5 сообщений в этой теме

В Ликино-Дулево видел интересную вазу. Ее в 1948 г. создал специально приехавший в Ликино-Дулево грузинский керамист, который готовил дипломную работу на тему "Жизнь Сталина".

Он сделал там 2 вазы, одну увез с собой, другая осталась на заводе. Это была обычная практика - все серьезные изделия, имеющие художественную ценность, делались не менее, чем в 2 экземплярах.

Собственно, это ваза не подарок Сталину, но просто работа к юбилею Сталина. На каждом медальоне - сцена из жизни Сталина:

1) Сталин с матерью в детстве:

P80310-141120.thumb.jpg.32449fa7a82fb1af 

2) Сталин в семинарии:

P80310-141113.thumb.jpg.a3fd7552fcf80128

3) Сталин печатает подпольную газету (макет дома, где печатали газету, есть в Гори):

P80310-141104.thumb.jpg.230117bee0801208

4) Сталин и Ленин (Сталин пока на втором плане):

P80310-141056.thumb.jpg.98798a2618d8da19

5) Сталин и Берия:

P80310-141051.thumb.jpg.ad437ad70d59555a

6) Сталин и Молотов:

P80310-141042.thumb.jpg.0a57ef4c00374888

Почему художник выбрал именно Берию и Молотова - уже не узнать. Фамилию керамиста забыл. Как-то на "Б". Где сейчас второй экземпляр - неизвестно. В музее в Гори этой вазы нет. Думаю, ее вообще немногие видели. Т.ч. в Ликино-Дулево находится уникальный памятник советского искусства.

2 пользователям понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах


ваза красивая но без портретов  в чиста эстетическом плане она выглядела бы  ваше шыкарно 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Не знаю. Без портретов - это обычное ДПИ. А так - памятник эпохи.

У тебя фото из Гори сохранились?

Если будет время, я выложу, что найдется у меня.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

я в жизни видел вазы в основном хрустальные так что такая ваза и без портретов произвело бы впечатление))) нет к сожалению не догадался пофоткать. все что осталась исключительно в памяти. 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Ну, я думаю, будет интересно выложить вообще все, что дарили Сталину - независимо от того, где это находится.

Мне говорили, что шашка, которую сделали для Сталина на его юбилей (1949) хранится сейчас в одной частной коллекции в Москве.

А та, что в Гори - это его шашка времен Гражданской войны.

