Чжан Гэда

Войско Польско Берлин брало, а Радяньско - помогало...

10 сообщений в этой теме

Коли возник вопрос, чем пилсудчики собирались воевать против РККА после 1920 г. и чем они смогли "воевать" против немцев и РККА в 1939 г. - пожалуйста:

7ce7a93506020d1b7467cf956d2867ba.jpg.bb5

a59e738f7f53d90a91ae668a77539965.jpg.2d4

comment_gGbjs7QqEKEvHmsAxSGnWmMA7pV5owD2

comment_LV1sZis4cfZaoxl4ZroiiTEuK7Yc1R8z

Уланские усы и фанаберия гоноровой шляхты учитываются отдельно - это +9000 к скиллу атаки :punk:

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


5 минут назад, Чжан Гэда сказал:

Коли возник вопрос, чем пилсудчики собирались воевать против РККА после 1920 г. и чем они смогли "воевать" против немцев и РККА в 1939 г. - пожалуйста:

Нужны данные 1935-1937 гг.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

 

2 минуты назад, Mukaffa сказал:

Нужны данные 1935-1937 гг.

Уверяю, было еще хуже. 

Эти данные за ряд лет, начиная с 1920 г. (там много старого оружия - например, "православная" трехдюймовка, перестволенная на французский снаряд).

Посмотрите по стрелковке - куча откровенно старых пулеметов (28 тысяч пулеметов современных образцов : 17,5 тысяч пулеметов устаревших образцов). Механизация - посмотрите количество тягачей по сравнению с количеством орудий. 

Посмотрите количество образцов  вооружения от 1934 г. (они только были разработаны к производству или модернизации в 1934 г., а не появились массово).

Лучшие танки - R-35 и H-35 (в астрономическом количестве 53 штук) появились перед самой ВМВ. Это были неплохие машины, на которых Шарль де Голль дал копоти немцам. Но где хоть что-то современное на 1934 год?

Я повторяю - усы и фанаберия дают +9000 к атаке польских жолнежей. 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Кстати, вот они - усы, позументы и танкетки ТКS:

9f47a50f975627e5dd44c8530a26d1c8--theate

РККА в ужасе бежит за Урал во всю прыть! :guns:

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Кстати, "моцно войско Польско" было довольно хорошо известно "заговорщикам":

275.jpg.982aa95311d0828f4993e398fa4e7527

Кстати, на 1934-1937 гг. у поляков было менее 1000 танков и бронемашин. Сравним с РККА?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Кстати, о польских боевых возможностях - по польским источникам все было ажурно:

Цитата

Германская армия потеряла около 1000 танков и бронемашин (почти 30 % всего состава)

А на основании капитального труда T. Jentch дело обстояло так:

Цитата

Во время польской кампании 1-я лёгкая дивизия по разным причинам потеряла 77 танков 35(t), из которых безвозвратно только 7.

 Если такие безвозвратные потери, то как можно верить польским данным?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Теперь вот об этом - состав бронетанковых сил Польши:

1) около 600 танкеток ТК-3 и ТКS - наследники и польский извод английского Карден-Ллойд. К 1934 г. не более 500 шт. (они производились до 1936 г. в разных модификациях).

2) 132 танка 7ТР - производное от "Виккерса шеститонного", имели также, как и прототип, 2 пулеметные башни, далее - одну с пушкой 47 мм.

Танки Рено-ФТ были радикально устаревшими и серьезно рассчитывать на них было нельзя.

Что видим на тот же момент у СССР:

1) около 3300 танкеток Т-27 - извод того же Карден-Ллойд.

2) минимум пара тысяч Т-26 - извод "Виккерса шеститонного", из которых только до конца 1932 г. на вооружение приняли 950 машин, а около 500 отправили на доработку на завод (всего было выпущено около 1400 шт. до конца 1932 г.)

3)  620 танков БТ-2 - извод танка Уолтера Кристи, не имевший аналогов у поляков.

4) всякая фигня, типа МС-1 (Т-18) и бронеавтомобили разных конструкций (у поляков было их аж 97 шт., а у нас только БАИ было 108 и БА-3 - 168 шт.)

Видимо, усы, позументы и фанаберия позволяли польским панам пренебречь этим потенциалом РККА...

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

О потерях танковых войск вермахта в Польше:

Poteri_nemetskih_tankov_v_Polshe_1939.jp

См. Т. Йентч, "Танковые войска" Том 1 "1933-1942 гг.", с. 104.

Итак, поляки декларируют 1000 танков и бронеавтомобилей у немцев, подбитых героическими жолнежами.

Что по немецким данным - бОльшую часть потерь составил выход из строя танков и бронемашин в связи с техническими неисправностями (как знакомо - в 1941 г. у нас будет то же самое, а вовсе не суперэффективность немецких войск в борьбе с советскими танками).

Реально безвозвратные потери вермахта в танках составили:

T-I - 89 шт.

T-II - 83 шт.

T-III - 26 шт.

T-IV - 19 шт.

LT vz. 35 (чешский) - 7 шт.

LT vz. 38 (чешский) - 7 шт.

КШМ на базе T-I - 5 (на фото)5a0049df44f52_Bundesarchiv_Bild_101I-2655a0049e007be7_Bundesarchiv_Bild_101I-265)

ИТОГО: 236 машин разных типов (94 из них - пулеметные)

Мне кажется, растопыренные усы и наглая ложь - это хорошая характеристика для польских панов.

 

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Вот так теперь пишутЪ кандидаты исторических наук:

http://www.istpravda.ru/research/5110/

Умилило:

Цитата

В конце 1930-х годов на вооружении Войска Польского был принят танк, который по своим тактико-техническим характеристика ни чем не уступал, а по некоторым показателям превосходил аналогичные машины потенциальных противников Польши.

Это когда у соседей были в разработке такие машины, как T-III & T-IV, а также последние модели семейства БТ и начиналась разработка серии А (будущие Т-34)!

Что делать, если кроме академической степени, ничего больше нет?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • В Польше разыскивается золотой эшелон
      Автор: Saygo
      Двое жителей городка Валбржих утверждают, что располагают сведениями о местонахождении нацистского эшелона с золотом, который исчез или был сознательно законсервирован нацистами недалеко от Бреслау (ныне Вроцлава) в одном из тоннелей в горах Нижней Силезии, в окрестностях замка Кщёнж (Фюрстенштайн). Сообщается, что длина эшелона составляет 150 метров, а вес золотого груза достигает 300 тонн. Кладоискатели через юридическую фирму заявили, что готовы передать эти сведения властям, если им будет гарантировано вознаграждение в 10% от стоимости найденного клада.
      Нельзя сказать, что им сразу поверили. По словам местных краеведов, бытуют легенды о целых двух поездах с золотом, якобы сокрытых в окрестностях Кщёнжа, но пока не удалось обнаружить никаких признаков их существования. Однако новость уже вызвала ажиотаж в СМИ и блогосфере.

      Замок Кщёнж
    • Ивонина Л. И. Станислав Лещинский
      Автор: Saygo
      Ивонина Л. И. Станислав Лещинский // Вопросы истории. - 2016. - № 2. - С. 17-44.
      «Истинный философ не должен ни слишком возвышать, ни слишком унижать в своем мнении какое-либо звание. Он должен наслаждаться удовольствиями жизни, не будучи их рабом: богатством, не прилепляясь к оному, почестями без гордости и хвастовства. Он должен претерпевать несчастия без боязни и без надменности; почитать ненужным все то, чего он не имеет, и достаточным все, что имеет». Считается, что эти слова принадлежат одной из самых заметных фигур европейского масштаба первой половины XVIII в. — дважды польскому королю и герцогу Лотарингскому Станиславу Лещинскому1. Мало сомнений в том, что их автор имел в виду, прежде всего, самого себя. Насколько правдив этот возможный автопортрет, и в какой степени ему соответствует жизненный путь Станислава I?
      Образ этого человека, отраженный в немногочисленных биографиях, достаточно противоречив. Отечественные авторы его не жалуют, точнее, в большинстве своем относятся к нему скептически или нейтрально, как к фигуре исторически второстепенной. Феофан Прокопович называл Станислава «незаконным королем польским», а его политику — «неистовством, вероломством и безстудством». В 1734 г. Прокопович посвятил Лещинскому эпиграмму, в которой отмечал, что слава дважды торопилась в его «дом», но «не дошла и стала»2. «Лещинский действительно мог нравиться: он был молод, приятной наружности, честен, жив, отлично образован, но у него недоставало главного, чтоб быть королем в такое бурное время, недоставало силы характера и выдержливости», это человек, не обладавший «... ни блестящими способностями, ни знатностию происхождения, ни богатством...», — отзывался о нем С. М. Соловьёв3. Малоизвестный шляхтич, «мягкий и уступчивый» ставленник Карла XII, а затем и Людовика XV, «дубликат» польского короля — самые распространенные характеристики, данные Лещинскому российскими историками вплоть до сегодняшнего дня. При этом их внимание ограничивается рамка­ми его военно-политической деятельности4.
      В зарубежной историографии ситуация несколько иная. Специальные работы о Станиславе Лещинском принадлежат перу французских и польских историков. Современники польского короля во Франции характеризовали его как фигуру позитивную и многогранную, что связано как с политической линией Версаля, так и с политико-просветительской деятельностью Лещинского в Европе. «Энциклопедия» Дидро и д’Аламбера оценила его жизнь как выдающуюся и достойную подражания. Вольтер, для которого Польша была частью Сарматии (позднеантичное название Восточной Европы, основным населением который были сарматы), познакомился с Лещинским в 1725 г. и много общался с ним в Люневиле в 1748—1749 годах. Взгляды французского просветителя в отношении польского короля эволюционировали: в «Истории Карла XII» (1731 г.) он предстает героем, философом и справедливым государем, противостоящим орлам России и Австрии. После Полтавской битвы Станислав, превосходя Карла умом и интеллигентностью, мобилизовал дезорганизованные силы, как мог, чтобы самому защищать то, что бросил шведский король. Тем не менее, как в «Истории Российской империи правления Петра Великого», так и «Истории Карла XII» Вольтер, возвышая Станислава над шведом, подчеркивал в конечном итоге превосходство того, кто основал Петербург, над тем, кто украсил Нанси. Лещинский у него — человек разумный и дружелюбный, образец религиозной терпимости, покровитель искусств и наук. Управляя Лотарингией, он сделал больше всех «сарматских» королей на берегах Вислы. Со временем просветитель пришел к выводу, что король Станислав, противостоя могущественным силам и политическому союзу Станислава Августа Понятовского и России, спасителем отчизны быть не мог. А Ж.-Ж. Руссо оценивал Лещинского, как «более чем добродетельного гражданина, который для своей отчизны делает все, что может»5.
      Не обошли Станислава I вниманием и немецкие просветители, в частности, Иоганн Готфрид Гердер. В 1798 г. в одной из поэм Гердер представил разделы Польши как предостережение для Германии, а в 1802 г. написал поэму о Станиславе Лещинском, на примере которого обрисовал стереотипы Просвещения. В одной строфе поэмы он обращался к Польше: «Горе тебе, о Польша!», а в другой — к Лещинскому: «Но счастье, Станислав, тебе!». Автор воспевал геркулесовы усилия последнего, вознагражденные «империей наук и искусств», но не в Польше, а в Лотарингии. В поэме словно подразумевалось, что Лещинскому повезло, когда он потерял Польшу, недостойную просвещенного монарха6.
      В Лотарингии образ Станислава исключительно богатый и многоаспектный — как архитектора, искусствоведа, литератора, ученого, хозяйственника и правителя. Его общественную и писательскую деятельность рассматривают как попытку создания представительского государства, а место Лещинского в памяти благодарных лотарингцев можно выразить словами из статьи «Лотарингия» в той же «Энциклопедии»: «... правление его было очень счастливым. Еще долго ее жители будут с благодарностью вспоминать имя того, кто был им настоящим отцом». В последние годы во Франции в нем, прежде всего, видят символ интеллектуального расцвета Лотарингии XVIII в. и наравне с другими выдающимися деятелями вписывают его имя во французскую культуру Просвещения. 2005 год явился апогеем его памяти: 250-летний юбилей основания площади Станислава в Нанси привел к многочисленным торжествам под названиями «Нанси — 2005, век Просвещения» и, более того, — «Нанси — столица Просвещения»7.
      В Польше образ Станислава выглядит довольно размытым. В ряду польских королей Лещинский занимает последнее место, не принадлежит он и к пантеону народных героев. Как отмечает польский историк М. Форуцкий, он не служит образцом ни ныне популярной в Польше карьеры на Западе, ни способности распространения польской культуры в Европе, ни даже мецената, не представляется в целом значимой и его политическая или писательская деятельность. Ярлык несчастного короля в Польше и изгнанника за границей заслонил его лучшие стороны: в польской историографии его признавали респектабельным, правдивым, но слабым; считали добродетельным, но сомневались в его философских способностях. Его «амбициозное правление» в Лотарингии рассматривалось как нечто среднее между политическим экспериментом и драмой на европейской арене, в которой Станислав играл роль вымышленного героя. Так, известный исследователь конфликтов на Балтике и политической истории XVIII в. Э. Чеслак, анализируя жизненный путь Лещинского, прежде всего, в контексте политических и военных событий эпохи, поместил его в «круг шведской политики сверхдержавы» и в «круг французской политики»8.
      На рубеже тысячелетий ситуация изменилась. В связи со вступлением Польши в НАТО (1999) и ЕЭС (2004) «европейская» фигура Станислава Лещинского приобрела значимость. В современных польских работах его даже называют «лекарем больной Отчизны», акцентируя внимание на его просветительской деятельности. Польские историки отмечают, что фигура Станислава занимала одно из самых значительных мест в польско-французских отношениях, не столько политических, сколько культурных, и являлась своеобразным посредником между Польшей и Западом. Подчеркивается, что интеллектуальная мысль Лещинского в русле польской реформаторской линии века Просвещения была смешением сарматских и европейских теорий, а ее республиканские идеи оказали влияние на интеллектуальный генезис Французской революции9.
      Тому, что представление о Станиславе Лещинском колеблется в диапазоне от пренебрежительного отношения до апологетики, способствовала и головокружительная история его жизни — история молодого человека, ставшего в 22-летнем возрасте познаньским воеводой; пана из Рыдзыны, претендовавшего на королевскую корону; польского короля-пилигрима, скитающегося по Европе в надежде, что судьба вернет его на родину; коронованного изгнанника, который выдал свою дочь за самого завидного жениха в Европе; философа эпохи Просвещения, который свои лотарингские владения превратил в одно из просвещенных мест континента.
      Критическое отношение к этому королю как к «человеку ниоткуда», малоизвестному, в значительной степени рассеивается, если принять во внимание его генеалогию. Станислав Лещинский, появившийся на свет 20 октября 1677 г. во Львове (Лемберг), происходил из знатной великопольской семьи, носившей герб Венява. На этом гербе в золотом поле находится воловья голова черного цвета с рогами, загнутыми наподобие полумесяца. В ноздрях у вола — круг или кольцо, сплетенное из древесных ветвей. Фигура в нашлемнике чаще изображается как обращенный вправо лев с короной на голове и мечом в правой лапе. Есть версия, что этот герб появился в Польше в связи с прибытием в 966 г. чешской княжны Данбрувки (Дубравки, Dąbrówka), ставшей женой польского короля Мечислава I (935—992). Согласно легенде, род Лещинских ведет свою историю от древней чешской фамилии Перштейнув (Persztejnów). Сама же фамилия происходит от великопольского местечка Лешно. Среди предков Станислава были примас, канцлер, епископы, воеводы, казначеи, гетманы. Его прапрадед Рафал Лещинский, воевода Белзский, при Сигизмунде III (1566—1632) занимал одно из видных мест среди кальвинистской шляхты, но перед смертью в 1636 г. перешел в католичество. Сын Рафала Богуслав Лещинский исполнял за свою жизнь много должностей — генерального старосты великопольского, подскарбия великого коронного (казначея), подканцлера коронного и др. В конце 1641 — начале 1642 г. он, как и его отец, отказался от кальвинизма и стал католиком. Несмотря на смену вероисповедания, Богуслав продолжал поддерживать протестантов. Многие ценили его ораторское искусство, но считали эгоистичным и бесчестным и даже подозревали в растрате денег и королевских драгоценностей. Несмотря на это, дед Богуслав любил говорить: «Кто хочет найти Божью кару, тому надо найти сокровище»10.




