть. Поэтому я Вас уверяю, что за исключением нескольких офицеров народ в массе его ненавидит... Представьте себе, мама, он велел бить однажды офицера, наблюдающего за припасами на императорской кухне, потому что вареная говядина за обедом была нехороша! Он приказал бить его у себя на глазах, и еще выбрал палку потолще! Он велел посадить человека под арест; мой муж ему доказывает, что он невиновен, а виноват другой! Он ему отвечает: "Все равно! Они поладят между собой...". Вот образчик всяких мелких историй, происходящих ежедневно. Потому-то я невестка самая почтительная, но в действительности вовсе не нежная. Впрочем, ему безразлично, любят ли его, лишь бы его боялись. Он это сам сказал"8.
      Александр не имел в то время ни намерения, ни возможностей отстранить отца от власти, хотя мысль о том, что это было бы хорошо, сама собою вытекает из взволнованного описания им русских дел в письме Лагарпу. Наследник - не прямой заговорщик. Но, отчасти сознавая это, а отчасти независимо от своей воли, делается центром притяжения антипавловских сил: молва о нем как о мягком заступнике распространяется быстро; представление многих окружающих о его взглядах на вещи также довольно отчетливо. "Три друга" не проговариваются, но им трудно, невозможно скрыть от всех тон, стиль и дух "просвещенных преобразований", который они исповедуют. Именно эти настроения, очевидно, имеет в виду Чарторыйский, когда пишет, что "еще в 1797 году, до моего отъезда из Петербурга, среди придворной молодежи считалось признаком хорошего тона критиковать и высмеивать действия Павла, составлять на его счет эпиграммы и вообще допускать такие вольности, которые при этом говорились почти во всеуслышание. Это была государственная тайна, которая доверялась всем, даже женщинам и юным щеголям общества, и между тем никто не проговорился, никто эту тайну не выдал. И это при монархе столь подозрительном и недоверчивом, каким был Павел"9.
      Что-то все же просачивается к царю по агентурным каналам. "Великий князь Александр ненавидит отца, - замечает проницательный Ф. В. Ростопчин, - великий князь Константин его боится; дочери, воспитанные матерью, смотрят на него с отвращением, и все это улыбается и желало бы видеть его обращенным в прах"10. В этом-то контексте распространяется слух о "беде во дворце" и происходят два важных эпизода в Павловске.
      4 августа 1797 г. императрица Мария Федоровна говорила фрейлине Е. И. Нелидовой, явно передавая слова самого царя: "Между нами говоря, моя милая, пока еще не выяснено, что было причиной тревоги. Вчера сыновья рассказали мне, что в нескольких полках ее ожидали с утра... Сказать по правде, дитя мое, мне это не нравится. Я подозреваю, что какой-нибудь шалопай захотел поразвлечься. Это наводит на размышления. Не надо приучать солдат к мысли о тревоге: дворец не должен быть похож на место сбора войск, так как в этом случае трудно уберечься от беспорядков; я знаю, например, что они поднялись на гору возле ограды с ружьями наперевес; если бы они не увидели императора на лошади, они проникли бы в сад, думая, что что-то произошло: беда во дворце...11. Офицеров отталкивали, сбивали с ног, два офицера и несколько солдат ранены. Все это - следствие усердия, но такие происшествия могут стать опасными, и я бы хотела, чтобы было запрещено трубить тревогу даже из-за пожара, не получив на это личного приказа императора... Масса хороша, верна, привязана, но кто может сказать, что среди них нет подозрительных личностей... Император вел себя прекрасно; похвалив войска, их усердие, их привязанность, он очень тонко избежал вопроса о причине тревоги, но таких случайностей надо в будущем избегать"12. Не прошло, однако, и двух дней, как последовала вторая тревога: опять прибежали гвардейцы. Царь же объявил, что первый офицер, который посмеет вывести войска без его приказа, будет тотчас разжалован в солдаты. И снова императорское семейство, хоть и обрадованное проявлением "верноподданнических чувств", озабочено самой возможностью таких тревог.