1 пользователю понравилось это

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас

  • Похожие публикации

    • Воронцов В. Б. США и Корея: предыстория американской агрессии
      Автор: Saygo
      Воронцов В. Б. США и Корея: предыстория американской агрессии // Вопросы истории. - 1970. - № 12. - С. 126-143.
      На страницах зарубежной периодики и специальной литературы постепенно появляется все больше материалов, касающихся разных сторон предыстории войны 1950 - 1953 гг. в Корее. Ответственность за ее начало буржуазные авторы пытаются возложить, как правило, на КНДР или даже на СССР. Однако чем дальше, тем больше выявляется истинная подоплека тогдашних событий, состоявшая в усилиях, которые приложила американская и южнокорейская реакция для того, чтобы спровоцировать войну против КНДР. Корни этой безрассудной политики уходят в предшествовавшие войне годы, а одним из ее апологетов является Роберт Оливер.
      В беседе с автором данных строк во время проходившего в Москве конгресса востоковедов американский историк-международник проф. Уайт упомянул с оттенком некоторого пренебрежения о Роберте Оливере, который пытался обрести славу в области науки, стать признанным специалистом по Корее, но снискал себе скандальную известность на ниве пропаганды антисоветизма и антикоммунизма. Может быть, и некоторые другие респектабельные представители американского ученого мира не принимают всерьез этого господина? Не значит ли это, что и нам целесообразно просто не обращать внимания на его "творчество"? Возможно, что и так, если бы, во-первых, не те легенды, создателем коих явился пропагандист южнокорейской реакции Р. Оливер. Эти легенды перекочевывают со страниц многочисленных книг и статей Р. Оливера в другие издания; им нашлось место в пухлых томах вестника конгресса США, в официальных документах Белого дома. Во-вторых, заслуживает внимания самая личность Оливера. Его положение близкого и давнего друга бывшего южнокорейского президента Ли Сын Мана, доверенного советника проамерикански настроенных кругов корейской эмиграции, а затем советника в лисынмановском правительстве позволяло создать ему видимость хорошо осведомленного в корейских делах автора.
      Деятельность Оливера имела и меркантильную основу. "В Америке я совместно с Гудфелоу (офицер американской разведки. - В. В.), Оливером и другими моими друзьями, - заявил на одной из пресс-конференций Ли Сын Ман, - организовал корейско- американскую компанию. Эта компания заинтересована в одном из двух самых больших рудников на Востоке, а именно в Вонсанских приисках, а также в закупке в Корее шелкового сырья. Данная компания претендует на монопольное право по вложению капиталов в Корею. В будущем, когда возникнет корейское правительство, этой компании, при согласии США, предоставят право на торговлю между Кореей и Америкой"1. Когда в 1947 г. Р. Оливер возглавил вашингтонское бюро "Корейской тихоокеанской прессы" и стал редактором ежемесячного журнала "Корейское обозрение", перед ним открылись новые возможности. Именно тогда стали появляться различного рода легенды и ложные утверждения. "Почему война пришла в Корею?"2 - так назвал Роберт Оливер свою очередную книгу, посвященную событиям 1950 г. и призванную, каких бы тяжких усилий это ни требовало, оправдать дальневосточную политику США.
      Так почему же пришла война в Корею? Всему виной, ответил на этот вопрос американский друг Ли Сын Мана, "агрессивная политика" Советского Союза, которая, согласно его утверждениям, еще в годы второй мировой войны представляла якобы угрозу для Кореи. Для "доказательства" Р. Оливер приводил в своей книге различного рода измышления, кочевавшие по страницам американской прессы тех лет и приписывавшие Советскому Союзу "экспансионистские устремления"3. Так постепенно, общими усилиями политических интриганов из стана проамерикански настроенных кругов южнокорейской правящей элиты и их друзей в США, в угоду прямой антикоммунистической пропаганде получила хождение в буржуазной литературе версия, использованная далее для извращения истинных причин войны 1950 - 1953 гг. в Корее и попыток замаскировать роль американской агрессии.
      В канун и в период второй мировой войны, когда корейские трудящиеся, руководимые коммунистами, стали создавать отряды для партизанской борьбы с японскими захватчиками, действовало патриотическое, антиимпериалистическое общество Чогук Еванбокхе. Оно определило в качестве своей первостепенной задачи создание Корейского независимого демократического государства. Не одну карательную операцию провела японская военщина против корейских революционеров, но ее усилия пропали даром. В боях с японцами мужали кадры отважных борцов, проходили трудную боевую школу тысячи корейских патриотов.
      Ли Сын Ман в то сложное для корейского народа время тоже проходил специальную школу, обивая пороги госдепартамента США, осваивая тонкости политического жульничества и овладевая лоббистскими навыками. Окончательно поселившись в США еще в 1912 г., он начинает сколачивать костяк будущей группировки преданных ему людей из среды корейской буржуазной эмиграции в США и в гоминьдановском Китае. В 1919 г. в Шанхае создается "Временное правительство Кореи", с которым связывает свою судьбу большая часть представителей корейской буржуазной эмиграции. Примкнул к нему в корыстных целях как "представитель" корейцев, живущих в США, и Ли Сын Ман. Шанхайское (а после переезда - Чунцинское) "правительство Кореи", имея разношерстный в социальном и политическом отношении состав, ограничивало свои функции в основном сферой дипломатии и верхушечно-политических контактов. Молчаливое одобрение Соединенными Штатами японской аннексии Кореи обрекало бежавших из Кореи буржуазных эмигрантов на жалкое существование и фактически сводило на нет их пропагандистскую деятельность.
      Нападение японцев на флот США в Пёрл-Харборе 7 декабря 1941 г. развязало руки корейской буржуазной эмиграции в США. Спустя четыре дня Ли Сын Ман обратился к корейцам с прокламацией, в которой, между прочим, писал: "Ваше правительство, Временное правительство Кореи, из своего штаба в Чунцине официально объявило войну Японии 11 декабря". Это признание само по себе явилось доказательством проамериканской ориентации "Временного правительства", следовавшего до Пёрл-Харбора тоже линии США в отношении Японии. Теперь, однако, корейской эмиграции, находившейся в США, пришлось сначала повести затяжную, с использованием в основном эпистолярной формы оружия, борьбу с госдепартаментскими чиновниками. Последние оставались равнодушными к просьбам корейской эмиграции. Холод, с каким они встречались, не был случайным и объяснялся отнюдь не субъективными факторами. Идеи корейской эмиграции оказались, по мнению американских политиков, в противоречии с "большой дипломатией" США. Чанкайшистскому правительству, которое проявляло явно повышенный интерес к Корее и контролировало в тот момент действия Ли Сын Мана, в ответ на просьбы признать "Временное правительство Кореи" было заявлено категорическое "нет". Помощник государственного секретаря Берле разъяснил китайскому послу в начале 1942 г., что признание невозможно, ибо такого рода шаг мог бы привести к усилению требований идентичных группировок, выступавших от имени других стран4. Но более всего выводило Ли Сын Мана из равновесия другое: он не мог без раздражения слышать от некоторых чиновников ссылки на необходимость согласовывать такие акты с военным союзником - СССР5 и обвинял деятелей госдепартамента в "коммунизме" и "оппортунизме". Д-р Ли, однако, не оставил своих попыток. Он пишет письмо провокационного содержания Ф. Д. Рузвельту: "Начиная с Пёрл-Харбора, в течение полутора лет, мы просили государственный департамент признать Временное правительство Кореи - старейшее правительство в эмиграции... Сейчас у нас есть информация, подтверждающая цели России, стремящейся установить свой контроль в Корее"6.
      Весь мир жил в то время надеждами на спасение от фашистской опасности, и эти надежды связывались прежде всего с победами Красной Армии. После сражения у стен Сталинграда авторитет Советского Союза на мировой арене резко возрос. Именно это и приводило в ярость реакцию. Противники реализма во внешней политике готовы были использовать любые фальшивки, лишь бы опорочить благородные идеи антифашистской коалиции. Желтая пресса Херста, Паттерсона, Маккормика немало трубила о "притязаниях" Советского Союза на страны, которые предполагалось освободить от ига германо-итальянского фашизма, японского милитаризма и их союзников. Нашлись и в США силы, готовые использовать Ли Сын Мана с его идеями. Они создавали лидеру корейской реакционной эмиграции рекламу, предоставляли ему и его.сообщникам трибуну. Ли Сын Ман поднимался на волне антисоветских устремлений американской реакции и, в свою очередь, оправдывал надежды последней. Он решил открыто апеллировать к американскому общественному мнению. "В настоящее время, - говорил д-р Ли, выступая в июле 1943 г. в Вашингтоне, - мы располагаем сведениями, указывающими на то, что СССР намерен установить в Корее Советскую республику"7. Подобного рода клевета именовалась лисынмановцами не иначе, как "неопровержимые факты", основанные на информации из "достоверных источников". Однако попытки воздействовать на президента Ф. Рузвельта с целью добиться признания "Временного правительства Кореи" путем настойчивых напоминаний о "русской опасности" не имели в то время успеха. Сама жизнь принуждала американских политиков оставлять без особого внимания домогательства лисынмановцев, ибо, во-первых, в Вашингтоне должны были считаться с деятельностью государств, входивших в антифашистскую коалицию, и не принимать односторонних решений, а во-вторых, там боялись, что признание "Временного правительства Кореи" явилось бы признанием, пусть даже в декларативной форме, права колониальной Кореи на независимость. А это, в свою очередь, не соответствовало общеклассовым интересам западных правящих кругов, связанных, с судьбами колониальных империй.