      Отец Станислава Рафал Анджей Лещинский (1650—1703) по количеству должностей обогнал Богуслава. Самыми значимыми среди них были: воевода калишский и познаньский, генеральный староста великопольский и воевода ленчицкий, посол в Турции и подскарбий великий коронный. Рафал Анджей был также известен как поэт и оратор, оставивший после себя рукопись «Дневник посольства в Турцию 1699 г.» («Dyaryjusz poselstwa do Turcyi, w roku 1699 odbytego»), которая ныне хранится в Российской Национальной библиотеке (Санкт-Петербург), и историческую поэму «Хотин» («Chocim»). В 1676 г. он женился на Анне Яблоновской (1660—1727), дочери каштеляна краковского и гетмана великого коронного Станислава Яна Яблоновского. Станислав был их единственным ребенком и продолжателем рода. Как видно, все Лещинские были интеллектуально развиты и склонны к творческому и философскому осмыслению действительности.
      Как последнего представителя дома, Станислава берегли и воспитывали под надзором святого отца и домашних учителей. Одаренный живым умом, мальчик быстро постигал тайны различных наук, развивавших его природные способности. Он рос здоровым и веселым, отличаясь добротой, щедростью, храбростью и свободолюбием. К 17 годам Станислав в совершенстве владел латынью и бегло говорил по-испански (его гувернер был испанцем); хорошо разбирался в математике, а особенно в механике; писал стихи и прозу. В 18 лет молодой шляхтич был избран на сейм, где обратил на себя внимание не только других послов, но и короля Яна III Собеского (1629—1696). Станиславу не сиделось в Польше. Поставив целью изучить жизнь других народов, в 1695 г. он отправился на Запад. Сначала он появился при дворе императора Священной Римской империи в Вене, затем посетил Испанию, Рим, где имел аудиенцию у папы Иннокентия XII, Флоренцию, Венецию и, наконец, оказался во Франции.
      Как известно, двор Короля-Солнце Людовика XIV (1643—1715) считался образцовым для всей Европы и представлял собой своеобразную модель «метрополии», обязательную для подражания «местными артистами». Двор являлся «цивилизатором» дворянства, что было актуально для Франции и значительной части континента. Своей политикой французский монарх не только заставил, но и привлек дворян ко двору, при котором превыше всего ценились искусства, придворный церемониал и остроумная беседа. Всепроникающее влияние Франции выразилось в повсеместной моде на все французское и в роли французского языка как международного средства общения, дипломатии и культуры11. Неудивительно, что Франция покорила молодого путешественника своим величием, научными и культурными достижениями. Благодаря рекомендациям, перед Станиславом открывались все двери, а в Версале он довольно близко сошелся с молодым герцогом Бургундским. Только весть о смерти Яна Собеского и письмо отца заставили его вернуться на родину12.
      Юность закончилась, начиналась полная непредсказуемых поворотов жизнь. В Польше было неспокойно. Здесь следует сказать о том, что эпоху Вестфальской системы в международных отношениях в Европе (1648—1815), особенно до Французской революции конца XVIII в., в литературе часто называют временем «дворов и альянсов». В области международного права в то время господствовал принцип равновесия сил между государствами, во внутренней политике все более укреплялась монополизация власти, обозначенная большинством историков термином «абсолютизм»13. Подобная ситуация была характерна для подавляющего большинства европейских государств. Исключением стали пережившие реформы буржуазного характера Великобритания и Республика Соединенных Провинций Нидерландов, а также Речь Посполитая, сохранившая архаические структуры «шляхетской республики», вступившая в полосу кризиса и ставшая «яблоком раздора» для целого ряда сильных держав — как представителей «западной формы монополизации», так и «восточной». Все это сказалось на выборах нового короля, расколовших Польшу на фракции и посеявших новые противоречия в Европе, только что пережившей Девятилетнюю войну (1689—1697) и готовившуюся к борьбе за испанский трон на западе и за Балтику на северо-востоке.
      После смерти Яна Собеского начался бурный период межкоролевья. Кандидатов на престол было много: сын покойного короля Якуб Собеский, герцог Лотарингский Леопольд, маркграф Людвиг Баденский... Магнатами даже поднимался вопрос о кандидатуре дяди Станислава гетмана Яблоновского. Но главными претендентами были Франсуа-Луи, 3-й принц де Конти, известный как Великий Конти, и саксонский курфюрст Фридрих II Август Веттин (Август Сильный). Фактически с 1697 г. началось континентальное противостояние между Россией и Францией в польском вопросе. Пётр I противился только одному кандидату — принцу Конти — потому что Версаль находился в дружественных отношениях с Османской империей и враждебных с Австрийским домом. К тому же французский посол Мельхиор де Полиньяк проинформировал польских вельмож об обещании Стамбула заключить с Польшей мир и возвратить ей Каменец-Подольский, если королем будет избран французский принц. Поэтому Пётр в посланном в Варшаву письме заявил, что, если магнаты поддержат Конти, то это сильно скажется на взаимоотношениях России с Речью Посполитой.
      17 (27) июня 1697 г. прошли двойные выборы: одна партия провозгласила Конти, другая — курфюрста Саксонского. Для поддержки Августа, который пообещал царю оказать России поддержку в борьбе с Османской империей и Крымским ханством, Пётр двинул к литовской границе войско князя Ромодановского. Хотя Конти и был избран королем Речи Посполитой большинством голосов, он отказался от короны, убедившись, что не справится с силами соперника: литовский гетман Сапега не выполнил свое обещание оказать ему помощь, к тому же в Польшу шло саксонское войско. Август II использовал пассивность француза и отправился на Вавель, по дороге привлекая к себе знать. По закону, установленному сеймом, коронацию можно было провести только с использованием символов, находившихся в Вавельском хранилище. Дверь в сокровищницу была закрыта на восемь замков, ключи от которых хранились у восьми сенаторов. Шестеро из них были сторонниками Конти. Дверь нельзя было открыть, а ее взлом считался святотатством. Август не растерялся, и коронационные символы вынесли через отверстие в стене, оставив дверь в нетронутом состоянии. Он принял католичество и 15 сентября 1697 г. был коронован в Вавельском кафедральном соборе. Август хорошо помнил фразу великого французского короля Генриха IV Бурбона: «Париж стоит мессы»14.
      Во время избирательной кампании Станислав вместе с отцом вначале поддерживал кандидатуру королевича Якуба Собеского. Рафал Лещинский часто повторял, что «лучше вольно жить в опасности, чем в спокойной неволе». За молодого Собеского выступил и примас Польши архиепископ Гнезненский Михал Стефан Радзиевский. Человек огромных амбиций и ненасытной жадности, он вскоре принял сторону принца Конти и стал бесспорным лидером профранцузской партии. В сложившихся обстоятельствах Лещинские признали победу Августа Сильного и подписали его элекцию (избрание)15.
      Нетрудно догадаться, что возвышению молодого Лещинского во многом способствовали его отец и дядя. Еще в 1696 г. по воле отца Станислав принял должность старосты Одолановского. В 1697 г. оценивший его переход на свою сторону Август II сделал его в 1699 г. воеводой Познани. Произошли перемены и в личной жизни. 10 мая 1698 г. в Кракове Станислав вступил в брак с Екатериной (Катаржиной) Опалинской, дочерью старосты и кастеляна Яна Карла Опалинского. В следующем году на свет появилась их первая дочь Анна, которая умерла незамужней в 1717 г., а в июне 1703 г. родилась вторая дочь Мария, которой будет суждено стать королевой Франции. Союз молодых супругов основывался как на расчете, так и на взаимной глубокой симпатии. Долгие годы Станислав был верен жене, не замечая других женщин.
      Тем временем, в Европе назревали две войны — Северная (1700— 1721 ) и война за Испанское наследство (1701 — 1714). Как король Польши Август Сильный устраивал Империю и Россию, но никак не Швецию или Францию. Дипломатическая и военная «возня» вокруг Речи Посполитой крепко связала интересы всех коалиций в испанском и северном конфликтах. А сама она стала идеальной территорией для свободных прогулок любого иностранного войска и для его содержания за счет разобщенного во всех отношениях населения.
      Во внутренней политике Август II пытался проводить централизаторскую политику, но традиции шляхетской вольницы оказались сильнее. Кроме короля и Речи Посполитой (Республики), действовавших, чаще всего, в противоположных направлениях, в стране существовали многочисленные фракции шляхты, возглавлявшиеся крупнейшими магнатами. Эти фракции проявляли самостоятельность и во внешнеполитических вопросах и нередко вступали в вооруженные конфликты друг с другом. Так, Великое княжество Литовское переживало гражданскую войну, и одна из воюющих сторон, возглавляемая магнатами Бенгтом и Казимиром Сапегами, не раз взывала к шведской помощи, поскольку сторонники Августа во главе с Григорием Огинским и Михаилом Вишневецким одерживали в этой войне верх.
      Политическая анархия особенно усилилась во время Северной войны.
      Постоянная междоусобица была благодатной почвой для вмешательства иностранных дипломатов, и не только соседних государств. Польские магнаты часто ставили личные амбиции выше государственных интересов, и во время внешней опасности страна была не в состоянии организовать свою оборону. Что, собственно, и произошло при вступлении в Польшу армии «Северного Александра» — шведского короля Карла XII16.
      В марте 1698 г. Август II заключил соглашение с датским королем Кристианом V, а в августе того же года провел тайное совещание с Петром I в Раве-Русской недалеко от Львова, где обсуждался план совместной наступательной войны против Швеции. Его сопровождал гетман Яблоновский, политическое влияние которого в Польше было весьма значимым. Наконец, 21 ноября 1699 г. представители Августа генерал Карлович и Паткуль подписали в Москве Преображенский союзный договор с Петром от имени саксонского курфюрста (Речь Посполитая присоединилась к Северному союзу только в 1704 году). Договор предусматривал взаимные обязательства в войне против шведов, ликвидацию шведского господства над восточной Прибалтикой, передачу Лифляндии и Эстляндии Августу II, а Ингрии и Карелии — России, для которой выход к Балтийскому морю был наиважнейшей задачей.
      В феврале 1700 г. саксонские войска осадили Ригу, но вопреки ожиданиям Августа II ливонская знать его не поддержала. Наступление шведов в августе того же года вынудило Копенгаген заключить Травендальский мирный договор и отказаться от союза с польским королем. Сняв осаду Риги, Август отступил в Курляндию, что позволило Карлу XII перебросить часть своего войска по морю в Пернов (Пярну). 19 (30) ноября 1700 г. шведы нанесли тяжелое поражение русскому войску в сражении под Нарвой. После этого Карл XII решил не продолжать активные военные действия против русской армии, а нанести основной удар по войскам Августа II, намереваясь превратить Речь Посполитую в буферную зону между шведами и русскими. В июле 1701 г. шведские силы, не встретив серьезного сопротивления, пересекли Двину и заняли Ливонию. Затем последовало их вторжение на польскую территорию, приведшее к нескольким крупным поражениям армии Августа II. В 1702 г. была взята Варшава, одержаны победы под Торунью и Краковом, а в 1703 г. — у Данцига и Познани17.
      После вступления Карла XII в Польшу там оформились три основные политические силы: во-первых, это сторонники короля Августа, не желавшие подчиняться шведам. При этом они не были едины по стратегическим вопросам, ибо Август был даже согласен на раздробление польских земель при условии сохранения его власти и мог договориться об этом с кем угодно. Большинство членов его Государственного совета справедливо признавало, что Польшу легко победить, но трудно подчинить, и поэтому необходимо постоянно бороться и добиваться хоть видимости единства. Две другие группировки готовы были пойти на подчинение шведам, конечно, в собственных интересах — это партия Сапегов и шляхта, руководимая кардиналом-примасом Радзиевским. Карл же, подчинивший, но не могущий контролировать Польшу, желал любой ценой иметь здесь «собственного» короля. В этом заключалась его польская дипломатия уже с начала Северной войны — он заявлял, что новый король, в отличие от непокорного Августа, принесет полякам мир.
      В начале войны Рафал и Станислав Лещинские, как и большинство магнатов и шляхты, не желали поддерживать внешнюю политику Августа, могущую усилить его власть в Речи Посполитой. Но против короля тоже не выступали. В 1702 г. Рафал, ставший подскарбием коронным, заметил: «Я поляк, равно как и мой сын..., и мы будем служить королю до тех пор, пока он правит в интересах народа». Тогда же старший Лещинский принял участие в переговорах с Карлом XII, превратившихся на деле в фарс. Польское посольство красноречиво пыталось убедить Карла не вступать на их территорию, и при этом просило отдать назад пушки, которые забрала у них саксонская армия и которые стали трофеями шведов. В конце аудиенции польские послы рассорились между собой и стали размахивать саблями. Тогда Карл в первый раз увидел, с кем ему придется иметь дело в Польше. Примас Михал Радзиевский поначалу тоже пытался быть посредником между обоими королями, но, в конце концов, выступил против Августа Сильного и на сейме в Люблине в 1703 г. перешел на сторону Швеции18.
      В принципе, в первые годы XVIII в. еще никто в Речи Посполитой и за ее пределами не помышлял, что молодой Лещинский, находившийся в тени отца и дяди, наденет корону. Сам Станислав, конечно, тоже. С Карлом XII он впервые встретился на аудиенции в июне 1702 г. в Варшаве, куда он прибыл в сопровождении отца, примаса Радзиевского и других магнатов. Шведский король заявил послам, что не изменит своего решения о детронизации Августа. Он заметил молодого человека, деликатность и открытость которого ему понравились, и сказал приближенным: «Наконец, я познакомился с поляком, который будет моим другом!»19 Но делать королем познаньского воеводу Карл еще не думал.
      Смерть отца в январе 1703 г., сделавшая его главой рода, и развитие событий многое изменили в судьбе Станислава. В конце 1703 г. в письме к Республике шведский король назвал угодную ему кандидатуру на трон — сына знаменитого короля Яна Собеского Якуба. Но Август немедленно арестовал Якуба Собеского и отправил в Саксонию. Карл, впрочем, не особенно огорчился, бросив знаменитую фразу: «Ничего, мы состряпаем полякам другого короля»20. И предложил польский престол брату Якуба Александру, который и принес в Варшаву новость о заключении старшего Собеского с просьбой о помощи. Но Александр отказался от сомнительной чести перебежать дорогу брату. А когда Карл предложил корону стороннику Собеских старому магнату Опалинскому, тот не принял ее даже под угрозой лишения своего имущества. Шведский король и генерал Арвид Хорн, которого он оставил в Варшаве во время своих военных «польских прогулок» 1703—1704 гг., уже отчаивались найти «подходящего поляка». Выход был найден в лице молодого познаньского воеводы, понравившегося Карлу. Михалу Радзиевскому, который предпочитал видеть на польском троне иностранца, пришлось смириться с этой кандидатурой.
      И здесь возникает вопрос, который историки либо обходят, либо освещают очень скупо: почему Станислав согласился принять корону? Чтобы ответить на него, надо попытаться взглянуть на происходившее его глазами. Честолюбие не будем сбрасывать со счетов, но не оно было главным в этом историческом решении. Большую роль в том, что Станислав согласился стать королем, сыграл его провиденциализм, позже проявившийся в его высказываниях и сочинениях. Отсюда его склонность повиноваться судьбе и браться за дело, которое ему предлагают. Врожденная интеллигентность только дополняла эту его особенность. И, разумеется, немалое значение имел его опыт познания. Путешествуя по Европе и общаясь с разными людьми, он, возможно, не видел особой опасности для Польши временно идти в русле шведской политики. Ведь шведское государство второй половины XVII — первой половины XVIII в. было своеобразным политическим феноменом. Экспансия шведов в Северо-Восточной Европе и Германци радикально отличалась от имперской экспансии других государств раннего Нового времени в том, что она не являлась более или менее спонтанным выбросом энергии, генерированной экономически, политически и духовно превосходящими, либо обделенными слоями общества, а была ответом на внешние изменения. Швеция была империей по необходимости, результатом политики центральных властей. Личная инициатива не играла здесь никакой роли, и шведы почти не эксплуатировали завоеванные территории на Балтике и в Германии в экономических целях21.
      Еще важно то, что молодой Лещинский являл собой тип образованного, мыслящего патриота своей родины, мечтавшего о ее процветании. В этом плане влияние на него мог оказать и дядя Ян Станислав Яблоновский, который сначала поддерживал Августа, а затем стал приверженцем своего племянника. Примечательно, что Август II приказал арестовать Яблоновского и заключил в крепость Кенигштайн. После освобождения из заключения Яблоновский оставил политическую деятельность и занялся сочинительством. Он писал о недостатках современной ему польской жизни, осуждал принцип liberum veto, из-за которого Польше грозят большие неприятности, и призывал своих соотечественников «освободиться от грехов» и произвести улучшения во всех сферах жизни.
      В любом случае, первый раз Станислав стал королем по чистой случайности. Он был образованным человеком из знатной семьи, с безупречным прошлым, но еще не обладал влиянием и не успел проявить характер. Молодой человек показался шведскому королю подходящей фигурой на должность марионеточного правителя Польши. При этом сам Лещинский полагал, что королем он будет временно, до освобождения Якуба Собеского из заключения.
      14 января 1704 г. созванный в Варшаве Радзиевским сейм при обещании выплаты 500 000 талеров, подкрепленной угрозой шведского оружия, объявил Августа низложенным за вступление в войну против Швеции без согласия Республики. Началось бескоролевье, а вместе с ним и выборы нового короля. Среди кандидатов опять всплыло имя принца Конти, из поляков на должность короля, помимо Лещинского, претендовали великий гетман коронный Иероним Любомирский и воевода витебский и великий гетман литовский Сапега. Карл XII возложил ответственность за выборы на Хорна, а сам оставался в предместье Варшавы Блони. Перед выборами Станислав заявил: «Только свободный голос народа может вознести меня на трон — иначе, что станет с нашей свободой, если Карл просто назначит меня королем?» На это генерал Хорн ответил, что его господин просто считает его лучшим кандидатом, способным избавить Польшу от неприятностей22.
      Историк Анджей Загорский полагает, что выборы Лещинского являлись комедией и фарсом при участии шведской армии, нескольких подкупленных сенаторов и пьяной шляхты. Это было действительно так, многие магнаты выборы просто проигнорировали. Например, Радзиевский, обидевшись на то, что при выборе короля шведы не прислушались к его мнению, сказался больным, а после выборов заявил, что они не были свободными. 12 июля 1704 г. Станислав Лещинский был избран польским сеймом королем Речи Посполитой. Когда епископ Познаньский Николай Швенцицкий трижды прокричал его имя и трижды спросил присутствующих, согласны ли они иметь королем этого человека, зал ответил троекратными выкриками «виват» и подбрасыванием шапок в воздух. Хорн перестраховался: в толпу шляхтичей он запустил больше ста переодетых шведов, громко кричавших на латыни «виват, король Станислав!»
      Второй король Речи Посполитой не имел ни денег, ни хорошей армии, поэтому попросил Карла ссудить ему 300 тыс. риксдалеров на содержание войска, с которым он вместе со шведами может предпринять поход в Саксонию и «утвердиться в любви своего народа». Но ни денег, ни армии Станислав пока не получил — шведский король хотел выждать и посмотреть, как он будет вести себя до коронации, чем совершил немалую ошибку. Карл оттолкнул от себя многих видных поляков, которые, подобно Иерониму Любомирскому, уже на следующий день после выборов задумались, а не переметнуться ли опять к Августу. Сейм, собравшийся в Сандомире, организовал Сандомирскую конфедерацию, объединившую сторонников Августа II и объявившую о непризнании Станислава Лещинского королем. Все это происходило в условиях ожесточенных междоусобиц и под воздействием угроз, подкупа, а также лестных обещаний преследующих свои интересы соседних держав — России, Швеции и Пруссии, вступавших в переговоры сразу со всеми польскими группировками. При этом Швеция и Россия являлись непримиримыми противниками, а Пруссия, связанная обязательствами в войне за Испанское наследство со Священной Римской империей и Морскими державами, оставалась нейтральной.
      В августе 1704 г. был заключен Нарвский договор между Петром и Августом о союзе против Швеции, согласно которому Речь Посполитая официально вступала в войну на стороне Северного союза. Вместе с Саксонией и сторонниками Августа Россия развернула военные действия на польской территории. В сентябре того же года Августу удалось совершить внезапный рейд из-под Львова на север и взять Варшаву. Он пленил весь немногочисленный столичный гарнизон вместе с Хорном, но Лещинскому со 150 всадниками охраны удалось бежать. Коронная армия отказалась его поддержать, а Любомирский открыто перешел на сторону Августа23.
      Лишь после вторичного взятия Варшавы шведами состоялась торжественная коронация Станислава I. Кардинал-примас в надежде исправить положение рассчитывал на римскую курию, но та фактически повернулась спиной к польским проблемам. Поэтому Радзиевский, прикрываясь тем, что выборы Лещинского нарушали традицию, передал функции коронации другому лицу. 4 октября 1705 г. Львовский епископ Йозеф Зелинский возложил золотую корону на чело Станислава и вручил ему скипетр. Эти регалии были специально изготовлены на средства полевой армии шведов для нового короля (еще одна корона предназначалась для королевы) взамен древних, которые забрал с собой Август Сильный. Станислав стал называться «Божьей милостью королем Польским, великим князем Литовским, Русским, Прусским, Мазовецким, Жмудьским, Ливонским, Смоленским, Северским и Черниговским». После коронации королевские регалии увезли в шведскую Померанию. Лещинский сознавал непрочность своего положения и, принимая корону, втайне от Швеции дал Собеским письменное обязательство передать ее Якобу после его освобождения. Но ему пришлось просидеть на троне 5 лет вплоть до Полтавского сражения 27 июня 1709 г., после которого он без затруднений пошел навстречу желаниям Петра I и отказался от короны. Унижения, которые ему пришлось перенести за это время, прежде всего от своего покровителя, он принимал и как гордый шляхтич, не имевший права отказаться от избранного пути, и как философ-стоик с присущим ему провиденциализмом.
      В ноябре 1705 г. между Карлом XII и Станиславом Лещинским был заключен союзный договор, согласно которому Карл, в частности, обязывался при условии победы над Россией вернуть Речи Посполитой территории, утраченные ею в последней войне. Это означало, что Польше могли быть возвращены земли, которые, согласно Андрусовскому перемирию 1667 г. и «Вечному миру» 1686 г., перешли к России. Но политический раскол в Польше не позволил шведскому королю достичь там полного господства — надо было заставить Августа отречься от польской короны. 3 февраля армия шведского фельдмаршала Реншельда, насчитывавшая 12 тыс. солдат, нанесла поражение у Фрауштадта 30-тысячной саксонской армии, включая 1 500 русских. В июле того же года Карл XII вторгся в Саксонию24.
      24 сентября 1706 г. был опубликован манифест Шведского короля, расположившегося в Альтранштедте (несколько миль от Лейпцига), согласно которому война приостанавливалась на 10 недель. Параллельно Карл XII стал грозить Августу лишением уже не только статуса польского короля, но и саксонского курфюрста. Скоро в городе появились послы Августа II Пфингстен и Имгоф с полномочиями вести со шведами переговоры и подписать договор о мире. Требования шведского короля включали отречение Августа от польской короны в пользу Станислава Лещинского, выход из всех союзов против шведов, разрыв отношений с Россией, освобождение плененных им членов «шведской партии», расположение шведской армии на зимние квартиры в Саксонии и ряд других моментов. 13 октября договор, означавший полную капитуляцию Августа, был подписан. В парафировании мирного договора чисто символическое участие принял и Станислав. Во время одного из торжественных обедов Карл хотел намеренно столкнуть обоих королей, заставляя Августа подойти к «сопернику» и пожать ему руку. Чтобы избежать неловкости Станислав, сделав приветственный жест издали, поспешил удалиться. В апреле 1707 г. Август формально поздравил его с принятием польской короны25.
      Произошедшие события породили целую волну международных дебатов и разнообразных вариантов политических группировок и союзов в дальнейшем. На период осени 1706 — весны 1707 г. Альтранштедт стал центром пристального внимания всей Европы. В сложившейся военно-политической ситуации того времени Станислав Лещинский, а не Август Сильный, оказался наиболее приемлемой фигурой в роли польского короля для стран — участников параллельной войны за Испанское наследство. Ведь их главной целью в случае, если Карл XII не станет их союзником, было, по крайней мере, нейтрализовать шведов и направить их силы в любую другую сторону — лишь бы подальше от военных действий на Западе.
      Однако Карл XII ясно шел к конфликту с Империей, заявив, что никакого марша на Москву не будет. Поначалу предложения Версаля о сотрудничестве были восприняты им благосклонно, но вскоре ситуация изменилась. В апреле 1707 г. в Альтранштедт прибыли имперский посол князь Вратислав и главнокомандующий силами Великого союза Великобритании, Нидерландов и Империи герцог Мальборо, а в мае французский командующий герцог Виллар предпринял наступление в Нидерландах. Тогда же трансильванский князь Ракоци выступил против Вены, в чем проявилась традиционная восточная политика Франции. Расхождение интересов Ракоци и Карла в Речи Посполитой привело к отклонению последним предложений французов. Согласись Карл XII направить свой удар против Империи, а не Петра, Франция, вероятно, вышла бы абсолютным победителем в войне за Испанское наследство и стала гегемоном в Европе. Конечно, шведский король не желал этого, да и интересы его лежали в иной плоскости. Поэтому в Альтранштедте выиграла в итоге не французская дипломатия, а герцог Мальборо, направивший шведов на восток. Великобритания одной из первых признала королем Польши Станислава Лещинского26.
      В связи с отказом от трона Августа Сандомирская конфедерация испытывала большие затруднения: многие из ее членов пошли на компромисс с Лещинским. Как заметил польский историк А. Камински, соединение эмансипационных стремлений Августа с намерениями Республики могло бы создать преграду вмешательству царя в польские проблемы. Но конфликт между «золотой свободой» и короной помешал этому и предоставил возможность Петру I, играя роль посредника, навязать польским партиям свою волю. В марте 1707 г. в Жолкиеве у Львова ему удалось предотвратить распад Сандомирской конфедерации и возобновление союза 1704 года. Попутно русский царь поочередно предлагал на польский трон кандидатуры Александра Меньшикова, своего сына Алексея, Якуба Собеского, Михала Вишневецкого, имперского главнокомандующего принца Евгения Савойского и даже князя Ракоци. Первые две кандидатуры были сразу отвергнуты польскими магнатами, а Вишневецкий летом 1707 г. перешел на сторону Лещинского27.
      В этих обстоятельствах Станислав, веря в договор 1705 г. с Карлом XII, надеялся на лучшее и, как мог, помогал своему покровителю. Иного выхода он не видел. Еще до того, как шведский король твердо решил двинуть свою армию в Россию, Лещинский стал готовить там «пятую колонну». Письма княгини Анны Дольской, по первому мужу Вишневецкой, свидетельствуют, что уже в конце 1705 г. появился замысел перехода украинского гетмана Ивана Мазепы на сторону шведов. Впрочем, Мазепа не спешил вступать в открытую борьбу за «волю Украины» под шведским флагом. Сначала получаемые им от Станислава Лещинского письма он пересылал Петру I. Так, когда Мазепа в сентябре 1705 г. находился в лагере под Замостьем, к нему прибыл тайный посланник польского короля Франтишек Вольский. Выслушав Вольского, Мазепа приказал его арестовать и допросить, а привезенные письма отослать царю. Но параллельно Мазепа начал двойную игру. Прибыв в ноябре 1705 г. в Дубно на Волыни, гетман посетил Белую Криницу, где встретился с Анной Дольской, а по возвращении в Дубно велел своему генеральному писарю Орлику послать княгине шифр для дальнейшей переписки. В конце 1707 г. к нему прибыл иезуит Заленский с универсалом от Лещинского. В нем говорилось, что для «преславного казацкого народа» пришла пора сбросить с себя ярмо чужого и несправедливого господства и возвратиться «к давним свободам и вольностям под отеческое и наследственное господство польского королевства». Заметно, что Станислав не рассматривал Мазепу как равноправного партнера по переговорам, а обращался и к нему и ко всему войску Запорожскому как «польский король, правдивый от веков государь Украины» к своим подданным, как «милосердный отец к блудным сыновьям», которые должны вернуться под его власть.
      Согласно сообщению лютеранского пастора и придворного проповедника Карла XII Нордберга, в октябре 1707 г. у короля Станислава был тайный посланец от гетмана, который сообщил, что «Мазепа предлагает королю польскому и шведскому свое содействие и... обещает устроить мосты для шведского войска, если короли станут покровительствовать его намерениям. Московское войско, которого будет в Украине тысяч шесть или семь, будет истреблено». Договор Мазепы с Лещинским предусматривал, что вся Украина с Северским княжеством, Черниговом, Киевом и Смоленском присоединится к Речи Посполитой, а гетман будет вознагражден княжеским титулом, а также Полоцким и Витебским воеводствами на правах, какими обладал герцог Курляндский. Фактически Мазепа и Лещинский вернулись к идеям Гадячского договора 1658 г. между Гетманщиной и Польшей, в очередной раз планируя создание Речи Посполитой трех народов28.
      Поскольку сторонники Августа II в Польше не признали Станислава королем и не порвали союза с Россией, в 1707—1709 гг. он не отправился с Карлом XII в поход на восток, как предполагалось ранее, и не соединился с Мазепой. Король был вынужден оставаться на родине и держать при себе шведский корпус генерала Эрнста фон Крассова. 8 июля 1709 г. шведы потерпели сокрушительное поражение от Петра I под Полтавой. Нельзя сказать, что эта новость для Станислава стала неожиданной — он видел, как сложно удерживать власть в Речи Посполитой и ему, и шведам. После отречения Лещинского от трона Сандомирская конфедерация отменила все постановления его правления, в том числе и в пользу диссидентов29. Политика веротерпимости, за которую ратовал не чуждый идеям развивавшегося Просвещения король, оказалась в Польше неприемлемой.
      В целом, два крупных военных конфликта первой четверти XVIII столетия выявили как своих победителей, так и жертв. Одной из последних и явилась Речь Посполитая, которая, тем не менее, изрядно истощив шведов на своей территории, отвела угрозу выступления Карла XII на западе и отвлекла его от более жесткой и прямой борьбы с Россией.
      Станислав бежал с семьей в померанский Штеттин, а оттуда в Швецию, поселившись в городе Кристианстад. Семья Лещинских была популярна в Швеции, их часто приглашали на приемы, а Екатерина Лещинская подружилась с вдовствующей королевой Гедвигой Элеонорой. С позволения еще отчаянно цеплявшегося за войну Карла XII в 1714 г. они переехали в княжество Цвайбрюккен, которое шведский король предоставил Станиславу во владение. В 1716 г. саксонский офицер Лакруа совершил покушение на Лещинского, которого спас Станислав Понятовский — по иронии судьбы, отец последнего короля Польши Станислава II Августа Понятовского (правил в 1764—1795 гг.).
      Несмотря на то, что для Швеции война уже превратилась в оборонительную и шла на ее собственной территории, Карл XII в 1717 г. начал свой последний поход против Норвегии. 3 мае 1718 г. на Аланских островах между Швецией и Россией начались мирные переговоры. Однако это не могло ни спасти уже никем не поддерживаемого, но по-прежнему непримиримого короля, закончившего свой жизненный путь в Норвегии у крепости Фредриксхаль в 1718 г., ни предотвратить распад Шведской империи. В январе 1719 г. Лещинский был вынужден покинуть свое княжество и просить герцога Лотарингии Леопольда I об убежище, после чего с разрешения Версаля поселился в Виссембурге (Висамбуре) в Эльзасе. Скоро судьба улыбнулась поверженному скитальцу — в 1725 г. его дочь Мария стала невестой юного французского короля Людовика XV. После свадьбы Станислав с женой перебрался в замок Шамбор30.
      Опека Лещинского Францией органично вписывалась в русло дипломатии Версаля. Еще во время войны за Испанское наследство послы Людовика XIV стремились склонить на свою сторону шведов, чтобы с их помощью восстановить былое преобладание Франции на континенте. Тем не менее, в своих стараниях разрушить тонкую стену, пока еще отделявшую конфликты на западе и на востоке, Франция обращала внимание не только на Швецию, но и на Россию. В рамках дипломатической практики французской внешней политики XVII—XVIII вв. — «Восточного барьера» — Версаль стремился поддерживать связи со странами, находившимися на периферии Вестфальской системы — Швецией, Польшей, Османской империей. В XVII в. это позволяло обезопасить Францию от войны с австрийскими и испанскими Габсбургами, а в XVIII в. ее Департамент иностранных дел обратил внимание на Россию, в частности, на ее политику в Речи Посполитой. Как писал Вольтер в предисловии к «Истории Российской империи при Петре Великом» (1759—1763), для Европы открытие России в XVIII в. было сопоставимо с открытием Америки.
      Поэтому еще в Альтранштедте французский представитель Безенваль, стараясь добиться посредничества Швеции на Западе, пристально наблюдал за поведением русских послов. Возможность вступления Петра в Великий союз вынудила тогда Версаль направить Порту и крымских татар против России. Параллельно французская дипломатия старалась навязать свое посредничество в русско-шведском конфликте с условием — чтобы иметь мир со Швецией, Россия должна признать Лещинского, а, следовательно, и шведские завоевания в Польше31. Теперь же, после падения Шведской империи и отречения второго польского короля, Версаль просто был обязан предоставить ему достойное убежище. И, как будет видно из дальнейших событий, рассматривал его фигуру как козырную карту в европейской политической игре.
      Брак между Людовиком XV и Марией Лещинской состоялся, когда жениху было 15 лет, а невесте — 22. Восьмилетней испанской инфанте Марии-Анне-Виктории, с которой Людовик XV обручился в 1722 г., было еще рано выходить замуж. В окружении короля опасались, что он умрет без потомков, поэтому надо было найти жену, которая могла бы ему быстро родить сына. Департамент иностранных дел выбрал 99 европейских незамужних принцесс, из числа которых реально на французский престол могли претендовать лишь семнадцать.
      Когда портрет Марии Лещинской был представлен королю, Людовик не смог скрыть своего восхищения и объявил Совету, что женится на полячке. Считается, что кандидатура дочери уже не правящего монарха была выбрана для того, чтобы не втянуть Францию в какую-либо политическую коалицию. С другой стороны, распространена точка зрения, что этот союз устроили Луи IV герцог де Бурбон-Конде, который после смерти Регента Филиппа Орлеанского в 1723 г. стал первым министром короля, и его возлюбленная маркиза де При с целью сохранить и упрочить свое влияние. Маркиза внушила герцогу мысль расстроить женитьбу короля на инфанте в пользу более зрелой супруги и отправила художника Пьера Робера в Виссембург написать портрет Марии. Когда художник отослал холст во Францию, семья Лещинских с трепетом стала ожидать приговора министра.
      Станислав был удивлен и восхищен честью, не соответствовавшей значению его дома, и давал дочери такие советы: «Отвечайте на упования короля полным вниманием к его персоне, абсолютным повиновением его желаниям, доверием к его чувствам и вашей природной добротой к его стремлениям. Старайтесь всем сердцем угодить ему, повинуйтесь со всем удовольствием, избегайте того, что может доставить ему малейшее огорчение, и пусть единственным объектом ваших забот станет его драгоценная жизнь, его слава и его интересы». Станислав рассуждал как частный и честный человек, а герцог Бурбон-Конде и маркиза де При надеялись иметь от Марии куда больше, чем почтительность к супругу, рассчитывая, что она окажется в их власти. Кроткая и благочестивая молодая королева с умеренным честолюбием столкнулась с запугиванием и с огорчением и изумлением наблюдала другую сторону ее возвышения. Впрочем, это длилось недолго — в 1726 г. герцог был удален от дел32.
      Несмотря на эти неприятности, поначалу брак был счастливым. Мария родила Людовику 10 детей, но спустя время разница в возрасте и склонность короля к развлечениям разрушили их союз. В придворной жизни Версаля с 1730-х гг. Мария была оттеснена на второй план, а ключевую роль при дворе и нередко в политике играли сменявшие друг друга молодые фаворитки Людовика XV. Но именно в эти годы дом Лещинских приобрел особую международную значимость.
      1733—1735 гг. были для Станислава временем поисков, нового обретения, защиты и одновременно утраты польской короны. Это наиболее известный и исследованный в литературе этап его жизни, когда в его деятельности доминировали политические, военные и дипломатические проблемы.
      Вечером 11 сентября 1733 г. на широком поле под Варшавой, где собралось до 60 тыс. шляхты на конях, под проливным дождем в течение 8 часов первое лицо в Речи Посполитой после смерти короля примас — архиепископ Гнезненский Теодор Анджей Потоцкий — объезжал ряды блиставших доспехами и гремящих оружием всадников, громкими криками выражавших свою волю. Большинством голосов был избран Станислав Лещинский. Примас торжественно произнес: «Так как Царю царей было угодно, чтобы все голоса единодушно были за Станислава Лещинского, я провозгласил его королем Польским, великим князем Литовским и государем всех областей, принадлежащих этому королевству...». Такой выбор не был делом случая — все тщательно готовилось заранее. 1 февраля 1733 г. скончался Август II Сильный. А уже в апреле-мае того же года Теодор Потоцкий созвал конвокационный сейм, провозгласивший исключение иностранных кандидатов на польский трон33. Это были, в сущности, последние свободные выборы польского короля в истории.
      Вопрос о новом короле Речи Посполитой обсуждался правительствами европейских стран еще задолго до смерти Августа II. Никто кандидатуру vivente rege (выборы короля при жизни предыдущего) не готовил так долго и тщательно, как это делала в 1731—1732 гг. французская дипломатия. Симпатии к Станиславу Версаль подкреплял большими суммами (было уплачено 3 млн ливров), и французскому послу Монти удалось склонить на сторону нужного кандидата влиятельные кланы Потоцких и Чарторыйских. Интересы Франции в Польше и, соответственно, кандидатуру Лещинского поддерживали Испания, Королевство Сардиния, Швеция и Турция.
      Еще в декабре 1732 г. в Берлине между Россией, Австрией и Пруссией был подписан договор, по которому стороны обязывались сохранять внутреннее устройство Польши и не допускать на ее престол ставленника Франции. В качестве нового польского короля предлагалась кандидатура португальского принца Эммануэля. Но этот договор в действие так и не вступил: венский двор его не ратифицировал, да и португальский принц не имел никаких шансов на престол Польши — только партия единственного и законного сына и наследника Августа Сильного саксонского курфюрста Фридриха Августа могла реально противостоять Станиславу Лещинскому и его сторонникам. Россия, Австрия, а также Дания твердо стали на сторону саксонского курфюрста, который, в отличие от отца, признал 25 августа 1733 г. императорский титул за Анной Иоанновной, а по получении польского престола обязался добиться его признания и в Речи Посполитой. Кроме того, он обещал не претендовать на Лифляндию и сохранить старый образ правления в Курляндии и Польше. По договору с Австрией от 17 июля 1733 г. Фридрих Август отказался от прав на наследство Габсбургов и признал Прагматическую санкцию, разрешавшую наследование трона в Вене по женской линии. Пруссия в разгоравшемся конфликте заняла двойственную позицию, опасаясь усиления влияния России в Прибалтике и германских княжествах, а также имея виды на часть польских земель34. Великобритания и Нидерланды придерживались нейтралитета, хотя британская пресса, подробно освещая события накануне и во время войны за Польское наследство (1733—1735), симпатий к Станиславу не проявляла. Так, летом 1733 г. «Лондонский журнал» сообщал, что «нейтралы в Польше будут голосовать за любого, кроме короля Станислава...», и что русская армия генерала Ласси «вступила в Литву и марширует в Польшу»35.
      Перед Людовиком XV стояла задача не только обеспечить Станиславу выигрыш на выборах, но и сделать так, чтобы он появился над Вислой раньше, чем его конкурент. Поэтому он отправил к польским берегам эскадру в составе девяти кораблей, трех фрегатов и корвета под командой графа де ля Люзерна. Официально считалось, что эскадра будет конвоировать корабль «Le Fleuron», на борту которого будет находиться Станислав. Но в ночь с 27 на 28 августа в Бресте на «Le Fleuron» поднялся шевалье де Трианж в костюме претендента на польский трон, а сам Лещинский отправился в Польшу инкогнито по суше. В заблуждение была введена вся Европа и даже вездесущая британская пресса, сообщившая о прибытии Станислава на корабль. Сам он добирался в родные края через Мец, Дюссельдорф и Берлин под именем Эрнста Брамбака, приказчика купца Георга Бавера, в роли которого выступал шевалье Данделот. В Варшаве Станислав остановился в доме де Монти, а 9 сентября неожиданно появился в костеле Святого Креста, что шляхта восприняла с энтузиазмом36.
      После избрания Лещинского Версаль посчитал свою миссию выполненной, и французские корабли, стоявшие на рейде в Копенгагене, отправились обратно в Брест. Но судьба Станислава была решена не в Варшаве.
      Несогласные с этим выбором ушли на другой берег Вислы в предместье Прагу. Меньшинство шляхты и магнатов отправило в Россию «Декларацию доброжелательности» с призывом защитить «форму правления» в Речи Посполитой. В числе «доброжелательных» были: маршалок великий коронный Юзеф Мнишек, епископ Краковский Ян Липский, Радзивиллы, Любомирские, Сапеги и др. Петербург получил реальный повод для вмешательства, чем и не замедлил воспользоваться. В Польшу было решено ввести уже стоявший на границах «ограниченный контингент» войск из 18 полков пехоты и 10 полков кавалерии, плюс иррегулярные силы (13 тыс. казаков и 3 тыс. калмыков) общей численностью 30 тыс. солдат. Эту армию возглавил губернатор Лифляндии генерал-аншеф Пётр Ласси. 20 сентября он вошел в предместье Варшавы Прагу, а 24 сентября противники Лещинского в количестве 1 тыс. человек избрали на престол Фридриха Августа Саксонского под именем Августа III. Так началась война за Польское наследство37.
      22 сентября Лещинский в сопровождении посла Монти и своих сторонников бежал из Варшавы и укрылся в Данциге (Гданьске). Было образовано несколько конфедераций по всей Речи Посполитой, которые начали гражданскую войну со сторонниками Августа III. Но Станислав, понимая, что они вряд ли способны противостоять русской армии, рассчитывал на французскую помощь. Решение проблемы он видел во вторжении французских сил в Саксонию: тогда его зять сможет сделать с Августом III то же самое, что в свое время сделал Карл XII с Августом II, то есть заставить отказаться от короны Польши. Опытный человек, знавший ситуацию на родине, он писал дочери Марии: «Если король Людовик не овладеет Саксонией, то я буду вынужден покинуть Польшу и возвратиться во Францию». Он помнил, что Август II больше дорожил Саксонией, нежели польской короной, и вполне оправданно полагал, что и его сын думает так же. И если у России и Австрии не окажется приемлемого кандидата, то у него есть шанс утвердиться в Варшаве.
      Тем временем Август III с корпусом саксонцев (10 тыс. чел.) вступил в Польшу и 1 января 1734 г. короновался в Вавельском соборе. Желал ли Людовик идти в Саксонию или нет, но к Данцигу эскадру послал. Ласси опередил его, начав осаду города 22 февраля 1734 г. всего с 12 тыс. человек. По мнению Ласси, снабженный хорошей артиллерией Данциг нельзя было штурмовать с такой ничтожной артиллерией и армией, как та, что была в его распоряжении. Осторожность его не понравилась в Петербурге, и в марте Ласси на посту командующего русско-саксонскими силами сменил фельдмаршал Буркхарт Христофор фон Миних — скорее талантливый инженер-гидротехник, нежели полководец. Впоследствии и Миних получил упреки за долгую осаду и за допущение бегства Лещинского из города. Оправдываясь, фельдмаршал писал: «В Данциге было 30 000 вооруженных войск, я же не располагал и 20 000, чтобы вести осаду, а между тем линия окружения крепости простиралась на девять немецких миль» (1 немецкая миля составляла примерно 8 км). Тем временем, английская печать сообщала, что город окружен почти 100 тыс. опытных солдат38.
      В условиях осады Станиславу Лещинскому приходилось нелегко. Польский гарнизон с учетом ополчения и шведских волонтеров насчитывал примерно 40 тыс. чел., но реально боеспособных солдат было около 15 тысяч. При этом магистрат города вынес решение, что за размещение и кормежку солдат платит сам король, хотя горожане готовы были помочь ему с провизией. Станислав вел себя деликатно и с присущим ему терпением ожидал французской помощи в количестве 4—9 тыс. человек. Примас же публично заявил, что «не сдвинется с места, даже если обстоятельства сложатся не так, как хотелось бы»39.