      Третья тревога, совершенно похожая на первые две, происходит через несколько месяцев, 11 декабря 1797 г., уже в Петербурге... Возможно, причины "шума" были случайными, но не случайными были нервная напряженность и ожидание. Одна из придворных дам помнит: "Толки в обществе и при дворе (которые с самого начала этого царствования приняли такое направление, что можно было предчувствовать конец его) постарались объяснить совершенно иначе это событие"13. На другой день после "первого шума", 4(15) августа 1797 г., Елизавета Алексеевна написала, а затем сумела передать сваей матери следующие откровенные впечатления, которые были преданы гласности только в начале XX в.: "Я, как и многие, ручаюсь головой, что часть войск имеет что-то на уме или что они, по крайней мере, надеялись получить возможность, собравшись, что- либо устроить. О! Если бы кто-нибудь стоял во главе их! О, мама, в самом деле он тиран!"14. Естественно, речь идет здесь не о народных массах: дворянская верхушка беспокоилась за собственную судьбу. Налицо уже не пассивное недоброжелательство к царю: надежда и ожидание, что "кто-нибудь" станет "во главе их"; может быть, косвенный упрек мужу, что он еще не "во главе"; ожидание переворота. Через три дня после гибели Павла, 14(26) марта 1801 г., Елизавета напишет, что "вздохнула вместе со всей Россией"; что всегда желала, чтобы "несчастная страна чувствовала себя свободной любой ценой" и что давно ощущала "угрозу всеобщего восстания"15.
      Лето и осень 1797 г.: усиление подозрений Павла насчет сына и его друзей. Под угрозой серьезной опалы оказывается Новосильцов "вследствие независимости его поведения и тех мнений, которые ему приписывали" (с. 171). Павел охотно соглашается на отправку в Англию подозрительного друга наследника, и Новосильцов до 1801 г. находится в Лондоне, очевидно, располагая (как это видно из его переписки с С. Р. Воронцовым) конспиративным каналом связи с Александром. Отправляясь в путь, он берет с собой то письмо Лагарпу от 27 сентября 1797 г., к которому мы уже обращались: Александр приглашает своего воспитателя стать пятым или, если иметь в виду Елизавету, шестым соучастником тайного дела: "Мы будем далее достаточно счастливы и тем, если Вы не откажетесь передать нам Ваши советы через г. Новосильцова, который в свою очередь может сообщить Вам множество сведений на словах. Это отличный молодой человек и притом очень образованный и особенно хорошо знающий свое отечество: я поручаю его Вашему вниманию, мой дорогой друг. Ему поручено, с нашей стороны, об очень многом расспросить Вас, в особенности о роде того образования, которое Вы считаете наиболее удобным для прививки и его дальнейшего распространения и которое притом просветило бы умы в кратчайший промежуток времени. Вопрос этот имеет громадное значение, и без разрешения его немыслимо приступить к делу... Я предоставляю г. Новосильцову сообщить Вам много других подробностей на словах. Дай только бог, чтобы мы когда-либо могли достигнуть нашей цели - даровать России свободу и предохранить ее от поползновений деспотизма и тирании. Вот мое единственное желание, и я охотно посвящу все свои труды и всю свою жизнь этой цели, столь дорогой для меня" (с. 164). Разумеется, речь шла тут о дворянской свободе, понимаемой в узкоклассовых интересах.