      Ли Сын Ман


      Церемония инаугурации

      Демонстрация протестов против политики Ли Сын Мана

      Джон Рид Ходж

      Ли Сын Ман и Чан Кай-ши

      Ли Сын Ман и Дуглас Макартур

      Ли Сын Ман и Ральф А. Ости
      Принятое США, Англией и Китаем решение по Корее от 1943 г. (опубликовано 1 декабря) предполагало признание независимости Кореи после войны "в должное время". В печати высказывались различные догадки и предположения относительно последней оговорки. Ли Сын Ман усмотрел для себя главную опасность в такого рода формулировке не в том, что в документе отсутствовало конкретное упоминание срока, в течение которого Корея обретет статут самостоятельного государства, а в возможном усилении влияния Советского Союза на послевоенное решение корейской проблемы. Поэтому резко возросла антисоветская направленность его пропаганды. Эта сторона деятельности Ли Сын Мана возымела новый успех среди экстремистских, настроенных в антисоветском духе кругов США. Она импонировала и американской разведке. Сотрудники Управления стратегической службы (УСС) возлагали надежды на Ли и его окружение, и, как показало будущее, они не ошиблись в своих расчетах. Ли Сын Ман со своими коллегами подготовил для американской разведки точные материалы о корейской эмиграции, ее лидерах и их планах послевоенного правления в Корее. Чем ближе был конец второй мировой войны, тем ценнее казались УСС усилия Ли Сын Мана. Результатом сотрудничества Ли с разведкой явилось издание в 1943 г. книги "Корея и война на Тихом океане". Первоначально корейские эмигранты представили этот материал в качестве доклада для УСС. Там отмечалось, в частности, что "в советской дальневосточной армии имеются две корейские дивизии...". Этот очередной выпад, предпринятый в расчете сыграть на антисоветских настроениях, возмутил некоторых американских специалистов- корееведов: "Численность корейского населения в Советском Союзе - около 200 тыс. человек; держать 50 тыс. корейцев под ружьем - явно не реальное дело; никакой правды нет и в том, будто в Советской Армии имеются две корейские дивизии"8. Зато реакционные круги не замедлили отметить усилия Ли и компании. Атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки не стала, вопреки надеждам американской реакции, решающим моментом, определившим безоговорочную капитуляцию Японии. Японское правительство возлагало свои надежды на создание мощного оборонительного кулака на территории Китая и Кореи. С января 1945 г. осуществлялись планы подготовки позиций для "обороны азиатского материка", причем основное внимание обращалось на Северо-Восточный Китай и Корею, где сосредоточивались наиболее крупные группировки японских войск9. "Северный Китай, Маньчжоу-Го, Корея с их тяжелой индустрией, - подтверждали представители японского командования, - имеют огромное значение для продолжения войны и являются основным стержнем, где императорская армия выиграет победу"10. Вступление Советского Союза в военные действия на Дальнем Востоке и разгром Квантунской армии решили исход второй мировой войны и на этом ее театре. Огромная заслуга Советских Вооруженных Сил в том, в частности, и состоит, что он" оказали прямую практическую помощь китайскому и корейскому народам в борьбе за независимость и свободу.
      Корейские трудящиеся, вдохновленные избавлением от японского ига, объединялись в широком, массовом движении за создание суверенного демократического государства. Под руководством вышедших из подполья коммунистов создавались народные комитеты - выразители воли трудящегося народа Кореи; возникали различные политические партии, общественные организации, профсоюзы. Командующий американскими вооруженными силами на Дальнем Востоке Макартур, действовавший в согласии с новым японским правительственным кабинетом, немало сделал для того, чтобы сохранить в Южной Корее японскую колониальную администрацию до появления на корейской территории американских оккупационных войск. Глава американской военной администрации заявил о своем намерении управлять страной с помощью японских чиновников, в том числе генерал-губернатора Абэ Нобуюки. Воззвания Макартура от 7 сентября 1945 г. (N 1 и N 2), сброшенные с самолетов на территории Южной Кореи, объявляли о необходимости сохранения до определенного времени японского колониального аппарата и& предусматривали право применять любое наказание за какое-либо выступление против американских вооруженных сил. "Военное губернаторство предполагает не осуществлять серьезных изменений в системе гражданского правления, установленного японцами", - говорилось в докладе о Корее, представленном из штаба Макартура в октябре 1945 года11.
      16 октября 1945 г. в аэропорту Кимпхо, что в 15 милях от Сеула, приземлился американский транспортный самолет. По трапу, стараясь произвести впечатление на окружающих и пытаясь придать всему своему виду личину степенности и бодрости, сходил находившийся уже в годах человек. Ли Сын Ман, проживший в США 35 лет, снова ступил на корейскую землю. Командующий вооруженными силами США на Дальнем Востоке генерал Макартур проявил личную заинтересованность в возвращении д-ра Ли, одобрил его планы и предоставил в его распоряжение самолет. Теперь Ли, обратившись к присутствовавшим, как отмечали очевидцы, на "гавайском диалекте корейского жаргона", предупредил встречавших, будто он вернулся в Корею как "частное лицо". Командующий вооруженными силами США в Южной Корее генерал Ходж спешно организовал перед зданием сеульского Капитолия митинг в честь прибывшего "скитальца". Не успели отгреметь хвалебные речи, как "частное лицо" приступило к лихорадочной деятельности, в которой неразрывно сочетались его личные интересы с пожеланиями ведущих политических группировок США и корейской реакции.