      Тем временем Миних опубликовал манифест, в котором декларировалось, что все сторонники Лещинского будут считаться врагами своего Отечества, если в течение 14 дней не перейдут на сторону Августа, а король Станислав должен покинуть город. Ожидаемой реакции на этот Манифест не поступило. Расположив свою артиллерию на холмах, Миних стал бомбить Данциг, производя 60 выстрелов в сутки ради экономии, и получая в ответ из осажденного города 200 выстрелов. Как замечали современники, почти все ядра разрывались в воздухе, а сам Миних признавался, что эти обстрелы «более страшат, чем вредят»40.
      Несмотря на ряд тяжелых боев у стен Данцига, город держался. В апреле Ласси обеспечил безопасность коммуникаций русской армии, разбив сторонников Станислава под командованием воеводы Любельского Тарло и каштеляна Чирского Радзинского. Но штурм форта Хагельсберга перед главными южными воротами Данцига 9 мая закончился для осаждавших полной неудачей. У Лещинского оставалась связь с морем по рукаву Вислы, где у впадения реки в море находился форт Везельмюнде. Это позволяло получать снабжение от шведов и дожидаться обещанного французского десанта. Как раз в день неудачного штурма Хагельсберга французская эскадра адмирала Жана-Анри Берейла (Барая) встала на рейде Данцига. Но война за Польское наследство имела европейский масштаб и велась не только в восточном направлении. Параллельно Версаль активно воевал в Италии, что, разумеется, распыляло его силы. К тому же Швеция и Турция, несмотря на дипломатию министра иностранных дел кардинала Флери, занимали выжидательную позицию, что охлаждало пыл французов. И на полуострове Вестерплятге — небольшой территории между Везельмюнде и морем — высадились всего 3 пехотных полка бригадира Ламотта де Лаперуза, насчитывавших 2400—2500 человек41.
      Полки поступали под командование Лещинского и маркиза де Монти, который приказал Ламотту сесть на заготовленные суда на Висле и идти в Данциг. Сам флот должен был крейсировать у Пилау для пресечения доставки вооружения и припасов к осадной армии. Французский десант счел этот план опасным и выступил против отплытия флота в Пилау, чтобы иметь последнюю возможность для спасения короля Станислава в случае падения города. Берейл поддержал это мнение, заявив о скором подходе второй эскадры, после чего он смог бы эффективно противодействовать русскому флоту. В ночь с 14 на 15 мая французский отряд тихо сел на корабли и флот отплыл к Копенгагену, что вызвало отчаяние в городе. Посовещавшись со Станиславом, Монти срочно написал рапорт Людовику XV о возмутительных действиях Ламотта: «Европа убедилась, что Ваше Величество выслал войска только для видимости, собираясь пожертвовать Данцигом и его бедными горожанами». В результате французский посол в Копенгагене де Плело, дождавшись подхода кораблей, посовещался с офицерами, и 20 мая эскадра вместе с ним повернула обратно к Данцигу42.
      Второй раз французская эскадра появилась у блокированного города 24 мая. Небольшой отряд полковника Юрия Лесли (1 тыс. чел.) оказался зажатым между десантом и гарнизоном города. К несчастью для защитников Данцига, французы потратили два дня на обустройство лагеря, и за это время к Миниху прибыл саксонский 7-тысячный корпус герцога Саксен-Вейссенфельского. Атака Ламотта на русские укрепления 27 мая закончилась неудачей: проводник провел солдат по болотам и вывел прямо на русские позиции. В результате французы, замочившие в болотах патроны, были разбиты. Одним из первых был убит граф де Плело, на теле которого насчитали около 20-ти пулевых и штыковых ран. Параллельно 2 тыс. поляков попытались атаковать левый фланг русских, но были отбиты и отступили обратно в город. В этом бою русская и саксонская артиллерия впервые с начала осады выпустила больше снарядов, чем гарнизон — 539 против 30043.
      12 июня к Данцигу подошел русский флот адмирала Гордона в составе 16 линейных кораблей, 6 фрегатов и 7 других судов. Неудивительно, что Берейл отошел к Копенгагену, едва только узнал о приближении Гордона. Ламотт попросил трехдневного перемирия, в ходе которого были утверждены условия капитуляции, а 24 июня французы сдались. В этот же день сдался и польский гарнизон Везельмюнде под командованием капитана Пацерна. Положение Данцига стало безнадежным, и 28 июня магистрат города начал переговоры о капитуляции. Главным условием русской стороны была выдача Станислава Лещинского и посла де Монти.
      30 июня 1734 г. Данциг капитулировал и присягнул королю Августу. Но еще 29 июня, поняв, что магистрат склоняется к его выдаче, Станислав Лещинский бежал из города в одежде простолюдина. Горожане выдали Миниху французских агентов, примаса Потоцкого и графа Станислава Понятовского. На город была наложена контрибуция в 2 млн талеров, в том числе 1 млн за побег Станислава. В плен сдались де Монти, подскарбий великий коронный граф Франтишек Оссолинский, печатник Сераковский, сеймовый маршалок Рачевский и комендант генерал-майор Штайнфлихт, 1197 наемников, 2147 французских солдат и офицеров и 5 коронных полков. Но на верность новому королю присягнуло всего 936 человек. 21 июля Данциг посетил Август III, который в сопровождении Миниха поднялся на борт бомбардирского корабля «Дондер». А в декабре 1734 г. французы, за исключением Монти, которого Анна Иоанновна считала лично виновным в военном столкновении России с Францией, были отпущены на родину. Монти освободили только по просьбе императора Карла VI в конце 1735 года44.
      Некоторое время о Станиславе не было слышно, по Польше ходили слухи, что он бежал в Турцию. Объявился же он в Кенигсберге, где прусский король Фридрих Вильгельм I предоставил ему для пребывания свой дворец. Даже в крестьянской одежде, прячась от чужих глаз, Станислав не терял надежды на успех своего дела и не утратил силы духа. Он часто общался с Богом и верил, что Всевышний его не оставит, о чем свидетельствуют его записки об этом тяжелом периоде его жизни. Он говорил: «Возвращаясь,... я целиком отдаю свою судьбу в руки Провидения...»45.
      Фридрих Вильгельм I принял его по-королевски, надеясь выторговать у своего гостя в случае успеха часть территорий Курляндии или Поморья. Кроме того, в Польше продолжали борьбу его многочисленные сторонники. Воевать с ними приходилось, в основном, саксонцам, поскольку русские войска стали гарнизонами в Северной и Центральной Польше, а Ласси был отправлен на Рейн в помощь Австрии. Не прекратил сопротивления Адам Тарло, который в начале февраля 1635 г. с 6—7 тыс. чел. двинулся в Калиш, чтобы соединиться с Лещинским. Несмотря на прибывшие подкрепления саксонцев и поляков, ему удалось добиться определенных успехов в районе Калиша и Познани. Но благодаря поддержке Ласси, который послал к Ченьстохову 12 тыс. солдат, объединенные русско-саксонские силы разбили в ряде боев Тарло, а также отряды Радзинского и Загвойского. Вспышка партизанской борьбы имела место и в северных воеводствах, но вскоре тоже была потушена. Однако стоит заметить, что воины Станислава большей частью занимались грабежом имущества сторонников Августа46.
      3 октября 1735 г. Франция заключила в Вене прелиминарный мирный договор с Австрией, в соответствии с которым Версаль признавал Августа III королем Речи Посполитой. При условии отречения Станислава Лещинского от польской короны за ним пожизненно закреплялся королевский титул и передавались герцогства Лотарингия и Бар, которые после его смерти должны были отойти к Франции в качестве приданого его дочери Марии. Зять и наследник императора Священной Римской империи Карла VI герцог Лотарингский Франсуа III в качестве компенсации за Лотарингию получал Пармское герцогство в составе Пармы и Пьяченцы и Великое герцогство Тосканское после смерти последнего из Медичи — Великого герцога Джан Гастоне Медичи. Россия согласилась с этим прелиминарным соглашением и присоединилась к Венскому мирному договору от 18 ноября 1738 г., в основном, повторявшему ранее оговоренные условия. Война за Польское наследство завершилась.
      26 января 1736 г. Станислав в очередной раз подчинился судьбе и отрекся от престола Речи Посполитой, а в мае отправился во Францию. После смерти Джан Гастоне Медичи в июле 1737 г. он стал герцогом Лотарингии и герцогом Бара, а его супруга Екатерина — герцогиней. В 1738 г. Лещинский продал свои владения Лешно и Рыдзыну графу Александру Йозефу Сулковскому.
      «Я король поляков, я потерял мое королевство два раза, но Провидение предоставило мне другое королевство, в котором я сделаю больше хорошего, чем все короли Сарматов...», — с таким настроением въезжал новый герцог в свою резиденцию, которую он разместил в Люневиле, в 25 км на юго-восток от столицы Лотарингии Нанси. В средствах он не нуждался, получая каждый год 2 млн ливров. По его распоряжению развернулось грандиозное строительство в Нанси и Люневиле. В 1740 г. его придворным архитектором стал Эре де Корни, в лице которого Станислав нашел прекрасного исполнителя своих архитектурных замыслов. В Люневиле появились великолепный дворец в стиле рококо и церковь. Перед дворцом Станислав построил фонтан, напоминающий петергофского Самсона, а в центре Нанси приказал создать площадь в честь Людовика XV, которая впоследствии была названа именем его самого.
      В 1750 г. Лещинский основал в столице Лотарингии в здании старого Иезуитского Королевское общество наук и литературы, во­шедшее в историю как «Академия Станислава». Параллельно он учредил две премии по 600 ливров каждая, вручавшиеся ежегодно 2 февраля. Одна премия присуждалась ученым, другая — литераторам и художникам. Указом Станислава от 28 декабря 1750 г. в Нанси появилась публичная библиотека, управление которой король поручил своей Академии. Библиотеке и Академии Лещинский оказывал постоянную денежную помощь: с 1751 по 1773 гг. общество получило примерно 80 тыс. ливров, и половина из них была истрачена на нужды библиотеки. Первоначально собрание книг располагалось в галерее Оленей дворца герцога, затем — в ратуше, а в 1788 г. оно было переведено в здание Университета. Часть фонда библиотеки состояла из польских манускриптов, которые и по сей день хранятся в ней. Книги публичной библиотеки Нанси имели экслибрис, состоявший из трех гербовых щитов, расположенных по горизонтали. Центральный, самый крупный щит — герб короля Польши Станислава Лещинского, который обрамляли орденские цепи со знаками орденов Святого Духа и Святого Михаила.
      Будучи христианским философом, Лещинский отличался большой веротерпимостью, и не только к христианским конфессиям. Так, в 1638 г. он интерпретировал право жительства евреев в Лотарингии в благоприятном для них смысле. Все главы семей — мужчины и их женатые сыновья — считались принадлежавшими к одной семье, был также отменен закон о заключении всех сделок с евреями только в присутствии нотариуса. В 1753 г. был опубликован указ герцога, разрешавший евреям селиться в 28 населенных пунктах, ранее для них закрытых, но налоги, которые платили евреи, выросли.
      Основанная еще в 1730 г. Люневильская фаянсовая мануфактура к 1749 г. благодаря польскому королю приобрела статус королевской. Местный фаянс был и ранее востребован в Европе, но с тех пор приобрел еще большую популярность. Когда однажды Людовик XV спросил своего тестя, как ему удается сделать счастливыми своих подданных, Станислав ответил: «Любезный сын! Люби свой народ — вот и вся моя тайна»47.
      В Лотарингии дважды король Речи Посполитой не только посвящал себя любимым занятиям — науке, искусству и благотворительности. Обладая довольно мягким, приятным и даже патриархальным нравом, в своей вотчине Станислав создал особое искусство наслаждения жизнью, несколько похожее на жизнь в Версале своей элегантностью и хорошим вкусом. Но все же атмосфера в Люневиле отличалась от Версальской: здесь не было места скуке — каждодневной проблеме в резиденции Людовика XV. Люневиль стал убежищем для всех тех, кто во Франции или еще где-то не ладил с властями или церковью. Самого Лещинского многие считали тайным масоном. Как раз в его время масонство из Великобритании активно стало проникать во Францию — в 1730-х гг. в Париже насчитывалось пять лож.
      Особенно свободно развивались ложи за пределами французской столицы, куда не досягал зоркий глаз полиции. Так, в феврале 1738 г. масоны устроили в Люневиле большой пир. Торжество началось концертом, а в полночь под звуки великолепного оркестра открылся бал, в смежных комнатах шла игра в карты. Братья-масоны и лица обоих полов ожидали прибытия короля Станислава, и, не исключено, что он ненадолго посетил это мероприятие.
      Во времена Лещинского его дворец в Люневиле являлся центром польско-французских связей, в его резиденции бывали самые известные знаменитости, которых он покорял не только теплым приемом и прекрасным вкусом, но и глубокими мыслями. Остроумный Вольтер свой приезд в Лотарингию обосновал очень просто: «Вот я и в Люневиле! И почему? Здесь очаровательный дом короля Станислава!» Просветитель прибыл вместе со своей возлюбленной Эмилией дю Шатле, супругой маркиза дю Шатле. Станислав разместил их в самых шикарных апартаментах своего дворца, путешественники посетили и его летнюю резиденцию в Коммерси. Король тогда стал свидетелем вторгшейся в жизнь Вольтера трагедии: мадам дю Шатле пылко влюбилась в молодого и красивого офицера Сен-Ламбера. Просветитель ее простил. Позже в «Кандиде» Вольтер отметил, что «ссылка» Станислава Лещинского в Лотарингию предоставила ему больший масштаб для добрых дел, нежели «обычные махинации» королей воюющей Европы.
      Интеллектуальную атмосферу Люневиля также хвалил Руссо, с которым Станислав нередко вступал в острую полемику. Король убедительно доказывал, что роль науки и образования, которые служат людям для познания истины, не должна быть дискредитирована. В свидетельствах просвещенных современников Лещинский предстает мудрым и добрым правителем, монархом-философом, а также чародеем, обладавшим удивительным талантом совершать неожиданные чудеса. Одним из таких «чудес» было создание современной «ромовой бабы». В один прекрасный день популярный тогда пирог «кугелькопф» показался королю слишком сухим, и ему пришло в голову окунуть его в вино. Получившийся вариант настолько понравился Станиславу, что он решил назвать новый десерт по имени своего любимого героя — Али-Бабы и приказал повару усовершенствовать рецепт. Для приготовления бабы стали использовать тесто для бриошей (сладких французских булочек) с добавлением изюма.
      В красивом дворце каждый жил, как хотел, не думая о запретах и ограничениях, а добрый король Станислав — меньше, чем кто бы то ни было. И в 60 лет, которые он с размахом отметил в 1748 г., он был еще крепок, как в молодости48.
      В отличие от Станислава, его супруга так и не приспособилась к жизни в Лотарингии, скучая по родной Польше. «Добросердечная, домашняя и любившая благотворительность женщина, в то же время достаточно суровая и скучная личность», — так описывали ее современники. Ее тоску усиливало и то, что как только в жизни Станислава наступило спокойствие, у него появилось немалое количество любовниц, чему Екатерина не могла помешать. Фаворитки менялись одна за другой: Екатерина и Анна Мария Оссолинские, Мария Луиза де Линангес, мадам де Бассомпьер, мадам де Камбресс... А с 1745 г. у герцога были постоянные отношения с маркизой де Буффлер, которую некоторые злые языки наградили поэтическим, хотя и язвительным именем «госпожа Сладострастие». Как и Станислав, маркиза любила веселье, свет, искрящиеся остроумием игры и старалась окружать себя самыми изысканными умами.
      В марте 1747 г. Екатерина Лещинская скончалась. Людовик XV почтил ее память памятной церемонией в Соборе Нотр-Дам в Париже. Могила Екатерины находится в Нотр-Дам-де-Бонсекур на выезде из Нанси, специально построенной в 1738 г., чтобы стать фамильной усыпальницей Лещинских49.
      Занимаясь благотворительностью и наслаждаясь жизнью, Станислав не забывал о Родине и внимательно следил за развитием событий в Европе. Ситуация в Польше при Августе III еще больше ухудшилась. Как и отец, он предпочитал проводить время в тихой Саксонии, а не в буйной Польше. Сеймы тоже не могли оказать благотворное влияние на развитие государства. Во-первых, не было сильной исполнительной власти, которая бы могла реализовать решения сеймов. Во-вторых, принцип единогласия при принятии решений приводил к блокированию большинства предложений. С 1652 по 1764 гг. из 55 сеймов было сорвано 48, и треть из них — голосом всего одного депутата. Положение финансов Речи Посполитой было плачевным, а католическое духовенство упорно требовало новых ограничений в правах православных и протестантов. Внешнюю политику Августа нельзя было назвать успешной, хотя вел он ее исключительно как курфюрст Саксонии, что позволило Польше тридцать лет отдыхать от войн. В 1741 г. во время Первой Силезской войны (1740—1742) он в союзе с державами, не признавшими Прагматическую санкцию, воевал против императрицы Марии-Терезии. Однако обеспокоенный успехами Фридриха II Прусского, в 1742 г. он заключил союз с Марией-Терезией и вступил во вторую Силезскую войну (1744—1745). В 1744 г. Фридрих вторгся в Саксонию и Богемию, штурмом взял Прагу, а в следующем году дважды разбил австро-саксонские войска. Только по Дрезденскому миру 1745 г. Август получил обратно свои саксонские территории. Пользуясь отсутствием короля в Речи Посполитой и его вступлением в войну как саксонского правителя, Станислав через своих сторонников безуспешно пытался прощупать почву в Варшаве относительно своего возвращения на трон.
      Еще один раз он выставил свою кандидатуру в короли после смерти Августа III в 1763 году. Прямая военная интервенция России, в отличие от 1730-х гг., тогда была проведена без оглядки на другие державы. Петербург действовал под прикрытием конфедерации, организованной Августом и Михалом Чарторыскими, и всячески подчеркивал, что русские войска введены исключительно по просьбе Речи Посполитой. Завершившийся в июне 1764 г. конвокационный сейм постановил не допускать иностранных кандидатов и выбирать короля только из поляков, а также признал за Екатериной II императорский титул. Нужно заметить, что даже среди сторонников России не было единства в избрании польского короля. Виды на престол имели Август Чарторыский, его сын Адам Казимир, М. К. Огинский, С. Любомирский. Кандидатурами Пястов с противной стороны являлись гетман коронный Ян Клеменс Браницкий и Станислав Лещинский, который, несмотря на солидный возраст, ощущал себя способным быть полезным Родине. Не стоит сбрасывать со счетов и его желание на склоне лет удовлетворить свое честолюбие.
      Скоро отряды Кароля Станислава Радзивилла и Браницкого потерпели поражение от русских войск. Оба магната бежали за пределы Польши. Под давлением русского и прусского послов первым кандидатом на престол стал возлюбленный императрицы Екатерины граф Понятовский. В августе 1764 г. спокойно прошел избирательный сейм, на котором графа единогласно избрали королем под именем Станислав II Август Понятовский. Назвавшись Станиславом II, новый король словно подчеркивал свое уважение к Станиславу I. Уже в декабре того же года Понятовский писал Лещинскому о своем желании сотрудничества, а не противоборства с французской дипломатией. Станислав I тактично, но прямо ответил, что не может быть и речи о признании нового польского короля версальским двором.
      Отличительной чертой последнего бескоролевья была пассивность польской шляхты и неспособность магнатов организовать сопротивление российской интервенции. Характерным примером в этом отношении была позиция сторонника Лещинского Роха Яблоновского, считавшего «вольную элекцию» фикцией и утверждавшего, что избрание короля Польши целиком находится в руках великих держав. Противоборствующие магнатские группировки надеялись исключительно на иностранную поддержку, хотя не говорили об этом открыто, что свидетельствовало об упадке польской шляхетской государственности50. Проектами своих реформ Станислав Лещинский и пытался ее спасти.
      Общаясь с просветителями и своими соотечественниками, Станислав немало размышлял и писал. Историки справедливо подчеркивают, что последний из Лещинских, кроме «врожденной интеллигентности» обладал огромным житейским опытом. Еще среди перипетий Северной войны, когда «на коне», когда «под ним», этот случайно попавший в короли шляхтич, видевший немало на своем пути, будучи в робе или в жакете, в военной или в крестьянской одежде, желал править свободной Сарматией. Он был готов использовать шведскую, турецкую, французскую помощь и платить за нее кусками польской земли над Вислой, Двиной или Днепром. Имел ли он уже тогда свое видение возрожденной Польши? Пожалуй, да. В Цвайбрюккене, в Виттемберге, в Шамборе он много читал и наблюдал, контактировал с восторженными поляками и к 1733 г. приобрел облик патриота-реформатора.
      Такой человек скрывался под обложкой анонимного издания 1733 г. под названием «Свободный голос, защищающий свободу» («Glos wolny wolność ubezpieczający»), или его французского варианта 1749 г. «Свободный голос гражданина» («La voix libre du citoyen»). Многолетний промежуток между оригиналом и переводом стал поводом для размышлений об истинном авторстве текста. Кроме того, имели место французские редакции 1753 и 1754 гг., свой трактат автор также включил в «Сочинения добродетельного философа» («Oeuvres du philosophe bienfaisant»). С конца века Просвещения начались его польские переиздания, трактат анализировал известный российский и польский юрист, историк, журналист, библиотекарь Александр Рембовский (1876)51.
      Лотарингский эрудит и архивист Петр Бойе, посвятивший свою жизнь научному наследию Лещинского, полагал, что, во-первых, польское издание не вышло ранее французского, а, во-вторых, Лещинскому помогали два поляка — Анджей и Йозеф Залуцкие, и два француза — дипломат Терсье и литератор Солиньяк, которые и составили польский текст. Король же приписал его одному себе и пере­вел на французский. Над этим открытием задумались польские ученые. Т. Корзон пришел к выводу, что Станислав не мог писать трак­таты в период бескоролевья, а также пребывая в Лотарингии между 1737 и 1741 гг., ибо на это время приходился отъезд Залуцкого из Люневиля в Польшу. А Рембовский нашел в библиотеке Красинских части собственноручного текста «Свободного голоса» Лещинского 1749 г., значительно отличавшиеся от известного издания. Рембовский считал, что дата 1733 г. носила только пропагандистски-символическое значение.
      Так или иначе, историки приходят к выводу, что король писал для мыслящей элиты Запада урывками и сам пробовал переводить свой текст на французский язык. Приглашенный поправить его сочинение Солиньяк заметил: «Сир, это хорошо, но это не французский язык. Позвольте мне это сделать». И сделал все несколько иначе, добавив от себя половину предисловия, которое породило «легенду Лещинского» — кандидата в короли, который в 1733 г. шел на выборы уже с готовыми реформами. Противоречий между редакциями текста нет, но они настолько разнятся, что порождают дискуссии52.
      Какой видел Станислав современную ему Польшу? «Мы похожи на тех, кто живут в старых домах, хоть и с опасением, что они могут развалиться, не заботясь об их восстановлении, предпочитая думать о своих личных интересах и говорить: как мой отец или дед жил, так и я хочу жить». «Речь Посполитая наша — старый дом, разъедаемый молью. Если он будет стоять без обороны и реформ, соседи захватят наши земли или поделят между собой»53.
      Ядро зла, по Лещинскому, заключалось в «нашей свободе», которая представляет собой «быстрый поток, который трудно остановить». Польская свобода — Божий дар, но она провоцирует мысли шляхтича о том, «чтобы его мнение превалировало над другими» и «не будет ли несвободой терпеть от равного себе?» Станислав не предлагал устанавливать диктатуру, поскольку «единственным нашим диктатором является Речь Посполитая». Покончить с монархизмом он тоже не желал и склонялся к тому, чтобы избегать как плохих своих традиций, так и заграничных примеров. По его мнению, «надо заложить фундамент единой и полной власти Речи Посполитой и дать ей свою структуру»54. О том, как это сделать, Станислав размышлял в разделах своего сочинения о функциях клира, короля, Сената, министров, сейма. Ряд разделов посвящен войску, казне, состоянию народа, праву и политике.
      «Божьему помазаннику» должны принадлежать уважение подданных, церемониал, влияние — и ничего больше. Он должен сознавать, что правит свободными людьми. Нужно так организовать общество, чтобы король не мог, как выражается Станислав, «ловить рыб в мутной воде». В деспотических монархиях подданные терпят от короля страх и милость, а король польский должен их любить. Он раздает высшие духовные и военные должности и милости, заботится о казне, но при нем существует полновластный Совет. Большинство же должностей должны быть результатом выборов.
      Вместе со своим Советом король осуществляет исполнительную власть в государстве. Законодательная власть принадлежит Сенату, хотя в характеристике идеала Сената, состоящего из епископов, воевод, каштелянов и министров, Станислав путается. Его изначальная идея заключалась не в разделении властей, а в их согласительном статусе. Король не может править без министров, без сейма, без народа, но и те не могут существовать без короля55.
      После выхода в свет в 1748 г. трактата Монтескье «О духе законов» Станислав уточнил свое мнение о деятельности и правах министров. Он считал, что статус министра обязывает отвечать за все акции короля. Единственное, за что король отвечает лично, — за старопольские принципы. Лещинский уважал болезненный для Польши принцип «liberum veto», называя его «привилегией свободы нашей» и «в некоторых обстоятельствах способом спасения отчизны». Но считал, что на сеймиках его применение не годится. Король-философ был озабочен тем, как может один случайный человек отбирать представительство у целого воеводства и предлагал, чтобы тот, за кого голосовало меньшинство, мог ехать по своему желанию депутатом на сейм без письменного мандата. В другой редакции сочинения Лещинский предлагал, чтобы ни один сейм или трибунал, или даже сеймик не начинался без присутствия уполномоченных центральной власти, что могло положить конец беспорядку на сеймиках56.
      При этом важна мысль Станислава о том, чтобы не воеводства предлагали кандидатов для выборов в короли, а сам король предлагал их Сенату. В такой ситуации будущий король лучше разбирался бы в делах двора, нежели огромная толпа выборщиков. Его проект выборов предназначался не только для защиты государства от бескоролевья и войн за престол, но и от конкуренции иностранных кандидатов, которые воспитывались в атмосфере деспотизма и поэтому могли игнорировать польские обычаи, а именно свободу. Из рассуждений Лещинского, в целом предлагавшего усовершенствовать работу сейма и изменить порядок проведения выборов короля, заметно, что польская «свобода» для него — не хаос, а осознанная необходимость.
      Касаясь военной сферы, Станислав подчеркивал, что «народ наш имеет отважную душу, которая готова вступить в бой в экстремальных условиях без особой подготовки... Либо мы врагов не боимся, либо осторожность и отвага у нас не совместимы друг с другом». Войско Речи Посполитой должно быть сравнимо с армиями соседей, но реально проблему защиты границ может решить создание 100-тысячной регулярной армии57.
      Идеи Просвещения особенно повлияли на экономические и социальные воззрения польского короля. Станислав сокрушался по поводу свободы церкви от налогообложения и монополий воеводств, когда шляхтич нередко не знает, кому платит, и выступал за прогрессивный налог, в том числе и на армию. Фактически он склонялся к экономическому демократизму. В наиболее радикальном разделе своего сочинения — «Плебеи» — Лещинский, считая сельское хозяйство источником благосостояния Речи Посполитой, предлагал освободить крестьян от крепостной зависимости, заменить барщину оброком и окружить их, а также мещан, заботой государства58.
      В области международных отношений Станислав делил государственный строй Европы на монархии и республики, причем к последним он причислял Англию, Нидерланды, Швецию, Венецию, Швейцарию, Геную и Польшу. По его мысли, они могли бы создать альянс для решения общих внутренних и внешних проблем, который бы полюбовно разрешал споры между своими членами и предлагал посредничество другим враждующим государствам. Было бы еще лучше, если бы нашлись люди (возможно, масоны), которые бы раньше, чем Англия и Голландия, могли осуществить этот великий проект. Его реализацию обязательно должна поддержать Франция, как самая влиятельная держава Европы. Место же для своей дважды потерянной отчизны Лещинский видел в Восточной Европе: там Польша должна стать примером для России, Австрии и Турции59. Так лотарингский герцог, который считался космополитом и пацифистом, оказался в этом памятнике политической мысли Просвещения королем-патриотом.
      В более пространном труде Станислава «Сочинения добродетельного философа» находится целый ряд размышлений, ставших результатом его долгой жизни. Многие мысли короля стали крылатыми. Так, например, он писал: «Высшие званья часто можно сравнить с гробницами, покрытыми пышными титулами, но под которыми находится только гниль и тление», или: «Желание с излишеством пользоваться своим правом есть средство его потерять»60.
      Жизнь Станислава Лещинского оборвалась внезапно и неожиданно. В 88 лет он еще не жаловался на здоровье, не утратил ясности мысли и полноты ощущений. Правда, смерть внука, дофина Франции Луи Фердинанда в 1765 г. потрясла его сердце. Его все чаще по вечерам можно было видеть у камина с литературой религиозного характера в руках. В ночь на 23 февраля 1766 г. Станислав, как обычно, отослал камердинера из своих покоев, устроившись с книгой. Было зябко, и когда он помешал угли в камине, по комнате распространилось приятное тепло. Король задремал и не почувствовал, как от случайной искры загорелось его платье. Уже полностью объятый пламенем, он нашел в себе силы позвонить слугам, но те оказались довольно далеко и прибежали на помощь тогда, когда во дворце стал явственно чувствоваться запах дыма. Доктора оказались бессильны. Еще несколько часов Станислав кротко терпел ужасные муки, находя в себе силы общаться с окружавшими его людьми. Перед смертью он успел поблагодарить Бога за удачно сложившуюся жизнь61.
      Есть и другая версия гибели короля, которой охотно делятся нансийцы. Устроившись в кресле у камина, король выпил изрядную порцию доброго вина, и поэтому заснул, а когда загорелся, не сразу почувствовал боль...
      Станислав был похоронен около супруги в Нотр-Дам-де-Бонсекур в Нанси. Скульптура на его усыпальнице изображает возлегшего на ложе короля, причем корона Польши находится не на его голове, а стоит рядом. Дважды примерял ее на себя Станислав и оба раза терял. Там же захоронено сердце королевы Франции Марии, ненадолго пережившей отца и скончавшейся в 1768 году. Примечательно, что в церкви Нотр-Дам-де-Бонсекур находится и мраморная доска с благодарственной надписью на латыни императору Александру Павловичу от польских воинов перед их возвращением на родину по поводу их милостивого прощения царем за службу Наполеону.
      И после смерти приключения Станислава Лещинского не закончились. Во время Французской революции в 1793 г. могила короля была разграблена, а его кости разбросаны. Часть из них удалось собрать в маленький ящик и вывезти в Польшу, однако в 1830 г. останки стали трофеем русских войск, подавивших польское восстание, и оказались в Петербурге. Только в 1858 г. в присутствии брата Александра II великого князя Константина Николаевича они были захоронены в Вавельском кафедральном соборе в Кракове.
      Уход Станислава I из жизни стал началом процесса окончательного присоединения Лотарингии к Франции. Дворец в Люневиле опустел и возродился лишь при Наполеоне в 1801 г., когда здесь между Францией и Австрией был подписан Люневильский мирный договор, положивший конец второй антифранцузской коалиции. Муниципальные власти сделали из него музей, в котором содержится уникальная коллекция фаянса и керамики, а также экспозиция, иллюстрирующая производство фаянса в Средние века. В 2003 г. музей едва не уничтожил сильный пожар — тогда сгорело его южное крыло вместе с библиотекой, покоями Лещинского и церковью62.
      Во время Французской революции статуя Людовика XV на Королевской площади Нанси была низвергнута и заменена аллегорией Победы. Саму же площадь сначала переименовали в Народную, а затем в площадь Наполеона. Но после Июльской революции 1830 г. площадь получила название площади Станислава, и на ней появился бронзовый памятник королю. Плас Станислас образует единый градостроительный ансамбль с Плас-де-ла-Карьер и Плас-д’Альянс, с которыми ее соединяют полукруглые колоннады и триумфальная арка. В 1983 г. ЮНЕСКО признало ансамбль из этих трех площадей эпохи Лещинского памятником Всемирного наследия, а в 2007 г. выпуском двух монет Французский монетный двор отметил 330-летний юбилей Станислава I. На аверсе монет изображен его портрет и герб. На реверсе — площадь Станислава в Нанси с памятником Лещинскому.
      Подведем итоги. Мечтателем Станислав Лещинский не был никогда: человек действия, он хотел возвратиться на польский трон несколько раз, хотел осчастливить мир вечным покоем и окончил жизнь как активный добродетельный философ и просвещенный правитель. В истории Лотарингии дважды король Польши стал одним из самых известных героев и был прозван Станиславом Благодетелем. Он являлся одним из первых польских просветителей, а его общественная деятельность способствовала распространению во Франции польской проблематики. Однако для роли короля на родине он оказался прискорбным образом негоден, и в значительной степени благодаря игре «дворов и альянсов» на европейской арене эпохи Просвещения.
      Одним из первых среди политиков Европы Станислав I распознал будущую роль России в судьбе Польши и международных делах. Однако примкнув в силу своих политических представлений и по воле, как он считал, судьбы, к противникам России, он, на редкость удачливый человек в жизни, обрек себя на неудачу в стремлении управлять страной, в которой появился на свет.
      Примечания
      1. Северная пчела. 21.V.1825, № 61.
      2. ПРОКОПОВИЧ Ф. О Станиславе Лещинском. Сочинения. М. 2013, с. 221.
      3. СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен. Т. 15. М. 1999.
      4. ТАРЛЕ Е.В. Северная война и шведское нашествие на Россию. Соч. T. X. М. 1959, с. 442-443; ГРИГОРЬЕВ Б. Карл XII. М. 2006, с. 166-167.
      5. ВОЛЬТЕР. История Карла XII. Собр. сочинений. Т. 2. М. 1998, с. 411; ROUSSEAU J.-J. Observations de Jean-Jacques Rousseau. Genève. 1751, p. 61; PIECHURA K. Opinia Woltera na temat osobowości Stanisława Leszczyńskiego. Stanislas Leszczyński: Roi, politician, écrivain, ecene. Leszno. 2001, s. 155—159; Experiencing the Garden in the Eighteenth Century. Bern. 2006, p. 161.
      6. AMOLD R. Gesphichte der Deutschen Polienlitteratur: von den Anfängen bis 1800. Halle. 1900, S. 145.
      7. MURATORI-PHILIP A. Stanislas Leszczyński: aventurier, philosophe et mecene des Lumières. Paris. 2005; BONNEFONT J.-CL. Stanislas philosophe. La vie culturelle à l’époque de Stanislas. Actes du colloque de Nancy, Palais du Gouvernement, 30 septembre, 1er octobre 2005. Langres. 2005, p. 73—83; ROSSINOT A. Stanislas: Le roi philosophe. La Fleche. 1999; MAGUIN FR., FLORENTIN R. Sur les pas de Stanislas Leszçzynski. Nancy. 2005.
      8. CIEŚLAK E. W obronie tronu króla Stanisława Leszczyńskiego. Gdańsk. 1986; EJUSD. Stanisław Leszczyński. Wrocław-Warszawa-Kraków. 1994; FORYCKI M. Stanisław Leszczyński. Sarmata i europejczyk 1677—1766. Posnań. 2006, s. 7.
      9. FORYCKI M. Op. cit., s. 8-10; KONOPCZYŃSKI W. Polscy pisarze polityczni XVIII wieku. Kraków. 2012, s. 53.
      10. KONOPCZYŃSKI W. Op. cit., s. 52.
      11. LA BRIYERE. Caractères de la Cour. Firmin-Didot. 1890, p. 178; BELY L. Les relations internationales en Europe — XVIIe —XVIIIe siècles. Paris. 1992, p. 80—81; DUCHHARDT H. Krieg und Frieden im Zeitalter Ludwigs XIV. Düsseldorf. 1987, S. 101; HABERMAS J. Strukturwandel der Öffentlichkeit. Neuwied am Rhein. 1962; BLANNING T. The Culture of Power and the Power of Culture. Old Regime Europe 1660-1789. Oxford. 2002, p. 5, 76-77.
      12. Stanisław Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku. T. 1. Warszawa. 1858, s. 2—8; LECH M.J. Stanisław Leszczyński. Warszawa. 1969, s. 18—31.
      13. SCHILLING H. Europa urn 1700. Eine Welt der Hofe und Allianzen und eine Hierarchie der Dynastien. Preussen 1701. Eine europäische Geschichte Essays. Berlin. 2001, S. 12; EJUSD. Europa zwischen Krieg und Frieden. Idee Europa. Entwürfe zum «Ewigen Frieden». Ordnungen und Utopien für die Gestaltung Europas von der pax romana zur Europäischen Union. Berlin. 2003, S. 24—25.
      14. СЕН-СИМОН. Мемуары. Кн. 2. M. 1991, с. 165; GODLEY E. The Great Conde. L. 1915, p. 93-594.
      15. Stanisław Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 1, s. 5, 25—41.
      16. МОЛЧАНОВ H.H. Дипломатия Петра Великого. M. 1991, с. 186—187; ГРИГОРЬЕВ Б. Ук. соч., с. 130-131.
      17. HUGHES L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven. 1998, p. 26—38.
      18. ГРИГОРЬЕВ Б. Ук. соч., с. 138; Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 1, s. 46.
      19. Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 1, s. 48.
      20. Die eigenhändigen Briefe König Karls XII. Berlin. 1894, S. 22.
      21. ROBERTS M. The Swedish Imperial Experience. 1560—1718. Cambridge. 1979, p. 1—2.
      22. Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 1, s. 85.
      23. ГРИГОРЬЕВ Б. Ук. соч., с. 177, 183.
      24. ВОЗГРИН В.Е. Россия и европейские страны в годы Северной войны. История дипломатических отношений в 1697—1710 гг. Л. 1986, с. 159—160; HUGHES L. Op. cit., р. 28—30.
      25. ТАРЛЕ Е.В. Ук. соч., с. 452; ГРИГОРЬЕВ Б. Ук. соч., с. 217.
      26. Die eigenhändigen Briefe König Karls XII, S. 29; Посланец Петра Великого A.A. Матвеев в Париже. — Исторический архив. 1996, № 1; ВОЗГРИН В.Е. Ук. соч., с. 162.
      27. KAMIŃSKI A. Konfederacja sandomierska wobec Rosji w okresie poaltransztadzkim 1706-1709. Wrocław. 1969, s. 142
      28. ЯКОВЛЕВА Т.Г. Мазепа — гетман: в поисках исторической объективности. — Новая и новейшая история. 2003, № 4, с. 58—60; СЕРЧИК В. Полтава, 1709. М. 2003, с. 83.
      29. НОСОВ Б.В. Установление российского господства в Речи Посполитой. М. 2004, с. 397.
      30. Die eigenhändigen Briefe König Karls XII, S. 84; Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 1, s. 100—102.
      31. Ouvres de Louis XIV. T. VI. Paris. 1806, p. 184—185; HASSSINGER E. Brandenburg-Preussen, Schweden und Russland. 1700—1713. München. 1953, S. 204.
      32. ШОССИНАН-НОГАРЕ Г. Повседневная жизнь жен и возлюбленных французских королей. М. 2003, с. 34—35.
      33. FORYCKI М. Op. cit., s. 130; ROSTWOROWSKI Е. Historia powszechna. Wiek XVIII. Warszawa. 1977, s. 487.
      34. История внешней политики России. XVIII век. М. 2000, с. 81; ROSTWOROWSKI E. Ор. cit., s. 488.
      35. The London Journal. 14,25.VIII.1733, № 740.
      36. Ibid. 28.VIII.1733, № 740; FORYCKI M. Op. cit., s. 128-129.
      37. История России. С начала XVIII до конца XIX века. М. 1998, с. 170; ШИРОКОГРАД А.Б. Германия: противостояние сквозь века. М. 2008, с. 66.
      38. The London Journal. 1733—1734, Feb. 16, № 764.
      39. ВЕЛИКАНОВ В. Война за польское наследство. Борьба в Польше и участие России в этом конфликте. — Воин. 2005, № 18, с. 44; Stanisław Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 2, s. 97.
      40. ВЕЛИКАНОВ В. Ук. соч., с. 44; The London Journal. Feb. 16, 1733-1734, № 764; March 30, 1734, № 770; May 4, 1734, № 775.
      41. ВЕЛИКАНОВ В. Ук. соч., с. 46-47; ROSTWOROWSKI Е. Op. cit., s. 488.
      42. МУРАВЬЁВ M.A. Действия на море в ходе войны за польское наследство 1733— 1735 гг. Владычествую четырьмя. Эпизоды из истории Русского парусного флота первой половины XVIII века. Львов. 2001, с. 62—63; CIEŚLAK Е. W obronie tronu króla Stanisława Leszczyńskiego, s. 52—53.
      43. НЕЛИПОВИЧ С.Г. Союз двуглавых орлов. Русско-австрийский военный альянс второй четверти XVIII в. М. 2010, с. 131.
      44. Там же, с. 131-132; МУРАВЬЁВ М.А. Ук. соч., с. 73. АНИСИМОВ М.Ю. Российская дипломатия в Европе в середине XVIII века. М. 2012, с. 34.
      45. FORYCKI М. Op. cit., s. 133; LESZCZYŃSKI S. Opis ucieczki z Gdańska do Kwidzyna. Olsztyn. 1988, s. 8—9.
      46. ROSTWOROWSKI E. Op. cit., s. 488; ВЕЛИКАНОВ В. Ук. соч., с. 49.
      47. Stanisław Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 2, s. 103—108; Experiencing the Garden in the Eighteenth Century, p. 162.
      48. GOŁKA M. Stanisław Leszczyński jako polemista Jana Jakuba Rousseau. — Dialogi o kulturze i edukacji. 2012, № 1, s. 59—69; FORYCKI M. Op. cit., s. 8, 150.
      49. BOYE P. La cour polonaise de Lunéville (1737—1766). Paris-Nancy-Strasbourg. 1926, p. 97—120; TYSZCZUK R. The story of an Architect King. Stanislas Leszczyński in Lorraine 1737-1766. Bem. 2007, p. 221-301.
      50. НОСОВ Б.В. Ук. соч., р. 172, 176, 299.
      51. KONOPCZYŃSKI W. Op. cit., s. 53.
      52. Ibid., s. 54-55.
      53. LESZCZYŃSKI S. Głos wolny wolność ubezpieczający. Kraków. 1858, s. 6—7.
      54. Ibid., s. 9-10.
      55. Ibid., s. 29-39, 49-57.
      56. Ibid., s. 74-78, 58-59.
      57. Ibid., s. 79-100, 108-119, 155-170.
      58. Ibid., s. 68-69, 102-107, 120-131.
      59. Ibid., s. 70-71.
      60. LESZCZYŃSKI S. Oeuvres du philosophe bienfaisant. T. I. Paris. M DCC LXIII, p. 232-233.
      61. Stanisław Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 2, s. 124—125.
      62. CHAPOTOT S. Les jardins du roi Stanislas en Lorraine. Preface de Francois Pupil. Metz. 1999, p. 48—52.
    • Нестеренко А. Н. Даниил Романович Галицкий
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Даниил Романович Галицкий // Вопросы истории. - 2016. - № 6. - С. 21-52.
      Жизнь Даниила Романовича Галицкого похожа на приключенческий роман, в котором одна интрига сменяет другую, не давая главному герою ни минуты покоя. Его биография, перефразируя слова галицко-волынского летописца, — это рассказ о великих деяниях, о бесчисленных сражениях, о многих заговорах и мятежах1. С раннего детства жизнь Даниила представляла собой калейдоскоп событий, состоявших из череды взлетов и падений. Но, благодаря умелой дипломатии, осторожности и счастливому стечению обстоятельств, он, вопреки всем обрушившимся на него невзгодам судьбы, обрел власть и могущество. В возрасте четырех лет, Даниил с младшим братом Василько оказался игрушкой в руках многочисленных претендентов на наследство их отца Романа Мстиславича. Но, вопреки обстоятельствам, Даниил не только не стал с возрастом, как Иван Грозный, параноиком, садистом и патологическим убийцей, но разительно отличался даже от своего жестокого и беспринципного отца, который для укрепления собственной власти не брезговал никакими средствами.
      Основным источником сведений о жизни и деяниях Даниила Романовича является Галицко-Волынская летопись, входящая в состав Ипатьевской летописи. Данная летопись по своему содержанию представляет собой не что иное, как жизнеописание Даниила Галицкого, и от ее авторов трудно ожидать объективности и непредвзятости. Летописец преследует две задачи: прославить князя и доказать, что борьба боярства против княжеской власти обусловлена корыстными эгоистическими стремлениями и ведет к анархии и социальным катаклизмам. Описываемые в летописи события — лишь фон для составления портрета отважного и благородного рыцаря, во всех отношениях превосходящего своих современников, достойного того, чтобы стать единоличным властителем в Галицко-Волынской Руси. Однако некоторые факты, изложенные в летописи, позволяют сделать вывод, что литературный образ Даниила приукрашен, а он сам далеко не так идеален, как это принято представлять в отечественной историографии. Очевидно, что если бы существовали источники, отражающие точку зрения не придворного летописца князя, а боярской оппозиции, то те же события в них рассматривались бы совершенно с иной точки зрения.
      Отсутствие альтернативных источников наложило отпечаток на последующую историографию, посвященную Даниилу Галицкому. Пожалуй, это единственный князь Древней Руси, который удостаивается только положительных, если не восхищенных, отзывов историков. Так, Н. И. Костомаров, характеризует Даниила как «отважного, неустрашимого, но вместе с тем великодушного и добросердечного до наивности». «Во всех его действиях мы не видим и следа хитрости, даже той хитрости, которая не допускает людей попадаться в обман. Этот князь представляет совершенную противоположность с осторожными и расчетливыми князьями восточной Руси, которые, при всем разнообразии личных характеров, усваивали от отцов и дедов путь хитрости и насилия и привыкли не разбирать средств для достижения цели»2. Не менее восторженную характеристику князю дает С. М. Соловьёв: «С блестящим мужеством, славолюбием, наследственным в племени Изяславовом, Даниил соединял способность к обширным государственным замыслам и к государственной распорядительности; с твердостью, уменьем неуклонно стремиться к раз предположенной цели он соединял мягкость в поведении, разборчивость в средствах, в чем походил на прадеда своего, Изяслава, и резко отличался от отца своего, Романа»3.
      Кровавые деяния отца преследовали Даниила большую часть жизни, возбуждая против него ненависть соседей, не забывших зло, причиненное им или их близким Романом Мстиславичем. Однако Даниил, столь непохожий не только на своего тирана отца, но и на современных ему князей, умел добиваться их расположения, и бывшие враги становились его союзниками не из-за страха лишиться власти и жизни, а в силу притворного или искреннего обаяния его личности. Например, Владимир Рюрикович Киевский не мог простить Даниилу то, что его отца Роман лишил престола и постриг в монахи. Однако со временем он стал не только союзником, но и другом Даниила.
      Следует отметить и нетипичные для эпохи отношения Данила с младшим братом Василько, который не был конкурентом и соперником в борьбе за власть, а стал верным союзником и наперсником старшего брата. Хотя некоторые эпизоды биографии Романовичей позволяют заподозрить Даниила в том, что он прикрывался своим братом, выставляя его вместо себя в наиболее опасных ситуациях. Тем не менее, правление Даниила де-факто было дуумвиратом, в котором, в ряде случаев, младший брат играл более важную роль, чем фактический властелин Галицкой земли.