      Конспиративные связи Александра не ограничиваются кружком молодых его друзей. Возможно, отношения с генералом А. А. Аракчеевым имели доверительную сторону, выходившую за пределы павловского надзора: ведь именно Аракчееву Павел вскоре после восшествия на престол поручил надзор за сыном, "бабушкиным баловнем". Однако хитрый фаворит не желал портить отношений с будущим царем. Письма Александра Аракчееву, относящиеся к августу 1797 г., маскируют истинные намерения царевича (достаточно положить рядом его послание Лагарпу) и в то же время выявляют дружеские, откровенные связи с доверенным лицом Павла, то есть такие контакты, которыми царь был бы недоволен. "Теперь я должен, - пишет Александр, - твое желание исполнить и сказать тебе, что меня очень хорошо сегодня приняли (у Павла. - Н. Э.) и ничего о прошедшем не упоминали; еще вчерась мне милостивые отзывы были чрез мою жену, как, например, чтобы я не сердился на него и тому подобное. Впрочем, сие не переменяет моего желания идтить в отставку, но к несчастию, мудрено, чтобы оно сбылось" (с. 180).
      Отъезд Новосильцева как бы завершил первую главу предыстории "большого заговора" 1801 г. - "малый заговор" 1797 года. Однако на том дело не остановилось. Следующее обострение поколебленной осенью 1797 г. конспирации связано с прибытием в июне 1798 г. в Петербург из Константинополя, где он был посланником, друга юности Александра и племянника канцлера А. А. Безбородки - князя В. П. Кочубея. Вероятно, Павел видел в молодом государственном деятеле средство воздействия и контроля за Александром, так как однажды вслух мечтал о сформировании дружеской "четверки" (царь, Безбородко, наследник, Кочубей). В 1798 и начале 1799 г. Кочубей был награжден высокими чинами и должностями, графским титулом. Однако, получив еще в 1796 г. цитированное выше письмо Александра, он теперь укрепляет связи с наследником, явно берет его сторону и начинает постоянно беседовать с ним и Строгановым "о желании видеть наше правительство устроенным на принципах здравого смысла" (с. 172).
      Тогда-то, явно с согласия Александра, племянник запрашивает насчет переустройства России своего хитроумнейшего дядю, престарелого Безбородку. Пройдет восемь лет, и Кочубей подаст, уже императору Александру I, записку от 18 марта 1806 г. об учреждении министерств, где между прочим вспомнит о человеке, "которого большим умом, большими заслугами и большими видами Россия, конечно, тщеславиться может"; вспомнит и о том, как некогда Александру "угодно было между прочим, чтоб я склонил его заняться изложением на бумаге мыслей его об управлении государством, к чему было, как известно Вашему Величеству, он и приступил"16. Названная записка Безбородки "О потребностях империи Российской", иначе "Записка для составления законов российских", была опубликована В. И. Григоровичем с ошибочной оценкой, будто она предназначалась для Павла I17. Шильдер же верно определил записку как документ нелегальный, адресованный наследнику и его кругу.
      С огромной долей вероятия в секреты Безбородки был посвящен и ближайший к нему человек, земляк и протеже Д. П. Трощинский, в будущем один из министров Александра I. В мемуарной записке Ф. В. Ростопчина красочно описывается волнение Безбородки: "Просил он о Трощинском, который был его творение, и объяснил мне, что уже восьмой день, как подписан указ о пожаловании его в действительные статские советники, но не отослан в Сенат"; Ростопчин напомнил тогда Павлу о Трощинском, и просьба была удовлетворена18. Не исключено, что пером секретаря Екатерины II и был выполнен секретный проект 1798 года. Позже, в роковую для Павла I ночь с 11 на 12 марта 1801 г., именно Трощинский будет вызван Александром и подготовит сначала проект отречения Павла I19, а затем, когда надобность в том отпадет, составит первый манифест нового императора с обещанием "управлять по законам и по сердцу августейшей бабки нашей". Роль Трощинского в 1801 г. была, видимо, продолжением его деятельности, связанной с запискою "О потребностях империи Российской".