      Появление Ли в Южной Корее сопровождалось заявлением госдепартамента.. Представители прессы узнали, что военная администрация в Южной Корее начала привлекать корейцев "в соответствии с их способностями" в качестве советников по вопросам внутреннего положения страны12. Это казавшееся тогда не особенно примечательным событие положило начало демагогическим рассуждениям американской пропаганды об "особой освободительной миссии" США, чьи войска явились в Корею исключительно для того, чтобы помочь "не подготовленному" к независимости народу усвоить и осуществить на практике лучший образец демократии - американский. К прибытию д-ра Ли в Сеул корейцы могли убедиться, насколько далеки эти рассуждения о демократии от истинного положения дел. Оккупационные силы уже проделали солидную работу по подавлению в стране демократического движения. Были разогнаны народные комитеты (они создавались после освобождения по всей Корее). Американская администрация, используя аппарат японской полиции, пыталась создать атмосферу нетерпимости вокруг прогрессивно настроенных деятелей. На честных демократов обрушилась волна репрессий. Вышедший как раз в день прибытия Ли в Корею очередной номер "New York Post" сообщил о переполненных тюрьмах Южной Кореи. В результате "необъявленной войны правых кругов и полиции против левых элементов", говорилось в газете, в 18 тюрьмах и 5 лагерях оказалось до 20 тыс. заключенных. В сентябре генерал Ходж закрыл три газеты левого толка и арестовал многих руководителей компартии13. Одни репрессии, конечно, не могли гарантировать реакционно-политическую стабильность. Необходима была, как считали в Вашингтоне, мобилизация сил, имевших в Корее социальную опору и дружественных к США. В этих целях американская администрация предоставила своему протеже все возможности для проявления способностей.
      Спустя неделю после прибытия в Сеул на собрании, где присутствовало до 2 тыс. представителей различных политических группировок, Ли Сын Ман взял председательский молоток в свои руки. Через два дня начал действовать Центральный комитет Общества скорейшего достижения независимости, объединивший осколки различных политических фракций буржуазии, чиновников и помещиков, бежавших с Севера и затаивших ненависть к борцам за новую Корею. Во главе этой организации тоже встал Ли Сын Ман. Начало своей деятельности в качестве главы Общества Ли отметил фразой: "Я возьму на себя руководство Обществом и поставлю его только на демократический базис". Расшифровывая далее значение термина "демократия", он заявил: "Назначу всех других официальных лиц"14. На первых порах комитет сумел, хотя и временно, объединить правые политические партии. От его имени последовал призыв к "Временному правительству Кореи" немедленно прибыть из Китая на родину15. Ли, опираясь на военную администрацию, тщательно просеивал прибывавших в Корею репатриантов. К этому делу приложила свою руку и ФБР. Американская охранка придирчиво относилась к выбору лиц из среды корейской эмиграции, направлявшихся домой. Особенно тщательной обработке подвергались корейцы, хотя бы однажды выступившие против Ли Сын Мана.
      В то же время тяжелые американские транспортные самолеты доставляли в Корею единомышленников Ли. 4 ноября 1945 г. из США прибыла группа корейцев, именовавших себя представителями "Временного правительства Кореи" в США. На следующий день более 30 лидеров того же "правительства", выслушав назидательную речь Чан Кайши, тоже направились в Сеул. Все они, отмечалось в официозной печати США, являлись "носителями демократических идеалов". Впрочем, США сразу же стали опираться на состоятельных корейцев, в основном на тех, кто говорил по-английски или по-японски, как признавали это сами американцы16. 23 ноября прибыл в Сеул глава "Временного правительства Кореи" Ким Ку. Многие годы он провел в Китае, прославил себя организацией и осуществлением ряда покушений на крупных японских сановников, снискал известность террориста и борца с японскими колонизаторами. После возвращения Ким Ку решил попытаться объединить на националистической основе силы корейцев, выступавших против японского ига...
      Московское совещание представителей СССР, Англии и США (декабрь 1945 г.) приняло согласованные решения о будущем Корейского государства, которые предусматривали, в частности, опеку ведущих держав, осуществляемую через Временное правительство Кореи. Итак, прежде всего - создание общекорейского Временного демократического правительства; затем с участием этого правительства - разработка совместной Советско-американской комиссией мер по осуществлению опеки ради создания единого и независимого Корейского государства. Таковы были союзнические решения. Такова была дань США общедемократическим, миролюбивым настроениям во всем мире. Корейская проблема, как и многие другие проблемы большого международного значения, казалось, должна была быть разрешена в духе освободительных идей времени, овладевших народами мира после великих побед Советской Армии над силами фашизма.
      Но московские решения стали водоразделом, размежевавшим политические силы в Корее. "Демократическая палата", объединившая усилиями Ли и его сторонников реакционные силы, возглавила борьбу с московскими решениями. Противники декабрьской встречи в Москве преследовали различные цели. Одни, группировавшиеся вокруг Ким Ку, пытались устранить все препятствия к признанию бывшего чунцинского "правительства Кореи"17. Другие, опасавшиеся за судьбу своих состояний, еще в годы японского господства делали ставку на Ли Сын Мана. Лисынмановская реакция вновь вытащила на свет старые фальшивки с целью дискредитировать политику Советского Союза и московские решения по Корее. В то время некоторые акции американской администрации в Корее еще предпринимались под влиянием напора прогрессивных сил. В Вашингтоне отдавали себе отчет в том, что без Советского Союза невозможно решать проблему Кореи, а потому стремились ограничить участие советской стороны рамками дискуссий в Советско-американской комиссии, а тем временем за кулисами провоцировали к действиям лисынмановцев. Реакция двинулась в наступление. Консерваторы различных мастей, завладевшие южнокорейской прессой, прежде всего попытались внушить общественному мнению Кореи мысль о том, будто опека установлена по требованию Советского Союза, а Москва, дескать, ждет не дождется часа, когда ей удастся "захватить Корейский полуостров". Далее антисоветские пропагандисты сознательно бередили не зажившие еще раны, ставя знак равенства между опекой и японским мандатом. Мимо такой фальши советская сторона, естественно, пройти не могла. Заявление главы Советской делегации в Советско- американской комиссии генерал-полковника Т. Ф. Штыкова в сентябре 1947 г. явилось для Ходжа неожиданным сюрпризом и повергло его в состояние растерянности. Из этого заявления корейцы узнали всю правду, а она состояла в том, что приоритет в предложениях об опеке принадлежал не СССР, а США и что последние в своем проекте даже не предусматривали создания корейского правительства. Только благодаря настойчивости советской стороны был сокращен срок предложенного США подготовительного периода (опеки) и принято решение о создании Временного Корейского демократического правительства, с участием которого предполагалось достичь установления государственной независимости страны18. Ходж, отдавая себе отчет в том, какие последствия будет иметь для престижа США разоблачение фальшивок, сфабрикованных "друзьями" США в лице представителей "Демократической палаты", впал в ажиотацию и атаковал госдепартамент: он обратился за поддержкой к дипломатам и умолял как-нибудь нейтрализовать эффект советского заявления.