      Даниил и Василько были сыновьями Романа Мстиславича от второго брака с Анной, которая была венгерской или византийской принцессой. Галицкая летопись в одном месте называет Анну невесткой венгерского короля Андраша II, а в другом — польского князя Лешека Белого (Роман Мстиславич Галицкий приходился ему двоюродным братом)4. В. Н. Татищев придерживается гипотезы, что Анна была дочерью сестры короля Андраша II5. Эта версия объясняет активное участие венгров в делах Галича на стороне Даниила во время разгоревшейся борьбы за наследство его отца Романа Мстиславича. Дж. Фаннел выдвигает гипотезу о том, что мать Даниила был дочерью императора Исаака II Ангела и падчерицей сестры венгерского короля Андраша II6.
      После гибели Романа галичане присягнули на верность его сыну (1205 г.)7. Согласно Галицко-Волынской летописи, Даниилу в это время исполнилось четыре года, а его брату Василько — два. Но власть юного наследника престола оказалась под угрозой: «началась великая смута в Русской земле». Узнав о гибели своего врага, киевский князь Рюрик, не осмеливавшийся при жизни Романа Мстиславича что-либо предпринять для своего избавления, снял с себя монашество и вновь занял киевский престол. Движимый местью за то, что Роман лишил его княжения, постриг в монахи и отправил в монастырь его дочь (свою первую жену), Рюрик Киевский вместе с черниговскими князьями и половцами двинулся на Галич. На помощь Романовичам венгерский король, который принял Даниила «как милого сына своего», выслал многочисленный «защитный отряд», возглавляемый опытными военачальниками, с помощью которого нападение союзников на Галич было успешно отбито (1205 г.)8. По сообщению Лаврентьевской летописи, которая не упоминает о венгерском отряде, пришедшем на защиту Анны и ее сыновей, галичане бились с Рюриком и Ольговичами у города и нанесли им поражение: «Надобившись ничего Ольговичи со срамом великим вернулись восвояси»9.
      Но это было только начало длительной борьбы за Галич. Ненависть к Роману Мстиславичу объединила русских князей, и уже на следующий год киевский князь Рюрик Ростиславич со своими сыновьями Ростиславом и Владимиром, с берендеями, половцами и другими кочевниками, соединившись с Ольговичами (черниговским князем Всеволодом Чермным, новгород-северским князем Владимиром Игоревичем, смоленским князем Мстиславом Романовичем), выступили на Галич10.
      Поляки, в свою очередь, двинулись на Владимир-Волынский. Узнав об этом, венгерский король со своей армией перешел через Карпаты (1206 г.). Вдовствующая княжна Анна, не дожидаясь, кто из противников первым достигнет стен Галича, и не доверяя галицким боярам, бежала во Владимир, где власть принадлежала великим боярам ее покойного мужа11. В свою очередь, Рюрик Ростиславич, узнав о походе венгров, не осмелился идти к Галичу. До боевых действий дело не дошло, стороны разошлись каждый в свою землю, но галицкий престол оказался вакантным.
      По совету венгерского короля галичане, оставшиеся без князя, послали в Переяславль за Ярославом Всеволодовичем. Напрасно прождав две недели, «испугавшись, что полки возвратятся на них опять, а князя у них нет, послали по Владимира Игоревича», который был от них в двух днях пути12. В результате Владимир Игоревич прибыл в Галич на три дня раньше, чем Ярослав, и последнему пришлось ехать назад.
      Н. М. Карамзин высказывает следующее предположение о том, что инициатором избрания сына Всеволода Большое Гнездо на княжение в Галиче была вдова Романа Мстиславича, надеявшаяся, что ему удастся обуздать галицких бояр, и со временем престол возвратится Даниилу. Но этому воспротивились черниговские князья, имевшие свои интересы в Галиче и поддержку со стороны боярства13.
      Если бы Ярослав Всеволодович стал тогда галицким князем, то он не стремился бы любой ценой подчинить Новгород, не было бы кровопролитной Липецкой битвы, а владимиро-новгородские рати пришли на Калку, что могло бы привести русско-половецкое войско к победе. У Ярослава, получи он Галич, не было бы повода интриговать за великокняжеский стол против старшего брата и в итоге предать его в момент отражения нашествия Батыя. Наоборот, его галицко-волынские дружины могли прийти на помощь Юрию, и совместными усилиями Всеволодовичей монголы могли быть разгромлены в битве на реке Сить. Но три дня, мгновение по историческим меркам, кардинально изменили ход дальнейшего развития событий.
      Тем временем, в Галич возвратились изгнанные отцом Даниила бояре, которые убеждали вече послать за сыновьями Игоря Святославовича Северского (героя «Слова о полку Игореве»). Игоревичи охотно откликнулись на просьбу галицких бояр. Ипатьевская летопись приписывает князю Владимиру Игоревичу планы с помощью «безбожных галичан» «истребить род Романа14. По совету галицких бояр он послал к владимирцам с посольством некого попа, угрожая уничтожить город, если Романовичи не будут выданы. Одни хотели посла убить, другие заступились за него, что галицкий летописец расценил как свидетельство того, что владимирцы замыслили предательство. Опасаясь того, что требование Владимира будет исполнено, Анна, спасая сыновей, тайно бежала под покровом ночи.
      Карамзин, впечатленный летописным свидетельством об этом побеге, пересказывает его в жанре мелодрамы: «...вдовствующая Княгиня, опасаясь злобы Галичан, измены собственных Вельмож и легкомыслия народного, по совету Мирослава, пестуна Даниилова, решилась удалиться и представила трогательное зрелище непостоянной судьбы в мире. Любимая супруга Князя сильного, союзника Императоров греческих, уважаемого Папою, Монархами соседственными, в темную ночь бежала из дворца как преступница, вместо сокровищ взяв с собою одних милых сыновей. Мирослав вел Даниила, Священник Юрий и кормилица несли Василька на руках; видя городские ворота уже запертые, они пролезли сквозь отверстие стены, шли во мраке, не зная куда; наконец достигли границ Польских и Кракова»15.
      Беглецы почему-то бежали не в Венгрию, а в Польшу, где попросили убежища у краковского князя Лешека Белого, несмотря на то, что Роман Мстиславич был убит на войне с поляками, и с ними не был заключен мир. Удача и родственные связи были на стороне Романовичей: «Лестько [Лешек] не попомнил вражды, но с великой честью принял свою невестку и ее детей, сжалился над ними и сказал: “Дьявол посеял эту вражду между нами”»16. Возможно, Лешеком двигало не рыцарское благородство, а стремление вмешаться в раздел наследия Романа Мстиславича в качестве легитимного представителя его законных наследников. Василько и княгиню король оставил при себе, а Даниила отправил к венгерскому королю со словами: «Я забыл ссоры с Романом — он был другом и тебе. Вы клялись, если останутся живы дети, иметь к ним любовь. Ныне же они в изгнании. Давай теперь пойдем, отвоюем и вернем им их отечество»17.
      В Венгрии Даниила чуть было не женили на дочери короля Андраша II, у которого было три дочери, но не было сына. Брак не состоялся, возможно, потому, что уже в 1208 г. у Андраша родился сын Коломан, и династический союз с галицким изгнанником стал неактуальным18.
      Галицко-Волынская Русь отличалась от других княжеских вотчин тем, что княжеская власть в ней была ограничена вече — институтом реализации интересов боярской олигархии. Могущество многочисленного галицкого боярства основывалось на разработке залежей соли и посреднической торговле с Западом и опиралось на процветающие города Галицко-Волынской земли, среди которых выделялись столичные Галич и Владимир-Волынский. Боярское вече, расчетливо играя на противоречиях между князьями, стремилось не допустить усиления княжеской власти: «Бояре галицкие, привыкшие к крамолам, находившие свою выгоду в беспорядке, в возможности переходить от одного князя к другому»19.
      «Галицкие князья находились в такой зависимости от веча, что оно судило не только их политическую деятельность, но и домашнюю жизнь. Таким образом, когда Ярослав (Ярослав Владимирович Осмомысл, князь Галицкий, 1153—1187 гг. — А.Н.), не взлюбивши своей жены Ольги, взял себе в любовницы какую-то Анастасью, галичане не стерпели такого соблазна, сожгли Анастасью и принудили князя жить с законною женою»20.
      Согласно Галицко-Волынской летописи, Игоревичи, укрепляя свою власть, «сговорились против галицких бояр, как бы их перебить» и учинили резню, в которой погибло 500 представителей самых знатных боярских родов. Другим удалось спастись бегством. Группа влиятельных галицких бояр бежала в Венгрию, где попросила короля: «Дай нам в князья Даниила, уроженца Галича, чтобы мы с ним отняли Галич у Игоревичей». Король с великой охотою послал хорошо вооруженных воинов21.
      По Татищеву, Игоревичи настроили против себя весь народ тем, что вместо того, чтобы судить и управлять, завладели имуществом многих знатных галичан, и насиловали жен и девиц. Галичане, боясь открыто изгнать братьев, опасаясь мести черниговских князей, хотели их тайно отравить. «Однако не могли того учинить, поскольку служители княжие и приятели, ведая на князей великую ненависть, крепко за тем наблюдали и некоторых, неопасливо дерзнувших, обличив, казнили». Поэтому галичане послали за помощью к венгерскому королю, прося прислать войско, подкрепив свою просьбу обещанием посадить на престол его сына. Венгры немедленно отправили четырехтысячное войско, которое неожиданно для Игоревичей подошло к Галичу. «Галичане, совокупясь, тотчас князей поймали, били их и ругали с женами и детьми, а потом Романа и Владимира повесили пред градом, служителей же их и льстецов галичан всех побили, а иных, ограбив, отпустили»22.
      Костомаров полагает, что повешены были два младших брата: Святослав, плененный в Перемышле, и Роман, захваченный в Звенигороде, а старшему Владимиру удалось благополучно бежать из Галича23. По сообщению летописца, князей пленили венгры, которые хотели их отослать своему королю, но их выкупили галицкие бояре, специально для того, чтобы совершить расправу24. Польские источники приписывают инициативу расправы плененными над Игоревичами польскому князю Лешеку Белому, который, по словам Мачея Стрыйковского, за это преступление «был также убит, и род его не получил продолжения»25.
      Беспрецедентный случай казни князей по решению бояр должен был стать наглядным уроком и юному Даниилу, возведенному Галицкими и владимирскими боярами на престол вместо казненных Игоревичей (1211 г.). То, что малолетний Даниил играл роль номинального правителя, а подлинная власть принадлежала боярству, продемонстрировали следующие события. В Галич повидать своего сына Даниила приехала княгиня Анна. Однако Даниил был так мал, сообщает летописец, что и матери своей не узнал26.
      Через некоторое время галичане прогнали княгиню Анну, опасаясь, что она хочет лишить их власти (1212 г.)27. Даниил, не желая оставаться в Галиче без матери, собрался ехать вместе с ней. «Даниил не хотел расставаться со своей матерью и плакал о ней, еще молод он был. И приехал Александр, шумавинский тиун, и взял за повод его коня. Даниил извлек меч и, замахнувшись на него, ударил коня под ним. Мать же, взяв меч из его рук, уговорила его остаться в Галиче, а сама уехала в Белз, оставив его у коварных галичан...»28
      Анна обратилась за помощью к венгерскому королю. Венгерское войско вошло в Галич, схватив бояр, обвиняемых в изгнании княгини. Главного из них, боярина Володислава, увели в Венгрию. Но как только венгры ушли, галичане призвали пересопницкого князя Мстислава Ярославича Немого. Даниил с матерью вынужден был в очередной раз бежать в Венгрию. Венгерский король собрал войско и выступил в поход на Галич. В пути на него было совершено покушение — в монастыре, где король остановился, его попытались убить «неверные бояре»29. Андраш II остался жив, но, воспользовавшись его отсутствием, заговорщики убили его жену Гертруду (1213 г.). Это заставило Андраша оставить Галич и вернуться в Венгрию.
      Тем временем, Мстислав, испугавшись «великого королевского войска», бежал из Галича. Вместо него на галицком столе оказался отпущенный на свободу венгерским королем боярин Володислав, «и тогда в Галиче, после недавней казни князей, произошло событие, также небывалое на Руси со времени утверждения Рюрикова дома: боярин Володислав, не принадлежавший к княжескому роду, назвался князем в Галиче»30.
      Карамзин предполагает, что Володислав воспользовался тем, что венгерский король в тех обстоятельствах не мог думать ни о чем, кроме своей безопасности, и убедил его в том, что «отрок Даниил, сын отца, ненавистного народу, не в состоянии мирно управлять Княжением, или, возмужав, не захочет быть данником Венгрии; что Андраш II поступит весьма благоразумно, ежели даст Наместника Галиции, не природного Князя и не иноплеменника, но достойнейшего из тамошних Бояр, обязав его в верности клятвою и еще важнейшими узами столь великого благодеяния»31.
      Даниил же с матерью, обманутые в своих надеждах на покровительство Андраша II, перебрались в Польшу, где князь Лешек принял их «с великой честью»32. Карамзин полагает, что польский король принял сторону Романовичей, потому что завидовал тому, что богатая Галиция «сделалась почти областью Венгрии»33. Заручившись поддержкой польского короля, княгиня Анна с сыном отправилась к Василько в Каменец, где властвовали верные «великие бояре» покойного Романа Мстиславича. Лешек, совместно с дружиной Даниила, в которой были «все великие бояре его отца», и дружиной князя Мстислава Пересопницкого выступили на Галич. Володислав вышел им на встречу. «Была большая битва, и одолели ляхи и русские. Даниил тогда был еще ребенком, но уже мог ездить на коне; Володислав бежал, а многие из его воинов были убиты»34. Но, несмотря на победу в бою под стенами города, взять Галич союзникам не удалось.
      Боярину Володиславу не суждено было стать родоначальником новой княжеской династии. Лешек отправил венгерскому королю следующее послание: «Не подобает боярину княжить в Галиче: возьми дочь мою за сына своего Коломана и посади его в Галиче»35. На последовавшей за этим личной встрече краковского князя и короля Венгрии трехлетняя дочь Лешека Соломея была выдана за шестилетнего сына Андраша II Коломана, а также произошел раздел Галицко-Волынской Руси. Галич получил Коломан. Лешек забрал Перемышль. Василько с матерью удалился в Каменец. Даниилу, которому исполнилось 11 лет, был передан Владимир (1214 г.). Боярин Володислав был схвачен венграми и умер в заточении36.
      На следующий год, по неуказанным причинам, венгерский король отнял у князя Лешека Перемышль. Краковский князь обратился за помощью к Мстиславу Удалому, который в это время княжил в Новгороде: «Ты мне брат. Приди и сядь в Галиче»37. Мстислав оставил Новгород и двинулся на Галич38. Галицкий летописец утверждает, что галичане послали за Даниилом, но тот не успел приехать, и Мстислав «сел в Галиче»39.
      Стрыйковский связывает призвание Мстислава Удалого в Галич не с конфликтом интересов между поляками и венграми, а с возникшим в Галиче недовольством, вызванным притеснениями боярства и православного духовенства католическими епископами, прибывшими в Галич в свите Коломана40.
      Чтобы укрепить свое положение в Галиче, Мстислав Удалой решил породниться с Романовичами и выдал свою дочь Анну за Даниила — «и родились от нее сыновья и дочери. Первенец его был Ираклий, за ним — Лев, затем Роман, Мстислав, Шварн и другие, которые в младенчестве покинули этот свет»41. Поскольку Галицко-Волынская летопись относит это событие к следующему году после занятия Мстиславом Галича, то, следовательно, брак был заключен в 1216 г., когда Даниилу исполнилось пятнадцать лет. Но, он мог быть заключен и позднее — в 1218 или 1219 гг., так как с конца 1215 по 1218 г. Мстислава Удалого в Галиче не было. В это время он находился в Новгороде, где участвовал в войне с другим своим зятем Ярославом Всеволодовичем.
      Даниил сразу же попытался извлечь выгоду из этого союза и обратился к зятю за помощью против краковского князя Лешека Белого, удерживавшего волынские города, которые Романовичи считали своей наследственной вотчиной. Но Мстислав отказался принять чью-нибудь сторону, ответив: «Сын, ради прежней любви не могу пойти против него [Лешека]; поищи себе других»42. Тогда Даниил и Василько на свой страх и риск захватили волынские города. Лешек, который «сильно разгневался на Даниила», попытался сопротивляться, но был разбит волынскими боярами, которые сопровождали в польских походах еще его отца Романа Мстиславича.
      Лешек решил, что за захватом волынских городов Даниилом стоит Мстислав Удалой. Жаждущий мести краковский князь возобновил союз с венграми, ради чего даже отказался от Галича в пользу своего зятя Коломана, сообщив в послании венгерскому королю, что удовлетворится изгнанием Мстислава из Галича43. Совместное войско поляков и венгров захватило Перемышль. Мстислав, в свою очередь, призвал на помощь черниговских князей. Даниила он попросил оборонять Галич. Венгры и поляки осадили город, но взять не смогли, зато им удалось нанести поражение Мстиславу и изгнать его из Галицкой земли (1219 г.)44. Мстислав передал Даниилу, чтобы тот покинул Галич и шел на соединение с его силами. Даниил со своими боярами исполнил приказ. Но путь пришлось пролагать мечами. В жестоком сражении, которое продлилось весь день и всю ночь, Даниил впервые участвовал лично и, по словам летописца, проявил себя как мужественный воин. Несмотря на то, что многие из его дружины бросились бежать, он присоединился к тем боярам, которые вышли навстречу врагу. В какой-то момент сражения юный Даниил оказался один среди врагов, но те, «не смели на него напасть»45. Возможно, князя спасло то, что его просто не узнали и приняли за одного из своих.
      Даниилу удалось соединиться с зятем, который принял его с большим почетом: «Мстислав же великую честь воздал Даниилу, и дары ему преподнес богатые, подарил своего резвого сивого коня и сказал ему: “Иди, князь, во Владимир, а я пойду к половцам, — отомстим за свой позор”. И Даниил уехал во Владимир»46.
      Стороны стали готовиться к решительным действиям, накапливая силы и собирая союзников. В конце 1219 г. «прислали князья литовские к великой княгине Романовой и к Даниилу с Васильком, предлагая мир»47. Летописец, оценивший эти переговоры как промысел Божий, старательно перечисляет два десятка имен прибывших литовских князьков. Был заключен мирный договор, позволивший литовцам расширить экспансию на земли Польши, обезопасив себя со стороны владений Романовичей, что уже через несколько лет вынудило князя Конрада Мазовецкого обратиться за помощью к Тевтонскому Ордену. Летописец полагает, что благодаря этому договору, Даниил получил возможность направить литовцев на поляков48.
      Тем временем, в Галич прибыли новые силы венгров во главе с воеводой Фильнием, который был настолько самоуверен, что «надеялся охватить землю, осушить море»49. «Один камень избивает множество глиняных сосудов. Острый меч, борзый конь и Русь у моих ног», — перефразируя летописца, передает Карамзин слова венгерского воеводы50. Мстислав со своим двоюродным братом Владимиром Рюриковичем и половцами в жестокой битве разгромил польско-венгерско-галицкое войско и пленил Фильния, который вышел из Галича, оставив под защитой его стен юного Коломана. Затем Мстислав взял Галич, захватив сына венгерского короля и его жену. Заключив мир с венграми, Мстислав занял галицкий престол. Новгородский летописец относит эти события к 1219 году51.
      Даниил в этих событиях участия не принимал и никакой помощи тестю не оказал. Карамзин предположил, что он просто опоздал и поэтому не смог помочь Мстиславу в этом сражении: «Лешек воспрепятствовал Даниилу соединиться с тестем до битвы: сей юноша славолюбивый успел только видеть свежие трофеи Россиян на ее месте»52.
      Одержав победу, Мстислав, по версии Карамзина, «не любя тамошних Бояр мятежных и нелюбимый ими», хотел возвратить Галич Даниилу. Но галицкие бояре убедили Мстислава в том, что, получив из его рук свое наследственное владение, Даниил не будет высказывать признательности тестю. Было заключено соглашение, по которому младший сын венгерского короля Андраша II королевич Андраш женится на дочери Мстислава, получив в качестве приданого Галицию, так как всем обязанный милости Мстислава он, в отличие от Даниила, «не дерзнет ни в чем его ослушаться или в противном случае легко может быть лишен Княжения»53.
      Вынужденные довольствоваться Владимиром, Романовичи заключили с князем Лешеком мир, по которому тот отошел от своего тестя Александра Бельзского, поддержавшего венгров против Мстислава. Даниил с Василько ночью напали на окрестности Бельза и подвергли их страшному разорению54. Конфликт был прекращен благодаря вмешательству Мстислава55. По словам Карамзина, великодушие Мстислава спасло бельзского князя, уважив тестя Даниил вернулся к матери, которая после этих событий, «видя его уже способного править землею, обуздывать Вельмож, смирять неприятелей, удалилась от света в тишину монастырскую»56. Возможно, именно с этого момента Даниил стал самостоятельным политиком, а не проводником воли своей матери и ее окружения из «великих бояр» Романа Мстиславича.
      За год до битвы на Калке Даниил, по сообщению летописи, принял важное решение, направленное на укрепление своей власти: с целью стать менее зависимым от боярства, он основал «по божественному изволению» княжескую резиденцию Холм57. В ней, окруженный дружиной и населением, получившим жительство по княжеской милости, Даниил был в большей безопасности от возможных происков бояр58.
      В 1223 г. Даниил участвовал в княжеском съезде в Киеве, на котором принималось решение оказать помощь половцам против «безбожных моавитян, называемых татарами»59.
      Придворный летописец подробно описывает деяния Даниила в битве при Калке, выставляя его одним из главных действующих лиц и объясняя столь значительную роль Даниила безапелляционным утверждением о том, что «был он отважен и храбр, от головы до ног не было у него изъянов»60. Дж. Феннел в этой связи отмечает, что подвиги Даниила «вполне могли быть плодом воображения летописца»61. В сухом остатке, из летописного описания событий следует, что Даниил бахвалился перед битвой, но как только дело приняло серьезный оборот, вся его показная храбрость мгновенно улетучилась, и он бросился бежать, думая только о своем спасении.
      Накануне битвы, узнав о приближении татарского разведывательного отряда, «Даниил Романович поскакал, вскочив на коня, посмотреть на невиданную рать; и бывшие с ним конники и многие другие князья поскакали смотреть на нее»62. Татары отступили. В отличие от галицкого воеводы Юрия, который оценил их как хороших воинов и стрелков, по понятным причинам, не названные поименно летописцем «другие», наоборот, утверждали, что татары — недостойный противник, воины даже худшие, чем половцы63. Уверенные в легкой победе безымянные «молодые князья» убедили Мстислава Удалого и Мстислава Черниговского в том, что необходимо перейти Днепр и преследовать татар в половецкой степи. Вслед за ними последовали и все остальные князья.
      Дойдя до реки Калки, Мстислав Удалой приказал Даниилу переправиться, затем последовал за ним. Встретив татар, они вступили с ними в бой, не предупредив своих союзников, видимо, надеясь одержать легкую победу, не желая ни с кем делиться будущей славой и добычей. В ходе начавшегося сражения восемнадцатилетний (по словам летописца) Даниил был ранен в грудь, но «по молодости и храбрости не почувствовал ран на теле своем»64. Преследуя отступавшие передовые татарские отряды, союзники оказались перед лицом превосходящих сил и были вынуждены бежать: «Даниил, увидев, что разгорается сражение, и татарские лучники усиленно стреляют, повернул своего коня под напором противника», — пишет летописец, не преминув напомнить, что Даниил был ранен, но не заметил этого «из-за мужества»65. Был ли Даниил действительно ранен в начале битвы, как это утверждает летописец? Его же слова о том, что Михаил Немой бросился на помощь Даниилу, «подумав», что он ранен, заставляют в этом усомниться66.
      Следует отметить, что грудь была самой защищенной доспехом частью тела. Даже удар тяжелым рыцарским копьем не ранил облаченного в металлический доспех всадника, а только выбивал его из седла. Складывается впечатление что, сообщая о ранении Даниила, летописец пытается реабилитировать его бегство с поля боя.
      Поражение на Калке, одной из причин которого было то, что Даниил, вопреки приписываемому ему летописцем мужеству, в действительности проявил малодушие, возможно, стало причиной его конфликта с Мстиславом Удалым. Этим не преминул воспользоваться двоюродный брат Романовичей Александр Бельзский. «Услышав, что Мстислав не любит зятя своего, князя Даниила, обрадовался он и стал подстрекать Мстислава к войне»67. Карамзин объясняет эту усобицу тем, что Мстислав был обманут некими «злобными внушениями» Александра Бельзского и, возненавидев Даниила, «хотел отнять у него владение»68.
      Даниил призвал на помощь краковского князя Лешека, вместе с которым вышел против своего тестя, заставив его вернуться в Галич. Ранее Даниилу удалось перехватить князя Александра, который пытался соединиться с Мстиславом, загнать его обратно в Бельз, но сам город ему взять не удалось. Заставив противника перейти к обороне, Романовичи с поляками «разорили землю Галицкую около Любачева и пленили всех в землях Белзской и Червенской, даже тех, кто оставался дома. А Василько князь захватил много добычи, стада коней и кобыл, так что ляхи позавидовали ему»69.
      Мстислав призвал на помощь половцев Котяна и киевского князя Владимира Рюриковича. До войны Мстислава с Романовичами дело не дошло, так как противники решили договориться, обвинив в происходящей усобице Александра, который якобы «всегда замышлял на брата своего, говоря Мстиславу так: “Зять твой убить тебя хочет”». На переговорах, где Александра, который не посмел приехать сам, представлял посол, Мстислав обвинил белзского князя в том, что по его вине «Даниил второй раз напускает на меня ляхов»70.
      Неявку Александра на встречу расценили как признание им своей вины и обвинили его в клевете на Даниила, которому в качестве компенсации «за позор» предложили забрать Белз. В ответ Даниил применил в дальнейшем не раз востребованный им прием показного альтруизма: «А он, любя брата своего (Александр Белзский приходился Романовичам двоюродным братом. — А.Н.), не взял волости его, и все его за это похвалили». После чего «Мстислав принял зятя своего с любовью, почтил его великими дарами, подарил ему своего борзого коня актаза (белого арабского жеребца. — А.Н.), такого, каких не было в то время; и дочь свою Анну одарил богатыми дарами»71. Мир, восстановивший статус-кво, между Александром, Мстиславом и Романовичами был заключен.
      Однако, несмотря на знаки примирения, Мстислав, видимо, видел в Данииле потенциального соперника. Об этом свидетельствует то, что Мстислав, выполняя ранее достигнутые договоренности, передал Галич в качестве приданого своей дочери сыну венгерского короля Андраша II королевичу Андрашу (1226 или 1227 г.). Летописец приписывает этот поступок козням «лукавых» галицких бояр, которые убедили Мстислава в том, что он не сможет княжить в Галиче сам, поскольку бояре его не хотят. Мстислав, якобы решив отказаться от Галича, больше всего хотел передать его именно Даниилу, но бояре «не позволяли ему отдать Галич Даниилу, говоря ему: “Если отдашь королевичу, то, когда захочешь, сможешь взять у него. Если отдашь Даниилу, не будет вовек твоим Галич”»72.
      Согласно «Родословной книге всероссийского дворянства», в 1226 г. Василько сочетался браком с дочерью великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича княжной Добравой73. Ни галицкий, ни владимирский летописец об этом событии не упоминает. Таким образом, Романовичи породнились с двумя конкурирующими княжескими родами — смоленскими Ростиславичами и суздальскими Юрьевичами, что давало им возможность играть на противоречиях между ними.
      В 1226 г. луцкий князь Мстислав Немой (тот самый, что бросился Даниилу на помощь в битве на Калке) перед смертью завещал свои владения Даниилу и поручил ему своего сына Ивана. Княжич Иван в том же году умер, а Луцк занял Ярослав Ингваревич, сын старшего брата Мстислава Немого, отец которого, Ингвар Ярославич, до Мстислава княжил в Луцке.
      Даниил отобрал у Ярослава Луцк, причем, по словам летописца, проявил при этом рыцарское благородство. Произошло это таким образом: верные Даниилу бояре предлагали захватить Ярослава с семьей в то время, как они оказались одновременно в монастыре на богомолье. Даниил отказался это делать, мотивируя свой поступок так: «Я приехал сюда, чтобы сотворить молитву святому Николаю, и не могу этого сделать»74. Когда в очередной раз Ярослав вместе с женой выехал из города, он был захвачен одним из бояр Даниила. После этого Луцк сдался Романовичам. Князя Ярослава Ингваревича братья впоследствии не только отпустили, но и наделили его уделом.
      Затем летопись кратко сообщает о том, как Даниил с братом отражал набег ятвигов, лично участвуя в схватке. Возможно братья и проявили при этом личное мужество, но удачными их действия назвать нельзя: хотя Даниил якобы нанес одному из противников четыре ранения и выбил из его рук копье, тому удалось бежать, несмотря на то, что его пытался преследовать Василько75.
      После сообщения об этом набеге летописец возвращается к описанию того, как Романовичи продолжали настойчиво расширять свои владения. Даниил послал Мстиславу жалобу на то, что пинские князья не по праву владеют расположенным по соседству с Луцком Черторыйском. Мстислав ответил: «Сын, согрешил я, что не дал тебе Галич, а отдал иноплеменнику по совету лживого Судислава (галицкий боярин, один из лидеров боярской оппозиции Романовичам. — А.Н.) обманул он меня. Но если Бог захочет, пойдем на него. Я приведу половцев, а ты — со своими. Если Бог даст его нам, ты возьми Галич, а я — Понизье, а Бог тебе поможет. А о Черторыйске — ты прав». Получив согласие от Мстислава, Романовичи захватили Черторыйск (1228 г.), взяв в плен сыновей пинского князя Ростислава. Летописец не преминул отметить, что во время осады конь Даниила «застрелен был с города»76.
      В том же году умер Мстислав Удалой. Галицкий летописец в этой связи пишет: «Он очень желал видеть сына своего Даниила. Но Глеб Зеремеевич (галицкий боярин. — А.Н.), побуждаемый завистью, не пускал его. Мстислав хотел поручить свой дом и своих детей князю Даниилу, ибо имел он к нему великую любовь в своем сердце»77. В свете предыдущих событий утверждения летописца о «великой любви» Мстислава к Даниилу выглядят преувеличением.
      Тем временем, князь пинский Ростислав, которого галицкий летописец обвиняет в том, что он «непрестанно клеветал», создал коалицию против Романовичей, в которую вошли киевский князь Владимир Рюрикович, Михаил Черниговский, половцы хана Котяна, князья Северский и Туровский. Участие в союзе против Даниила князя Михаила Черниговского летописец объясняет тем, что он якобы «имел великую боязнь в своем сердце: “Потому что его отец постриг в монахи моего отца”»78. Даниил пытался при посредничестве митрополита Кирилла замириться со своими противниками, но безуспешно. Союзники осадили Каменец. Даниил призвал на помощь поляков и перекупил половцев. Романовичи с поляками выступили на Киев, и уже Владимир и Михаил вынуждены были просить мира.
      По мнению Костомарова, «...Данило уничтожил все замыслы соперников, и этот успех еще более поднял его в ряду русских князей: не только все прежние области остались за ним, но и пинские князья сделались его подручниками, а Владимир Рюрикович с этих пор является постоянным другом и союзником Данила»79.
      В 1227 г. «по совету коварных бояр» был убит Лешек Белый80. Брат покойного, князь Конрад, обратился к Романовичам с просьбой о помощи против изменников. Даниил с братом повели дружины вглубь Польши (1229 г.). «Никакой другой князь не входил так далеко в землю Ляшскую, кроме Владимира», — гордо сообщает об этом летописец81.
      Союзники осадили город Калиш. Поначалу осажденные оказывали ожесточенное сопротивление: «С городских стен летели камни, как сильный дождь, — они стояли в воде, но скоро стали стоять, как на суше, на брошенных камнях». Потом было решено вступить в переговоры. Горожане просили Конрода прислать к ним двух его воевод. Поскольку, как сообщает летописец, одному из них Конрод не доверял, то он попросил Даниила о том, чтобы тот инкогнито присутствовал на этих переговорах. Даниил, прикрыв лицо шлемом, встал за спиной воеводы Пакослава, которому было поручено вести переговоры от имени Конрода. Переговорщики со стороны осажденных попытались внести разлад в стан союзников: «Так и скажите великому князю Кондрату [Конроду] — этот город разве не твой? Мы, воины, изнемогающие в этом городе, не чужеземцы, мы твои люди, ваши братья! Почему вы не пожалеете нас? Если русские нас захватят, — какая слава будет Кондрату? Если русское знамя водрузится на городских стенах, кому воздашь честь? Не Романовичам ли? А свою честь умалишь! Теперь мы брату твоему служим, а завтра твоими будем. Не дай славы русским, не погуби этот город!»82
      Пакослав пошутил в ответ: «Кондрат рад был бы оказать вам милость, но Даниил весьма зол на вас: не хочет уходить, не взяв города». И, рассмеявшись, промолвил: «А вот он сам стоит. Говорите с ним». Князь же ткнул его древком копья и снял с себя шлем. Они закричали с городской стены: «Прими нашу покорность, молим тебя — заключи мир!» «Он много смеялся, беседовал с ними, взял у них двух мужей и поехал к Кондрату»83.
      Калиш сдался. Даниил получил в качестве платы за оказанную «великую помощь» Конроду «много челяди и боярынь». При этом была достигнута договоренность о том, что впредь в случае усобицы «не брать ляхам русской челяди, а русским — ляшской»84.
      Возвратясь из польского похода, Даниил, получив послание от галичан «Судислав (галицкий боярин, один из руководителей боярской оппозиции Романовичам в Галиче. — А.Н.) ушел в Понизье, а королевич остался в Галиче, приходи скорее», решил захватить Галич (1230 г.)85. Хотя Даниил выслал отряд против Судислава, а сам поспешил с малой дружиной к Галичу, захватить город сходу ему не удалось, так как «галичане затворили город», а дружина Даниила, захватив пригородную усадьбу этого боярина, обнаружив там большие запасы вина, перепилась. Поэтому Даниил не рискнул разбивать лагерь у города и по льду перешел на другой берег Днестра. Той же ночью Судислав вернулся в Галич. Вскоре к Даниилу подошли с войсками верные ему галицкие бояре и, окружив город, начали осаду. Галичане, обессилив, сдались.
      Даниил, «вспомнив о дружбе с королем Андреем (королем Андрашем II. — А.Н.)», отпустил взятого в плен венгерского королевича Андраша. С ним ушел и его соправитель в Галиции боярин Судислав, изгнанию которого особенно радовались галичане, бросали в него камнями и кричали: «Уходи из города, мятежник земли!»86.
      В Венгрии Судислав призывал, пока Даниил не укрепил свою власть, отбить у него Галич87. Со словами «Не может устоять город Галич. Никто не может избавить его от руки моей» старший сын венгерского короля Бела с большим войском двинулся на Романовичей88.
      Однако поход закончился неудачно. Из-за начавшихся сильных дождей венгерское войско преодолело Карпаты с большими потерями. Когда Бела подошел к стенам Галича, город, вопреки его ожиданиям, не капитулировал. Даниил тем временем получил помощь от поляков и половцев. Дожди продолжались, в венгерском войске началась эпидемия. Бела был вынужден отступить: «король покинул Галич из-за неверности галицких бояр, а Даниил с Божьей помощью вернул себе город свой»89.
      Хотя летописец и декларирует то, что Галич — город Даниила, в действительности его владычество над галицкой землей еще не стало бесспорным. Не случайно летописец свой рассказ о последующих событиях предваряет словами: «После этого расскажем про многие мятежи, великие обманы, многочисленные войны»90.
      Галицкие бояре, противники Романовичей, организовали заговор с целью убийства Даниила и передачи власти Александру Белзскому. Случай помог этот заговор раскрыть. К заговорщикам, собравшимся обсудить план поджога княжеского дворца, вошел Василько и, по словам летописца, играя, обнажил меч. Участники заговора, испугавшись, что их замыслы раскрыты, бежали из Галича.
      Вслед за первым заговором летописец описывает второй. На этот раз Даниила планировали убить во время пира в замке одного из бояр. Он был уже в пути, когда его нагнали с сообщением: «Это недобрый пир, потому что задумано безбожным твоим боярином Филиппом и племянником твоим Александром — быть тебе убитым. Услышав об этом, возвратись назад и держи стол отца своего»91.
      Вернувшись в Галич, Даниил послал Василько против Александра, который бежал к своим сообщникам, оставив Белз. Было захвачено двадцать восемь бояр, обвиненных в измене. Летописец удивляется, что Даниил не предал их заслуженной, по его мнению, казни: «Но не смерть они приняли, а милость получили; а ведь некогда, когда князь веселился на пиру, один из тех безбожных бояр плеснул в лицо ему чашей вина, и то он стерпел»92.
      На следующий год Даниил с верными ему боярами собрал вече, на котором спросил разрешения идти на Александра: «Будете ли верны мне, чтобы я мог выйти против моих врагов?» Они же воскликнули: «Верны мы Богу и тебе, господин наш! Выходи с Божией помощью!»93 Александр, узнав о том, что Даниил выступил против него, бежал из Перемышля в Венгрию.
      Совместно с галицкими изгнанниками во главе с боярином Судиславом венгерский король вновь организовал поход на Галич, который на этот раз увенчался успехом. Города сдавались без боя. Галицкие бояре, по словам Карамзина, «не чувствительные к редкому милосердию Даниила, простившего им два заговора», все переметнулись на сторону венгерского короля94. В Галиче вновь сел венгерский королевич Андраш, а князь Александр Всеволодович вернул себе Белз (1232 г.)95.
      Таким образом, к началу тридцатых годов XIII в. ситуация в Галицкой Руси выглядела так: Романовичи упорно добиваются власти, но местные элиты (летописные «безбожные бояре») готовы поддержать кого угодно, только не потомков Романа Мстиславича. Венгерская корона, в свою очередь, поддерживает местный сепаратизм, опасаясь возникновения у своих границ единого государства под властью одного князя.
      Тем временем, Даниил вмешался по просьбе киевского князя Владимира Рюриковича в его конфликт с Михаилом Черниговским. За это Владимир уступил ему Торческ, который Даниил отдал обратно «за добрые дела вашего отца» своим шуринам, детям покойного Мстислава Удалого96. Королевич Андраш выступил на стороне Михаила Черниговского и двинул рать на Киев, которая была разбита в стычке со сторожевым отрядом Даниила. Венгры развернулись к Галичу, но по пути были настигнуты дружинами Романовичей (1233 г.)97. Даниил провел переговоры с королевичем Андрашем, во время которых «сказал ему некое хвастливое слово, которого Бог не любит». Возможно, летописец имеет в виду, что Даниил, в очередной раз, недооценил силы противника. Вместо заключения мира, надеясь на легкую победу, он решил продолжить войну. Очевидно, Даниил рассчитывал на то, что, разбив войска Андраша, он откроет себе путь на Галич. На следующий день дружины Даниила переправились через реку у Шумска. «Узнал об этом королевич Андрей [Андраш], исполчил свои полки и вышел против него, то есть на битву»98.
      Даниил, по описанию летописца, проявил себя в этом сражении как полководец и отважный воин. Он, вопреки советам, оставил выгодные позиции на господствующих высотах, чтобы самому напасть на неприятеля, стоявшего на равнине. Даниил возглавлял самый мощный центральный полк, состоявший «из одних храбрецов со сверкающим оружием». В ходе битвы, когда венгры обратили в бегство его полк левой руки, Даниил ударил им в тыл, а потом пришел на помощь брату, бившемуся на правом фланге. При этом «многих он ранил, а иные от его меча погибли»99. Василько не отставал от старшего брата. Свидетельством его доблести было окровавленное копье с изрубленным мечами древком. Далее в рассказе о сражении появляются подробности, которые заставляют усомниться в воспеваемом летописцем личном мужестве Даниила и его полководческих талантах. Княжеский полк, тот самый, который состоял из «одних храбрецов» и был самым многочисленным в войске Романовичей, вместе с Даниилом бежал с поля боя. Несмотря на то, что враг не преследовал отступающих, собрать их удалось только на следующее утро, когда выяснилось, что венгры потерпели поражение. Василько, в отличие от своего старшего брата, с поля боя не только не бежал, а, наоборот, разбил венгров, которые вынуждены были отступать до самого Галича100. В описание битвы есть еще один эпизод, красочно характеризующий Даниила. В ходе самого сражения он обратился в бегство даже не от вражеских воинов, а от отроков, держащих коней, когда те попытались мечами посечь его коня101. Впрочем, эти факты не помешали С. М. Соловьёву утверждать, что в этой битве Даниил, в отличие от своей дружины, проявил храбрость102.
      Все это (бахвальство перед боем, а затем бегство с поля битвы) с Даниилом уже было десятью годами ранее на реке Калке. Но в этот раз поражения удалось избежать благодаря мужеству Василько и его дружины. Успех в битве против венгров заставил Александра Белзского, которого Соловьёв называет «заклятым врагом Романовичей», искать с ними мира103. Он переходит на их сторону и совместно они захватывают принадлежащий боярскому роду Плеснеск — хорошо укрепленный город Волынской Руси, расположенный на пути из Владимира в Галич.
      В том же году венгры и галицкие бояре попытались взять реванш: «Королевич и Судислав привели на Даниила Дьяниша» (венгерский воевода). Даниил съездил в Киев и привел против них половцев и князей Владимира Рюриковича Киевского и Изаслава Владимировича (предположительно внука Игоря Северского. Татищев называет его Изяславом Мстиславичем Смоленским). По каким-то причинам Изяслав нарушил договор, «велел грабить землю Даниила» и захватил один из волынских городов, после чего ушел к себе, покинув союзников. Предательство Изяслава произвело такое сильное впечатление на летописца, что, обличая его поступок, он приводит цитату из Гомера: «О, обман зол, сладок он до обличения, а после обличения горек. Того, кто следует ему, злая кончина постигнет». И далее от себя восклицает: «О, зло это злее зла!»104
      Романовичи с Владимиром и половцами приняли бой с венграми у волынского городка Перемиль. Ни одна из сторон не добилась решающего успеха. Венгры вернулись в Галич, а союзники Романовичей ушли восвояси.
      После этих событий боярин Глеб Зеремеевич, один из галицких «политических тяжеловесов», который в свое время убеждал Мстислава Удалого передать Галич венгерскому королевичу, неожиданно переметнулся к Даниилу. По версии Соловьёва, причиной перехода в стан Романовичей части боярства стала достигнутая между ними договоренность о разделе галицких земель в случае вокняжения в Галиче Даниила, которую эти бояре не могли получить от королевича Андраша105. Романовичи не преминули воспользоваться тем, что, по словам летописца, «лучшая половина Галича» перешла на их сторону. Разделив галицкие земли между поддержавшими их боярами, Даниил и Василько вместе с Александром Белзским осадили Галич. Осада продолжалась девять недель. В городе начался голод. Боярин Судислав, действуя на стороне королевича Андраша, вступил в переговоры с князем Александром Белзским, пообещав ему отдать Галич, если он уйдет от Романовичей. Были предприняты попытки переманить и тех галицких бояр, которые перешли на сторону Даниила. Однако неожиданная смерть по неуказанным причинам двадцатитрехлетнего королевича Андраша сорвала планы боярина Судислава. Он был вынужден бежать в Венгрию, а горожане послали за Даниилом (1233 г.). Александр Белзский, «убоявшись своего злого дела», якобы попытался укрыться у своего тестя в Киеве, что было с его стороны опрометчивым поступком, учитывая тот факт, что у Романовичей сложились доверительные отношения с Владимиром Рюриковичем. Каким-то образом о бегстве Александра стало известно в Галиче. Даниил с дружиной бросился в погоню, которая продолжалась три дня и три ночи. Белзский князь был пленен106. О дальнейшей его судьбе источники умалчивают. Возможно, остаток жизни он провел в заточении107.
      После этого, киевский князь вновь обратился за помощью к Даниилу в борьбе против Михаила Черниговского и Изяслава Владимировича. По мнению Татищева, причиной междоусобицы стало то, что Владимира Рюриковича настроили против Михаила и Изяслава «злые льстецы». Татищев обвинил их в том, что они губят русскую землю: «Возмутили злые льстецы князей, каждый своего князя выхвалял, говоря: тебе по достоинству будет Русской землей и Киевом владеть, ты старейший в братии, у тебя войск много, они дают победы прежде, нежели неприятеля видят, и прежде, нежели победили, уже области и богатства других делят. О горе льстецам и клеветникам тем, которые для получения себе чести или имения к неправедным войнам и пролитию крови христианской и погублению людей, государству нужных, князей возмущают и землю Русскую губят»108.
      Отогнав Мстислава от Киева, союзники пытались, используя осадные машины, овладеть Черниговом, но город устоял, возможно, потому, что Даниилу и Владимиру пришлось вернуться в Киев, поскольку киевскую землю атаковали половцы, которых привел Изяслав109. В дальнейших событиях, приведших к потере Галича, летописец обвиняет всех, кроме Даниила, которого пытается представить как мужественного витязя, превосходящего свое окружение.