      В конце 1798 - начале 1799 г. рукопись этого сочинения Кочубей передал Строганову, а тот - Александру. Наследник оказался, однако, не слишком-то доволен мыслями Безбородки и предпочел прежний проект Новосильцева. Между тем канцлер формулировал принцип просвещенной законности, то есть екатерининскую установку вопреки павловской: "Малейшее ослабление самодержавия повлекло бы за собою отторжение многих провинций, ослабление государства и бесчисленные народные бедствия. Но государь самодержавный, если он одарен качествами, сана его достойными, чувствовать должен, что власть дана ему беспредельная не для того, чтобы управлять делами по прихоти, но чтоб держать в почтении и исполнении законы предков своих и самим им установленные; словом, изрекши закон свой, он, так сказать, сам первый его чтит и ему повинуется, дабы другие и помыслить не смели, что от того уклониться или избежать могут" (с. 172). Безбородко практически сформулировал программу упорядочения государственного аппарата, реформы Сената и др., что было затем отчасти осуществлено в первые годы александровского правления.
      Дворцовая интрига 1797 - 1799 гг. нашла определенное продолжение в провинции. В этой связи до сих пор остается много темного, например, в деле "смоленских вольнодумцев". По материалам следственного делопроизводства, частично сохранившимся, была воспроизведена довольно сложная, не всегда ясная, но крайне любопытная картина обширного антипавловского заговора20. Напомним вкратце главные обстоятельства: 25 - 30 офицеров и чиновников, в основном служивших в Смоленске или близ него, конспиративно соединяются в 1797 году. Иногда они называли свое общество "канальским цехом". В центре конспирации - полковник А. М. Каховский и его сводный брат, будущий известный военачальник, а в то время подполковник А. П. Ермолов. Среди связанных с ними лиц - несколько видных офицеров: командир Петербургского драгунского полка, квартировавшего в Смоленске, полковник П. С. Дехтерев, адъютант и управляющий канцелярией смоленского губернатора капитан В. С. Кряжев. Заговор питается ненавистью к Павлу и его режиму. Среди доносов и добытых позже показаний выплывают такие подробности, которые дают некоторое право видеть в этих людях "предшественников декабристов"21. 24 августа 1797 г. Кряжев пишет Каховскому: "Брут, ты спишь, а Рим в оковах". Читая вольтерову "Смерть Цезаря", Каховский воскликнул: "Если б этак нашего!" - и якобы обратился к своему прежнему начальнику и покровителю А. В. Суворову, предлагая свергнуть Павла. Однако полководец "подпрыгнул и перекрестил рот Каховскому: Молчи, молчи, не могу. Кровь сограждан"22. Дехтерев был готов поднять свой полк против Павла.
      Никаких программных документов о целях заговорщиков не сохранилось; известны только сведения об их интересе к сочинениям французских передовых мыслителей К. А. Гельвеция, П. А. Гольбаха, Ш. Л. Монтескье, а также о планах нарочитого роспуска ложных слухов с целью подрыва авторитета Павла I. Необходимо отметить и то не учитывавшееся прежде обстоятельство, что расцвет смоленской конспирации относится как раз ко времени "летних шумов" 1797 г. в Павловске и тайных совещаний вокруг наследника. С конца 1797 г. по "смоленскому делу" велось следствие, окончившееся отправкой около 20 человек в крепость, на поселение и под надзор. С восшествием же на престол Александра I Каховский, Ермолов и все их "однодельцы" были немедленно и полностью реабилитированы. Есть основания думать, что подсудимые "отделались" сравнительно легко, ибо их тайная защита шла из дворца. Только эта причина заставила ретивого следователя генерала Ф. И. Линденера умерить пыл. По приказу царя в ноябре 1798 г. дело было прекращено, сожжен обширный комплекс делопроизводства - результат пятимесячного следствия, производившегося в Дорогобуже. Несколько попыток Линденера расширить круг привлеченных лиц и уловить какие-то связи смоленских заговорщиков с военными и штатскими деятелями в других местах России пресекались, хотя лично руководителю следствия были видны контуры конспирации "от Калуги до литовской границы и от Орла до Петербурга"23.