      Госдепартамент в ответ на тревожные призывы Ходжа сообщил, что опека рассматривалась в США как средство для ограждения Кореи от влияния Советского Союза19. Это сообщение, впрочем, не отражало даже приближенно подлинного положения дел. Имелись рекомендации госдепартамента президенту США еще от периода второй мировой войны, где настаивалось на осуществлении в послевоенной Корее именно опеки, причем "представительство иных государств, - отмечалось там, - не должно быть столь значительным, чтобы оно могло нанести вред американскому участию в оккупации"20. Ходж, оставшись без аргументов и не зная, что ему следует предпринять, направил Макартуру послание с жалобой на слабое руководство со стороны Вашингтона. Ведь заявление Штыкова, писал он, открывало глаза всем, питавшим иллюзии относительно линии американцев, и корейцы приходили к выводу, что США - предатели. Ходж предлагал себя, если это принесет пользу престижу США, на роль "козла отпущения", полагая, что его отставка спасет положение. А в случае продолжения своей деятельности в Корее он настаивал на предоставлении другой информации об американской политике.
      Тем временем, пока Ходж проклинал дипломатов, американские монополии прибирали к рукам экономику Южной Кореи. Перед освобождением 91% всех капиталовложений в корейской экономике принадлежал японским колонизаторам (в промышленности - 94%, в банковском деле - 99%). После оккупации Юга Кореи США контролировали 24 отрасли промышленности (80% всей южнокорейской экономики)21. Особенно торопился Ли Сын Ман. Он подписывал одно за другим соглашения, благодаря которым золотые рудники и угольные шахты переходили в руки заокеанских дельцов. Американский капитал доминировал или полностью овладевал собственностью в компаниях "Грэйт электрик Ко", "Грэйт Кореа Ойл танкер Ко", "Фар Истерн Импорт энд Экспорт Ко" и во многих других. Монополии США получили безраздельное право определять цену угля и нефти, экспортировать и распределять эти виды сырья. Так американская идея о системе опеки обретала ту материальную базу, ради которой она возникла.
      26 сентября 1947 г. Советская делегация на заседании совместной Советско-американской комиссии по Корее предложила вывести в начале 1948 г. советские и американские войска с территории всей страны и предоставить корейскому народу возможность самому решать свои дела22. Это предложение СССР явилось полной неожиданностью для США и правых группировок в Южной Корее. Ли Сын Ман и стоявшие за ним политические силы долгое время афишировали собственное желание своими средствами "объединить" Корею, помимо осуществления решений Московского совещания и без всякой поддержки иностранных войск. А теперь, когда Советский Союз выдвинул недвусмысленное предложение, они впали в замешательство, которое еще более усилилось в связи с мероприятиями народной власти на севере страны. Идея Временного народного комитета Северной Кореи о создании национального правительства на основе широкого участия демократических партий и общественных организаций, поддерживающих Московские решения трех министров иностранных дел, нашла горячий отклик во всей стране. На конференции представителей партий, входивших в Единый национальный демократический Фронт, в июне 1947 г. обсуждалась программа, отражавшая насущные нужды корейского народа: конфискация земли, принадлежавшей помещикам и японским колонизаторам, и передача ее в руки крестьян; национализация промышленных предприятий, транспорта, средств связи и банков, принадлежавших ранее японцам и лицам, сотрудничавшим с врагом. Предполагалось проведение мероприятий и по защите некрупной частнопредпринимательской деятельности23. Естественно, осуществление такой программы преграждало бы буржуазии и помещикам путь к власти и положило бы конец лисынмановской демагогии. СССР заявил о своей полной поддержке плана Временного комитета, а опрос, предпринятый корейской Ассоциацией общественного мнения, показал, что 57% опрошенных в Южной Корее лиц поддержали, несмотря на преследования со стороны лисынмановской агентуры, эти идеи24.
      Правящая верхушка в Сеуле начала осознавать свою беспомощность перед лицом миролюбивых акций СССР и демократических преобразований на севере страны. Поэтому она решила противодействовать уходу американских войск и попытаться скомпрометировать советские предложения. "Отец корейской нации" находил при этом не только взаимопонимание, но и активную поддержку в США. На страницах "New Yore Herald Tribune" смаковалась очередная пропагандистская фальшивка, перекочевавшая затем и в другие издания, относительно неких фантастических замыслов коммунистов25. Сорвав работу совместной Советско-американской комиссии, США отбросили свои обязательства по Московскому совещанию от декабря 1945 г. и протащили в ООН резолюцию о создании Временной комиссии ООН по Корее. Эта комиссия должна была, как предполагали в Вашингтоне, создать ширму, за которой осуществлялись бы все политические махинации по организации в Корее правительства проамериканской ориентации. Демократические партии и организации выступили за бойкот сепаратных выборов в Южной Корее, справедливо усмотрев в этом угрозу расчленения страны. Демократический народный фронт Южной Кореи, невзирая на террор и жесточайшие преследования, развернул борьбу за удаление Комиссии ООН и иностранных войск. 14 апреля 1948 г. последовал призыв северокорейских политических партий и организаций созвать совместное с южнокорейскими партиями совещание, дабы предотвратить расчленение страны. На объединенном совещании в Пхеньяне, состоявшемся с 19 по 30 апреля 1948 г., из 695 его участников 395 были из Южной Кореи26.