      В последующем противостоянии с коалицией черниговского, новгород-северского князей и половцев Даниил и Владимир потерпели поражение (1235 г.). Причину этого поражения летописец объясняет значительным численным превосходством противника и тем, что «Даниил и его воины были сильно утомлены» в ходе войны в Черниговской земле. Даниил собирался отступать лесами, но поддался на уговоры Владимира выступить против половцев, которые вторглись в пределы Киевской земли. Далее уже Владимир предлагал отступить, но Даниил настаивал на том, чтобы принять бой, говоря, что воину следует либо погибнуть, либо победить110. В сражении под Торческом (окрестности современной Белой Церкви), где «была сеча лютая», Даниил и Владимир потерпели сокрушительное поражение. Владимир попал в плен, а Даниил в очередной раз сбежал с поля боя. Летописец бегство князя оправдывает так: «Даниил преследовал половцев, пока не был ранен стрелой его гнедой конь. А до этого половцы других обратили в бегство. Увидев, что его конь бежит раненый, Даниил тоже обратился в бегство». Новгородский летописец сообщает, что в этой битве галичан пало «без числа», а Даниил «едва ушел»111.
      На этот раз Даниил «прибежал» в Галич, где его ждал Василько, прибывший из Владимира со своей дружиной. Некоторые бояре, как это утверждает летописец, распространили слух, что Изяслав и половцы идут на Владимир. Даниил отправил брата «стеречь» Владимир. Как только тот ушел, бояре подняли мятеж. Даниил, испугавшись за свою жизнь, бежал в Венгрию за помощью112.
      Карамзин объясняет действия Даниила тем, что в Венгрии после смерти Андраша II на трон взошел его старший сын Бела. «Вероятно, что он (Даниил. — А.Н.) тогда, надеясь с помошию Андреева (Андраша II. — А.Н.) преемника удержать за собою Галич, дал ему слово быть данником Венгрии: ибо, участвуя в совершении торжественных обрядов Белина коронования, вел его коня (что было тогда знаком подданства). Уничижение бесполезное! Даниил возвратился к брату с одними льстивыми обещаниями»113.
      С помощью венгров Романовичи безуспешно попытались отбить Галич114. В ответ на нападение Романовичей галичане, соединившись с болховскими князьями, разграбили окрестности Каменца. Владимир Киевский прислал Романовичам на помощь торков. Не дождавшись помощи от Данаила защитники Каменца вышли из города и, соединившись с торками, сокрушили «коварных галичан», пленив болховских князей115. Пленных князей привели во Владимир к Даниилу (1236 г.) Мстислав с Изяславом потребовали освободить их, угрожая войной. Совместно с польским королем Конрадом (который, несмотря на ранее оказанную ему Даниилом помощь, по каким-то причинам принял сторону его врагов) и половцами они вторглись во владения Романовичей. Союзники хотели соединить свои силы, чтобы идти на Владимир, но, по счастью для Даниила, этого не случилось. Половцы, «разорив всю галицкую землю», отказались идти на Даниила и ушли. Услышав об этом, Михаил Черниговский вернулся в Галич, а Конрад бежал в Польшу. В ответ Романовичи с венграми в очередной раз безуспешно попытались взять Галич. В итоге стороны заключили мир, закрепивший сложившееся статус-кво, по которому Галич остался во власти Михаила Черниговского (1237 г.).
      В следующем году Михаил Черниговский, изгнав из Киева Ярослава Всеволодовича, ушел из Галича, оставив там вместо себя своего сына Ростислава. Когда Ростислав Михайлович с дружиной пошел в поход на Литву, Даниил выступил из Холма и через три дня был у Галича. «Подъехал он к городу и сказал им: “О, городские мужи! До каких пор будете терпеть власть чужеземных князей?” Они же воскликнули, говоря так: “Это наш властелин, данный нам Богом!” И бросились к нему, как дети к отцу, как пчелы к матке, как жаждущий воды к источнику»116. Ростислав, узнав о том, что город сдался Даниилу, бежал в Венгрию (1239 г.).
      Когда татары появились под Киевом, Мстислав Черниговский, вслед за своим сыном, бежал в Венгрию. В Киеве сел сын князя смоленского Ростислав Мстиславич. «Даниил же пошел походом против него, и взял его в плен, и оставил в Киеве Дмитра (галицкий тысяцкий. — А.Н.); он поручил Дмитру Киев — оборонять его от иноплеменных язычников, безбожных татар». Почему Даниил не остался в Киеве сам или не поручил его оборону брату Василько, неизвестно. Узнав о том, что Ярослав Всеволодович захватил жену Михаила Черниговского, которая была сестрой Романовичей, Даниил попросил его передать пленную ему: «Отпусти сестру ко мне, потому что Михаил замышляет против нас обоих»117. Ярослав просьбу Даниила исполнил и вернул ему сестру.
      Михаил Черниговский, изгнанный из Венгрии, ушел в Польшу, откуда прислал к Даниилу послов, предлагая забыть старые обиды: «Я много раз грешил перед вами, много раз делал тебе зло. Что тебе обещал, того не сделал. Если хотел жить в согласии с тобой, коварные галичане мне не давали. Сейчас же клятвой клянусь тебе, что никогда не буду с тобой вражды иметь»118.
      Романовичи, видимо надеясь, что союз с Михаилом укрепит их перед лицом татарского вторжения, вернули черниговскому князю жену, пообещали отдать Киев, а его сыну Роману — Луцк. Опасаясь татар, Михаил в Киев не вернулся, а когда узнал о его падении, вновь бежал в Польшу. Даниил в это время был в Венгрии и, по словам летописца, «еще не слышал о приходе поганых татар на Киев»119. В свете изложенного выше поручения Даниила своему наместнику Димитру оборонять Киев от татар, утверждение о неведенье князя о нашествии татар выглядит неуклюжим оправданием его бегства в Венгрию. Василько тоже не стал дожидаться прихода Батыя и с детьми и женой Даниила, княгиней Анной Мстиславовной, бежал в Польшу. Оправдывая дальнейшее бездействие Даниила при нашествии татар на его владения, летописец утверждает, что Батый пошел на Владимир, узнав о том, что Даниил находится в Венгрии, тем самым, давая понять, что если бы не отсутствие князя, то татары не напали бы на галицко-волынские земли120.
      Летописную версию о том, что Даниил отбыл в Венгрию еще до нашествия, Карамзин не рассматривает, высказывая гипотезу о том, что он, наоборот прибыл в Венгрию именно с целью заключения антиордынского союза: «Даниил уже знал Моголов: видел, что храбрость малочисленных войск не одолеет столь великой силы, и решился, подобно Михаилу, ехать к Королю Венгерскому, тогда славному богатством и могуществом, в надежде склонить его к ревностному содействию против сих жестоких варваров». С этой целью он будто бы даже «изъявил намерение вступить с ним (Белой. — А.Н.) в свойство и сына своего, юного Льва, женить на дочери Королевской»121.
      Проводником Батыя в галицкую землю был взятый в плен в Киеве тысяцкий Димитр, которому летописец приписывает спасительную для Галицко-Волынской Руси идею направить Орду на Венгрию под предлогом, что промедление приведет к тому, что венгры соберут силы для отпора122.
      Узнав, наконец, о вторжении татар в свои владения, Даниил, по словам летописца, «не мог пройти в Русскую землю, потому что с ним было мало дружины»123. Он двинулся в Польшу, где соединился с Василько. Встретившись, братья «порадовались о своем соединении и горевали о поражении земли Русской и о взятии множества городов иноплеменниками» и, по предложению Даниила, решили уйти вглубь Польши, где оставались до тех пор, пока опасность не миновала124.
      Результаты подобного вклада Романовичей в отражение нашествия сказались уже в первом же городе, оказавшемся на их пути при возращении на Русь (Дорогичин на реке Буг), — горожане не открыли перед братьями ворота125. В других городах такой проблемы не возникло, потому что в них не осталось выживших после нашествия. Романовичи расположились в Холме, который «сохранил Бог Холм от безбожных татар» (хотя, скорее, это был не счастливый случай, а умысел татарского проводника Димитра)126.
      За время отсутствия Романовичей Галицко-Волынская Русь фактически распалась на отдельные боярские владения: «Галицкие бояре называли Даниила своим князем, а сами всю землю держали». Летописец упрекает бояр в том, что они занимались грабежом, а Даниил, не в силах ничего предпринять против них, «опечалился и молился Богу об отчине своей, что эти нечестивые держат ее и владеют ею»127.
      Костомаров так описывает сложившееся после татарского нашествия положение в Галицко-Волынской Руси: «Несмотря на добродушие Данила, бояре галицкие никак не могли полюбить его. Они видели в нем князя, который, как только утвердится, тотчас сломит их силу, и это будет тем удобнее, что простой народ оказывал Данилу расположение. Бояре, захвативши в свои руки всю Галичину, поделили между собою все доходы, хотели или лучше быть вовсе без князя или иметь такого, который находился бы у них совершенно в руках. Но того и другого достигнуть им было трудно, потому что хотя все они и дорожили своим сословным могуществом, но жили между собою в несогласии. Один теснил и толкал другого: у каждого являлись свои виды, и потому один хотел того князя, другой — иного; всякий надеялся посредством князя возвыситься над своими соперниками»128.
      В этих условиях время работало на Даниила: бояре, враждуя между собой, искали поддержки у князя, донося друг на друга и, в результате, оказались в руках князя, приказавшего схватить главных из них. После этого Даниил «предал огню» семь болоховских городов, якобы за то, что они выступили на стороне Ростислава Михайловича (1241 г.). Скорее всего, подлинной причиной этого похода было то, что болоховские города не пострадали от татарского нашествия и, поэтому, были желанной целью для грабежа со стороны разоренных Ордой галичан. Не случайно летописец пишет, что после нападения галичан «не осталось ничего в их городах, что бы ни было пленено»129.
      В 1242 г. сын Михаила Черниговского Ростислав, которому Романовичи обещали Луцк, при поддержке галицких бояр захватил Галич. Романовичи, собрав дружины, двинулись на город. Ростислав и его сторонники, узнав об их приближении, «не выдержали» и бежали. Романовичи, бросившиеся в погоню за ними, прекратили преследование, получив весть о том, что татары из Венгрии идут в Галицкую землю130. Даниил, узнав о приближении Батыя, оставил захваченный у Ростислава Галич и бежал к Василько во Владимир. Татары, не встречая сопротивления, разорили галицкие земли131.
      Когда опасность миновала, Даниил и Василько «устанавливают порядок в земле», рассылая по городам своих наместников. В связи с этим летописец сообщает о событии, красноречиво говорящем о том, как Романовичи это делали: один из их воевод ограбил и «как узника» привел князю «знаменитого певца Митусу, когда-то из гордости не захотевшего служить князю Даниилу»132.
      В 1243 г. Романовичи начали войну с Краковским князем Болеславом V, вторгшись в его владения «четырьмя дорогами», и «разграбили землю Люблинскую до самой реки Вислы и Сана». После ответного нападения поляков на Волынь, Романовичи «со всеми воинами и пороками» двинулись на Люблин. «Как дождем» засыпав город стрелами и камнями, нападавшие принудили его защитников к сдаче. После чего «Даниил с братом вернулись, пограбив ту страну»133.
      Тем временем, Ростислав Михайлович уговорил своего тестя, венгерского короля, напасть на волынский Перемышль. Это нападение было отбито, и Ростислав бесславно вернулся в Венгрию. Затем последовало успешное отражение набегов на волынские земли литовцев и ятвигов. В ходе последнего отличился Василько, выступив на врага из Владимира, в то время как Даниил был в Галиче134. Эти события стали преддверием решающей битвы за Галич между Ростиславом Михайловичем и Романовичами.
      В 1245 г. Ростислав с венграми и поляками осадил город Ярослав. Романовичи с половцами выступили на помощь осажденным. Описание последующего сражения — достаточно подробное, но не информативное — содержит намеки на какие-то события, возможно бросающие тень на Даниила. Так, в ходе битвы при неуказанных обстоятельствах Даниил попал в плен к венграм. Не менее таинственным образом ему благополучно удалось вырваться из рук противника, после чего он в гневе казнил венгерского воеводу Фильнея, у которого находился в плену во время сражения135.
      Отечественная историография оценивает значение Ярославского сражения, как окончательное торжество Даниила над своими противниками, ознаменовавшее победное окончание длительной борьбы Романовичей за Галич136. В действительности это был всего лишь финальный эпизод бессмысленного соперничества галицких, смоленских и черниговских князей, которое вынуждено было прекратиться с подчинением русских князей Орде137. Реальным полновластным властителем в Галицко-Волынском княжестве Даниил стал только после успешного визита в Орду, превратившись сразу же в одну из самых авторитетных фигур в регионе138.
      Таким образом, нашествия Орды на Галицко-Волынскую Русь Романовичи благополучно переждали в Венгрии и Польше. В дальнейшем они воевали с сыном Михаила Черниговского, болоховскими князьями, поляками, венграми, литовцами, ятвигами — в общем, с кем угодно, только не с татарами.
      В 1245 г. к Романовичам прибыл татарский посол, чтобы потребовать: «Дай Галич»139. Братья посовещались, и Даниил, сказав: «не отдам половину своей отчины, поеду к Батыю сам», отправился в Орду140. После визита в Орду Даниила Мстиславича князья Юго-Западной Руси ее больше не посещали, ярлыков на княжение не получали. Батый принял Даниила исключительно любезно, демонстрируя ему свое уважение: не заставлял раболепствовать и не требовал демонстративного проявления покорности. Даже предложил ему пить вино вместо непривычного князю кумыса. А самое главное, не выдвигал больше требования отдать ему половину княжества. Но, даже такой «радушный» прием в ханской ставке и успешное завершение миссии галицкий летописец описывает как тяжкое бремя и невыносимое унижение.
      Но, несмотря на притворные стенания летописца о том, что «злея зла честь татарская», вряд ли власть Орды действительно настолько тяготила Даниила141. Ничего не известно о том, какие она накладывала на него обязательства, кроме участия в военных походах и запрет на укрепление городов. Последний, как показал случай с неудачной попыткой Бурундая овладеть Холмом, можно было обойти, а совместные походы с монголами на Литву и Польшу были выгодны Даниилу даже в большей степени, чем ордынцам.
      Роль Даниила Галицкого в сопротивлении Орде отечественная историография преуменьшает, считая ее неудачной: Даниилу не только пришлось капитулировать перед Ордой, но и признать власть Папы. Однако подобная оценка представляется ошибочной и вот почему: номинальное признание вассалитета от Орды и принятие короны от Папы способствовало укреплению власти Романовичей в Галицко-Волынском княжестве и, в этом смысле, их политика была не только прагматичной, но также эффективной и успешной.
      Отношения Даниила с Ордой и Римом — лишь эпизоды, обусловленные продолжением борьбы Романовичей за власть в Галицко-Волынской Руси, а не реализация плана по созданию международной антимонгольской коалиции, как это представляет отечественная историография. Задача получения ярлыка на княжение от хана и короны от Папы — легимитизация княжеской власти, которая теперь опиралась на поддержку ордынских туменов и европейских союзников142.
      Получение ордынского ярлыка позволило Романовичам начать активно участвовать в европейской политике. В 1248 г. Даниил и Василько с половцами совместно с польским князем Земовитом Мазовецким участвовали в походе на ятвигов и пруссов, красочно описанном летописцем: «И многих христиан Даниил и Василько избавили от плена, и те пели им песнь славы, ведь Бог им помог, и вернулись они со славой в свою землю, следуя пути своего отца, великого Романа, который некогда устремлялся на поганых, как лев, так что им половцы пугали детей»143.
      В 1248 или начале 1249 г. к Даниилу за помощью обратился венгерский король Бела IV, воевавший с «немцами» (чешским королем Пшемыслом-Оттокаром). Даниил прибыл на встречу с венгерским королем, который приветствовал его лестными словами: «Твой приезд дороже мне тысячи серебра»144. Летопись сообщает только об участии Даниила в переговорах Белы с немецкими послами. Видимо этим его помощь королю и ограничилась.
      В то же время в Литве началась междоусобица, чем решили воспользоваться Романовичи, послав посольства в Ригу, Польшу, к ятвигам и жмуди145. Даниил оказал поддержку литовскому князю Тевтивилу против Миндовга.
      В 1252 г. Бела IV, желая «захватить Немецкую землю», отправил Даниилу предложение: «Пошли мне сына своего Романа, и я отдам за него сестру герцога и передам ему Немецкую землю». Потом он послал к Даниилу, сказав: «Ты мне родственник и сват, помоги мне против чехов». Даниил откликнулся на призыв Белы, по словам летописца, «ради славы», потому что ни один русский князь до него не воевал в Чехии146.
      В бою у приграничного чешского городка Опава у Даниила внезапно заболели глаза. Летописец сообщает, что по этой причине город взять не удалось. Другой городок, окруженный невысоким валом и защищенный только еловым палисадом, хотели поджечь, но этому помешал сильный ветер и отсутствие дров и соломы, которых не оказалось в окрестностях уже преданных огню147.
      Разграбив все, что было возможно, и, захватив лишь один из моравских городков, жители которого предпочли сдаться на милость победителей, Романовичи закончили кампанию, которая так и не принесла им вожделенной славы.
      Следующий год летопись начинает с сообщения о папских послах, которые венчали Даниила королевской короной. В связи с этим летописец не преминул подчеркнуть, что до этого Даниилу уже присылали корону от Папы, но он отказался ее принять, пока ему не будет обещана помощь против татар. Да и в этот раз принять корону его убедили только настойчивые уговоры матери и польских князей и бояр, обещавших ему свою помощь против «поганых»148. Другим аргументом, склонившим Даниила к принятию короны, стало то, что сам Папа Иннокентий выступил как защитник православной веры от «хулителей»149.
      Сообщение Плано Карпини о встрече с Романовичами, которые буквально насильно удерживали его у себя, позволяет усомниться в достоверности такой интерпретации, цель которой — оправдать в глазах отличающейся религиозной нетерпимостью православной аудитории переговоры Даниила с Папой. Из свидетельства Карпини следует, что инициатива переговоров с Ватиканом исходила непосредственно от Романовичей, и они отправили послов к Иннокентию IV еще за пять-шесть лет (в 1246—1247 гг.) до того, как состоялась описанная в летописи встреча папских послов с Даниилом в его владениях150.
      Полагаясь на поддержку поляков, Даниил, ведя одновременно войну с ятвигами, отправил своего сына Льва в Бакоту, где последний пленил татарского баскака, потребовав от него присягнуть Даниилу. В ответ темник Куремса попытался взять близлежащий Каменец (1254 г.)151.
      Конфликтом Даниила с татарами решил воспользоваться князь Изяслав Мстиславич, предложивший Куремсе пойти на Галич. Куремся отказался, якобы заявив, что «князь Даниил лют. Если он захочет отнять у тебя жизнь, то кто тебя спасет?»152 Конечно, слова Куремсы, приписываемые ему летописцем, не свидетельствуют о его слабости и бездеятельности, как это видится Костомарову, а говорят о том, что у него не было полномочий лишать Даниила ярлыка на Галич и наделять им другого претендента. Более того, то, что Романовичам стало известно о намерении Изяслава, и его, не ожидающего нападения, перехватили по дороге, может свидетельствовать о том, что Даниила предупредил Куремса.
      Даниил, сам предаваясь охоте на вепрей под Владимиром, выслал против Изяслава своего сына Романа, который неожиданно напал на Изяслава и пленил его после того, как тот спустился с церковных сводов, где со своими воинами пытался укрыться. Описанные события говорят о том, что это был не военный конфликт, а попытка переворота: Изяслав, видимо, полагал, что его появление в Галиче будет достаточным поводом для смещения Даниила. Из этого следует, что положение Даниила в Галиче и после победы в Ярославском сражении, получении ордынского ярлыка и папской короны было не столь прочным, и многие галичане продолжали относиться к Романовичам так же, как «знаменитый певец» Митуса.
      Тогда же сын литовского князя Миндовга Войшлек заключил мир с Романовичами и скрепил этот союз династическим браком своей сестры с сыном Даниила Шварном. После этого, передав свои владения Роману Данииловичу, Войшлек принял монашество и удалился в монастырь.
      Зимой 1254—1255 гг. Романовичи совместно с дружинами польских князей совершили большой поход против ятвигов, в котором участвовали и три сына Даниила: Лев, Шварн и Роман. Войско союзников было таким большим, что «можно было болота ятвяжские наполнить этими полками»153. Целью войны был геноцид ятвигов: встреченные на пути поселения уничтожались вместе с жителями, все, что воины не могли унести, сжигалось154. Избежавшие расправы прятались в болотах и на островах. Понимая, что не могут оказать сопротивления объединенному русско-польскому войску, ятвиги пришли с просьбой о мире, прося не убивать пленных. Победители взяли заложников, дань серебром и мехами и «по Божьей милости, с честью и славой вернулись в свою землю, одолев врагов своих»155. Это поражение ятвигов означало начало исчезновения этой народности, которая была вынуждена искать убежища у родственных пруссов и литовцев и, в конечном итоге, была ими ассимилирована.
      В ответ на нападение Куремсы на Каменец Даниил «начал войну против татар» (в действительности против неподвластных Романовичам городов Киевской земли), в которой ему обещал оказать содействие Миндовг156. Рассматривать эти действия как антитатарское выступление — большое допущение. Видимо речь идет о том, что Даниил обложил данью города, которые в результате нашествия оказались в буферной зоне и не платили дань ни Орде, ни русским князьям.
      Литовцы же Миндовга, не успевшие поучаствовать в набеге, довольствовались тем, что разграбили окрестности Луцка. Горожане преследовали их и загнали в озеро: «И набралось в озере трупов, и щитов, и шлемов столько, что местные жители имели доход, вытаскивая их. Страшную резню устроили литовцам!»157
      В том же 1255 г. летописец сообщает о «внезапном» нападении Куремсы. Романовичи стали собирать войска. Даниил был в своей резиденции в Холме, когда там внезапно вспыхнул сильнейший пожар по вине «окаянной бабы». Пожар был виден даже из Львова. «Люди подумали, что город был зажжен татарами, разбежались по лесам и после этого не могли собраться». В свою очередь, Куремса попытался взять Луцк, но неудачно и, не преуспев ни в чем, вернулся в степь158.
      Даниил был занят восстановлением Холма после пожара, когда к нему явились послы от Бурундая, требуя принять участие в походе на Литву. Даниил послал вместо себя Василько, мотивируя такое решение тем, что, если поедет он сам, то «не будет добра»159. Видимо, во время этого похода, погиб сын Даниила Роман, который княжил в пожалованных ему ранее Войшлеком литовских городах. Романа пленил Войшлек и, возможно, он был казнен из-за того, что Романовичи нарушили мир, выступив против литовцев вместе с татарами. После этого Даниил с сыном Львом тоже присоединился к Василько и татарам Бурундая, надеясь захватить Войшлека (1258 г.).
      На следующий год Бурундай обратился к Романовичам: «Если вы мои союзники, встретьте меня. А кто меня не встретит, тот мой враг». Василько с сыном Даниила Львом, взяв «дары многие и угощения», поехал к Бурундаю, а Даниил сам ехать не осмелился и вместо себя послал холмского епископа Иоанна. На состоявшейся встрече Бурундай «сильно гневался» и потребовал: «Если вы мои союзники, разрушьте все укрепления городов своих»160.
      Епископ Иоанн передал Даниилу требование Бурундая. О реакции князя на это известие летописец повествует лаконично: «Даниил испугался, и бежал в Ляшскую землю, и из Ляшской земли побежал в Угорскую»161. Обвинение Даниила в том, что он оказался трусом, перечеркивает все предыдущие старания летописца представить его как мужественного воина, достойного продолжателя дела своего отца Романа Мстиславича.
      Но непонятно, почему летописец утверждает, что причиной бегства Диниила был страх. Ведь, если он и испугался, то это случилось тогда, когда он не решился лично предстать перед Бурундаем, послав вместо себя брата, старшего сына и холмского епископа. Казалось бы, после того как эта встреча состоялась, и Бурундай высказал свои требования, Даниилу лично уже ничего не угрожало. Тем не менее, именно после этого он бежал, причем не в Венгрию к своему свату, а сначала в Польшу, на которую собрался напасть Бурундай. Тогда бегство Даниила вызвано не испугом, а его нежеланием участвовать в уничтожении укреплений городов по требованию Бурундая и намерением предупредить польских князей о предстоящем нападении татар. Последующие события показали, что мудрая политика Романовичей, согласно которой Даниил бежит от татар, а Василько с ними сотрудничает, оказалась эффективной.
      Василько Романович и Лев Данилович с необычайным рвением исполняли волю Бурундая, уничтожая городские укрепления (1259 г.). Хитростью Василько удалось спасти только укрепления княжеской резиденции Холма. А Бурундай двинулся на Польшу, где уничтожил Сандомир вместе со всеми жителями. Князья Василько и Лев не только приняли участие в этом походе, но и стали, по словам Карамзина, «невольным орудием в злодействах» татар на польской земле162.
      Однако после сандомирской резни поляки не предприняли ответного нападение на владения Романовичей. Этого не произошло именно благодаря «бегству» Даниила в Польшу. Видимо, Даниилу, обладавшему даром расположить к себе, удалось убедить польских князей в том, что Василько и Роман вынуждены участвовать в татарском походе, чтобы спасти свои жизни и не допустить нового разорения Ордой Галицко-Волынской Руси. В результате, когда Бурундай ушел в степь, русские и польские князья собрались в Тернаве (1262 г.). В этом съезде участвовал Даниил с сыновьями Львом и Шварном и Василько с сыном Владимиром. Князья заключили договор, содержание которого летописец не раскрывает.
      Это предпоследнее упоминание о Данииле в Галицко-Волынской летописи. Следующая запись сообщает о его смерти в результате «тяжелой болезни» и о том, что Даниил был похоронен в Холме (1264 г.). «Этот король Даниил был князь добродетельный, храбрый и мудрый, создал много городов, построил церкви и украсил их различными украшениями. И еще он прославился братолюбием с братом своим Васильком. Этот Даниил был вторым после Соломона»163. Это все, что мог сказать летописец в качестве эпитафии на смерть Даниила Романовича. Ни слова про то, на что Даниил потратил практически всю свою жизнь, — борьбу за Галич. Это ли не иллюстрация к изречению Соломона, с которым летописец сравнивает Даниила, о том, что все суета сует?
      Примечания
      1. «Начнем рассказывать о бесчисленных ратях, и о великих деяниях, и о частых войнах, и о многих крамолах, и о частых восстаниях, и о многих мятежах; смолоду не было покоя Даниилу и Васильку». Ипатьевская летопись. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. СПб. 1908, с. 750.
      2. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей в 2-х книгах. Кн. 1. М. 1995, с. 125.
      3. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Кн. II. М. 1988, с. 125.
      4. ПСРЛ, т. 2, с. 717, 719.
      5. ТАТИЩЕВ В.Н. Собрание сочинений в 8-ми томах. История Российская. Т. IV. М. 1994, с. 332.
      6. ФЕННЕЛ ДЖ. Кризис средневековой Руси 1200—1304. М. 1989, с. 61.
      7. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 332.
      8. ПСРЛ,т. 2, с. 717.
      9. Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. 1. М. 1997, л. 143об.
      10. Там же, л. 144.
      11. «Романовичи видя мятеж великий испугались и, не дождавшись короля, бежали из Галича в свою вотчину Владимир». ПСРЛ, т. 1, л. 144.
      12. Там же, л. 144—144об.
      13. «Может быть, сама вдовствующая супруга Романова убедила Короля Венгерского согласиться на сие избрание, в надежде, что отец Ярославов сильный Всеволод Георгиевич, вообще уважаемый, обуздает там народ мятежный и со временем возвратит Даниилу достояние его родителя. Но Черниговские Князья имели в Галиче доброхотов, в особенности Владислава, знатного Вельможу, бывшего изгнанником в Романово время. Он вместе с другими единомышленниками представлял согражданам, что Ярослав слишком молод, а Великий Князь слишком удален от их земли; что им нужен защитник ближайший; что Ольговичи без сомнения не оставят Галицкой области в покое, и что лучше добровольно поддаться одному из них». КАРАМЗИН Н.М. История государства Российского. Т. 3. СПб. 1818, с. 116-117.
      14. ПСРЛ, т. 2, с. 718.
      15. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 118.
      16. ПСРЛ, т. 2, с. 718.
      17. Там же, с. 719.
      18. «Когда Даниил был в Угорской земле, король Андрей (Андраш II. — А.Н.), бояре угорские и вся земля хотели отдать королевскую дочь за князя Даниила — они оба были еще детьми, — потому что у короля не было сына». ПСРЛ, т. 2, с. 723.
      19. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 127.
      20. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 103.
      21. ПСРЛ, т. 2, с. 723-724.
      22. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. IV, с. 342.
      23. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 106.
      24. «Князья Роман, Святослав и Ростислав были захвачены, и угры хотели отвести их к королю, а галичане из мести просили, чтобы их повесили. Они подкупили угров большими подарками, и были преданы на повешенье князья Игоревичи». ПСРЛ, т. 2, с. 717.
      25. СТРЫЙКОВСКИЙ М. Хроника польская, литовская, жмудская и всей Руси. Т. I. Кн. 6. URL: vostlit.info/Texts/rus7/Stryikovski_2/text6.htm.
      26. ПСРЛ, т. 2, с. 727.
      27. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. «Хронольогія подій Галицько-волинської літописи». Записки Наукового товариства імені Шевченка. Т. 41. Львів. 1901. litopys.org.ua/hrs/hrs06.htm
      28. ПСРЛ, т. 2, с. 727.
      29. Там же, с. 729.
      30. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 107.
      31. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 165.
      32. ПСРЛ, т. 2, с. 729.
      33. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 166.
      34. ПСРЛ, т. 2, с. 730.
      35. Там же, с. 731.
      36. «Король послал захватить Владислава в Галиче и заточил его; и тот в заточенье умер: он причинил большое зло всему своему роду и детям своим ради княжения». ПСРЛ, т. 2, с. 731.
      37. Там же.
      38. Новгородская летопись сообщает о добровольном отказе Мстислава Удалого от княжеского престола и его отъезде в Киев под 1215 годом. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. ПСРЛ. Т. 3. М. 2000, л. 80.
      39. ПСРЛ, т. 2, с. 732.
      40. «Коломан, примерно одновременно со входом в Галич, велел католическим епископам, которых привел с собой из Паннонии, помазать и короновать себя, величая и титулуя королем Галации, а супругу свою Саломею — королевой, ибо так научил его отец, венгерский король. Когда Коломан совершил такое, не посоветовавшись с русскими, это оттолкнуло их сердца, и без того непостоянные, наполнив их ненавистью и смущением, ибо они подозревали, что эта коронация приведет к погибели и их обряда, и их народа. Все сговариваются против Коломана, и когда войско Коломана, которое сопровождало его в Галич, вернулось в Венгрию и Коломан чувствовал себя в безопасности, князь Руси Мстислав Мстиславич при поддержке русских и половцев подошел к Галичу». СТРЫЙКОВСКИЙ М. Ук. соч., т. I, кн. 6.
      41. ПСРЛ, т. 2, с. 732.
      42. Там же, с. 732.
      43. Лестьку (Лешеку) показалось, что Даниил захватил Берестье по совету Мстислава, и послал Лестько сказать королю: «Не хочу я части в Галиче, отдай его зятю моему». ПСРЛ, т. 2, с. 733.
      44. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      45. ПСРЛ, т. 2, с. 734.
      46. Там же, с. 735.
      47. Там же.
      48. «Но ляхи не переставали вредить — и Даниил навел на них литву; те повоевали ляхов и многих среди них перебили». ПСРЛ, т. 2, с. 736.
      49. Там же.
      50. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 180.
      51. НПЛ, л. 92; Ипатьевская летопись, с. 737.
      52. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 183.
      53. Там же, с. 184.
      54. «И в ту ночь в субботу Даниил и Васильке разорили окрестности Белза и Червена, и вся страна была разорена, боярин боярина грабил, смерд смерда, горожанин горожанина, так что не осталось ни одной деревни не разграбленной. Так говорится в Писании: «Не оставлю камня на камне». Эту ночь белжане называют злой ночью, ибо эта ночь сыграла с ними злую игру — они были разорены до рассвета». ПСРЛ, т. 2, с. 739.
      55. «Мстислав же сказал: “Пожалей брата Александра”, и Даниил воротился во Владимир, уйдя от Белза». ПСРЛ, т. 2, с. 739.
      56. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 186.
      57. ПСРЛ, т. 2, с. 740.
      58. Грушевский полагает, что Холм был основан позднее — около 1237 года. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      59. ПСРЛ, т. 2, с. 740-741.
      60. Там же, с. 744.
      61. ФЕННЕЛ ДЖ. Ук. соч., с. 102.
      62. ПСРЛ, т. 2, с. 742.
      63. «Это простые люди, хуже половцев». Там же, с. 742.
      64. Там же, с. 744. Здесь летописец противоречит своему же утверждению о том, что, когда погиб отец Романа Мстиславича (1205 г.), его сыну было четыре года. ПСРЛ, т. 2, с. 717. Следовательно, к 1223 г. Даниилу было не восемнадцать, а двадцать два года. Возможно, в данном случае летописец специально приуменьшает возраст князя, чтобы оправдать его безрассудное поведение в битве на Калке.
      65. ПСРЛ, т. 2, с. 744.
      66. «Даниил крепко боролся, избивая татар. Увидел это Мстислав Немой и, подумав, что Даниил ранен, сам бросился на них, ибо был он муж сильный...» Там же, с. 744.
      67. Там же, с. 745.
      68. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 252-253.
      69. ПСРЛ, т. 2, с. 746.
      70. Там же.
      71. Там же.
      72. Там же, с. 750.
      73. ДУРАСОВ В. «Родословная книга всероссийского дворянства». СПб. 1906, с. 42, 48.
      74. ПСРЛ, т. 2, с. 751.
      75. Там же.
      76. Там же, с. 752.
      77. Там же.
      78. Там же, с. 753.
      79. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 108.
      80. JASIŃSKI К. Rodowód Piastów maiopołskich i kujawskich. Poznań-Wrocław. 2001, p. 26-27.
      81. ПСРЛ, т. 2, c. 758.
      82. Там же, с. 755, 757.
      83. Там же, с. 757.
      84. Там же.
      85. Там же, с. 758. Сообщение галицко-волынского летописца о захвате Галица Даниилом следует за сообщением о том, что Василько Романович «поехал на свадьбу своего шурина в Суздаль, к великому князю Юрию», а Лаврентьевская летопись это событие относит к 1230 году. ПСРЛ, т. 1, л. 157.
      86. Там же, т. 2, с. 760.
      87. «Андрей пришел к отцу своему и брату, а Судислав непрестанно говорил: “Идите на Галич и захватите землю Русскую. Если не пойдете, они станут сильнее нас”». ПСРЛ, т. 2, с. 760.
      88. Там же.
      89. Там же, с. 761.
      90. Там же, с. 762.
      91. Там же, с. 762—763.
      92. Там же, с. 763.
      93. Там же.
      94. КАРАМЗИН. Н.М. Ук. соч., с. 270.
      95. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.; С.М. Соловьёв относит эти события к 1231 году. Ук. соч., с. 128—129.
      96. ПСРЛ, т. 2, с. 766.
      97. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      98. ПСРЛ, т. 2, с. 767.
      99. Там же, с. 768.
      100. Даниил утром собрался, но не знал о брате, где он и с кем. Там же, с. 769.
      101. «Даниил же приблизился к ним, чтобы вызвать на бой, и не увидел у них воинов, а только отроков, держащих коней. Те же, узнав его, пытались мечами убить его коня. Милостивый Бог вынес его из вражьих рядов без ран, только концом острия меча на бедре его коня срезана была шерсть». ПСРЛ, т. 2, с. 769.
      102. «... но дружина Даниилова не отвечала храбрости князя своего и в конце дела обратилась в бегство...» СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 129.
      103. «Потом прислал Александр к братьям Даниилу и Васильку с речью: “Нехорошо мне быть без вас”. Они же приняли его с любовью». ПСРЛ, т. 2, с. 770.
      104. Там же, с. 770.
      105. «Глеб Зеремеевич перешел на его сторону, после чего Даниил и Василько немедленно отправились к Галичу, где были встречены большею частию бояр: ясно, что переход Глеба произошел с согласия целой стороны боярской; Даниил занял всю волость, роздал города боярам и воеводам (как видно, с этим условием они и призвали его, не надеясь получить того же от венгров. — А.Н.) и осадил королевича с Дианишем и Судиславом в Галиче». СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 129.
      106. ПСРЛ, т. 2, с. 771-772.
      107. «Неизвестно, что сделал Данило с этим человеком, так бесчестно поступавшим с ним много раз, но с тех пор имя его не упоминается в летописях». КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 111.
      108. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 372.
      109. «Бой был у Чернигова лют, даже таран против него поставили, метали камни на полтора перестрела, а камень был таков, что поднять его под силу было четырем мужам сильным». ПСРЛ, т. 2, с. 772.
      110. «Не подобает ли воину, устремившемуся на битву,— или завоевать победу, или погибнуть в бою? Я удерживал вас. Теперь же вижу, что трусливую душу имеете. Не говорил ли я вам, что не следует усталым воинам идти против свежих? А теперь что смущаетесь? Выходите против них!» Там же, с. 773.
      111. Там же, с. 773; т. 3, л. 119об.
      112. «Даниил прибежал в Галич, Василько был в Галиче с полком и встретил своего брата. Борис Межибожский, по совету Доброслава и Збыслава, послал к Даниилу сказать: “Изяслав и половцы идут к Владимиру”. Это был обман. Даниил велел сказать брату. “Стереги Владимир”. Когда галицкие бояре увидели, что Василько с полком ушел, подняли мятеж. Судислав Ильич сказал: “Князь, слова галичан лживы, не погуби себя, уходи отсюда!” Даниил, узнав про их мятеж, ушел в Угорскую землю». ПСРЛ, т. 2, с. 774.
      113. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 272-273.
      114. «Когда наступила зима, Василько пришел к Галичу, взяв ляхов. Даниил тогда пришел к своему брату из Угорской земли. Повоевали они, не доходя до Галича, и вернулись к себе». ПСРЛ, т. 2, с. 774.
      115. «Данииловы бояре, выйдя из Каменца, соединились с торками и догнали галичан. И побеждены были коварные галичане. И все князья болоховские были схвачены, и привезли их во Владимир к князю Даниилу». Там же, с. 775.
      116. Там же, с. 777.
      117. Там же, с. 782—783.
      118. Там же, с. 783.
      119. Там же, с. 786.
      120. «Батый же, взяв Киев, узнал, что Даниил в Угорской земле, пошел сам на Владимир и подошел к городу Колодяжну». ПСРЛ, т. 2, с. 786.
      121. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч. Т. 4. СПб. 1819, с. 11,20.
      122. «Дмитр, киевский тысяцкий Даниила, сказал Батыю: “Не медли так долго на этой земле, пора тебе идти на угров. Если замедлишь, земля та укрепится! Соберутся против тебя и не пустят тебя в свою землю”. Он так сказал потому, что видел, как гибнет Русская земля от нечестивого. Батый послушал совета Дмитра и пошел на угров». ПСРЛ, т. 2, с. 786.
      123. Там же, с. 787.
      124. «Даниил сказал так: “Нехорошо нам оставаться здесь, близко от воюющих против нас иноплеменников”. Он пошел в землю Мазовецкую к Болеславу, сыну Кондрата. И дал ему князь Болеслав город Вышегород. И оставался он там до тех пор, пока не пришла весть, что ушли из Русской земли безбожные». Там же, с. 787-788.
      125. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      126. ПСРЛ, т. 2, с. 789.
      127. Там же, с. 789—790.
      128. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 112.
      129. ПСРЛ, т. 2, с. 793.
      130. Там же, с. 793.
      131. «Когда Даниил был в Холме, прибежал к нему половчанин по имени Актай, говоря: “Батый вернулся из Угорской земли и послал двух богатырей искать тебя — Манымана и Балая”. Даниил запер Холм и поехал к брату своему Васильку, взяв с собой митрополита Кирилла. Татары разорили все до Валдавы и по озерам много зла учинили». Там же, с. 794.
      132. Там же, с. 794.
      133. Там же, с. 795—797.
      134. «И нещадно избивали их, и гнали их много поприщ, и было убито сорок князей, и многие другие были убиты, и не устояли ятвяги. И послал Василько весть об этом брату своему в Галич. И была большая радость в Галиче в тот день». Там же, с. 799.
      135. «Тогда же и Филя (венгерский полководец Филней. — А.Н.) Гордый был взят в плен дворским Андреем, и был приведен к Даниилу, и был убит Даниилом. Жирослав же привел Владислава, злого мятежника земли. В тот же день и он был убит, и многие другие были убиты в гневе». ПСРЛ, т. 2, с. 804.
      136. «Ярославская победа окончательно утверждала Даниила на столе галицком: с этих пор никто из русских князей уже не беспокоил его более своим соперничеством; венгры также оставили свои притязания; должны были успокоиться и внутренние враги народа, бояре, не имея более возможности крамолить, не находя соперников сыну Романову». СОЛОВЬЁВ. С.М. Ук. соч., с. 168.
      137. «Возникает вопрос, что побудило смоленских, черниговских и галицких князей к такому неистовому и, по всей видимости, бессмысленному соперничеству. Жадность? Стремление превзойти своих предшественников и достичь власти над всем югом Руси? Или же это было просто тщеславное желание занять престол в городе, все еше считавшемся матерью городов русских? Какова бы ни была причина, результаты налицо: к 1239—1240 годам, времени последнего нападения татар на Русь, даже уже к 1237 году Ольговичи и Ростиславичи истощили свои военные ресурсы. Даже Даниилу, оказавшемуся самым сильным и правившему в эти годы Галицкой землей и Киевским княжеством, необходимо было время, чтобы восполнить потери в людях и имуществе». ФАННЕЛ ДЖ. Ук. соч., с. 114.
      138. «Между тем Государи соседственные, устрашенные его дружественною связию с Ордою, начали оказывать к нему гораздо более уважения... Боясь, чтобы Моголы, как покровители Даниила, вторично не явились за горами Карпатскими, Бела предложил ему тесный союз и выдал меньшую дочь, именем Констанцию, за его сына, Льва». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 39.
      139. Галицко-Волынская летопись относит это событие к 1250 году. ПСРЛ, т. 2, с. 805; Ярославское сражение — к 1249 г.; отражение набега ятвигов — к 1248 г.; двух набегов литвы — к 1246—1247 гг.; поход Романовичей на Люблин — к 1245 году.
      140. ПСРЛ, т. 2, с. 806.
      141. Там же, с. 807.
      142. «Подчинение хану, хотя, с одной стороны, унижало князей, но зато, с другой, укрепляло их власть. Хан отдавал Данилу, как и другим князьям, земли его в вотчину. Прежде Данило, как и прочие князья, называл свои земли отчинами, но это слово имело другое значение, чем впоследствии слово вотчина. Прежде оно означало не более, как нравственное право князя править и княжить там, где княжили его прародители. Но это право зависело еще от разных условий: от воли бояр и народа, от удачи соперников, в которых не было недостатка, от иноплеменного соседства и от всяких случайностей. Князья должны были постоянно беречь и охранять себя собственными средствами. Теперь князь, поклонившись хану, предавал ему свое княжение в собственность, как завоевателю, и получал его обратно как наследственное владение; теперь он имел право на покровительство и защиту со стороны того, кто дал ему владение. Никто не мог отнять у него княжения, кроме того, от кого он получил его. Вечевое право, выражаемое волею ли бояр, волею ли всего народа, необходимо должно было смолкнуть, потому что князь мог всегда припугнуть непокорных татарами. Соседний князь не отваживался уже так смело, как прежде, выгонять другого князя, потому что последний мог искать защиты в сильной Орде. Князья становились государями». КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 217.
      143. ПСРЛ, т. 2, с. 813.
      144. Там же, с. 814.
      145. «Сейчас время идти христианам на язычников, потому что у них война между собой». Там же, с. 815.
      146. «А Даниил-князь хотел идти воевать и ради короля, и ради славы — ведь не было прежде в Русской земле никого, кто бы завоевывал Чешскую землю: ни Святослав Храбрый, ни Владимир Святой». Там же, с. 821.
      147. «Ветер сильно дул на город, а город был построен из елового леса, вал же был низким. Воины ездили взад-вперед, искали дров и соломы, чтобы забросить в город, и ничего не нашли. Все пожег Владислав в окрестности и поблизости, и поэтому не смогли поджечь город». Там же, с. 825.
      148. Прислал папа почетных послов, принесших венец, скипетр и корону, которыми выражается королевское достоинство, с речью: «Сын, прими от нас королевский венец». Он еще до этого присылал к нему епископа береньского и Каменецкого, говоря: «Прими венец королевский». Но в то время Даниил их не принял, сказав: «Татарское войско не перестает жить с нами во вражде, как же могу я принять от тебя венец, не имея от тебя помощи?» Опизо пришел и принес венец, обещая: «Будет тебе помощь от папы». Он, однако, не желал, и убедили его мать его, Болеслав, Семовит, ляшские бояре, чтобы он принял венец, говоря ему: «А мы будет тебе в помощь против поганых». Там же, с. 826—827.