      Кто же именно остановил и пресек следственное разоблачение? Прямые приказы Павла были порождены тонкой, точно направленной интригой, когда императора сумели убедить в опасности слишком широкого процесса и в недостаточной объективности следствия, преувеличивающего "якобинство" смоленского кружка и желающего поссорить "царя-рыцаря" с его армией. Среди случайно сохранившихся документов мелькают подробности и имена, относящиеся к вероятному контрманевру сильных защитников Каховского и Ермолова. Подбор имен и фактов представляется явно не случайным. Так, смоленский военный начальник генерал-майор П. Белуха поощряет заговорщиков, ссылаясь на свои связи "с Куракиным, Безбородкой, Трощинским"24. Попытки Линденера, получившего это показание, привлечь к следствию Белуху, как и смоленских вице-губернатора И. Ф. Мезенцева, губернского предводителя дворянства Н. Б. Потемкина и губернского прокурора Х. С. Повала-Швейковского, не получили одобрения Петербурга. Лишь смоленский уездный предводитель дворянства Сомов, когда выяснилось, что он помог Каховскому "замести следы", был арестован, да и то вскоре освобожден "по ходатайству Трощинского и Г. Р. Державина"25.
      Линденер попытался еще вывести следствие на таких персон, как "екатерининцы" П. А. и В. А. Зубовы (у Дехтерева обнаружилась табакерка с их портретом), но и тут был остановлен. Он жаловался на очевидные действия в пользу арестованных чиновника тайной экспедиции Фукса ("не смея назвать более важных лиц")26. В числе сильных доброжелателей, передающих нужные сведения семье Каховских, находился и молодой, но уже набиравший силу М. М. Сперанский. Как видим, еще в конце XVIII в. завязывался узел, внутри которого соединились очень многие из тех, чьи имена весьма громко зазвучали в начале XIX века.
      Хронологическое совпадение "дела Ермолова и Каховского" с "петербургскими заговорами" 1797 - 1799 гг.; обширные связи заговорщиков, выходящие далеко за пределы западных губерний; несомненная помощь, полученная ими в трудные дни от сильных людей в столице; повторяющиеся упоминания о Трощинском и постоянная связь его с Безбородкой - все это позволяет связать "шумы" и смоленские дела с петербургскими. Активность кружка "Каховского и Ермолова" росла на фоне коронационных торжеств, которые разжигали страсти и в кружке наследника. Поездка Павла по западным губерниям, последовавшая после московских празднеств (май 1797 г.), укрепила оппозицию в Смоленске и других местах, образовав не вполне видимую ныне связь между разными очагами недовольства. Отметим также, что в Смоленске Павел был как раз вместе с наследником, Безбородкой и другими "конспираторами 1797 года".
      Мы далеки от мысли видеть в конспирации 1797 - 1799 гг. сложившееся "тайное общество", различаем разнородность лиц и пестроту программных формулировок - от "цареубийственных деклараций" смоленских заговорщиков до умеренно- конституционных пли просветительских формул при дворе, да еще с немалой дозой лицемерия, нацеленного на использование недовольства в личных интересах. Однако нельзя также игнорировать и некоторое единство устремлений противников Павла. Субъективные их пожелания дополнялись к тому же мощным объективным фактором - нараставшим дворянским сопротивлением.
      Но к 1799 г. первая волна антипавловской конспирации пошла на убыль. Царь перешел в наступление и фактически разгромил кружок Александра, оставив наследника в почти полной изоляции. Эта контратака тоже может быть причислена к списку малых, скрытых переворотов и контрпереворотов, являвшихся обычной чертой той эпохи. В апреле 1799 г. Безбородко умер, находясь уже в опале. Резко возросла роль циничного Ростопчина, который немало сделал для организации контратаки. Уход Безбородки вызвал немедленную отставку Трощинского и ухудшил положение вице-канцлера Кочубея. 8 августа 1799 г. его уволили от службы, которую он, правда, нес еще некоторое время, пока не приехал из Берлина его преемник Н. П. Панин.