      Движение за создание единого демократического государства вызвало на Юге новую волну террора. Американская военная полиция вместе с бандами лисынмановцев обрушилась на участников народного движения27. Арестам и преследованиям подверглись участники всеобщей забастовки протеста, в которой участвовало более миллиона человек. Затем каратели потопили в крови вооруженное восстание трудящихся на острове Чечжудо. Лисынмановцы, опираясь на американские оккупационные власти, "готовились" к сепаратным выборам в Южной Корее. Военная администрация США резко отклонила требование общественности не допускать к избирательным урнам коллаборационистов. Долгое время антияпонская пропаганда служила д-ру Ли проверенным средством для повышения своего политического веса. Прожженный политикан и теперь не расставался со своим излюбленным оружием, когда ему нужно было сыграть на антияпонских настроениях в корейском народе, испившем до дна горькую чашу колониального гнета японского империализма. Если дело касалось тягостных воспоминаний о японском протекторате, южнокорейский президент становился особенно словоохотливым.
      Руководящими постами в южнокорейской полиции завладели лица, активно помогавшие в свое время японцам. Оплотом американской креатуры тоже стали ярые коллаборационисты. В роли лидера Демократической партии Хангук, получившей основное количество мест в Национальном собрании и являвшейся опорою Ли, выступала такая одиозная фигура, как Ким Сон Су. Братья Ким Сон Су и Ким Ен Су были "текстильными королями" Кореи. Свои капиталы они вложили не только в текстильную промышленность, но и в издательское дело, были директорами керосиновой компании "Хвасин" и т. д. Ким Сон Су, закончив в период второй мировой войны политико-экономический факультет Токийского университета Васэда, целиком посвятил себя сотрудничеству с колонизаторами. Заслуги его были оценены, он стал членом Центрального совета при японском генерал-губернаторстве в Корее. Американская разведка сразу же обратила внимание на его "возможности". Еще шли бои на Тихом океане, а управление стратегической службы США уже включило Ким Сон Су в списки лиц, которых предполагалось использовать в американских интересах после войны. И вот он занял почетное место28 среди двадцати других таких же лиц - реакционеров и врагов трудящихся. Верным сообщником Кима был начальник полицейского департамента американской военной администрации Чо Бён Ок, обладавший недюжинными способностями к перевоплощению. Степень доктора философии, полученная ям после окончания Колумбийского университета в США, не помешала Чо активно сотрудничать с колонизаторами. Японцы включили предателя в созданный в сентябре 1944 г. ЦК Общества скорейшей мобилизации нации. После капитуляции Японии Чо, владелец ряда рудников Южной Кореи, стал верой и правдой служить новым оккупантам. Он организовал разветвленную полицейскую сеть, в которой 53% должностей были заняты теми, кто служил японцам или прибыл в страну по рекомендации американских властей29. Ким, Чо и другие им подобные деятели открывали Ли Сын Ману дорогу к власти. К декабрю 1947 г. 20% высших должностей в администрации Юаной Кореи занимали лица, выполнявшие те же обязанности при колониальном режиме; 83% членов Временного законодательного собрания и 79% судей были ранее коллаборационистами30.
      Настало 10 мая 1948 года. Американские военные власти объявили осадное положение. На рейдах в Пусане и Инчоне стояли корабли военно-морского флота США, над головами жителей южнокорейских городов со свистом проносились эскадрильи самолетов: шли выборы в Национальное собрание. Избирателям была предоставлена "полная свобода": они могли прочувствовать удары полицейских дубинок, за порядком следили военные патрули, а с крыш избирательных участков смотрели дула пулеметов. Когда Ходж объявлял о Национальном собрании Южной Кореи, он говорил о форуме "свободного волеизъявления, свободных дискуссий", но не забыл добавить, что за американскими властями сохраняется право "вето" на решения этого органа "свободных дискуссий"31. Ни один рабочий или крестьянин не получил в итоге депутатского мандата. Когда 31 мая 1948 г. стало заседать Национальное собрание, то его депутаты встретились как давнишние коллеги. 86 мест из 200 принадлежало приверженцам крайне правых политических группировок - Демократической партии Хангук и Общества скорейшего достижения независимости, возглавлявшегося Ли Сын Маном. Рядом сидели реформаторы из Лиги труда Великой Кореи - реакционных профсоюзов, лидеры молодежных террористических организаций и члены бывшего чунцинского Временного правительства. Многие депутаты - бывшие чиновники, управлявшие фирмами или помещичьими имениями, - начали новую политическую карьеру уже со сложившимися консервативными убеждениями и непреклонной верой в силу имущего класса. 39 мест принадлежало политическим деятелям, получившим ранее от японцев синекуру в провинции. Они вместе с помещиками составили так называемую "провинциальную элиту"32 и бурно рукоплескали, когда 5 августа в Южной Корее было сформировано марионеточное правительство.
      Южнокорейские патриоты с оружием в руках выступили против лисынмановского режима. Эхо народного восстания на острове Чечжудо прокатилось по всей Корее: повстанцы сорвали там проведение выборов сепаратного правительства Ли Сын Мана. 4 тыс. солдат 14-го полка, находившегося в порту Йосу, отказались отправиться на Чечжудо и стрелять в своих соотечественников. Восстание гарнизона Йосу распространилось на Сучхон. Спустя некоторое время восстал гарнизон г. Тэгу. И, несмотря на то, что восстания были потоплены в крови беспощадным террором, вооруженное сопротивление врагу, принимавшее зачастую форму партизанского движения, на Юге Кореи продолжалось.
      Сеульское правительство прямо связывало свое благополучие с пребыванием в стране американских войск. Для использования иностранных штыков, как полагали сторонники Ли, ставшего в 1948 г. президентом, создавалась благоприятная обстановка: "берлинский кризис", искусственно вызванный в то время США и их союзниками, обострил международную ситуацию. Западные державы подготавливали условия для создания антисоциалистического военного союза в Европе (будущая НАТО). Ли Сын Ман, играя на антисоветских устремлениях правящих кругов США, немедленно потребовал роста своих вооруженных сил и заявил, что "американцы должны прежде всего обеспечить гарантии интересам США в Корее, основываясь, во-первых, на моральных обязательствах и, во-вторых, исходя из интересов безопасности США"33.