      149. «Иннокентий предавал проклятью тех, кто хулил православную греческую веру, и хотел собрать собор об истинной вере, о воссоединении церквей». Там же, с. 827.
      150. «Даниил и Василько, брат его, устроили нам большой пир и продержали нас против нашей воли дней с восемь. Тем временем, они совещались между собою, с епископами и другими достойными уважения людьми о том, о чем мы гопорили с ними, когда ехали к Татарам, и единодушно ответили нам, говоря, что желают иметь Господина Папу своим преимущественным господином и отцом, а святую Римскую Церковь владычицей, и учительницей, причем подтвердили все то, о чем раньше сообщали по этому поводу чрез своего аббата, и послали также с нами касательно этого к Господину Папе свою грамоту и послов». ПЛАНО КАРПИНИ. История Монголов. СПб. 1911, с. 61.
      151. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      152. ПСРЛ, т. 2, с. 827.
      153. Там же, с. 831.
      154. «И жгли дома их, и разоряли села их»; «А что не смогли съесть сами и кони их — все сожгли». Там же, с. 834.
      155. Там же, с. 835.
      156. Там же, с. 838.
      157. Там же, с. 840.
      158. Там же, с. 840—842.
      159. Там же, с. 846.
      160. Там же, с. 849.
      161. Там же, с. 850.
      162. «Так, сии Князья (Василько и Лев. — А.Н.) уговорили Сендомирского начальника сдаться, обещая ему и гражданам безопасность; но с горестию должны были видеть, что Моголы, в противность условию, резали и топили народ в Висле». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 85.
      163. ПСРЛ, т. 2, с. 862.
    • Павлов Д. Б., Петров С. А. Полковник Акаси и освободительное движение в России (1904-1905 гг.)
      Автор: Saygo
      Павлов Д. Б., Петров С. А. Полковник Акаси и освободительное движение в России (1904-1905 гг.) // История СССР. - 1990. - № 6. - С. 50-71.
      В июне 1906 г. в Петербурге в издательстве А. С. Суворина вышла в свет брошюра «Изнанка революции. Вооруженное восстание в России на японские средства». В ней были воспроизведены фотокопии писем, которыми в первой половине 1905 г. обменивался бывший японский военный атташе в России полковник М. Акаси (в источниках и ранее в литературе — «Акаши», или «Акасхи») с К. Циллиакусом и Г. Г. Деканозовым. Первый из них был организатором и руководителем Финляндской партии активного сопротивления, образованной в ноябре 1904 г., второй — одним из лидеров созданной в апреле того же года Грузинской партии социалистов-федералистов-революционеров. Опубликованная переписка касалась главным образом закупки и нелегальной отправки в Россию большой партии оружия для революционных организаций. «И японцы, и русские революционеры, — указывалось в предисловии к брошюре, — в циничном безразличии в выборе средств борьбы оказались достойны друг друга. Одни славу своего оружия запятнали грязью подкупа, другие великое слово свободы осквернили продажей своей родины».
      Это была не первая попытка обвинить участников освободительного движения в корыстных связях с противником России в недавно закончившейся войне. Еще в начале 1905 г. неким Череп-Спиридовичем был пущен подхваченный правыми газетами и черносотенцами, но оказавшийся вздорным слух об огромной денежной поддержке, которую японское правительство якобы оказало бастовавшим в России рабочим. Такого рода обвинения нередко использовались и местными российскими «держимордами» для организации погромов демократической интеллигенции, как, например, в Курске в феврале 1905 г.1 «...Как только русская армия стала терпеть неудачи в борьбе с Японией, — вспоминал в этой связи И. И. Петрункевич, — прислужниками правительства тотчас же был пущен слух о подкупе японцами русских общественных деятелей и печати в расчете перенести ответственность военной и гражданской власти за поражение на общество и его деятелей. Конечно, этому слуху никто не верил, и истинный смысл его был всем понятен»2.
      Вероятно, поэтому опубликованные в 1906 г. документы были встречены современниками с недоверием. «... Когда мы говорили, что деньги для русской революции получались из-за границы, — записал издатель брошюры в своем дневнике через год после ее публикации, — над этим смеялись»3. В отклике на выход брошюры «Изнанка революции», помещенном в газете «Наша жизнь», известный публицист В. В. Водовозов охарактеризовал ее как «попытку кого-то из истинно русских людей показать изнанку революции и вместе свой «патриотизм» стой стороны, с какой он только и показывался в последнее время, — как патриотизм клеветнический»4. При этом, однако, он признал, что опубликованные материалы «не оставили бы ни малейшего сомнения в справедливости вышеприведенного обвинения в адрес «русских революционеров», если бы их достоверность была установлена. В ответной публикации суворинское «Новое время» предложило авторам обнародованных писем оспорить их подлинность5, но на это предложение никто не отозвался. И немудрено: в брошюру вошли фотокопии, сделанные заграничным агентом Департамента полиции с оригинальных документов, а отчасти и их подлинники. Эти и другие материалы образовали особое дело «О предосудительной против России деятельности японского полковника Акаши и его сотрудников Деканози, Зельякуса и др.», начатое Департаментом полиции еще в ноябре 1904 г.6
      Имя полковника Акаси надолго исчезло со страниц русской периодики. Не находим мы его и в многочисленных дореволюционных исследованиях по истории русско-японской войны7, включая специально посвященные разведке8. Их авторы, как правило, ограничивались общими рассуждениями о беспрецедентно широких размерах японского «шпионства», о «неуловимой и огромной сети» японских тайных агентов, опутавшей Россию накануне и в годы войны и т. п. Относительно же связи японцев с освободительным движением в России здесь можно встретить лишь глухие упоминания9.
      В советской историографии и мемуарной литературе деятельность Акаси в 1904—1905 гг. нашла отражение в изучении истории Конференции революционных и оппозиционных партий (Париж, 1904 г.) 10, а также в рассмотрении перипетий экспедиции по доставке оружия в Россию на пароходе «Джон Графтон» летом 1905 г.11 Интересные сведения о контактах польских революционных и буржуазно-националистических организаций с японским правительством в годы русско-японской войны содержит недавно опубликованная коллективная монография сотрудников Института славяноведения и балканистики12. Важные сами по себе, эти сюжеты, однако, далеко не исчерпывают всей картины взаимоотношений японцев с представителями общественного движения в России в 1904—1905 гг.
      Значительно большее внимание интересующему нас вопросу уделяет зарубежная историография. Авторы уже первых работ по истории русской революции, появившихся в 1918—1919 гг., комментируя бесспорный для них факт получения большевиками германских денег в 1917 г., историческую аналогию этому ищут в событиях 1904—1905 гг., когда, по словам Артура Булларда, «большинство российских революционных партий принимало японскую помощь»13. Именно благодаря японским деньгам, утверждает другой американский автор этого периода, Эдвард Диллон, революционная пропаганда в России в период русско-японской войны получила столь «поразительный размах»14.
      Характерной особенностью изучения интересующего нас вопроса в Финляндии явились сбор и публикация мемуарного материала. Из работ этого ряда особый интерес представляют воспоминания Циллиакуса, в которых он откровенно рассказал о своих контактах с Акаси и признал, что вышеупомянутая парижская (1904 г.) конференция была организована им с одобрения и за счет японского правительства15. Едва не закончившуюся успехом попытку ввоза оружия в Россию в 1905 г., к которой Циллиакус имел самое непосредственное отношение, мемуарист еще раньше (в 1912 г.) назвал «глупейшей и фантастичнейшей»16. Поскольку эти и другие воспоминания вышли в свет на финском или шведском языках, долгое время содержащиеся в них сведения оставались известны лишь очень узкому кругу специалистов. В широкий научный оборот они были введены лишь в 1963 г. благодаря книге английского исследователя М. Футрелла, посвященной связям скандинавского подполья с русскими революционными организациями во второй половине XIX — начале XX в. Футрелл, в частности, сумел подробно проследить всю эпопею «Джона Графтона», начиная с ее предыстории — состоявшегося в феврале 1904 г. знакомства Циллиакуса с Акаси и вплоть до взрыва судна в начале сентября следующего года в водах Балтики17.
      В вышедшей в 1964 г. фундаментальной работе профессора Принстонского университета Дж. Уайта, посвященной дипломатической истории русско-японской войны, интересующая нас ее страница впервые освещается с использованием архивных материалов — документов МИД Японии, и в их числе — одного из списков доклада Акаси о своей деятельности в Европе, известного под названием «Rakka ryusui»18. Уайт разделяет общепринятую в русской и советской, а также и в зарубежной историографии точку зрения о высокой эффективности и масштабности деятельности японской разведки в ходе русско-японской войны. Считая главной ее фигурой Акаси, он отводит ей роль одного из трех основных факторов, обеспечивших победу Японии над ее могучим соседом19. В работе американского исследователя заметно стремление отойти от примитивных и, главное, ни на чем не основанных утверждений Диллона о прямой обусловленности революционного движения в России характером и масштабами японской помощи20. Позднее позиция Уайта получила в историографии дальнейшее развитие.
      В 60—80-е гг. в Финляндии и Японии после длительного перерыва было продолжено изучение деятельности Акаси21. В частности, в 1966 г. японский исследователь М. Инаба опубликовал один из трех известных вариантов «Rakka ryusui». Другой список доклада Акаси, прокомментированный Ч. Инаба, вышел в свет в 1986 г. Наконец, в 1988 г. в серии, издаваемой финским историческим обществом, были опубликованы выдержки из наиболее полного, третьего списка этого доклада вместе с извлеченной из японских архивов перепиской Акаси с руководителями военного ведомства и МИД Японии за 1904—1905 гг. Кроме того, в сборник вошли написанные на основе широкого круга документов из архивов Японии, Финляндии и США статьи наиболее видных на сегодняшний день зарубежных специалистов по рассматриваемому вопросу — Ч. Инаба, А. Куяла и О. Фалта22.
      Таким образом, в научный оборот был введен обширный пласт документов, которые дают возможность проследить историю контактов Японии с представителями российского освободительного движения в годы русско-японской войны. До сих пор невостребованными, однако, оставались документы советских архивохранилищ, содержащие богатый материал по интересующим нас сюжетам. Восполнить этот пробел, уточнить и дополнить картину, нарисованную нашими зарубежными коллегами, и призвана настоящая статья.
      Наибольший интерес среди используемых нами архивных материалов представляет комплекс документов российской охранки, прямо или косвенно связанных с деятельностью Акаси и его агентов. Кроме вышеупомянутого специального дела Департамента полиции, в котором весьма полно отражены обстоятельства слежки за японским полковником с осени 1904 до лета 1905 г., сюда также следует отнести разнообразную жандармскую переписку, посвященную деятельности в эти годы российских революционных и оппозиционных партий (межпартийным конференциям, переправке оружия в Россию и т. д.). Многократно перепроверенные еще в момент появления упомянутых документов и отчасти подтверждаемые сообщениями других источников, эти сведения в основном заслуживают доверия. Рассмотрение ряда частных сюжетов, главным образом по истории российской социал-демократии и партии социалистов-революционеров в интересующие нас годы потребовало привлечения материалов Архива Дома Плеханова (Ленинград), ЦПА НМЛ при ЦК КПСС и Международного института социальной истории (Амстердам). Были также использованы мемуары и дневники непосредственных участников описываемых событий и некоторые другие источники.
      Прежде чем приступить к исследованию, необходимо хотя бы кратко ознакомить читателя с основными вехами биографии главного героя повествования. Кадровый офицер Мотодзиро Акаси (1864—1919) в 80-е гг. XIX в. окончил в Токио военные Академию и Колледж. После недолгого пребывания на Тайване и в Китае он с 1901 г. занимал пост японского военного атташе во Франции, а с 1902 по 1904 г.— в России. В 1906 г. он продолжил военно-дипломатическую службу в Германии, однако, скомпрометированный публикацией своей переписки с Деканозовым и Циллиакусом в уже известной нам брошюре, был вскоре отозван на родину. В течение семи последующих лет (с 1907 по 1914) Акаси возглавлял полицию Кореи, с 1905 г. находившейся под протекторатом Японии, а в годы первой мировой войны являлся заместителем начальника японского Генерального штаба. Последние годы жизни Акаси прошли на Тайване, где он был командующим японскими вооруженными силами и одновременно генерал-губернатором острова. Умер он, имея чин полного генерала и баронский титул.
      Судя по его докладу, первые месяцы своего пребывания в России Акаси посвятил ознакомлению с общественно-политической обстановкой в стране и, главным образом, поиску контактов с представителями оппозиции23. Дело, однако, шло туго. Ему мешали и незнание русского языка, и полная оторванность от жизни русского общества. Попытки приобрести нужные знакомства через студента Петербургского университета Уедо Сентаро также не увенчались успехом24. В контакт с лидерами оппозиции (финской) Акаси удалось войти лишь в феврале 1904 г., когда в связи с началом войны все японское представительство в России выехало из Петербурга через Берлин в Стокгольм. Уже в ходе их первой беседы, состоявшейся в доме видного финского конституционалиста И. Кастрена, украшенном портретами японского императора и датского принца Фредерика, Циллиакус обещал снабжать Акаси общеполитической информацией о внутреннем положении России, но от имени партии (пассивного сопротивления) наотрез отказался от роли японского агента. Тогда Кастрен познакомил японца с упомянутыми шведскими офицерами25. В своем донесении Департаменту полиции начальник Выборгского охранного отделения через два месяца после отъезда лионского дипломатического представительства из Москвы отмечал: «...японская миссия в Петербурге после разрыва дипломатических отношений с Россией избрала себе местожительство именно в Стокгольме. Есть основания полагать, что это сделано с тою целью, чтобы удобнее следить за всем тем, что происходит теперь в России... Ближайшими помощниками японцев для получения необходимых сведений из России могут быть высланные за границу финляндцы, проживающие ныне в Стокгольме; для последних же добывание этих сведений не может составить большого затруднения». В Департаменте нашло полную поддержку предложение об организации «более тщательного наблюдения за теми из финляндских обывателей, которые известны своей близостью с высланным элементом»26.
      Тем не менее в Департаменте вовремя не разглядели потенциальную опасность контактов японцев с финнами. Этим охранка была «обязана» своему заграничному агенту, Л. А. Ратаеву, который равнодушно встретил сообщение о переезде японского представительства в Швецию и в феврале 1904 г. вместе с российским консулом в Стокгольме В. А. Березниковым был занят организацией подкупа высших полицейских чинов шведской столицы с тем, чтобы они приняли меры для «задержания провозимых через Стокгольм транспортов революционных изданий» (имелась в виду главным образом эсеровская «Революционная Россия»)27.
      Знакомство Акаси с финскими оппозиционерами действительно оказалось для него чрезвычайно полезным. Они имели обширные, давние и прочные связи в русских и польских революционных и либеральных кругах и сразу ввели его в самую гущу событий. Благодаря финнам Акаси впервые осознал, что ему предстоит иметь дело не с каким-то бесформенным движением русских «нигилистов», как он считал до сих пор28, а с целым букетом сформировавшихся партий и групп, находившихся к тому же в весьма не простых взаимоотношениях друг с другом.
      Имеющиеся в нашем распоряжении источники не позволяют с точностью установить, когда и при каких обстоятельствах у Акаси возник план оказания финансовой помощи революционерам с тем, чтобы ускорить начало вооруженного восстания в России. Судя по его докладу, впервые эта проблема обсуждалась им с финнами уже в феврале 1904 г.29 Во всяком случае, какое-то время такого рода переговоры Акаси вел, не имея на то санкции не только Токио, но даже и кого-либо из находившихся в Европе старших по должности японских официальных лиц. В конце концов его план получил поддержку со стороны посла Японии в Лондоне Т. Хаяси, а затем и японского Генштаба30.
      В начале марта 1904 г. с рекомендацией Кастрена на руках Акаси отправился в Краков на встречу с Романом Дмовским, журналистом и членом Тайного совета националистической Лиги народовой, с которой финны поддерживали тесные контакты с 1903 г. Обсуждение возможности участия Лиги в вооруженном восстании закончилось вручением Дмовскому рекомендательных писем к заместителю начальника японского Генштаба генералу Г. Кодама и одному из руководителей японской разведки — генералу Я. Хукусима31. В середине мая 1904 г. Дмовский (формально в качестве корреспондента центрального органа Лиги журнала «Пшеглёнд вшехпольски»32), прибыл в Токио, где по просьбе Кодама составил две обширные записки о внутреннем положении России и польском вопросе. Исходя из стремления руководства Лиги воспрепятствовать любой попытке организации «польского фронта» в тылу России, Дмовский попытался убедить военное руководство Японии в ошибочности расчетов на использование польского национального движения в целях ослабления империи33 и предлагал ограничиться ведением пропаганды среди находившихся в Маньчжурии польских солдат с призывом сдаваться в плен.
      Иную позицию занимала Польская социалистическая партия (ППС). В феврале 1904 г. ее руководство выпустило воззвание, в котором осудило захватническую политику царской России и выразило пожелание победы Японии. В расчете на то, что поражение царизма создаст ситуацию, благоприятную для выхода Польши из состава России, Центральный революционный комитет (ЦРК) ППС взял курс на подготовку восстания в союзе с другими революционными национальными партиями34. Уже в середине марта 1904 г. член ЦРК В. Иодко представил план такого восстания Хаяси. В числе прочего план предусматривал широкое распространение революционных изданий среди польских солдат русской армии, разрушение мостов и железнодорожного полотна по линии Транссибирской магистрали и т. д.35 В апреле ППС предложила регулярно доставлять японской стороне основанные на сообщениях печати сводки о передвижениях русских войск, состоянии русской армии и т. д.36
      Несмотря на то, что на телеграмму Хаяси и японского военного атташе в Англии Т. Утсуномия, в которых излагались предложения Иодко, из Токио ответа получено не было, в начале июля для продолжения переговоров в Японию отправился Ю. Пилсудский. В представленном им в японский МИД меморандуме предлагалось создать японо-польский (в лице ППС) союз и была повторена прозвучавшая еще в марте просьба о предоставлении Японией материальной поддержки партии на вооруженное восстание37. Контршагом со стороны Дмовского, все еще находившегося в Японии, явилось составление новой записки, в которой была подтверждена его прежняя позиция. Адресованная министру иностранных дел Комуре, она была передана им в Генштаб и рассмотрена на заседании гэнро38. В результате Пилсудскому было объявлено о нежелании японского правительства быть втянутым в польские дела, но для проведения разведывательной работы и диверсий в тылу русской армии ему было выделено 20 тыс. фунтов стерлингов (200 тыс. руб.)39. Такая позиция руководства ППС уже в 1904 г. вызвала критику со стороны левого крыла партии и в конечном счете привела к ее расколу в 1906 г. на ППС-«левицу» и ППС — «революционную фракцию»40. Последняя, по словам В. И. Ленина, «свернула себе шею на бессильной партизанщине, терроре и фейерверочных вспышках»41.
      Тем временем сотрудничество Акаси с Циллиакусом продолжалось. Еще до начала русско-японской войны Циллиакус проявлял большой интерес к токийским делам, пристально следил за наращиванием японской военной мощи, посещал Японию и даже некоторые свои статьи подписывал псевдонимом «Самурай». В речи, произнесенной в начале февраля 1904 г. в Стокгольме на вечере памяти поэта И. Рунеберга, Циллиакус предсказал победу Японии в ее конфликте с Россией, подчеркнув, что поражение царизма в войне может до такой степени усилить революционное движение в стране, что российская монархия падет и откроет дорогу независимости Финляндии42.
      Циллиакус одним из первых среди финских оппозиционеров осознал всю пагубность их изоляции от русского освободительного движения. Еще в 1902 г. с присущей ему энергией и целеустремленностью сначала в частной переписке, а затем и со стороны редактировавшейся им газеты «Фриа Урд» («Свободное слово») он убеждал своих соратников в необходимости практического взаимодействия с русскими революционерами и, не теряя времени, самостоятельно приступил к осуществлению этого намерения. В частности, используя свой собственный опыт по транспортировке финской нелегальной литературы из Швеции в Финляндию, с осени того же 1902 г. Циллиакус начал оказывать аналогичного рода услуги российским социал-демократам (и, по отзыву одного из них, «отлично выполнял свои обязательства»43). Ко второй половине 1903 г. Циллиакусу удалось в значительной степени переломить скептическое отношение к своим начинаниям и в самом руководящем органе партии пассивного сопротивления — Гражданском комитете. На состоявшейся летом 1903 г. в Стокгольме конференции «финляндских сепаратистов», докладывал Ратаев директору Департамента полиции, его участники пришли к выводу, что «изолированная кучка финляндских агитаторов бессильна для борьбы с русским самодержавием» и приняли решение «объединиться с русскими революционерами»44. В конце 1903 — начале 1904 г. по заданию Комитета Циллиакус предпринял поездку по европейским эмигрантским центрам, в ходе которой встретился с социал-демократом Л. Г Дейчем, видными эсерами И. А. Рубановичем, Ф. В. Волховским, Н. В. Чайковским, анархистом князем П. А. Кропоткиным, представителями польского общественного движения Р. Дмовским и Л. Балицким. Помимо установления (или возобновления) связей с российской революционной эмиграцией цель этой поездки Циллиакуса заключалась также в организации «финляндского бюро прессы» для усиления агитации «против русского правительства»45. Что касается поляков, то, если верить Ратаеву, речь шла об «обсуждении условий соглашения» их с финнами и «выработке программы объединенной совместной деятельности»46.
      «К концу июня [1904 г.], — пишет в своем докладе Акаси, — отношения между Циллиакусом и основными оппозиционными партиями созрели. Он и я почти одновременно отправились в Париж, где вместе с представителем партии „Сакартвело“ Деканози и партии „Дрошак“ (имеется в виду партия „Дашнакцутюн".— Авт.) графом Лорис-Меликовым совещались по поводу плана организации беспорядков в России. Затем Циллиакус отправился в Лондон на переговоры с Чайковским. После этого с моей рекомендацией на руках он встретился с Утсуномия, чтобы затем повидаться с Хаяси. Поскольку Утсуномия получил ответ от заместителя начальника Генерального штаба, я обещал Циллиакусу, что выплачу ему 3000 иен на печатание прокламаций»47.
      Вдохновленный обещанием финансовой поддержки со стороны Японии, Циллиакус с утроенной энергией включился в организацию межпартийной конференции. Ее цель, объяснял он Акаси весной 1904 г., должна заключаться в выработке совместного печатного воззвания, а затем и в проведении демонстраций48. В конце апреля — начале мая 1904 г. Циллиакус получил принципиальное согласие на участие в конференции от социал-демократов (в лице Г. В. Плеханова) и либералов (П. Б. Струве). Дело, однако, шло не совсем гладко. Во-первых, потому, что умеренное крыло финских оппозиционеров, ориентированное на русских либералов, стремилось оттеснить Циллиакуса от организации конференции и поддержало просьбу Струве об ее отсрочке, и, во-вторых, в связи с неожиданно возникшими колебаниями партий, уже высказавшихся за участие в ней (например, эсеров)49. Эти сравнительно небольшие затруднения, впрочем, не меняли отношения представителей российского общественного движения к самой идее созыва такой конференции, которое оставалось по-прежнему благоприятным во многом потому, что о связях Циллиакуса с японцами никто не подозревал, и активность финна выглядела как естественное стремление реализовать свои ранее высказанные намерения. О том, кто стоял за спиной Циллиакуса, к началу лета 1904 г. кроме поляков знал лишь эсер Волховский50.
      13 июня 1904 г. (все даты приводятся по новому стилю) предложение Циллиакуса было впервые рассмотрено на заседании Совета РСДРП. В трактовке Г. В. Плеханова, цель работы проектировавшейся конференции должна была заключаться в совместной выработке «манифеста против войны»51. Совет единогласно высказался за участие в конференции, но в специально принятой инструкции своим делегатам подчеркнул, что она должна ограничиться лишь «принципиальным заявлением солидарности всех революционных и оппозиционных партий в борьбе с царизмом»52. В дальнейшем что-то заставило Плеханова усомниться в целесообразности участия социал-демократов в работе этой конференции, но Циллиакусу во время их второй личной встречи, состоявшейся в Амстердаме 19 августа, удалось, по словам Ратаева, «сломить упорство» своего собеседника53.
      Кроме переговоров с Плехановым, в Амстердаме Циллиакус провел ряд встреч с представителями других социалистических партий, съехавшимися на конгресс II Интернационала, на котором сам он фигурировал в качестве гостя. На состоявшемся 18 августа обеде в присутствии эсеров Е. Азефа, Е. К. Брешко-Брешковской, Волховского, Рубановича и В. М. Чернова, а также делегата от Бунда Ц. М. Копельзона Циллиакус развил свой план действий, который в «стенографическом» изложении Ратаева выглядел следующим образом: «В самом непродолжительном времени необходимо собрать конференцию делегатов от всех российских и инородческих революционных и оппозиционных групп. Делегаты должны обсудить текст общего манифеста против войны и выработать план общих совместных и одновременных действий для понуждения всеми мерами, хотя бы самыми террористическими, прекратить войну. Такими мерами могут быть одновременные в разных местностях вооруженные демонстрации, крестьянские бунты и т. п. Если понадобится оружие, добавил Циллиакус, то финляндцы берутся снабдить оружием в каком угодно количестве. Все согласились на этот план»54. Как видим, планы Циллиакуса относительно характера совместных действий революционных и оппозиционных партий претерпели изменения за счет перенесения центра тяжести из области пропагандистской («манифест против войны») в сферу революционной практики под флагом, правда, все той же антивоенной кампании.
      По окончании Амстердамского конгресса в подготовительную работу по созыву конференции активно включился Акаси. Он действовал в полном согласии с Циллиакусом и лишь однажды усомнился в его правоте, когда речь вновь зашла о приглашении на конференцию либералов (Акаси опасался, что их присутствие парализует ее работу). Однако Циллиакус сумел настоять на своем, несмотря на то, что совсем недавно (в начале августа) в письме Плеханову сам недвусмысленно высказался против присутствия либералов на конференции55. Совместными усилиями Циллиакусу, Акаси и Утсуномия удалось преодолеть возникшие было в конце августа в руководстве ППС сомнения относительно участия в конференции, вызванные опасениями быть скомпрометированными в связи со слухами о контактах Циллиакуса с японцами56. «К середине сентября, — сообщает Акаси, — и другие партии объявили о своей готовности участвовать в работе конференции»57. К этому времени была обеспечена и финансовая сторона дела. «100 000 иен, — телеграфировал 31 августа в ответ на запрос Акаси заместитель начальника японского Генштаба Г. Нагаока, — будет вполне дешево, если цель будет определенно достигнута... Однако обеспечить взаимодействие между всеми оппозиционными партиями нелегко, и вы должны позаботиться о том, чтобы деньги не попали в руки только нескольким партиям»58.
      3 сентября вопрос об участии в конференции был вновь поднят на заседании Совета РСДРП. Приглашенный в качестве докладчика по этому вопросу Ф. Дан, возвращаясь к целям конференции, в принципе повторил сказанное Циллиакусом на обеде 18 августа (кроме упоминания о терроре и вообще о совместных вооруженных выступлениях). Коснувшись предложения финнов на собрании представителей социал-демократических партий — участников Амстердамского конгресса, состоявшегося 22 августа, он со ссылкой на некоего «латышского товарища» сообщил о факте «сознательного или бессознательного» «сношения с японским правительством» инициаторов конференции, на основании чего Совет единогласно проголосовал против участия в ней59. По предложению Глебова (В. А. Носкова), с этим постановлением было решено ознакомить местные комитеты РСДРП. 7 сентября копию этого постановления получил и Ленин, не участвовавший в заседании Совета в знак протеста против изменений в составе ЦК, произошедших в июле этого года60.
      Это решение Совета РСДРП проложило резкую грань между российской социал-демократией и другими социалистическими партиями, к тому времени уже осведомленными об источнике финансирования будущей конференции и тем не менее согласившимся на участие в ней. Подобная позиция проистекала из общего отношения меньшевиков к войне, выраженного в отказе от «пораженчества», в выдвижении лозунга немедленного мира и как средства его достижения — созыва Учредительного собрания61. Этот лозунг, безусловно, не был тождествен призывам к обороне «своего» отечества, как считает Ю. И. Кораблев62, а общая тактическая линия меньшевиков, вопреки распространенному в советской историографии мнению63, принципиально отличалась от тактики либеральной буржуазии. Меньшевики, говоря словами Дана, считали, что «рабочий класс не может, сложа руки, ждать той свободы, которую принесет ему военный разгром России»64, и строили вполне конкретные планы развертывания революционной борьбы за свержение самодержавия65. В то же время они, как впоследствии писал Мартов, всячески предостерегали от обнаружившегося в революционной среде «известного „японофильства“ и идеализации роли, которую в данной войне играл японский империализм»66.
      Иной точки зрения на ход и перспективы русско-японской войны придерживались большевики. В отличие от своих постоянных оппонентов, выступавших под лозунгом немедленного прекращения войны, Ленин видел в ней мощный (и едва ли не главный) революционизирующий массы и одновременно ослабляющий самодержавие фактор. «... В случае поражения [России], — писал он в феврале 1904 г., — война приведет прежде всего к падению всей правительственной системы»67; «развитие политического кризиса в России, — читаем в его статье, опубликованной в начале 1905 г.,— всего более зависит теперь от хода войны с Японией. Эта война всего более... толкает на восстание исстрадавшиеся народные массы»68. Поэтому указания меньшевистской «Искры» о неуместности «спекуляций» по поводу победы японской буржуазии Ленин считал «пошлыми», а фразы о мире — «банальными»69. Если Плеханов говорил о поражении России в войне лишь как о «наименьшем» (по сравнению с ее победой) «зле» с точки зрения перспектив освободительного движения в стране70, то Ленин ставил свержение царизма в прямую зависимость от военных неудач России, поскольку был убежден, что «дело русской свободы и борьбы русского (и всемирного) пролетариата за социализм очень сильно зависит от военных поражений самодержавия»71. В этой связи следует отметить и тот живой интерес, который Ленин проявлял в 1904 г. (особенно во второй его половине) как к ходу русско-японской войны, так и к внутреннему положению Японии72.
      Одним из направлений деятельности большевиков в годы войны явилась организация распространения революционных изданий среди русских пленных, находившихся в Японии. В мае 1904 г. заведующий экспедицией РСДРП В. Д. Бонч-Бруевич (а не Ленин, как предположил П. П. Топеха73) обратился в газету японских социал-демократов «Хэймин Симбун»» («Газета простого народа») с просьбой помочь в переправке социал-демократической литературы русским военнопленным74. Редактор «Хэймин Симбун» весьма сочувственно отнесся к этому предложению (письмо Бонч-Бруевича было даже опубликовано в одном из июньских номеров газеты) и в начале июля известил Ленина об отправке полученной литературы по назначению75 Такого рода услуги российским революционерам редакция «Хэймин Симбун» продолжала оказывать и в дальнейшем. В начале 1905 г. газета опубликовала перечень из 50 наименований полученных ею русских брошюр и прокламаций, включавший как социал-демократическую, так (в небольшом количестве) и эсеровскую литературу76.
      Еще не был получен ответ от японских социалистов, как в Женеве поползли слухи о связях экспедиции РСДРП с правительством Японии, уличавшие заведующего экспедицией в том, что позднее (в сентябре) было названо Мартовым «попытками завести сношения с японским агентом в Вене для снабжения его литературой»77. В этой связи в июле 1904 г. меньшевистский ЦК специальным постановлением категорически предписал Бонч-Бруевичу прекратить «высылку партийной литературы токийскому правительству как компрометирующую партию»78, а вскоре и вообще отстранил его от руководства экспедицией79. Еще раньше незадачливому заведующему экспедицией пришлось объясняться на этот счет с Плехановым, содержание разговора с которым Бонч-Бруевич воспроизвел в своих воспоминаниях. В ответ на прямо поставленный Плехановым вопрос: «Вы от нашей партийной экспедиции вошли в сношение с японским правительством?» — Бонч-Бруевич, предварительно выразив свое негодование подозрениями в подобных «политических гнусностях», заявил, что литература распространяется среди военнопленных с помощью доктора Русселя (который, добавим от себя, начал действовать в Японии лишь через год после этого разговора — летом 1905 г.)80. «Если бы мы имели возможность войти в самые тесные сношения с японской рабочей партией и через нее повести еще более энергично нашу пропаганду среди пленных, то мы обязательно это сделали бы, — сообщил он далее Плеханову. — Но, к нашему величайшему сожалению, пролетарская организация Японии столь слаба, что и пытаться это сделать не имеет смысла»81.
      Если указание Бонч-Бруевича на Русселя еще можно отнести на счет забывчивости мемуариста, то отрицание им контактов с японскими социалистами выглядит как преднамеренное стремление скрыть истинное положение вещей. Это тем более бросается в глаза, что уже через полгода после описываемых событий во втором номере большевистской газеты «Вперед» М. С. Ольминский, вспоминая июльское постановлений ЦК в отношении Бонч-Бруевича, обвинил меньшевиков в неумении «заметить разницу между японскими социал-демократами и токийским правительством»82 и, таким образом, подтвердил факт контактов экспедиции РСДРП с японской рабочей партией летом 1904 г.
      Не проясняет эту историю и то немаловажное обстоятельство, что в отчетах экспедиции РСДРП за 1904 г., отложившихся в ЦПА НМЛ, нет никаких следов отправки литературы на Дальний Восток. На это, кстати, тогда же обратил внимание Носков83. Спрашивается, зачем понадобилось Бонч-Бруевичу скрывать правду о своих связях с японцами, если она действительно была столь «прекрасна и хороша», как он пишет в своих воспоминаниях?84 В этом контексте фраза Бонч-Бруевича, завершающая его рассказ о беседе с Плехановым летом 1904 г. («Я тотчас же обо всем рассказал Владимиру Ильичу, и он от души смеялся над „меньшевистскими дурачками“»)85, приобретает совсем не тот смысл, который хотел вложить в нее мемуарист.
      Последнюю точку в этой запутанной истории в 1915 г. поставил сам Плеханов. В разговоре, воспроизведенном его собеседником, Г. А. Алексинским, со ссылкой на «признания» Бонч-Бруевича, он сообщил, что «знает, что уже во время русско-японской войны Ленинский центр не брезговал помощью японского правительства, агенты которого в Европе помогали распространению ленинских изданий»86.
      Итак, на первой в истории российского освободительного движения конференции революционных и оппозиционных партий, проходившей в Париже с 30 сентября по 4 октября 1904 г., социал-демократы представлены не были (кроме РСДРП от участия в ней отказались Социал-демократическая партия Польши и Литвы, Украинская революционная партия и Бунд). «На конференции, — пишет со слов Циллиакуса в своем докладе Акаси, — было решено, что каждая партия может действовать своими методами: либералы должны атаковать правительство с помощью земства и газетных кампаний; эсерам и другим партиям следует специализироваться на крайних методах борьбы; кавказцам — использовать свой навык в организации покушений; польским социалистам — опыт в проведении демонстраций»87. Как показал К. Ф. Шацилло, всем этим далеко идущим планам не суждено было сбыться, и практические результаты достигнутых соглашений оказались весьма скромными88. Тем не менее и непосредственные участники конференции, и японцы остались вполне удовлетворены ею. О ходе работы конференции и содержании ее итоговых документов в Токио узнали из телеграммы Акаси и посла во Франции И. Мотоно (первый отправил соответствующую депешу в Генштаб, второй — в МИД)89.
      Надежды Акаси на возможность направить активность революционеров на практическую борьбу с русским правительством подкрепила состоявшаяся сразу после парижской конференции встреча тех ее участников, которые, по его словам, «использовали чрезвычайные меры» (т. е. придерживались революционной тактики)90. Если верить Акаси, главным итогом этой встречи было решение «чинить препятствия» правительству в призыве новобранцев в армию. После принятия соответствующей резолюции японец лично пообещал оказать материальную поддержку партиям, которые испытывали финансовые затруднения91. Таким образом, уже в ходе этой встречи видимость приличий, соблюдавшаяся во время парижской конференции, была отброшена, и Акаси перешел к прямому субсидированию деятельности ряда российских революционных партий, пытаясь влиять на нее в нужном для себя направлении.
      До осени 1904 г. российская охранка не располагала конкретными сведениями о связях российских революционеров с японцами. На след Акаси ее вывело наблюдение за Г. Г. Деканозовым, установленное по распоряжению директора Департамента полиции с лета этого года и возложенное на И. Ф. Манасевича-Мануйлова, чиновника особых поручений при министре внутренних дел.
      Дворянин Георгий Гаврилович Деканози (Деканозов) появился в Париже в начале 1904 г. и вместе с князем А. К. Джорджадзе приступил к изданию журнала «Сакартвело», вокруг редакции которого вскоре сформировалась Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров (по одним данным, деньги на издание журнала Деканозов — горный инженер по образованию — получил мошенническим путем от Общества чиатурских марганцевопромышленников92, по другим — вместе с Джорджадзе собрал в виде пожертвований в Баку осенью 1900 г.)93. Помимо издания собственного журнала летом 1904 г. Деканозов деятельно сотрудничал в анархистской газете «Хлеб и воля», один из руководителей которой, В. Н. Черкезов, в личной переписке так отзывался о нем: «Он один из самых образованных, дельных и преданных людей; под скромной и тихой его наружностью скрыт сильный характер умелого и образованного революционера»94. Интересно, что в те же июньские дни 1904 г., когда было написано это письмо, Деканозов познакомился с Акаси с тем, чтобы в дальнейшем стать одним из его самых доверенных и высокооплачиваемых агентов95.
      Наблюдение за Деканозовым, а также организованный с помощью французских властей перехват его корреспонденции показали, что между ним и Акаси, по выражению Мануйлова, установились «весьма доверительные отношения, которые дают основание предполагать, что Деканозов работает за счет Японии»96. Были получены и доказательства их сотрудничества в организации переправки в Россию нелегальной литературы97. Однако в конце 1904 г. из Петербурга неожиданно последовало распоряжение прекратить «заниматься этим делом», поскольку «означенным наблюдением не установлена причастность названного Деканози к военно-политической деятельности»98. Возобновить наблюдение в начале февраля 1905 г. заставило письмо на имя российского посла во Франции Нелидова горничной одной из любимых Акаси парижских гостиниц, которая предложила свои услуги по слежке за японским полковником99. Благодаря ей Мануйлов получил возможность подслушивать переговоры Акаси со своими агентами во время его частых наездов в Париж, «знакомиться» с содержимым его багажа и т. п. В середине февраля Мануйлов сообщил своему петербургскому начальству об установлении «непосредственного наблюдения» за Акаси — «одним из деятельных агентов японского правительства», стоящим во главе «военно-разведочного бюро»100. Постепенно в сферу наблюдения Мануйлова попал и Циллиакус, продолжавший свои активные контакты с Акаси и Деканозовым. Поскольку в Петербург продолжали поступать и донесения Ратаева, следившего за Циллиакусом с помощью Азефа, у Департамента полиции появилась возможность пользоваться перекрестными (и потому особенно ценными) сведениями о деятельности этой троицы.
      Предложение услуг французской горничной было весьма кстати, так как в то время Акаси совершал очередную поездку «по Европе»101. Судя по его докладу, в это время его чрезвычайно интересовали январские события в Петербурге и особенно та роль, которую сыграл в них Г. А. Гапон. Обсуждение последствий Кровавого воскресенья для революционного движения в России, состоявшееся в Париже с участием Акаси, Циллиакуса и Чайковского, привело их к выводу о необходимости «использовать имя Гапона» для созыва очередной межпартийной конференции. Ее целью, по словам Акаси, должна была стать разработка планов по активизации движения к лету 1905 г.102. Таким образом, вопрос о созыве новой конференции «от имени Гапона» был решен без всякого его участия и, возможно, даже до его появления за границей. Как показали дальнейшие события, имя популярного в России священника, учитывая опыт парижской встречи 1904 г., организаторы конференции хотели использовать, во-первых, для того, чтобы обеспечить представительство на ней всех революционных организаций, а во-вторых, дабы придать ее решениям дополнительный вес. В ходе подготовительных работ по ее созыву имя Гапона в «своем» кругу вообще не считалось нужным упоминать.
      Под влиянием январских событий деятельность революционеров оживилась; начался массовый отъезд эмигрантов в Россию. В условиях, когда и без того формальный «парижский блок» прекратил свое существование, а развитие массового движения настоятельно требовало объединения всех революционных партий, созыв новой межпартийной конференции действительно стал необходим. Основой для объединения революционных партий могла стать подготовка к вооруженному восстанию, вопрос о котором буквально носился в воздухе. На повестку дня стала проблема практического вооружения участников революции. Даже лидеры меньшевиков, совсем не склонные опережать события, инструктируя отъезжающих на родину, в качестве первостепенной ставили задачу «вооружать организованных рабочих», видя свою собственную функцию в том, чтобы «озаботиться» доставкой оружия в Россию103.
      На почве практической подготовки вооруженного восстания началось взаимное сближение большевистской фракции РСДРП и партии эсеров. Именно этой проблеме была посвящена беседа Ленина с Гапоном, состоявшаяся во время их первой встречи в середине февраля 1905 г.104. В статье «О боевом соглашении для восстания», написанной сразу после этой встречи, Ленин «с удовольствием» перепечатал «Открытое письмо к социалистическим партиям» Гапона, призвавшего эти партии «немедленно войти в соглашение между собой и приступить к делу вооруженного восстания против царизма»105. Сам он также высказался здесь за «скорейшее осуществление» «боевого единения социал-демократической партии с партией революционно-демократической, с партией соц.-рев.», находя его «возможным, полезным и необходимым»106. Что касается эсеров, то в марте 1905 г. по заданию Рубановича и М. А. Натансона к Гоцу «для переговоров с ним о соединении с социал-демократами» специально выезжал Азеф107.
      Эти объединительные тенденции были своевременно и с нескрываемым беспокойством отмечены органами российского политического розыска. «Вопрос о слиянии партии социалистов-революционеров с социал-демократами для совместных террористических действий108,— сообщал заведующий заграничной агентурой в Департамент полиции в середине марта 1905 г. — подвигается быстрыми шагами вперед... Положение становится день ото дня серьезнее и опаснее»109.