      В это же время разыгралась острая придворная интрига против жены и друзей Александра. Сначала, когда Баденское маркграфство проявило понятную робость перед мощным давлением Французской республики, Павел 26 февраля 1799 г. велел прервать всякие отношения великой княгини с ее родителями и отдал приказ (позже отмененный) о перлюстрации ее писем. Вскоре Павлу намекнули, что новорожденная внучка, вел. княжна Мария Александровна (дочь наследника и Елизаветы, родившаяся 18 мая 1799 г. и прожившая чуть больше года), на самом деле дочь Чарторыйского. Последовали унизительные для Елизаветы допросы при свидетельнице: "Войдя в комнату, где обыкновенно дожидалась его великая княгиня, император, но говоря ни слова, взял за руку великую княгиню Елизавету, повернул ее так, что свет падал на ее лицо, и уставился на нее самым оскорбительным образом. Начиная с этого дня, он не говорил с ней в течение трех месяцев"27. Елизавета терроризирована, Чарторыйский удален и 12 августа 1799 г. назначается послом в Сардинское королевство, причем ему рекомендовали ускорить отъезд и не посещать по дороге собственного отца, жившего в имении. Тогда же Павел "предал анафеме" Лагарпа, возглавившего республиканское правительство Швейцарии, приказав русскому командованию в Италии и Швейцарии схватить при случае и доставить в Россию наставника Александра. Наследнику к 1799 г. временно не с кем стало вынашивать планы на будущее. Даже Аракчеев в 1798 г. попал в опалу, затем был возвращен, но в конце 1799 г. за злоупотребления по службе снова выслан в Грузино.
      Факты конспирации наследника Павла I против отца противоречат бытующей в литературе легенде об идеализме Александра, втянутого якобы "против воли" в переворот 1801 года. "Именно с этой поры, - свидетельствует Чарторыйский о времени первого заговора, - Павла стали преследовать тысячи подозрений: ему казалось, что его сыновья недостаточно ему преданы, что его жена желает царствовать вместо него. Слишком хорошо удалось внушить ему недоверие к императрице и к его старым слугам. С этого времени началась для всех, кто был близок ко двору, жизнь, полная страха, вечной неуверенности"28. В принципе у царя имелись на то определенные основания. Об этом говорят события неосуществившегося заговора 1797 - 1799 годов.
      Итак, первый дворцовый заговор против Павла не дал ощутимых результатов. Но в нем виден зародыш будущих событий. Следующий, уже успешный заговор связан с предыдущим разнообразными нитями. Кроме того, в 1797 - 1799 гг. закладываются некоторые основы будущей политики Александра I и кружка "молодых друзей".
      Примечания
      1. Н. К. Шильдер. Император Александр I. Т. I. СПБ. 1897. Ссылки на это сочинение даются далее в тексте. Ценная коллекция документов и их копий, относящихся к данной теме, находится в Отделе рукописей Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, ф. 859, архив Н. К. Шильдера, карт. 24, д. 10.
      2. Здесь и ниже - в переводе с французского, принадлежащем Шильдеру.
      3. Одежда византийских императоров, символизировавшая их духовную власть.
      4. Письмо, которое Чарторыйский, очевидно, тогда же, в 1797 г., читал.
      5. См. "Литературное наследство". Т. 60, кн. II. М. 1956, с. 13 - 18.
      6. Из отчета французского поверенного в делах Э. Женэ (с. 269).
      7. Nicolas Mikhaїlowitch. L'empereur Alexandre Ier. Essai d'etude historique. T. I. SPB. 1912. p. 294.
      8. Там же.
      9. "Цареубийство 11 марта 1801 года". СПБ. 1907, с. 220.
      10. "Архив князей Воронцовых". Т. XXIV. М. 1880, с. 274.