      Южнокорейский президент обрушил жесточайшие репрессии на всех, кто в какой-либо мере выступал против присутствия американских войск в Южной Корее. Только с января по октябрь 1948 г. было арестовано 136 360 человек. Даже во времена японского господства в Корее самая большая тюрьма в Сеуле принимала в свои стены не более 3 тыс. заключенных. Теперь же в ее камерах томилось более 6 тыс. человек34. 28 ноября 1948 г. лисынмановское Национальное собрание приняло резолюцию - "просить американские войска остаться на территории Южной Кореи".
      Но еще 15 августа 1948 г. в Сеуле состоялась пышная церемония: генерал Макартур объявил о передаче власти в Южной Корее корейской администрации. Ли Сын Ман, теперь уже президент Южной Кореи, стоя рядом с Макартуром, не без бравады позировал суетившимся фотокорреспондентам. Медленно полз вниз по мачте полосатый флаг США, уступая место новому флагу Южнокорейской республики. Еще недавно Макартур, подняв японский национальный флаг над зданием парламента Японии, "открыл пути", как писали о нем ловкие штабные репортеры, к длительному американо-японскому союзу. Теперь процедура повторялась. Разница была в масштабах. Официальная, льстившая самолюбию генерала церемония "передачи власти", по существу ничего не меняла, ибо Ли Сын Ман признавал не только сохранение, но и господствующее положение американских интересов в Южной Корее.
      Макартур, выступая в тот же день перед застывшей в почтении толпой американских офицеров и лисынмановских политиканов, бросил с трибуны такой призыв: "В этот час... триумф омрачает одна из величайших трагедий современности - искусственный барьер, разделивший вашу страну. Этот барьер должен быть и будет устранен"35. Недвусмысленный намек вдохновил лисынмановцев и дал повод буржуазной прессе для начала широкой клеветнической кампании против трудящихся Северной Кореи. По мере ухудшения положения в гоминьдановском Китае и роста демократического движения в Японии усиливалась неприязнь Макартура к "либералам" в госдепартаменте, к "англофобам", как он часто называл их. Концепция этих лиц в тот момент состояла в желательности использовать, особенно в американских интересах, идеи национализма в революционном движении Китая. Они уповали на возможность сохранения при этом, даже без применения вооруженной силы, позиций США на Дальнем Востоке. Макартур же не допускал и мысли о каком-либо другом исходе гражданской войны в Китае, кроме как о победе Чан Кай-ши. Штаб Макартура всемерно форсировал консолидацию проамериканских сил. В августе 1948 г. Макартур встретил в Токио представителя Чан Кай-ши Чэна. Последний просил содействия в улучшении китайско- японских отношений ради "экономической координации и коллективной безопасности в Азии". Теперь, с созданием республики в Сеуле, у Макартура появлялись новые надежды на объединение усилий в борьбе с революционным движением в Азии, с демократией в Японии и Корее. 19 октября торопившийся генерал послал на аэродром Кимпхо (Южная Корея) свой личный самолет, чтобы Ли Сын Ман и мадам Ли смогли совершить очередной визит в Токио36. Это был первый в послевоенное время официальный американский политический зондаж относительно возможности сближения Японии и Южной Кореи. "Я буду защищать Южную Корею, - торжественно заверил Макартур д-ра Ли, - так же, как буду защищать свое отечество!"37. Но как защитить лисынмановцев от патриотического движения внутри страны? Сохранить ли в Южной Корее американские войска или вооружить как можно лучше южнокорейскую армию? Мероприятия американской военщины в Южной Корее сочетались с активной деятельностью штаба Макартура в Японии, которую США стали рассматривать потенциальным союзником в борьбе с силами социализма и национально-освободительных революций.
      Американские политики разрабатывали сразу несколько планов. Одни лица, представлявшие "европейскую" ориентацию в правящих кругах США, рекомендовали "нажимать" на СССР через Европу; другие, например генерал Ведемейер, считали необходимым в первую очередь спасти престиж США в Китае и в зависимости от этого решить проблему Кореи. Военный министр Форрестол опасался, что корейские базы не помогут США сохранить преобладание на Дальнем Востоке38. Объединенный комитет начальников штабов (генерал Эйзенхауэр, адмирал Нимиц) пряно уведомлял государственного секретаря: "С точки зрения военной безопасности США не заинтересованы в сохранении на территории Южной Кореи войск и баз"39. Ведемейер придерживался примерно тех же взглядов. Еще недавно он, казалось, не видел для спасения Чан Кай-ши иного пути, кроме массового участия американских войск в гражданской войне в Китае. Из Кореи же он, напротив, считал целесообразным вывести американские войска, отправив семь американских пехотных дивизий в Северный Китай40. Чан Кай-ши, в свою очередь, не скрывал от США своего желания установить гоминьдановский контроль над Кореей. Наконец, за вывод американских войск из Кореи неожиданно подал голос Макартур41.
      Между тем печальная судьба гоминьдана, разбитого в ходе гражданской войны в Китае, волновала Ли Сын Мана, опасавшегося того же исхода для себя, и он открыто шел на обострение обстановки в стране, не переставая обращаться к жупелу антисоветизма. Его личный представитель в США Чо Бен Ок стучался во все двери, жалуясь на "слабость" южнокорейской армии. Такого рода заявления соответствовали интересам реакционных кругов американского общества, видевших в поддержке лисынмановского режима путь к осуществлению главной задачи - противостоять объединению Кореи на демократической основе. Неудачи американцев в Китае подсказывали в то же время госдепартаментским чиновникам необходимость следить за престижем южнокорейского режима. 2 июня 1949 г. глава дальневосточного отдела госдепартамента Баттервортс вызвал к себе южнокорейского посла Чан Мэна и в назидательном тоне заявил ему, что распространение южнокорейскими деятелями неверной информации о состоянии своих вооруженных сил приносит вред; Чо Бён Ок "ведет ложную пропаганду, а именно: по его словам, только 30 000 корейцев вооружены... несмотря на то, что в данное время в Корее больше 70 000 солдат, больше 50 000 полицейских и более 5 000 человек береговой охраны вооружены соответствующим образом"42.