      В феврале-марте 1905 г. инициаторы созыва новой конференции развернули работу по ее подготовке. Душой ее снова выступил Циллиакус. «На днях в Лондон,— доносил в марте 1905 г. Ратаев, — приезжал известный финляндский агитатор Кони Циллиакус, куда вызывал для свидания агентуру (т. е. Азефа. — Авт.). Финляндская революционная партия намеревается созвать в ближайшем будущем вторую конференцию представителей всех русских и инородческих революционных и оппозиционных организаций, наподобие той, которая состоялась в Париже в минувшем октябре... На этот раз обещали принять участие в конференции и представители Российской социал-демократической рабочей партии, то есть по крайней мере той ее части, которая за последнее время стала стремиться к объединению с партией социалистов-революционеров... финляндцы намерены не щадить средств и стараний, дабы конечным результатом этой конференции явился на сей раз действительный, а не фиктивный союз между всеми группами, для организации общими усилиями народного восстания...»110 Далее Ратаев сообщал о закупке Циллиакусом в Гамбурге 6000 «маузеровских пистолетов» и о его планах приобретения яхты для доставки оружия в Россию («вероятно, через Финляндию»). «Циллиакус находится в сношениях с японским посольством в Лондоне, — отметил в заключение Ратаев, — и доставляет большие суммы денег финляндским и польским революционерам»111
      В десятых числах марта, когда за подписью Гапона представителям партий были разосланы официальные приглашения на конференцию112, от участия в ней отказались меньшевики, сославшиеся на предпочтительность прямых соглашений с организованными партиями. «Совет партии находит конференцию желательной, — указывалось в ответном письме редакции „Искры“, — но она должна состояться в результате соглашения между организованными партиями, а не в результате личной инициативы нового и малоизвестного в революционном движении человека»113. После некоторых колебаний, связанных, по словам Ленина, с «огромным преобладанием» на конференции «с.-р.», редакция «Вперед» и Бюро Комитетов большинства согласились на участие в ней для того только, чтобы на самой конференции объявить ее «игрушкой в руках с.-р.»114. и покинуть зал заседаний вместе с представителями Латышской СДРП и Бунда. Этот уход, однако, совсем не означал отказа большевиков от идеи сотрудничества с эсерами на почве практической революционной работы, на что и указал Ленин в начале мая 1905 г. в докладе на III съезде РСДРП115.
      Конференция, работавшая в Женеве со 2 по 8 апреля 1905 г.116, закончилась принятием двух документов — общеполитической Декларации, подписанной всеми ее участниками117. Декларации только социалистических партий, представленных на ней. В первом из этих документов были сформулированы те «непосредственные политические цели вооруженного восстания», которые соответствовали минимальным требованиям программ подписавших его партий (установление демократической республики, созыв Учредительного собрания и т. д., включая ряд специфически национальных требований); в Декларации социалистических партий речь шла о необходимости борьбы не только за демократические преобразования, но и против «современной буржуазно-капиталистической эксплуатации»118. Как и полгода назад, Акаси был вполне удовлетворен результатами конференции и, вероятно, настолько уверовал в собственное всесилие, что все дальнейшие революционные события в России (включая восстание на «Потемкине») был склонен относить к числу ее непосредственных итогов119.
      Что касается практической стороны достигнутых в Женеве договоренностей, то, как писал Акаси, участники конференции обязались продолжать свою революционную деятельность с тем, чтобы летом 1905 г. «предпринять отчаянный шаг»120. Обсуждение такого «шага» носило весьма общий характер, и это дало повод Ратаеву в своем очередном донесении в Петербург указать на «крайнюю слабость и беспомощность всех этих (революционных. — Авт.) партий, раз только вопрос, как, например, о вооруженном восстании, ставится на чисто практическую почву»121. Со значительно большим оптимизмом смотрел на перспективы развития революционного движения в России Акаси. «Большое восстание должно начаться в июне, — комментировал он решения конференции в донесении на имя начальника Генштаба А. Ямагата от 12 апреля 1905 г., — и оппозиция предпринимает все новые и новые усилия для приобретения оружия и взрывчатых веществ»122. «Дата начала восстания еще не установлена, — добавил он здесь же, — но будет вполне безопасно переправить оружие морем»123.
      Последняя фраза, конечно, не была случайной. Еще в феврале 1905 г. Циллиакус запросил у Японии новых субсидий, обещая, что к лету этого года революционерам удастся «разжечь большое движение»124. По подсчетам Акаси, требуемая для этого сумма могла составить 440—450 тыс. иен125. Несмотря на то, что соображения Акаси горячо поддержал посол во Франции Мотоно (его телеграмма на этот счет была даже доложена императору и гэнро), просьба Акаси была удовлетворена далеко не сразу, поскольку идея финансирования вооруженного восстания в России имела в Токио и своих противников. Одним из них был сам министр иностранных дел Комура, чьи взгляды, как считает О. Фалт, сложились под влиянием бывшего премьер-министра X. Ито, в свою очёредь опасавшегося неприятных для Японии последствий дальнейшего обострения внутриполитической ситуации в России126. Отвечая в марте 1905 г. на сообщение посла в Швеции С. Акизуки о йредложении некоего члена «финской антирусской партии» передать ей 50 тыс. винтовок «на вооруженное восстание», Кобура писал: «Можно предсказать продолжение беспорядков в России и в том случае, если Япония не будет их поддерживать. Более того, я думаю, что в настоящее время японская помощь даст мало практических результатов... правительство решило занять позицию невмешательства до тех пор, пока ситуация в России не изменится»127.
      Курс на такое «невмешательство», однако, оказался весьма скоротечным. Мукденское сражение (19 февраля — 10 марта 1905 г.), хотя и было победоносным для Японии, одновременно показало, что ресурсы страны истощены и дальнейшее продолжение войны чревато для нее экономическим крахом. В связи с этим в середине марта, т. е. до последовавшего в конце месяца одобрения этого шага правительством, военное ведомство Японии приняло решение ассигновать на нужды вооруженного восстания в России миллион иен128.
      В конце марта — начале апреля 1905 г. в эмиграции развернулась работа по закупке оружия. Помимо агентов Акаси активное участие в этом деле принимали Гапон и эсеры Чайковский и Д. Я. Соскис129. Сам Акаси предпочитал оставаться в тени и действовал в основном через Деканозова и Циллиакуса, которые старались по возможности не афишировать источник получения средств. Так, передавая деньги на приобретение оружия эсерам, Циллиакус заявил, что они собраны в Америке лицами, сочувствующими русской революции, а эсеровские вожди сделали вид, что не догадываются о происхождении переданных им сумм130. Деньги выдавались революционерам лишь тогда, когда они уже имели твердую договоренность с продавцом оружия, и только поляки, пишет Акаси, получили их авансом и могли ими свободно распоряжаться131.
      Несмотря на то, что приготовления, по словам Циллиакуса, шли «превосходно», и деньги «таяли, как снег на солнце»132, Акаси нервничал и высказывал недовольство «настоящей формой революционного движения» в России. «Мы готовы... помогать вам материально на приобретение оружия, — говорил он Деканозову 2 мая 1905 г., — но самое главное, чтобы движению этому не давать остывать и вносить, таким образом, в русское общество элемент постоянного возбуждения и протеста против правительства»133. В ходе этой встречи Акаси вручил своему агенту 125 тыс. франков, и тот через посредника (анархиста Евгения Бо) начал переговоры с швейцарскими военными властями о приобретении винтовок «Веттерли»134. Циллиакус тем временем закупал партию кавалерийских карабинов «Маузер» в Гамбурге135.
      Точные указания на то, кому, в каком количестве и с какой целью предназначались японские деньги, царская охранка получила из записки Циллиакуса, «изъятой» агентом Мануйлова из чемодана Акаси в середине мая 1905 г. «Японское правительство при помощи своего агента Акаши, — пояснял содержание записки Мануйлов, — дало на приобретение 14 500 ружей различным революционным группам 15 300 фунтов стерлингов, т. е. 382 500 франков. Кроме того, им выдано 4000 фунтов (100 000 франков) социалистам-революционерам и на приобретение яхты с содержанием экипажа 4000 фунтов (100 000 франков)»136 Кроме эсеров («SR») в качестве получателей крупных сумм в документе фигурировали Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров («g.»), ППС («S—Р») и Финляндская партия активного сопротивления («F.»)137.
      В этом же донесении, учитывая особую «важность дела», Мануйлов предложил директору Департамента полиции «учредить самое широкое наблюдение за полковником Акаши, Деканози, Зиллиакусом и другими лицами, примыкающими» к их «особой организации», для чего планировал организовать специальную «агентуру» в семи крупнейших западноевропейских портовых городах (Гамбурге, Кенигсберге, Лондоне, Ливерпуле, Гавре, Марселе и Шербурге)138. Предложение Мануйлова было активно поддержано Нелидовым в письме, которое министр иностранных дел граф В. Н. Ламздорф представил «на высочайшее благовоззрение»139. Ответ А. Г Булыгина, направленный в конце мая 1905 г. в Министерство иностранных дел и «на высочайшее имя», был выдержан в успокоительных тонах и по существу отвергал план Мануйлова — Нелидова140. 15 июня Нелидов вновь обратился к Ламздорфу с письмом, в котором отмечал, что «сведениям, доставленным из Парижа г-м Мануйловым, не было», по его мнению, «придано той государственной важности, которую они представляют»141. В ответ Департамент полиции потребовал от Мануйлова «обоснованных доказательств» достоверности его информации142. Такая реакция Департамента полиции на предложение Мануйлова об учреждении тотальной слежки за Акаси и его агентами объяснялась тем, что Мануйлов в течение весны и начала лета этого года по крайней мере дважды вводил в заблуждение свое начальство ложными сообщениями о начале переправки оружия в Россию143. В конце июля 1905 г. его деятельность в Европе была окончательно прекращена (последнее донесение Мануйлова из Парижа датируется 23 июля). Если учесть, что в эти же дни в связи со сменой заведующего фактически была приостановлена работа заграничной агентуры (на место Ратаева был назначен А. М. Гартинг), то станет понятно, почему последние приготовления к отплытию парохода «Джон Графтон» и сопровождавших его яхт прошли для Департамента полиции незамеченными, и в Петербурге об этой экспедиции узнали лишь на ее завершающей стадии. Впрочем, даже если обстоятельства в российской охранке летом 1905 г. сложились бы иначе, уследить за «Джоном Графтоном» ее агентам вряд ли бы удалось: снаряжение судна и сам его поход были настолько законспирированы, что и сегодня многие детали этой экспедиции либо вообще неизвестны, либо остаются спорными.
      В середине июля 1905 г. усилиями Деканозова и Бо в Швейцарии было закуплено около 25 тыс. снятых с вооружения винтовок и свыше 4 млн. патронов144. Треть винтовок и чуть более четверти боеприпасов, сообщает Акаси, предполагалось направить в Россию через Черное море, а остальные — в Балтику145. С помощью торгового агента фирмы «Такада и Ко» и некоего англичанина эта часть оружия (по разным данным, 15,5—16 тыс. винтовок, 2,5 — 3 млн. патронов, 2,5 — 3 тыс. револьверов и 3 тонны взрывчатых веществ)146. была перевезена сначала в Роттердам, а затем в Лондон, выбор которого как места базирования, по мнению Футрелла, объяснялся слабой работой здесь русской полиции147. Сразу же стало ясно, что ранее купленные паровые яхты «Сесил» и «Сизн» слишком малы для транспортировки этого груза. Поэтому в экспедиции им была отведена вспомогательная роль, а при посредстве делового партнера «Такада и К°» Уотта был приобретен главный перевозчик оружия — 315-тонный пароход «Джон Графтон»148. Сразу же после покупки пароход был формально перепродан доверенному лицу Чайковского — лондонскому виноторговцу Р. Дикенсону, который, в свою очередь, 28 июля передал его в аренду американцу Мортону149. При этом «Джон Графтон» был переименован в «Луну». Стремясь еще больше запутать возможную слежку, устроители предприятия с помощью того же Уотта купили еще один пароход — «Фульхам», который должен был вывезти оружие из Лондона и в море перегрузить его на борт бывшего «Джона Графтона». Став собственностью некоей японской фирмы, «Фульхам», также получивший новое наименование («Ункай Мару»), был снабжен документами, удостоверявшими его плавание в Китай150. Сменив 28 июля в голландском порту Флиссинген команду (ее составили в основном финны и латыши во главе с членом Латышской СДРП Яном Страутманисом)151, «Джон Графтон» направился к острову Гернсей, где в течение трех суток, в шторм, грузился оружием с борта «Ункай Мару», после чего взял курс на северо-восток. Туда же с грузом оружия, но под видом совершения увеселительной прогулки отправились и яхты, также предварительно «проданные» подставным лицам152 Циллиакус выехал в Данию, чтобы дать там последние инструкции капитану «Джона Графтона», а также для организации переправки в Балтику еще 8,5 тыс. винтовок из числа тех, которые ранее предполагалось направить в Черное море (план черноморской операции к тому времени был признан трудноосуществимым) 153. Тем временем Акаси вел переговоры в Париже с представителями «кавказских партий» о начале вооруженного выступления на юге России ввиду восстания в «балтийском регионе»154. 20 августа он прибыл в Стокгольм. Явившийся туда же через несколько дней Циллиакус сообщил японцу, что его запланированная встреча с «Джоном Графтоном» в Копенгагене не состоялась, а сам корабль 18 числа выгрузил часть оружия к северу от Виндау, но, не найдя никого в условленном месте, не смог этого сделать в главном пункте разгрузки — на острове близ Выборга (яхты, которые должны были участвовать в этом деле, задержались в Дании)155. К тому же В. Фурухельм, ездивший по поручению Циллиакуса в Петербург, вернулся с известием о том, что ему не удалось обнаружить там и намека на какие-либо приготовления к приемке оружия156.
      Тем временем «Джон Графтон» вернулся в Копенгаген и, сменив капитана (им стал бывший старший помощник Страутманиса финский морской офицер Эрик Саксен) и пополнив запасы продовольствия, получил предписание двигаться в Ботнический залив157. Дважды успешно выгрузив здесь партии оружия (в районе Кеми 4 сентября и близ Пиетарсаари 6-го), рано утром 7 сентября пароход налетел на каменистую отмель в 22 км от Якобстадта и после малоуспешных попыток команды выгрузить оружие на соседние острова на следующий день был взорван. Воспользовавшись предоставленной местными жителями яхтой, команда во главе с последним капитаном судна, Дж. Нюландером, бежала в Швецию158.
      Так бесславно закончилась эпопея с ввозом оружия в Россию на пароходе «Джон Графтон». Уже к осени 1905 г. с обломков парохода, долгое время остававшихся на плаву, а также из тайников на близлежащих островах властями было извлечено без малого 2/3 находившихся на его борту винтовок, вся взрывчатка, огромное количество патронов, винтовочных штыков, детонаторов и других боеприпасов159. Остальное оружие разошлось среди местного населения и лишь небольшая его часть попала в руки революционеров, в том числе — социал-демократов160. Финляндская партия активного сопротивления получила с «Джона Графтона» всего 300 стволов161.
      * * *
      Таким образом, в годы русско-японской войны правительство Японии стремилось воздействовать на внутриполитическое положение России с тем, чтобы ослабить ее в военном отношении. Конкретная задача заключалась в разложении русской армии и затруднении ее комплектования, в стремлении заставить правительство отвлечь максимальное количество войск с театра военных действий на поддержание порядка внутри империи. По свидетельству Ч. Инаба, это была первая и наиболее последовательно осуществлявшаяся попытка такого рода, предпринятая Японией в отношении европейского государства162. Кроме этих чисто военных задач работа японской разведки преследовала и общеполитические цели, которые по мере затягивания войны и быстрого истощения ресурсов страны все более выходили на первый план: настолько накалить внутриполитическую обстановку в России, чтобы царизм уже не мог более вести войну на два фронта — с врагом внешним и внутренним. Особенно энергично и последовательно в этом направлении действовало военное ведомство Японии, которое руководствовалось сформулированным генералом М. Тераучи принципом: «Во время войны все средства вредить врагу — хороши»163.
      В своем стремлении ускорить заключение мира с Россией правительство Японии пошло на прямое финансирование деятельности российских революционных и оппозиционных организаций, передав им за годы войны не менее 1 млн. иен (по современному курсу — 5 млрд, иен или 35 млн. долларов). Объектами финансирования явились партия социалистов-революционеров, которую японцы считали «наиболее организованной» среди других революционных партий, игравшей «руководящую роль в оппозиционном движении» России164; Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров, Польская социалистическая партия и Финляндская партия активного сопротивления. Кроме того, прямые контакты с полковником Акаси, инициатором и главным действующим лицом всего этого предприятия с японской стороны, поддерживали руководители армянской партии «Дашнакцутюн», Бунда и польской Лиги народовой. Благодаря позиции, занятой меньшевистским руководством российской социал-демократии, попытка японцев установить связи с РСДРП удалась лишь отчасти.
      Японская помощь коснулась таких важнейших направлений деятельности представителей российского освободительного движения, как печатание и распространение нелегальной литературы, упрочение межпартийных связей, военно-техническая подготовка вооруженного восстания. При этом, руководствуясь чисто прагматическими целями, правящие круги Японии, безусловно, не испытывали ни малейших симпатий к социалистическим идеям, проповедовавшимся их временными союзниками. Не случайно, что, по свидетельству Ч. Инаба, источник поступления денежных средств был перекрыт сразу после начала русско-японских мирных переговоров165.
      Нельзя не согласиться с современными западными исследователями в том, что субсидирование деятельности российских революционных и оппозиционных партий Японией никак не повлияло на исход русско-японской войны166. Остается фактом и то обстоятельство, что все обильно сдобренные японским золотом начинания, соответствовали ли они объективным потребностям освободительного движения в данный момент или нет, не оказали серьезного влияния на ход российской революции. Обе финансировавшиеся из Токио международные конференции (парижская 1904 г. и женевская 1905 г.) вопреки ожиданиям их устроителей не привели к созданию прочного блока партий; точно так же не состоялось запланированное на июнь 1905 г. вооруженное восстание в Петербурге, и не удалась попытка ввоза оружия в Россию на пароходе «Джон Графтон» летом этого года. Успешно закончившееся в конце 1905 г. путешествие парохода «Сириус», доставившего на Кавказ 8,5 тыс. винтовок «Веттерли» и большое количество боеприпасов167, также нет оснований расценивать как событие, всерьез повлиявшее на ход освободительного движения в России. По заведомо неполным официальным данным, за полтора года (с весны 1904 до конца 1905 г.) и только через Финляндию в страну было ввезено свыше 15 тыс. винтовок и ружей, около 24 тыс. револьверов, огромное количество патронов, динамита и других боеприпасов168.
      Вероятно, специалистам еще предстоит ответить на вопрос, в какой мере японские деньги способствовали «оживлению деятельности оппозиционных партий в Российской империи»169, как предполагает Ч. Инаба. Однако очевидно что в целом российская революция проходила не под диктовку Токио, а развивалась по своим внутренним законам.
      Примечания
      1. Вперед. 1905. 2(15) марта.
      2. Петрункевич И. И. Из записок общественного деятеля. Воспоминания / Под ред. А. А. Кизеветтера. Прага, 1934. С. 390.
      3. Дневник А. С. Суворина / Под ред. М. Кричевского. М.; Пг., 1923. С. 3.
      4. Наша жизнь. 1906. 25 июня (8 июля).
      5. Новое время. 1906. 26 июня (9 июля).
      6. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28.
      7. Апушкин В. А. Русско-японская война 1904—1905 гг. М., 1910; Виноградский А. Н. История русско-японской войны 1904—1905 гг. Вып. 1. СПб., 1908; Русско-японская война 1904—1905 гг.: Работа Военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны. Т. 1—9. СПб., 1910 и др.
      8. Изметьев П. И. О нашей тайной разведке в минувшую кампанию. 2-е изд. Варшава, 1910; А. К-ъ. Разведка во время русско-японской войны. СПб., 1907 (Русско-японская война в наблюдениях и суждениях иностранцев. Вып. XII).
      9. История русско-японской войны / Ред.-изд. М. Е. Бархатов, В. В. Функе. Т. 1. СПб. [б. г.1. С. 26.
      10. Шацилло К.-Ф. Из истории освободительного движения в России в начале XX в. (О конференции либеральных и революционных партий в Париже в сентябре — октябре 1904 г.) // История СССР. 1982, № 4. С. 51—70; его же. Русский либерализм накануне революции 1905—1907 гг.: Организация. Программы. Тактика. М., 1985. С. 232—259.
      11. Лядов М. Н. Из жизни партии в 1903—1907 гг.: Воспоминания. М., 1956. С. 219; Первая боевая организация большевиков 1905—1907 гг.: Статьи, воспоминания и документы / Сост. С. М. Познер. М., 1934. С. 259—279.
      12. Общественное движение на польских зеМлях. Основные идейные течения и политические партии в 1864—1914 гг. / Под ред. А. М. Орехова. М., 1988.
      13. Bullard A. The Russian Pendulum. Autocracy-Democracy-Bolshevism. N. Y., 1919. P. 97—98.
      14. Dillon E. The Eclipse of Russia. N. Y., 1918. P. 291—292.
      15. Цит. по: Смирнов В. M. Революционная работа в Финляндии (1900—1907 гг.)// Пролетарская революция. 1926. № 1 (48). С. 129.
      16. Цит. по: Милюков П. Н. Воспоминания (1859—1917). Т. 1. Нью-Йорк, 1955. С. 243.
      17. Futrell М. Northern Underground. Episodes of Russian Revolutionary Transport and Communications through Scandinavia and Finland. 1983—1917. L., 1963. P. 66—84.
      18. Происхождение этого названия (цитаты из древнекитайской поэмы, в буквальном переводе означающей «облетевший цветок и поток воды») — довольно неожиданно для такого рода документа — неясно до сих пор. М. Футрелл, например, полагал, что оно явилось плодом фантазии кого-то из позднейших почитателей Акаси. (См.: Futrell М. Colonel Akashi and Japanese Contacts with Russian Revolutionaries in 1904—1905 // St. Antony’s Papers. № 20. Far Eastern Review. № 4. L., 1967. P. 11 —12.) Современные исследователи считают, что это название было присвоено докладу при его перепечатке в японском МИД в 1938 г. с копии, принадлежавшей старшему сыну Акаси — Мотоёси. Оригинал доклада, вероятно, был сожжен вместе с другими секретными военными документами в конце второй мировой войны так же, как и финансовые отчеты японского разведчика. Любопытно, что размножение доклада Акаси в МИД в конце 30-х гг. имело целью пропагандировать его опыт среди высших чиновников министерства ввиду надвигавшейся новой войны. Однако в конце концов этот опыт был признан в новых условиях неприемлемым. (См.: Inaba Sh. An Explanatory Note on Rakka ryusui // Akashi M. Rakka ryusui. Colonel Akashi’s Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War. Selected Chapters translated by Inaba Ch. and edited by O. Fait and A. Kujala. Helsinki, 1988. / Далее — Rr /. P. 11, 15—16.)
      19. White J. The Diplomacy of the Russo-Japanese War. Princeton, New Jersey, 1964. P. 138, 140.
      20. Ibid. P. 141.
      21. Начало ее изучения в Японии относится к 1928 г., когда Т. Комори опубликовал двухтомную биографию Акаси. По свидетельству М. Футрелла, в ней, однако, в основном были лишь подтверждены факты, содержащиеся в воспоминаниях К. Циллиакуса. (См.: Futrell М. Northern Underground. Р. 206.)
      22. Rr.
      23. В Японии при разработке планов будущей военной кампании, безусловно, учитывали возможный рост революционного движения в России. Как сообщает Футрелл, уже в середине 1903 г. в меморандуме японского Генштаба было указано на российское социалистическое движение (имелся в виду главным образом Бунд) как на возможного союзника при проведении подрывных операций. (См.: Futrе11 М. Colonel Akashi... Р. 9.) Вместе с тем до января 1904 г., т. е. до непосредственного кануна войны, по наблюдениям Ч. Инаба, японский Генеральный штаб не имел ясного представления о ведении подобных операций. Конкретные формы план таких действий начал обретать лишь с началом практического сотрудиничества Акаси с финнами. (См.: Rr. Р. 71.)
      24. Сотрудничество У Сентаро с Акаси находилось в поле зрения Департамента полиции. К сожалению, касающиеся его материалы охранки в архиве не сохранились и значатся лишь по описи (см.: ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1911. Оп. 241. Д. 38. Ч. 13). Уайт ошибочно называет Сентаро одним из главных агентов Акаси, с помощью которого он якобы собирал нужную ему информацию не только в России, но и за ее пределами. (W h i t е J. Op. cit. P. 141.) В действительности такая характеристика больше подходит венгру М. Балогу де Таланта, который незадолго до начала войны явился с предложением своих услуг прямо к послу Японии в России Курино. Акаси признает, что именно ему он был обязан установлением связей с финскими оппозиционерами. После того, как с весны 1904 г. в лице нескольких шведских офицеров Акаси приобрел новых помощников по сбору военно-разведывательной информации о России, он отказался от услуг Балога. (Rr. Р. 34—35.)
      25. Rr. Р. 37.
      26. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 150. Л. 23. об. — 24.
      27. Там же. 1903. Д. 1955. Л. 34—35 об.
      28. Rr. Р. 23—24, 35.
      29. Ibid. Р. 38.
      30. Ibid. Р. 71.
      31. Ibid. Р. 38.
      32. Новое время. 1904. 23 авг.
      33. Подробнее см.: Общественное движение на польских землях... С. 180—182.
      34. Там же. С. 190; Rr. P. 72.
      35. White J. Op. cit. P. 142.
      36. Pobog-Malinowski Wl. Josef Pilsudski. 1901 —1908. W ognii Rewolucju. Warszawa, 1935. S. 217.
      37. Rr. P. 72.
      38. Ibid. Гэнро — совет старейших государственных деятелей, ближайших советников императора, рекомендации которого по всем вопросам внутренней и внешней политики подлежали безусловному выполнению правительством.
      39. Судить о результативности этой деятельности ППС в полном объеме трудно. В литературе можно встретить указания на отдельные случаи добровольной сдачи в японский плен польских военных формирований. (См.: Вотинов А. Японский шпионаж в русско-японскую войну 1904—1905 гг. М., 1939. С. 129; Fait О. Collaboration between Japanese Intelligence and the Finnish Underground during the Russo-Japanese War // Asian Profile. Hong Kong, 1976. V 4. № 3.) По другим данным, число перебежчиков с русской стороны вообще было очень невелико — немногим более 100 человек, из которых большинство, по свидетельству очевидцев, составлял «человеческий хлам». (См.: Каторга и ссылка. 1927. № 2/31 /. С. 168.) Характерно, что во время переговоров с представителями польского общественного движения летом 1904 г. глава японского внешнеполитического ведомства гарантировал польским перебежчикам особое отношение и обещал, что они не будут рассматриваться в Японии как обычные военнопленные. (См.: Lеrski J. The Polish Chapter of the Russo-Japanese War // Transactions of the Asiatic Society of Japan. Tokyo. 1959. V 7. P. 78.) Воспоминания русских пленных подтвержают, что поляки содержались отдельно от них и пользовались некоторыми преимуществами. (См.: Купчинский Ф. П. В японской неволе: Очерки из жизни русских пленных в Японии в г. Мацуяма на острове Сикоку. СПб., 1906. С. 192—193; Н. Н. Около японцев (Из дневника пленного офицера) // Исторический вестник. 1908. Т. 112. № 6. С. 949).
      40. Подробнее см.: Общественное движение на польских землях... С. 191—219.
      41. Ленин В. И. ПСС. Т. 17. С. 49.
      42. Fаlt О. Collaboration... Р. 211.
      43. Смирнов В. М. Указ. соч. С. 124—128.
      44. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1903. Д. 1955. Л. 9 об.
      45. Там же. Л. 5, 10.
      46. Там же. Л. 20—20 об.
      47. Rr. Р. 38. 4
      48. Ibid. Р. 40.
      49. Ibid. Р. 98—99.
      50. Ibid. Р. 100—101.
      51. На деле предложения Циллиакуса были гораздо шире. В письме Плеханову от 8 мая 1904 г. он излагал целый план, реализация которого должна была привести к свержению самодержавия или, по крайней мере, к созданию такой ситуации, когда «русский Далай-Лама» (Николай II) попытается «перейти к другой системе управления». Основной упор Циллиакус делал на необходимости проведения вооруженных демонстраций в условиях ожидавшихся новых военных поражений царизма. Упомянутый Плехановым манифест против войны значился в письме лишь в качестве своеобразной «программы-минимум» предстоящей конференции. (См.: Архив Дома Плеханова /АДП/ Ф. 1093. Оп. 3. Д. 273 / без нумерации листов/).
      52. Социал-демократическое движение в России: Материалы / Под ред. А. Н. Потресова и Б. И. Николаевского Т. 1. М.; Л., 1928. С. 332—333.
      53. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 1. Ч. 1. Т. 2. Прод. 1. Л. 202 об.
      54. Там же. Л. 202—202 об.
      55. АДП. Ф. 1093. Оп. 3. Д. 273 (без нумерации листов).
      56. Rr. Р. 40.
      57. Ibid.
      58. Ibid. Р. 57.
      59. Волковичер И. Партия и русско-японская война // Пролетарская революция. 1924. № 12(35). С. 119—121. В «Истории российской социал-демократии» Л. Мартов утверждает, что еще до этого Циллиакус «сделал прямые предложения как Г В. Плеханову, так и заграничным представителям Бунда вступить в переговоры с агентами японского правительства о помощи русской революции деньгами и оружием», но получил «должный отпор». (См.: История российской социал-демократии / Под ред. Л. Мартова. [Пг.], 1918. С. 95). Судя, однако, по поведению Плеханова на этом заседании Совета партии, сообщение Дана явилось для него неожиданностью. (См.: Волковичер И. Указ. соч. С. 121.) Отложившаяся в Архиве Дома Плеханова его переписка с Циллиакусом также не дает оснований для такого утверждения.
      60. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 1. М., 1970. С. 542—543.
      61. История российской социал-демократии. С. 94.
      62. Кораблев Ю. И. Военная работа петербургских большевиков в революции 1905— 1907 гг. М., 1955. С. 22.
      63. См., напр.: Гаврилов Б. Военная работа московских большевиков в годы первой русской революции. М., 1950. С. 24.
      64. [Дан Ф.] Дорогая цена // Искра. 1904. 10 июля. № 69.
      65. См.: ЦПА ИМЛ. Ф. 17. On. 1. Д. 239. Л. 1 об. — 2. Письмо А. И. Любимова В. А. Носкову от 24 августа 1904 г.
      66. Под «японофильством» Мартов, в частности, имел в виду неоднократные противопоставления Лениным «деспотического и отсталого правительства» России «политически свободному и культурно быстро прогрессирующему народу» Японии (См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 8. С. 170; Т. 9. С. 155) и шире — «прогрессивной, передовой Азии» «отсталой и реакционной Европе» (см. там же. С. 152); под «идеализацией роли японского империализма» — его рассуждения о «революционной задаче, выполняемой разгромившей самодержавие японской буржуазией». (См. там же. С. 156—158.)
      67. Ленин В. И. ПСС. Т. 8. С. 174.
      68. Там же. Т. 9. С. 135.
      69. Там же. С. 157.
      70. Плеханов Г. В. «Строгость необходима...»//Плеханов Г. В. Соч. Т. 13. М.; Л., 1926. С. 99—100.
      71. Ленин В. И. ПСС. Т. 9. С. 157.
      72. Владимир Ильич Ленин Биографическая хроника. Т. 1. С. 552, 567, 579.
      73. Топеха П. П. Из истории распространения ленинских идей в Японии // Вопросы истории КПСС. 1970. № 9. С. 52.
      74. ЦПА ИМЛ. Ф. 17. On. 1. Д. 158. Л. 1—2.
      75. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 1. С. 535.
      76. Топеха П. П. Указ. соч. С. 52.
      77. См.: Волковичер И. Указ. соч. С. 120.
      78. ЦПА ИМЛ. Ф. 17. On. 1. Д. 246. Л. 1.
      79. В связи с этим решением ЦК появилось и ходило по рукам в эмиграции шутливое стихотворение, повествовавшее о горестях опального экспедитора от его собственного лица. (См. там же. Д. 215. Л. 7—8.)
      80. Эта «неточность» В. Д. Бонч-Бруевича породила серию ошибок в весьма обширной литературе, посвященной Русселю и его дальневосточной одиссее. Так, утвердилось мнение, будто он был чуть ли не доверенным лицом Заграничного отдела ЦК РСДРП, а социал-демократическая литература — основным видом печатной продукции, распространявшейся среди русских военнопленных в Японии. (См.: Иосько М. И. Николай Судзиловский-Руссель. Жизнь, революционная деятельность и мировоззрение. Минск, 1976. С. 192; Клейн Б. С. Доктор Руссель. Историческая хроника // Неман. 1969. № 1. С. 93—94; Маринов В. А. Россия и Япония перед первой мировой войной (1905—1914 гг.). Очерки истории отношений. М., 1974. С. 93 и др.). На самом деле Руссель был направлен на Дальний Восток американским Обществом друзей русской свободы, находившимся под контролем социалистов-революционеров, с которыми, в свою очередь, он поддерживал дружеские и деловые отношения как до, так и во время своего пребывания в Японии; перед ними же и отчитывался в своей деятельности. (См.: ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1905. Д. 1. Ч. 1. Т. 2. Л. 352—355. Л. А. Ратаев — П. И. Рачковскому. 8 авг. / 27 июля 1905 г. № 162; International Institute of Social History (Amsterdam) (IISH). PSR fund. Box 2. № 144 / без нумерации листов/. Письмо Н. Русселя неустановленному члену ПС-Р от 19 февраля 1907 г.) Что касается нелегальной литературы, попадавшей к русским военнопленным, то в их мемуарах можно встретить упоминания об эсеровской «Революционной России» и даже об «Освобождении», пересылавшемся в Японию в мизерных количествах, но не о социал-демократических периодических изданиях. (См.: Купчинский Ф. П. Указ. соч. С. 35; Толстопятов А. В плену у японцев. СПб., 1908. С. 21 и др.)
      81. Бонч-Бруевич В. Д. Женевские воспоминания (1904—1905)//Бонч-Бруевич В. Д. Избр. соч. Т. 2. М., 1961. С 327—328.
      82. Ольминский М. С. Примиренский ЦК и токийское правительство // «Вперед» и «Пролетарий». Первые большевистские газеты 1905 г. М., 1924. С. 32.
      83. См.: Волковичер И. Указ. соч. С. 122.
      84. Бонч-Бруевич В. Д. Указ. соч. С. 329.
      85. Там же.
      86. Запись беседы моей [Г. А. Алексинского] с Плехановым в Женеве, 1915 г. // International Review of Social History. 1981. Vol. 26. № 3. P. 347.
      87. Еще более подробно этот пункт решений конференции изложил в своем донесении в Петербург Л. А. Ратаев, проинформированный другим участником конференции — Азефом. (См.: ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 1. Ч. 1. J. 3. Л. 270 об. — 271 об.) Достоверность этих сообщений в какой-то степени подтверждает и содержание проекта итогового документа конференции, разосланного Циллиакусом ее участникам еще в конце июля — начале августа 1904 г. В нем речь также шла о координации выступлений земств, интеллигенции, рабочих, крестьян и солдат. (См.: АДП. Ф. 1093. Оп. 3. Д. 273 /без нумерации листов/).
      88. Шацилло К. Ф. Русский либерализм. С. 235—259.
      89. Rr. Р. 41.
      90. Ibid. Р. 42.
      91. Ibid.
      92. ЦГАОР СССР Ф. 102 ДП ОО. 1909. Оп. 239. Д. 202. Л. 20 об. — 21 об.
      93. Там же. 1904. Оп. 232. Д. 2258. Л. 64—64 об.
      94. Там же. Д. 1. Ч. 1. Т. 2. Л. 153 об.
      95. По свидетельству Мануйлова, Акаси еженедельно выплачивал Деканозову «на расходы и разъезды» 2050 франков, или 750 руб. (ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 50). Таким образом, заработок этого «умелого», но «скромного и тихого» революционера втрое превышал жалованье заведующего заграничной агентурой и в пять раз — самого Манасевича-Мануйлова.
      96. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 1. И. Ф. Манасевич-Мануйлов — директору Департамента полиции. 29 ноября 1904 г. № 264.
      97. Там же. Л. 12—29.
      98. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 204 об.; Д. 1. Ч. 5. «А». Л. 25.
      99. Там же. Д. 28. Л. 204 об. — 206 об.
      100. Там же. Л. 39.
      101. Rr. Р. 44.
      102. Ibid.
      103. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1905. Д. 1. Ч. 1. Л. 36 об. Л. А. Ратаев — директору Департамента полиции. 27 янв. / 9 февр. 1905 г. № 24.
      104. См. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 2. С. 22.
      105. Ленин В. И. ПСС. Т. 9. С. 279.
      106. Там же. С. 279—280.
      107. Донесения Евно Азефа (Переписка Азефа с Ратаевым в 1903—1905 гг.) //Былое. 1917. № 1(23). С. 223.
      108. Так представляли себе направление будущей совместной деятельности эсеры и Гапон. С точки зрения Ленина, «задачей соединенных действий» следовало «поставить» «непосредствен¬ное и фактическое слияние на деле терроризма с восстанием массы». (См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 9. С. 280).
      109. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1905. Д. 1. Ч. 1. Л. 115 об. — 116.
      110. Там же. Л. 105 об. — 106.
      111. Там же. Л. 106 об.
      112. Такие приглашения получили эсеры, РСДРП-большевики («Вперед»), меньшевики («Иск¬ра»), ППС, СДКПиЛ, ППС — «Пролетариат», Латышская СДРП, Бунд, Армянская с.-д. рабочая организация, «Дрошак», Белорусская громада, Латышский с.-д. союз, Финляндская партия активного сопротивления, Финляндская рабочая партия, Грузинская партия социалистов-федералистов- революционеров, Украинская революционная партия, Литовская с.-д. партия и Украинская социалистическая партия. (См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 10. С. 180—181).
      113. IISH. PSR fund. Box 1. № 18. (без нумерации листов). Протокол собрания заграничного комитета ПСР от 7 апреля 1905 г.
      Комментируя этот шаг редакции «Искры» на III партийном съезде, Ленин усмотрел в нем очередной антибольшевистский выпад со стороны меньшевиков. (См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 10. С. 181). Нам думается, что главной причиной отклонения ими предложения Гапона было понимание его истинной роли в этом деле. Отсюда же, вероятно, и демонстративное молчание «Искры» по поводу упомянутого гапоновского «Открытого письма». Не случайно, что в своем повторном обращении в меньшевистский Совет РСДРП по поводу участия социал-демократов в конференции Гапон сетовал на то, что полученное им письмо Ю. О. Мартова лишь устанавливало «некоторые факты наших предварительных переговоров», но не заключало в себе конкретного ответа. (См.: АДП. Ф. 1093. Оп. 3. Д. 1022 /без нумерации листов/.)
      114. Ленин В. И. ПСС. Т. 10. С. 181.
      115. Там же.
      116. Rr. P. 148; Азеф доносил Ратаеву, что конференция проходила с 3-го по 10-е число. (См.: Донесения Евно Азефа. С. 225).
      117. ПСР, ППС, «Дрошак», Финляндской партией активного сопротивления, Грузинской партией социалистов-федералистов-революционеров, Латышским с.-д. союзом и Белорусской громадой. По сведениям Акаси, авторами этой декларации были Е. К. Брешко-Брешковская («Great В.»), Г А. Гапон («father g.») и «agent f.», вероятно, Виктор Фурухельм, делегат от Финляндской партии активного сопротивления. (См.: Rr. Р. 66.)
      118. Революционная Россия. 1905. 25 апр. № 65. С. 1—3.
      119. Такой же нелепостью была инструкция, данная им Деканозову в начале мая 1905 г. относительно характера революционного движения в России, дословно записанная Мануйловым. Акаси считал, что «во всем этом движении необходимо, по возможности, не трогать частной собственности, дабы не раздражать общества, но направить все против самодержавного правительства. Нужно, — сказал Акаши, — чтобы движение это в особенности носило характер антицарский, а потому, по моему мнению, следовало бы громить имущество, принадлежащее Удельному ведомству» (ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 49 об.) Деканозов не растерялся и ответил, что «в этом направлении кое-что уже начато в Таврической губернии» (там же).
      120. Rr. Р. 46.
      121. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1905. Д. 1. Ч. 1. Л. 182 об.
      122. Rr. Р. 66.
      123. Ibid.
      124. Ibid. Р. 62.
      125. Ibid.
      126. Falt О. Collaboration. Р. 206.
      127. Rr. Р. 64.
      128. Ibid. Р. 69, 82, 161.
      129. Ibid. Р. 46.
      130. Ibid. Р. 161; ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 61.
      131. Rr. Р. 46.
      132. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 61; Изнанка революции... С. 10.
      133. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 48 об. — 49.
      134. Там же. Л. 50; Rr. Р. 46.
      135. Rr. Р. 46.
      136. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 69 об.
      137. Позднее записка Циллиакуса целиком была воспроизведена в брошюре «Изнанка революции» (с. 10—11).
      138. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1904. Д. 28. Л. 69 об. — 70.
      139. Там же. Л. 80—82 об.
      140. См. там же. Л. 98—106.
      141. Там же. Л. 169 об.
      142. Там же. Л. 175—175 об.
      143. Там же. Л. 76, 232.
      144. Rr. Р. 46—47.
      145. Ibid.
      146. Futrеll М. Op. cit. Р. 69; Rr. Р. 49.
      147. Futrеll М. Op. cit. Р. 67.
      148. Ibid. Р. 70; Rr. Р. 49.
      149. Futrell М. Op. cit. Р. 70.
      150. Futrell М. Ср. cit. Р. 71; ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1905. Оп. 233. Д. 450. Т. 2. Л. А. Л. 28—28 об. Копия донесения вице-консула в Гернсее X. В. Стикланда в МИД. Передана П. И. Рачковскому 7 сентября 1905 г. № 121.
      151. Futrell М. Op. cit. Р. 70; Rr. Р. 49.
      152. Futrell М. Op. cit. Р. 72.
      153. Ibid.; Rr. Р. 50.
      154. Rr. Р. 50.
      155. Ibid; Futrell М. Op. cit. P. 72—73.
      156. Futrell M. Op. cit. P. 73. Вопрос о том, кто занимался этой приемкой и почему в конечном итоге она провалилась, является, пожалуй, наименее выясненным во всей этой истории. По некоторым данным, этим делом руководил специальный комитет, в который Акаси, Циллиакус и Чайковский привлекли Азефа, а затем, и Гапона. Когда же стало ясно, что ни эсеровские, ни гапоновские группы не в состоянии организовать встречу «Джона Графтона», в дело были вовлечены и большевики, но с большим опозданием. Во всяком случае, вопрос об участии в приемке оружия рассматривался ЦК РСДРП лишь 10 августа 1905 г. (См.: Ленинский сборник. Т. 5. М; Л., 1929. С. 538—539.) К тому же, судя по всему, ни Гапон, ни социал-демократы не знали точной даты и места прибытия «Джона Графтона», и планировавшаяся (но так и не состоявшаяся) их встреча для выяснения этих вопросов была назначена лишь на начало сентября 1905 г. (См.: Первая боевая организация большевиков в 1Q05—1907 гг. С. 56; Поссе В. А. Воспоминания /1905—1917 гг./. Пг., 1923. С. 50—51.)
      157. Futrell М. Op. cit. Р. 75; Rr. Р. 50.
      158. Rr. Р. 50—51; Futrell М. Op. cit. Р. 76—78.
      159. ЦГАОР СССР. Ф. 102 ДП ОО. 1905. Оп. 233. Д. 9. Ч. 10. Т. 2. Л. 119—119 об. Донесение начальника Финляндского ЖУ Фрейберга командиру отдельного корпуса жандармов от 21 октября 1905 г. № 2560.
      160. Первая боевая организация большевиков в 1905—1907 гг. С. 56, 78.
      161. Futrell М. Northern Underground. Р 79. Интересно, что, несмотря на это, источники отмечают наличие винтовок «Веттерли» в Москве в декабре 1905 г. (См.: Изнанка революции. С. 19). В Финляндии же они эпизодически появлялись вплоть до 1918 г. (Futrell М. Ор. cit. Р. 79).
      162. Rr. Р. 83.
      163. Цит. по Иосько М. И. Указ. соч. С. 207.
      164. Rr. Р. 63. Посол в Австрии Н. Макино — Комуре. Март 1905 г. № 75.
      165. Ibid. Р. 82.
      166. Ibid. Р. 83.
      167. Ibid. Р. 53; Изнанка революции... С. 19—20.
      168. ЦГАОР СССР. Ф. 102. ДП ОО. 1905. Оп. 233. Д. 450. Т. 3. Л. 153. Донесение начальника Финляндского ЖУ Фрейберга в Департамент полиции от 27 декабря 1905 г. № 3112.
      169. Rr. Р. 83.
    • Робин Эдмондс. Начало войны. 1939 год
      Автор: Saygo
      Робин Эдмондс. Начало войны. 1939 год // Вопросы истории. - 1989. - № 10. - С. 25-37.
      Данная статья, любезно предоставленная автором журналу, является одной из глав его книги "Большая тройка", которая готовится к публикации в 1990 г. издательствами "Нортон" (Нью-Йорк) и "Пингвин букс" (Лондон).
      На протяжении почти всего 1938 г. и Черчилль, и Рузвельт, и Сталин двигались, хотя и безрезультатно, в одном и том же направлении - против течения. Непосредственным итогом Мюнхенского соглашения было то, что все трое оказались в стороне от главного русла международных событий: Черчилль пользовался уважением за пределами парламента, но в палате общин являлся всего лить одним из деятелей немногочисленной оппозиции внутри партии консерваторов; Рузвельт, вызывавший восхищение во всем демократическом мире, испытывал затруднения у себя дома и не располагал в конгрессе большинством голосов, достаточным, чтобы проводить динамичную внешнюю политику; Сталин же, являясь верховным правителем в Кремле, все еще не сделал окончательного выбора между двумя предоставлявшимися ему внешнеполитическими решениями. Если 1938 г. был в большой мере годом Гитлера и Чемберлена, то 1939 г. стал годом Гитлера и Сталина. В это лето Сталин впервые стал в центре международной политики, тогда как и Черчилль, и Рузвельт были бессильны предотвратить начало первого акта драмы 1 сентября 1939 года.