      11. Выделенные слова написаны по-русски.
      12. Н. К. Шильдер. Император Павел I. СПБ. 1901, с. 573.
      13. В. Н. Головина. Мемуары. СПБ. 1911, с. 188.
      14. Nicolas Mikhaїlowitch. Op. cit., p. 310.
      15. Th. Schiemann. Zur Geschichte der Regierung Paul I. und Nikolas I. B. 1906, S. VII.
      16. "Сборник Русского исторического общества". Т. 90. СПБ. 1894, с. 208.
      17. Там же. Т. 29. Ошибочное представление о назначении записки ("никто не отважился довести ее до сведения царя") попало и в "Историю СССР с древнейших времен до наших дней". Т. IV. М. 1967, с. 63 - 64.
      18. Ф. Ростопчин. Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла. М. 1864, с. 7.
      19. Рассказ Л. Л. Беннигсена об этом см. в сб. "Цареубийство 11 марта 1801 года", с. 117.
      20. Т. Г. Снытко. Новые материалы по истории общественного движения конца XVIII века. "Вопросы истории", 1952, N 9.
      21. Т. Г. Снытко. Указ. соч., с. 122. Это сближение подкрепляется отчасти анализом родственных связей. Тут и Г. А. Каховский, родственник лидера "цеха", и отец будущего декабриста; мать А. М. Каховского и А. П. Ермолова - родная тетка известного поэта- фрондера Д. В. Давыдова и близкая родственница клана Давыдовых и Раевских.
      22. Там же, с. 112, Каховский, имевший, по характеристике следователей, "ум выше обыкновенного" и "много приобретательного от воспитания", был в начале павловского царствования отставлен из инспекторской экспедиции Военной коллегии и уехал из столицы в Смоленск, а потом попал в заключение. Суворов просил за него Ростопчина, но последний сказал: "Еще рано!" (там же. с. 111).
      23. Т. Г. Снытко Указ. соч., с. 119.
      24. Там же.
      25. Там же, с. 116.
      26. Там же, с. 117.
      27. В. Н. Головина. Указ. соч., с. 230.
      28. А. А. Чарторыйский. Мемуары... Т. I. М. 1912, с. 16.
    • Либерман М. А. Сэкигахара: фальсификации и заблуждения
      By foliant25
      Просмотреть файл Либерман М. А. Сэкигахара: фальсификации и заблуждения
      Либерман М. А. Сэкигахара: фальсификации и заблуждения / монография/ — Москва : РУСАЙНС, 2019. — 378 с.
      ISBN 978-5-4365-3633-0
      "Сэкигахара (1600) — крупнейшая и важнейшая битва самураев, перевернувшая ход истории Японии. Причины битвы, ее итоги, обстоятельства самого сражения окружены множеством политических мифов и фальсификаций.
      Эта книга — первое за пределами Японии подробное исследование войны 1600 года, основанное на фактах и документах. Книга вводит в научный оборот перевод и анализ синхронных источников.
      Для студентов, историков, востоковедов и всех читателей, интересующихся историей Японии".


      Автор foliant25 Добавлен 18.07.2019 Категория Япония
    • Либерман М. А. Сэкигахара: фальсификации и заблуждения
      By foliant25
      Либерман М. А. Сэкигахара: фальсификации и заблуждения / монография/ — Москва : РУСАЙНС, 2019. — 378 с.
      ISBN 978-5-4365-3633-0
      "Сэкигахара (1600) — крупнейшая и важнейшая битва самураев, перевернувшая ход истории Японии. Причины битвы, ее итоги, обстоятельства самого сражения окружены множеством политических мифов и фальсификаций.
      Эта книга — первое за пределами Японии подробное исследование войны 1600 года, основанное на фактах и документах. Книга вводит в научный оборот перевод и анализ синхронных источников.
      Для студентов, историков, востоковедов и всех читателей, интересующихся историей Японии".