      За одним бесславным исключением1, первая половина 11-месячного промежутка, отделившего происшедшее в октябре 1938 г. от начала второй мировой войны, небогата событиями в Европе. В Англии Мюнхенское соглашение разделило общественное мнение2 (чего в парламенте не наблюдалось). С одной стороны, оно лишало Англию и Францию опоры на примерно 35 дивизий Чехословакии и ее линии укреплений в Центральной Европе, не говоря уже о военных заводах фирмы Шкода, тогда как включение судетских немцев в Великую Германию (сверх почти 7 млн., включенных за полгода до того благодаря аншлюсу Австрии) дополнительно усиливало численный перевес германской армии над французской. С другой стороны, представлялось заслуживающим внимания то, что соглашение могло быть использовано для перевооружения в Англии, надеялись также, что в результате в Германии возобладает более здравый смысл. В действительности же перевооружение шло в любом случае. Во Франции все более обострялся внутренний конфликт между левыми и правыми, а надежды на здравомыслие в Берлине основывались на некомпетентных разведывательных данных, либо на благих пожеланиях, либо на том и другом вместе.
      Если вспомнить, что 10 марта 1939 г. Сэмюэл Хор (в то время министр внутренних дел, но в прошлом министр иностранных дел, ранее служивший в разведке) публично выразил надежду на предстоящий пятилетний мир, который со временем приведет к "золотому веку"3, то не покажется смехотворным следующий отрывок из романа: "Воевать они не будут. - Они не могут воевать. У них нет денег, у них нет нефти. - У них нет вольфрама; у них нет солдат. - Куда им. - Они трусят. - Это блеф. Где у них вольфрам? Где у них марганец? Где у них хром? У них нет стали. У них нет инструментов. У них некому работать. Полуголодные. У них нет жиров, дети рахитичные. Женщины бесплодны. Мужчины неспособны. Их лечили врачи-евреи. И вот теперь у них туберкулез. И вот теперь у них сифилис. Геринг одному моему знакомому сказал... Геббельс одному моему знакомому сказал... Риббентроп мне сказал, что армия держит Гитлера у власти лишь постольку, поскольку он может кое-что добывать бесплатно. Как только найдется кто-нибудь ему на замену, с ним будет покончено. Военные его пристрелят... Он покончит с собой. Ему б надо сделать это сейчас, чтобы этим не пришлось заниматься Чемберлену. Галифаксу. Сэру Сэмюэлю Хору"4.
      Этот разговор был придуман Э. Уо ретроспективно как сатира, но до середины марта 1939 г. именно так в действительности и думали многие; а много было и таких, кого не убедило5 даже случившееся 15 марта. Ту ночь Гитлер провел во дворце в пражских Градчанах. 15 марта то, что осталось от Чехословакии, подверглось расчленению. Германские войска заняли чешские земли - Богемию и Моравию, которые были объявлены протекторатом Германии; Венгрия завладела Прикарпатской Украиной; Словакия получила номинальную независимость.
      Провозглашение независимости Словакии было использовано английским правительством как юридическое основание для заявления в тот же день в палате общин, что оно более не связано обязательством, принятым на себя в Мюнхене в 1938 г., быть гарантом границ послемюнхенского Чехословацкого государства. "Не дайте нам, - сказал Чемберлен, - сбиться с нашего курса". Через 48 часов, однако, он изменил курс, по меркам того времени, градусов на 180. В речь, приготовленную для произнесения в Бирмингеме, он добавил в последний момент критику Гитлера, содержащую утверждение, что демократии должны сопротивляться любой попытке насильственно установить мировое господство. Почти одновременно последовало сообщение, как выяснилось в дальнейшем, неверное, что предъявлен ультиматум Румынии6.
      Последующие события развертывались стремительно, и 31 марта Чемберлен сделал свое знаменательное заявление в палате общин, что английское правительство заверило правительство Польши, что в случае угрозы ее независимости, противодействие которой всеми своими силами польское правительство будет расценивать как жизненную необходимость, английское правительство сочтет себя обязанным немедленно предоставить польскому правительству всю поддержку, какую только сможет7. Черчилль публично выразил свое удивление по поводу этой гарантии, которую, однако, поддержал8. Гитлер был и ошеломлен, и разъярен. 3 апреля он издал новую директиву своим командующим: подготовить к 1 сентября план операции, известной под названием "Белый план", по разгрому вооруженных сил Польши9. 28 апреля он денонсировал и германо-польский пакт о ненападении и англо-германский военно-морской договор; неделю спустя было объявлено о намерении Германии и Италии заключить союз; а 22 мая 1939 г. в Берлине был подписан так называемый Стальной пакт.
      Как вскоре указывал в палате общин Черчилль10, английская гарантия (подкрепленная французской) была дана Польше без консультации начальников штабов, которые - как теперь известно - в предыдущем месяце высказывали сомнение относительно практической осуществимости "действенной прямой помощи" Польше. Лишь не ранее 3 апреля в Уайтхолле начала пересматриваться военная оценка "последствий", вытекающих из англо-французской гарантии Польше и Румынии11. Тем не менее, предоставление гарантий Польше (затем 13 апреля - гарантий Румынии и Греции) было первым шагом в продвижении Англии по направлению ко второй мировой войне. С тех пор для тех, кто занимался военным планированием в Уайтхолле, вопрос заключался не в том, будет ли война, а главное - когда12.
      И все же в своем кругу члены британского кабинета министров не были расположены расстаться с надеждой - до самого последнего момента, а то и значительно позже, - что мир еще как-то можно сохранить. Такая позиция объясняется сложным сочетанием побудительных мотивов (причем польская гарантия сама собой подразумевалась как данное), что, в свою очередь, отчасти объясняет неспешный темп, заданный английским правительством дипломатическим шагам, предпринимавшимся в европейских столицах в течение последующих пяти месяцев, - парадокс, который хорошо иллюстрируют донесения из германского посольства в Лондоне, имеющиеся в архиве Дирксена.
      18 марта 1939 г. М. М. Литвинов пригласил английского посла в Москве и изложил ему предложение своего правительства: немедленно созвать конференцию с участием Англии, Франции, Польши, Румынии, Советского Союза и Турции13. Через два дня английское правительство, не отвергая советской инициативы, предложило проект четырехсторонней декларации: краткого совместного заявления правительств Англии, Франции, Польши и Советского Союза, которое обязывало бы их немедленно обсудить соответствующие шаги, необходимые для противостояния действиям, представляющим угрозу политической независимости того или иного государства. Ответ советской стороны с согласием подписать такую декларацию, как только Франция и Польша согласятся сделать это, был дан английскому послу 22 марта. Советские документы, однако, показывают, что советское Министерство иностранных дел все еще скептически оценивало как глубину действительной перемены английской внешней политики, так и приемлемость для Польши какого-либо соглашения с участием Советского Союза14.
      Франция ответила на английское предложение, что Восточный фронт должен включать Советский Союз, и этот взгляд был подтвержден французской делегацией на совещании английских и французских штабов, проведенном через месяц ("вступление Польши в войну на стороне Великобритании и Франции может получить всю свою ценность только в том случае, если это приведет к созданию на Востоке протяженного, устойчивого и долговременного фронта")15. Между тем польское правительство отказалось подписывать что-либо, кроме англо-французского соглашения. Несмотря даже на то, что Германия теперь нацеливалась всецело на Варшаву16, польский министр иностранных дел Ю. Бек продолжал стоять на том, что "есть две вещи, для Польши невозможные, а именно, сделать ее политику зависимой как от Берлина, так и от Москвы"17.
      В этот момент английское правительство совершило роковую ошибку. Несмотря на отсутствие подтверждения из Москвы и неопределенность разговора с И. М. Майским (первую реакцию на предложенную английскую гарантию он выразил словами, что это была бы "революционная перемена в английской политике"), а также на тот факт, что текст декларации Чемберлену прочитали в Форин оффис в последний момент 31 марта, заявление, сделанное им в палате общин в тот день, содержало убеждение английского правительства, что Советское правительство "вполне понимает и одобряет" принципы, которыми руководствуется в своих действиях английское правительство18. Прием, оказанный английскому послу Литвиновым, когда он поинтересовался 1 апреля, какова советская реакция на заявление Чемберлена, был, по словам самого Литвинова, "очень холодным"19.
      Польское правительство было излишне оптимистичным20; оно продолжало считать, хотя это мнение давно уже не опиралось на действительность, что Германия нуждается в Польше как союзнике против Советского Союза; оно сомневалось в готовности германской армии к войне в 1939 г; и те военные планы, которые существовали в Варшаве в начале этого года, были направлены скорее против традиционного врага этой страны - России, чьи вооруженные силы до какой-то абсурдной степени недооценивались поляками. Перед лицом этой дилеммы английское общественное мнение раздвоилось. Те, кто вспоминал военные уроки первой мировой войны, как Черчилль и Ллойд Джордж, поддержанные в этом вопросе лейбористами, настаивали, чтобы Большой альянс - Англия, Франция и Советский Союз - возродился21. В отличие от них Чемберлен с самого начала признался, что испытывает "самое глубокое недоверие к России" и убежден, что "если привлечь Россию, значит оттолкнуть их" (Польшу и Румынию), и что эта замена была бы "бедствием"; как он сказал своим коллегам по кабинету уже 19 июля, он также не мог "заставить себя поверить, что возможен действительный союз между Россией и Германией"22.
      Ввиду такого взгляда премьер-министра, очень устойчивого, какими всегда являлись воззрения Чемберлена, наилучшее возможное для английского правительства направление приложения сил было неторопливое продвижение в малоперспективных летних переговорах с Советским правительством. Это прогулочное шествие продолжалось вплоть почти до самого последнего момента (когда французский премьер-министр, потеряв терпение, вмешался сам), несмотря на, по меньшей мере, одну провидческую телеграмму из английского посольства в Москве, посланную еще 13 апреля23. Даже имея перед собой дальновидный совет начальников штабов24 и не составив себе мнения о сути двусмысленного, но и зловещего предупреждения самого Сталина западным державам на XVIII съезде партии, открывшемся в Москве за пять дней до занятия Праги немцами, английское правительство продолжало вести свою линию. Как не упустило тогда же доложить английское посольство, Сталин сказал по этому случаю, что должны быть усилены "деловые" контакты со всеми странами и что Советский Союз не должен позволить "провокаторам войны", "привыкшим загребать жар чужими руками", втянуть нашу страну в конфликты25.
      17 апреля Литвинов сделал предложение, которое - глядя ретроспективно - было лебединой песней приверженности советской стороны политике коллективной безопасности: о трехстороннем союзе Англии, Франции и Советского Союза. Три недели потребовалось английскому правительству, чтобы послать свой ответ26, по существу отрицательный, но составленный в таких выражениях, что, как подметил советский нарком по иностранным делам, он не полностью совпадал с выражениями, употребленными во французском ответе. К этому времени Литвинов, смещенный 3 мая, был заменен Молотовым, председателем Совета народных комиссаров и ближайшим соратником Сталина в Политбюро. Сожалея об удалении Литвинова, английский посол вспоминал, что "беседы с ним всегда были полезными благодаря его знанию людей и дела и его умелой технике; все это временами подкреплялось ободряющей прямотой... освещалось суровым взглядом". Хотя эта перемена, несомненно, имела политическое значение27, тон телеграмм, входящих и исходящих из Наркоминдела, не обнаруживает никаких ощутимых изменений после прихода к руководству им Молотова.
      И, как мы теперь знаем, 17 апреля - в день последнего предложения Литвинова - советский посол в Берлине, нанося свой первый почти за год визит в германское Министерство иностранных дел, заверил статс-секретаря, что нет никаких причин, чтобы Советский Союз не ужился с Германией "на нормальной основе", а "нормальные отношения могут перерасти во все более улучшающиеся отношения". Этот советский зондаж был повторен советским поверенным в делах в Берлине 5 мая28. С тех пор англо-советские переговоры в Москве, продолжавшиеся до 25 августа, перекрывались серией советско-германских сношений. Теперь Сталин сидел на двух стульях29.
      Даже несмотря на то, что только один из трех лидеров будущего союза во время войны непосредственно участвовал в этих переговорах, и прямое воздействие, оказанное ими на Сталина, и - с точки зрения более длительных процессов - наследие недоверия в отношениях между Востоком и Западом, которое получило подкрепление в исходе переговоров, все это служит основанием, чтобы несколько подробнее рассмотреть их. Те утесы, на которые натыкались переговоры в их политической стадии, достаточно ясны: взять для начала вопрос (хотя эту скалу в дальнейшем миновали) о взаимности, на которой с самого начала настаивало Советское правительство; о точном определении понятия агрессии (прямой и косвенной); а помимо всего прочего отказ прочих потенциальных жертв германской агрессии заранее признать свое желание принять советскую военную помощь. Хотя какое-то время третий пункт был сфокусирован на прибалтийских государствах, с течением времени этот важный вопрос сконцентрировался на одной стране - Польше. Он так и не был решен.
      Что остается поразительным поныне - это не столько суть этих переговоров, сколько характер их ведения. Вопросами подобной сложности можно было заниматься без проволочек только в случае, если бы в Москву отправились министры иностранных дел Англии и Франции30. Галифакс подумывал об этом, но - энергией он никогда не отличался - полагал, что у него слишком много дел дома; английский посол в Москве Уильям Сидс был болезненным человеком, и его посольство было подкреплено 14 июня начальником департамента Центральной Европы Министерства иностранных дел Уильямом Стрэнгом, чиновником, едва ли подходящим собеседником для Молотова, но - в отличие от британского кабинета - изощренным наблюдателем того, что марксист назвал бы реальным соотношением сил в московских переговорах, которые 20 июля Стрэнг описал в следующих выражениях: "Унизительный31 опыт. Раз за разом мы занимали определенную позицию и через неделю ее оставляли... Если мы хотим соглашения с ними (русскими), нам придется заплатить, сколько они скажут или около того"32.
      К тому времени, когда Министерство иностранных дел получило это письмо, терпение было на исходе, и не только в Москве. Тремя неделями раньше "Правда" уже опубликовала статью, многозначительно озаглавленную "Тупик", в которой член Политбюро А. А. Жданов выразил свое мнение (которое, как он определенно заявил, не совпадало с мнением некоторых из его коллег), что целью англичан и французов является "соглашение, в котором Советский Союз играл бы роль наймита и нес на своих плечах все бремя ответственности"33. 10 июля Молотов говорил двум послам, что его правительство "не готово подписать какое-либо политическое соглашение"34, если только одновременно не будет подписано "военное соглашение, которое составляло бы органическое целое с политическим соглашением; в ином случае переговоры пришлось бы отложить". Под сильным давлением с французской стороны английское правительство уступило; 28 июля Молотову было сообщено двумя послами, что их правительства согласились немедленно начать военные переговоры в Москве35.
      То, что произошло потом, было подобно фарсу. Как бы для того, чтобы подчеркнуть отдаленность того, что совершается в Москве, Чемберлен настоял - вопреки протестам Черчилля - на том, чтобы палата общин воспользовалась своими обычными двухмесячными каникулами. Поэтому парламент 4 августа прервал свою работу; Чемберлен и Галифакс уехали из Лондона на каникулы. Если главой французской военной миссии являлся член Высшего военного совета генерал Ж. Думенк (который, как показывают протоколы заседаний миссий в Москве, говорил с апломбом французского начальника штаба), то главой английской миссии был Реджинальд Драке, "унылый" адмирал с репутацией посредственности36, в то время заканчивавший свою службу в королевском флоте в качестве главнокомандующего "Норой".
      Французы хотели продвинуться дальше, англичане - повременить, и советские историки поэтому находят готовое оружие в том параграфе инструкций английской миссии, где ей предписывалось "вести переговоры очень медленно"37. В то время как французам не терпелось отправить своих людей в Москву побыстрее, англичане настаивали на путешествии по морю - не на крейсере, а на зафрахтованном пассажирском судне с максимальной скоростью 13 узлов. Миссии прибыли в Ленинград 9 - 10 августа; 10 августа было посвящено осмотру ленинградских достопримечательностей, Эрмитажа и Царского Села. В Москву они прибыли только на следующий день, а их первое заседание (с участием советского наркома обороны Климента Ворошилова) состоялось наконец 12 августа. Тогда же было обнаружено, что Драке приехал без каких-либо верительных грамот (они были доставлены из Лондона только 21 августа, к тому времени заседания уже были отложены). На четвертом заседании, где, как всегда, присутствовал советский нарком обороны, ознаменованном длинным выступлением советского начальника Генерального штаба Б. М. Шапошникова, Ворошилов поставил три вопроса. Будет ли советским войскам позволено: а) двинуться в Восточную Пруссию через польскую территорию и, в частности, через "Виленский коридор"? б) наступать через польскую Галицию, чтобы вступить в контакт с войсками противника? в) использовать территорию Румынии в случае германской агрессии против этой страны?38.
      На первые два из этих вопросов, поставленных перед миссиями 14 августа и пересланных в Варшаву западными послами, вплоть до 21 августа на всех уровнях польского правительства давался тот же отрицательный ответ, что и прежде. Поэтому в тот день московские переговоры были отложены на неопределенный срок. Тем не менее Думенк предпринял последнюю решительную попытку. 23 августа, действуя по личной инструкции французского премьер-министра, он встретился с Ворошиловым один (без Дракса). К тому времени было уже слишком поздно - ведь, может быть, пять минут до полуночи оставалось уже к тому времени, когда миссии проводили свое первое заседание в Москве 25 августа, однако состоялось заключительное заседание, после которого согласно записи, сделанной присутствовавшим английским военным атташе, Ворошилов заявил: "Что же нам было - завоевать Польшу, чтобы предложить ей нашу помощь, или мы должны были упасть на колени и предложить нашу помощь Польше? Положение для нас было невозможное".
      Доступные ныне источники не дают возможности установить сколько-нибудь определенно точную дату, когда именно летом 1939 г. Сталин принял роковое решение произвести второй за десятилетие поворот на 180 градусов. Новое западное исследование отношений между Сталиным и Гитлером в 1939 - 1941 гг. и советский очерк внешней политики СССР 1936 - 1939 гг. не сходятся в конкретной дате решения Сталина, принятого в августе: в первом из этих трудов определенно указывается на совещание, проведенное в Кремле во второй половине дня 19 августа (ему предшествовало четырьмя днями раньше заседание Политбюро), во втором же говорится менее определенно о второй половине августа, после того как стали "абсолютно ясными" "бесплодность" переговоров с французами и англичанами и "невозможность игнорировать" германские предложения39.
      Советский историк подчеркивает три фактора: что англичане одновременно тоже вели переговоры с немцами, что Советский Союз находился перед лицом возможности войны на два фронта и что Народный комиссариат по иностранным делам в то лето относился к даваемым Советскому Союзу Германией обещаниям с крайней осторожностью. Что касается первого из этих трех факторов, то он не вызывает сомнений40. Второй также верен: в испытании на превосходство в силе, начатом японскими войсками в мае 1939 г. на монгольской границе, сражение на Халхин-Голе окончилось лишь в последние десять дней августа полной победой41 советской 1-й армейской группы (командующий ею Г. К. Жуков позднее завоевал славу сначала как защитник Москвы, а затем как победитель Берлина). Третий фактор не оспаривается, хотя сношения между Берлином и Москвой ни в коей мере не были односторонними.
      По моему мнению, как только советское посольство в Берлине начали приманивать соблазнительными словами "от Балтийского моря до Черного нет такого вопроса, который не мог бы быть решен к полному удовлетворению обеих стран" (что совпало с балаганными приготовлениями, которые делались тогда к отправке английской и французской военных миссий в Москву), у Сталина едва ли были малейшие сомнения, какая из двух возможностей окажется рано или поздно предпочтительней с точки зрения советских интересов. Сказал ли он об этом также и Ворошилову или сообщил только Молотову, или промолчал, это не имеет большого исторического значения.
      С того момента, как Риббентроп предложил эту наживку советскому поверенному в делах в Берлине 2 августа42 (что его чиновниками было сделано еще за неделю до того), все, что нужно было Сталину, - это связать Гитлера обещанием, не просто подписью на пакте о ненападении (такие соглашения не ставились ни во что в межвоенной Европе), но также склонить его заняться именно перекраиванием карты Центральной и Восточной Европы, что подразумевалось в выражении "от Черного моря до Балтийского". С этим германским предложением в обмен на советскую поддержку не могло выдержать сравнения никакое предложение в пределах возможного для английского и французского правительств в условиях 1939 года. По сути дела, оно приравнивалось к шансу для Советского Союза восстановить власть над западными территориями Российской империи, утраченными после первой мировой войны.
      В советских интересах для Сталина было существенно важно не торопиться - это, во всяком случае, диктовалось ему и собственной его осторожностью. Позиция Сталина в переговорах конца июля - начала августа 1939 г. была исключительно сильной. Он мог позволить себе придвигаться к Гитлеру чуть ли не дюйм за дюймом, взвешивая каждый шаг, потому что сейчас в положении просителя был Гитлер; у Гитлера для спешки были важные военные причины - назревание операции "Белый план", между тем Сталин все еще держал в качестве резервной карты военные переговоры с англичанами и французами.
      Три вопроса, поставленных Ворошиловым перед англо-французской миссией 15 августа, все еще лежали на столе без ответа, когда германский посол Ф. Шуленбург, буквально следуя инструкциям Риббентропа (их он прочитал вслух Молотову), предложил, чтобы Риббентроп посетил Москву с целью изложить лично Сталину взгляды Гитлера. Здесь снова говорилось об отсутствии "от Черного моря до Балтийского" каких-либо вопросов, которые не могли бы быть "урегулированы к полному удовлетворению обеих стран". После некоторых колебаний решение было ускорено личным посланием самого Гитлера, просившего Сталина принять его министра иностранных дел не позднее 23 августа: на эту дату Сталин выразил согласие в личном ответе Гитлеру от 21 августа43.
      В ранние часы 24 августа в Кремле был подписан германо-советский пакт о ненападении. Того, что не давалось англичанам и их союзникам французам в течение всего лета, Риббентроп достиг менее чем за 24 часа. Условия германо-советского пакта были ничем не примечательными. Более важное значение имел секретный протокол (оставшийся неизвестным до самого конца войны), которым Центральная и Восточная Европа разделялась на сферы германского и советского влияния44. Этот протокол не вступал в силу до тех пор, пока не началась война, а отчасти потому, что одно из самых существенных его положений - положение, касающееся Польши - было затем видоизменено. Что, однако, должно быть отмечено сразу, это то, что без этого протокола пакт не был бы подписан советской стороной45.
      Около десяти лет спустя, Черчилль в своих мемуарах характеризовал германо-советский пакт как "хладнокровный", но "в тот момент в высокой степени реалистичный": "зловещее известие", которое "обрушилось на мир подобно взрыву"46. Таковым оно и было, для всех, кроме тех немногих, кто держал глаза и уши открытыми со времени Мюнхена. Однако то, чем закончится то лето, точно предвидели некоторые западные наблюдатели, особенно Р. Кулондр, французский посол в Москве в 1938 г., и посол в Берлине ко времени назначения Молотова в 1939 году. Его депеши на Кэ д'Орсэ от 4 октября 1938 г. и 7 мая 1939 г. в которых говорилось о советско-германском разделе Польши, сегодня представляют собой увлекательное чтение47. Государственный департамент также получал в 1939 г. из Москвы доброкачественную информацию. Что же касается английского Министерства иностранных дел, то оно могло лишь скорбеть - в выражениях казенного заключения о смерти, когда все уже кончено, - что ему так и не сообщили о начавшихся переговорах между немцами и русскими, а только это и имело значение48.
      Заключив соглашение с Гитлером в августе 1939 г., Сталин, подобно Чемберлену в 1938 г., обеспечил себе передышку, которая для него продолжалась почти два года. Даже при отсутствии огласки секретного протокола это соглашение, за которым в сентябре последовал германо-советский раздел Польши, привело в ярость правых (оно также привело в смятение японцев). Оно заставило коммунистические и дружественные им партии во всем мире заняться непрестанной идеологической акробатикой, которую они не могли прекратить до июня 1941 года. Демонстрировать такое свое искусство они стремились по двум главным причинам. Во-первых, в мировом коммунистическом движении личный авторитет Сталина был таков, что не мог вызывать сомнений: он должен был быть прав. Во-вторых, большинство правых в Европе не скрывали, что, по их убеждению, как бы ни опасен был Гитлер в других отношениях, он хотя бы может служить "оплотом против большевизма" - выражение, употребленное, например, Галифаксом при начале его обмена мнениями с Гитлером в Берхстесгадене в 1937 году.
      Тем, кто так считал, образ Европы четырех держав - Англии, Франции, Германии и Италии, порожденный Мюнхенским соглашением, приносил облегчение. Кремль же и его зарубежных сторонников это, соответственно, беспокоило: тревожило, кок бы германский фашизм с фактического благословения Чемберлена и Даладье не продолжил свою агрессию в восточном направлении49. Это беспокойство подкреплялось широким обсуждением в месяцы, ближайшие после Мюнхена, будущего Украины. (В 1918 г. Германия подписала мирный договор с сепаратистским украинским правительством, а два года спустя польские войска заняли Киев.) Нетрудно вообразить реакцию Сталина на донесения, подобные тому, которое написал Майский 29 ноября 1938 г. из Лондона после завтрака, данного Г. Вильсоном.
      Одно из соображений, которое на этот раз Вильсон (ближайший советник Чемберлена) изложил Майскому, основываясь на том, что в ближайшем будущем не будет войны с участием Англии и что очередное нападение Гитлера будет направлено "на восток, в сторону Украины"50. В своей речи в марте 1939 г. Сталин ввернул замечание: "Можно подумать, что немцам отдали районы Чехословакии, как цену за обязательство начать войну с Советским Союзом, а немцы отказываются теперь платить по векселю"51. Хотя Риббентроп, как мы теперь знаем, действительно пытался поманить Бека Украиной, но безуспешно - к 1939 г. эта идея лишилась какого-либо смысла, какой она еще могла иметь в последние месяцы 1938 года. А когда, наконец, летом 1939 г. для Сталина настал момент истины, то контраст между проводимой английским правительством (а также французским, хотя в несколько меньшей степени) политикой оттяжек, двусмысленности, и жестами нетерпения по отношению к Советскому Союзу со стороны Гитлера был достаточным, сам по себе, как представлялось из Москвы, чтобы убедить Сталина, какой ему надлежит сделать выбор.
      Что остается необъяснимым, может быть, непостижимым, это до какой степени при всей его осторожности Сталин забыл, что надо опасаться даров данайцев. Вместо этого, подобно Чемберлену после Мюнхена, Сталин поверил Гитлеру на слово. Поза обманутой советской невинности сохранилась на годы. В июне 1941 г. Молотов заметил германскому послу: "Этого мы никак не заслужили"; в выступлении Сталина по радио 3 июля 1941 г. он сказал, объясняя решение Советского правительства заключить пакт о ненападении с Гитлером и Риббентропом, что "ни одно миролюбивое государство не может отказаться от мирного соглашения с соседней державой, если во главе этой державы стоят даже такие изверги и людоеды, как Гитлер и Риббентроп"52.
      Соглашение в Москве было достигнуто в момент, позволявший Гитлеру точно выдержать срок вторжения в Польшу, установленный в директиве, отданной им за пять месяцев до этого. Английское правительство ответило на следующий день подписанием своего долго откладывавшегося договора о союзе с Польшей (Данцигское соглашение было включено в секретный протокол) - первая крупная неудача в непрерывной до того цепи успехов у немцев53. По распоряжениям Гитлера, отданным в последнюю минуту, вторжение было поэтому отложено на пять дней, чтобы выкроить время для головокружительного раунда переговоров между Берлином, Лондоном, Парижем и Варшавой. Эти переговоры продолжались даже после начала вторжения, на рассвете 1 сентября; лишь спустя 48 часов английское правительство, а затем французское объявили войну Германии54.
      В этой финальной спешке ни Черчилль, ни Рузвельт, ни Сталин не играли никакой роли. Сталину и в самом деле пока больше нечего было сказать. Достаточно он сказал в Кремле вечером 23 августа, когда согласно германскому источнику предложил тост за здоровье Гитлера, заметив, что знает, "как сильно немецкий народ любит своего фюрера"55. Если сталинская ремарка прозвучала в тесном кругу за кремлевскими стенами, то Молотов выложил это же с грубой лестью в Верховном Совете СССР, рекомендуя этому органу (в своем выступлении в качестве председателя Совета народных комиссаров) ратифицировать пакт о ненападении. Он заявил, что этот пакт, который он расценил как "веху в развитии Европы" и "поворотный пункт в истории Европы, и не только одной Европы", "блестяще подтвердил" "историческое предсказание", сделанное Сталиным в его докладе на XVIII партийном съезде56.
      Черчилль был приглашен 1 сентября на Даунинг-стрит, 10. Чемберлен предложил ему войти в военный кабинет, на что он согласился. Однако первым лордом Адмиралтейства он был назначен лишь после того, как 3 сентября была объявлена война. Черчилль пережил период политического отлучения. Его неоднократные предупреждения прежних лет подтвердились. Его усилия по формированию Большого Союза были тщетными. Тем не менее, он испытывал, по его словам, "очень сильное ощущение спокойствия... ясности ума"57.
      Для Рузвельта, безусловно, самым значительным усилием, если говорить о международных отношениях, которое он предпринял в течение первой половины 1939 г.58, была его попытка изменить закон о нейтралитете. 18 июля он, наконец, был вынужден признать поражение. "Ладно, капитан, ты не набрал голосов, - писал ему в тот вечер вице-президент Дж. Гарнер. - Только и всего"; и Рузвельт вскоре после этого заявил в печати, что у него "практически не было власти, чтобы направить американские усилия на предотвращение... развязывания воины"59.
      Президент США, однако, несколько раз выступал с обращениями к Гитлеру и Муссолини. В личном послании Гитлеру, переданном по радио 15 апреля 1939 г., ровно через месяц после германской оккупации Праги, ставился вопрос, даст ли фюрер заверения насчет неприменения агрессии по отношению к той или другой из перечисленных примерно 30 стран. Эта скороспелая инициатива дала повод для одной из наиболее впечатляющих за всю карьеру Гитлера речей. Он произнес ее в рейхстаге 28 апреля. Абзац за абзацем послание Рузвельта подвергалось издевательскому комментированию. Под конец этого длинного пассажа Гитлер заметил, что "преобладающие обстоятельства" в США были "такого масштаба", что Рузвельт смог "найти время и досуг", чтобы уделить внимание "мировым проблемам". Далее фюрер продолжал: "Ваши заботы и размышления охватывают поэтому намного более обширную область, чем мои, потому что мой мир, г-н Рузвельт, куда провидение поместило меня и для которого я поэтому обязан работать, к сожалению, значительно меньше - хотя мне он дороже всего другого, потому что сводится к моему народу. Я полагаю, однако, что на этом пути я могу быть наиболее полезен тому, что заботит нас всех, - справедливости, благополучию, прогрессу и миру во всем человеческом сообществе"60.
      Все обращения Рузвельта были в равной мере напрасными. Вскоре после начала войны он, однако, написал следующее письмо Черчиллю. "Именно потому, что Вы и я занимали одинаковые позиции в мировую войну, я хочу, чтобы Вы знали, насколько я рад, что Вы возвратились в Адмиралтейство. Ваши проблемы, как я понимаю, осложнены новыми факторами, но суть дела не очень изменилась. Я хочу, чтобы Вы и премьер-министр знали, что я неизменно буду приветствовать, если Вы будете держать меня лично в курсе относительно всего, о чем Вы желали бы меня поставить в известность"61. Это послание послужило исходной точкой тех необычных взаимоотношений, которые развивались между США и Англией в течение последующих пяти с половиной лет.
      Примечания
      1. "Хрустальная ночь" - еврейский погром в ночь с 9 на 10 ноября 1938 г. в Германии.
      2. Об этом свидетельствует напряженная борьба на промежуточных выборах в Оксфорде, проведенных сразу после Мюнхенского соглашения, где оно было главным вопросом избирательной кампании. Два будущих консервативных премьер-министра, Э. Хит и Г. Макмиллан, на этих выборах поддерживали противника Чемберлена.
      3. О речи Хора и "волне оптимизма" в Англии в начале марта 1939 г. см: Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1. Lnd. 1949, pp. 267 - 268.
      4. Waugh E. Brideshead Revisited. Lnd. 1960, pp. 322 - 323.
      5. Так, почти через пять месяцев после этого важного события "Daily Express" выходила изо дня в день с утверждением на первой полосе: "Ни в этом, ни в следующем году в Европе не будет крупных войн".
      6. Галифаксу 17 марта сообщил о якобы предъявленном его стране ультиматуме румынский посланник в Лондоне В. Тиля. - DBFP. 3rd Series. Vol. 4. Doc. 389.
      7. Текст этой декларации см. там же, документ N 582. Более раннее заявление Чемберлена в палате общин и его бирмингемскую речь см.: Churchill W. S. Op. - cit. Vol. 1, pp. 268 - 270.
      8. "Видит Бог, нам ничего другого не остается". - Ibid., pp. 270, 293.
      9. Nuremberg Documents, C - 120.
      10. Churchill W. S. Op. cit. Vol. 1, p. 293.
      11. CAB 54/45, COS 843, European Appreciation for 1939 - 1940; CAB 53/47, COS 872 (Jp), February, April 1939.
      12. Личные воспоминания автора.
      13. Турция была добавлена три дня спустя Литвиновым, сообщившим, что 18 марта эта страна не была упомянута случайно (СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. М. 1971, док. 170).
      14. Советское предложение от 18 марта см.: там же, N 162; английское контрпредложение от 20 марта см.: DBFP. 3rd Series. Vol. 4, doc. 446; советский ответ на него: СССР в борьбе за мир, док. N 178; свидетельства о скептицизме советской стороны: там же, док. NN 170 и 171.
      15. CAB 29/160, 12th meeting, 26.IV.1939.
      16. Еще в октябре 1938 г. Риббентроп запросил Бека относительно возвращения рейху свободного города Данцига, который, по условиям Версальского договора, был связан с Польшей так называемым Польским коридором - полоской территории, отделявшей остальную Германию от Восточной Пруссии. В ходе его визита в Варшаву в январе 1939 г. Бек ответил отказом. С конца марта 1939 г. (после аннексии Германией Клайпеды) германский запрос превратился в требование, а затем все более стал звучать как ультиматум.
      17. Польский посол разъяснял этот пункт английскому МИД еще 24 марта (DBFP. 3rd Series. Vol. 4. Doc. 518), и это было убедительно обосновано польским министром иностранных дел, когда он прибыл в Лондон (см. ibid. Vol. 5. Doc. 1. запись беседы Бека с Галифаксом 4 апреля, откуда взяты цитируемые слова).
      18. 345, H. C. Debs. Col. 2415, 31.III.1939.
      19. Основные советские документы, относящиеся к этому эпизоду, см. СССР в борьбе за мир, с. 284 ел. Советское описание разговора Майского с Галифаксом (док. 200) не согласуется с английской записью (DBFP. 3rd Series. Vol. 4. Doc. 589) даже в отношении времени дня, когда он происходил, по Майскому, в 13 часов. Оба ряда документов сходятся, однако, в том, что холодный ветер подул из Кремля после того, как Чемберлен высказался 31 марта, не проконсультировавшись предварительно с Москвой (см.: СССР в борьбе за мир, док. 203; донесение английского посла о его интервью с Литвиновым - DBFP. 3rd Series. Vol. 4. Doc. 597).
      20. Английская запись бесед Бека в Лондоне в первую неделю апреля (см. DBFP. 3rd Series. Vol. 5) показывает его оторванность от реальности, хотя, может быть, именно поэтому он являлся с 1932 г. польским министром иностранных дел.
      21. См., напр., Churchill W. S. Op. cit. Vol. 1, pp. 290ff.
      22. Письмо Чемберлена от 21.V.1939 его сестре Иде (N C18(1) 1100) и CAB 23/100,38/39, 19.VII.1939. То и другое цит. по: Prazmovska A. Britain, Poland and the Eastern Front, 1939. Cambridge. 1987. Это исследование показывает, что глубина взаимного непонимания между Англией и Польшей в эти месяцы была немногим меньше, чем между английским и Советским правительствами.
      23. DBFP. 3rd Series. Vol. 5. Doc. 52.
      24. 16 августа 1939 г. начальники штабов утверждали, что без эффективной советской помощи в воздухе и на земле "было бы меньше шансов на появление в конце ее [войны] Польши или Румынии в качестве независимых государств, сколько-нибудь похожих на свой первоначальный облик" (CAB 54/11, DCOS 179, 16.VIII.1939).
      25. Правда, 11.III.1939; DBFP. 3rd Series. Vol. 4. Doc. 452.
      26. DBFP. 3rd Series. Vol. 5. Doc. 421, сообщение посла Англии в СССР Сидсао "довольно мучительном" собеседовании с Молотовым, который со своей стороны излагает его в своем отчете (СССР в борьбе за мир, док. 278).
      27. DBFP. 3rd Series. Vol. 4. Doc. 533.
      28. GD. D.VI.NOS21 (215), 5, 332.
      29. В противоположность последующему военному этапу переговоров, после прибытия английской и французской военных миссий в Москву в августе 1939 года.
      30. Ведущая роль в переговорах принадлежала англичанам, но каждый последующий шаг Форин оффис и Кэ д'Орсэ приходилось согласовывать друг с другом.
      31. Иногда в прямом смысле. По крайней мере, однажды Молотов принял двух послов, не поднявшись из-за стола. Поскольку же он находился на некотором возвышении, послы обращались к нему снизу вверх.
      32. Уильям Стрэнг (после войны он стал шефом английской зарубежной службы) в письме Орму Сардженту, заместителю помощника секретаря в Министерстве иностранных дел, 20.VII.1939 (см. DBFP. 3rd Series. Vol. 5. Doc. 376. Этот том содержит английские материалы как о "стрэнговском этапе" англо-советских политических переговоров, так и о переходе к военному этапу, включая инструкции английской миссии - прил. V).
      33. Правда, 29.VI.1939.
      34. DBFP. 3rd Series. Vol. 5. Doc. 281.
      35. Ibid. Doc. 357, 473.
      36. Этими воспоминаниями о Драксе, или, если полностью назвать его имя, достопочтенном сэре Реджинальде Э. Р. Планкет-Эрнл-Эрль Драксе, я обязан контрадмиралу сэру Эдмунду Ирвингу, который служил под командованием Дракса гардемарином в 1929 - 1930 годах.
      37. Английские материалы об англо-франко-советских военных переговорах имеются в DBFP. 3rd Series. Vol. 7, прил. П. Советские материалы - в кн.: СССР в борьбе за мир, с. 543сл. Параграф "не спешить" (п. 8) - в инструкциях английской миссии, прим. 32.
      38. DBFP. 3rd Series. Vol. 7, p. 573.
      39. Сиполс В. Я. Внешняя политика Советского Союза, 1936 - 1939 гг. М. 1987, с. 321; Read A., Fisher D. The Deadle Embrace: Hitler, Stalin and the Nazi-Soviet Pact, 1939 - 1941. N. Y. 1988. Данные для датировки окончательного решения Сталина, указанные во второй из этих книг, однако, чисто косвенного характера (см. р. 218).
      40. Формально враждебные действия между СССР и Японией были прекращены соглашением, заключенным 15 сентября 1939 года.
      41. Помимо усилий Невиля Гендерсона по примирению в берлинском посольстве главным объектом англо-германской дискуссии в течение этих последних недель были переговоры Вольтата и Далеруса. На крайний случай существовал даже замысел полета Геринга в Англию.
      42. GD.D.VI. Nos. 883 - 884. Предложение было сделано на неделю раньше, во время обеда в берлинском ресторане (Ibid., 847; Read A., Fisher D. Op. cit., pp. 121 - 122).
      43. GD.D.VH, 56, 142, 459.
      44. И договор и секретный протокол см.: Ibid. NOS. 228 - 229.
      45. В советской статье о германо-советском пакте, напечатанной в августе 1988 г., говорилось о том, что "большинство этих материалов все еще недоступно для исследователей". В ней оценивается как совершенно непонятное заключение германо-советского договора о дружбе и границе в сентябре 1939 г. (Якушевский А. С. Советско- германский договор о ненападении: взгляд через годы. - Вопросы истории КПСС, 1988, N 8). Текст секретного протокола к договору от 23 августа 1939 г. был тогда же опубликован в печати прибалтийских республик (см. также: Вопросы истории, 1989, N 6, с. 20. - Ред.).
      46. Churchill W. S. Op. cit Vol. 1, p. 307.
      47. Депеша Кулондра от 4 октября 1938 г. сжато изложена в его книге "De Staline a Hitler: Souvenirs de deux Ambassades 1936 - 1939". P. 1950, pp. 165 - 168. Его депеша от 7 мая 1939 г. имеется в кн.: Le Livre Jaune Francais. Documents Diplomatiques 1938 - 1939. Ministere des Affairs Etrangeres. P. 1939, pp. 153ff.
      48. Даже телеграмма из вашингтонского посольства в Форин оффис, излагающая предупреждение Государственного департамента о надвигающейся угрозе германо- советского пакта, задержанная просоветским "кротом" в управлении связи министерства, достигла центральной его канцелярии через 4 дня после ее отправки (там же, р. 427). Я благодарен К. Эндрю за возможность сослаться на его "Secret Service: the Making of the British Intelligence Community" (Lnd. 1985. p. 426), где процитирована запись О. Сарджента от 3 сентября 1939 г. (FO 371/23686, N 4146). Его книга указывает на несостоятельность источников информации английской разведки в 1939 году.
      49. СССР в борьбе за мир, с. 5.
      50. Там же, док. N 56; ср. DVPS. Vol. 21. Doc. 474.
      51. СССР в борьбе за мир, с. 7.
      52. См. Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М. 1950, с И Реплика Молотова пит. по: Hilger J., Mayer A. J. The Incompatible Allies: Jerman-Soviet Relations, 1918 - 1941. N. Y. 1953, p. 336.
      53. Анита Празмовска объясняет эту проволочку (англо-польское финансовое соглашение было, наконец, подписано еще позднее - после начала вторжения в Польшу) в цитированной выше книге (см. сн. 22). В приложении N 4 в этой книге приведен текст политического соглашения от 25 августа 1939 г., включая секретный протокол.
      54. Свое огорчение Чемберлен и Галифакс не пытались скрыть. В конечном счете, им приходилось либо направить Гитлеру ультиматум, либо оказаться перед лицом взбунтовавшегося парламента, где 2 сентября произошла бурная сцена.
      55. GD. D.VII, N 213.
      56. Правда, 1.IX.1939.
      57. Churchill W. S. Op. cit. Vol. 1, p. 320.
      58. На этот период, однако, приходится государственный визит в США короля Георга VI - первый такой визит английского монарха, благополучно проведенный в июне 1939 года. В противовес этому неудачным было назначение Рузвельтом Дж. Кеннеди послом в Лондоне; на этом посту он был заменен лишь в 1941 году. К счастью, мрачные донесения Кеннеди в Вашингтон относительно воли Британии к борьбе не оправдались, и в дальнейшем получили перевес донесения Э. Мурроу, последние были в США известны более широко (в придачу к тому, Кеннеди был антисемит). И к началу 1941 г. Рузвельт вынужден был просить Гопкинса во время его приезда в Лондон расследовать свое заявление, что Кеннеди нажил полмиллиона долларов или даже фунтов посредством финансовых спекуляций, проведенных во время чехословацкого кризиса (см.: Hopkins Papers. FDR Library, Box 301, Sherwood Collection).
      59. Цит. по: Dallek R. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy, 1932 - 1945. Oxford. 1979 - 1981, p. 192.
      60. Цит. по: Bullock A. Hitler: a Study in Tyranny. Lnd. 1964, pp. 503 - 504. Текст обращения Рузвельта от 15 апреля (оно, несомненно, было предназначено прежде всего для внутреннего употребления) см.: DBFP. 3rd Series. Vol. 5. Doc. 180; РРА, 1939, pp. 201 - 215.
      61. Kimball. Vol. 1. R-1x.