      Важным фактором мира и безопасности в районе Дальнего Востока стало образование в 1948 г. Корейской Народно-Демократической Республики. КНДР признали сразу же все социалистические страны. Трудящиеся КНДР, опираясь на братскую помощь СССР, в трудных условиях искусственного раскола страны стали укреплять новый общественный и государственный строй, налаживать социалистическое производство, крепить свои вооруженные силы, способные ответить на любые провокации американской военщины и лисынмановцев. Успехи КНДР приводили в неистовство реакцию в США и ее союзников в Сеуле. Последние, чтобы форсировать события, усилили провокации в районе 38-й параллели. С января по сентябрь 1949 г. было организовано 432 нападения на КНДР через ее сухопутную границу; имели место многочисленные налеты на КНДР и с моря; нарушалась и воздушная граница43. В результате население прилегающих к южной границе районов КНДР вынуждено было переносить тяжкие лишения, расплачиваясь многочисленными жертвами за авантюры лисынмановской военщины. Многие высшие чины армии США не скрывали, что южнокорейское правительство нарочно вызьтает пограничные инциденты, чтобы поскорее заручиться американской "помощью"44. В середине лета 1949 г., когда в вашингтонском Капитолии разгорелись споры по поводу того, как успешнее поддержать южнокорейский режим, лисынмановцы провели разведку боем у 38-й параллели, но, встретив достойный отпор, убрались восвояси.
      Лисынмановская администрация считала для себя чрезвычайно важным срочное решение внутриполитических проблем. Как. быть с оппозицией, отражавшей, пусть даже в незначительной степени, демократические настроения в южнокорейском обществе? Каким образом добиться расширения военной помощи го стороны США? Оппозиция указывала на серьезные противоречил, раздиравшие лисыyнмановскую элиту. Последняя, отдавая неизбежную дань антиколониальным настроениям в Южной Корее, занималась антияпонской демагогией и в то же время, чувствуя свое бессилие перед лицом народного движения и напуганная поражениями Чан Кай-ши, взывала о помощи к тем же коллаборационистам и опиралась на полицию и большую часть высших чиновников, которых народ ненавидел, поскольку те сотрудничали с японцами. Еще в августе 1948 г. Национальное собрание провело закон "О национальных предателях", предусматривавший наказание лиц, сотрудничавших с оккупантами. За закон ратовали сравнительно молодые представители националистического крыла Национального собрания. После принятия закона заместитель министра торговли и промышленности лисынмановского правительства без промедления подал в отставку. Наказания, казалось, ожидали многих влиятельных корейцев, занимавших солидные посты45. Патриотические организации выдвинули лозунг борьбы с национальными предателями. С разоблачением Ли Сын Мана и его социальной опоры выступали также корейские патриоты, находившиеся в эмиграции в США.
      "Разве не Ли Сын Ман стал яростным защитником врагов корейского народа, бивших корейских коллаборационистов и национальных предателей? - задавала вопрос читателям издававшаяся в Лос-Анджелесе газета "Корейская независимость". - Разве не он сформировал свое правительство из врагов корейского народа, ставших его опорой?! Разве не Ли Сын Ман с помощью этого предательского, сепаратного правительства заключил с правительством США антинародные "договоры": 1) так называемое "американо-корейское военное соглашение" и 2) так называемое "американо-корейское соглашение о передаче финансов в собственность"? Разве не Ли Сын Ман громче всех ратовал в 1945 и 1946 гг. за немедленный уход американских и советских войск с территории Кореи, а потом разве не он, став президентом поддерживаемого США марионеточного правительства, умолял США оставить на неопределенное время в Корее американские войска, тогда как советские войска ушли полностью из Кореи к 25 декабря 1948 года?"46.
      Специальный комитет южнокорейского Национального собрания занялся расследованием деятельности национальных предателей, сотрудничавших с японскими колонизаторами. Члены комитета настаивали перед правительством на осуществлении на практике закона о национальных преступниках. Предприимчивая организация, используя сильные антияпонские настроения среди корейцев, завела свои суды, свой следовательский аппарат, вооруженную полицию и даже тюрьмы, что позволило ей начать& деятельность против лиц, занявших доходные местечки в высших органах государственной полиции. С января по июнь 1949 г. "специальная полиция" почти ежедневно арестовывала и отдавала под суд видных полицейских чинов, запятнавших ранее свою биографию сотрудничеством с оккупантами47. Как считали лисынмановцы, парламентарии доходили до "безумия", требуя большей свободы, чем это допускалось кодексом лисынмановских правил. И когда 18 марта 1949 г. 122 депутата Национального собрания подписали письмо в Комиссию ООН с требованием вывести войска США с территории Южной Кореи, д-р Ли решил, что настал час действовать. Его подручные спешно готовили серию обвинений в "коммунистическом заговоре", "подрывной деятельности;) и т. д. В конце мая по обвинению в "симпатиях к коммунизму" был арестован ряд депутатов Национального собрания. Без каких-либо серьезных объяснений закрывались газеты и журналы. На вопрос о том, почему была прикрыта самая большая газета в стране, "Сеул Синмун", невозмутимые чиновники отвечал);: газета за последние четыре месяца публиковала лишь 40% правительственных материалов. Итого было вполне достаточно, чтобы обвинить редакцию в антиправительственной деятельности48.
      В один из дней июня 1949 г. кавалькада "джипов" окружила Специальный комитет Национального собрания по расследованию деятельности национальных предателей. Шестьдесят вооруженных до зубов полицейских, обезвредив охрану, ворвались в здание. Они методически и хладнокровно громили оборудование кабинетов, ломали шкафы, скрупулезно сгребали документы, арестовывали сотрудников. Когда председатель комитета попытался возразить против выходки полиции, то получил не терпящий возражений ответ: "Мы делаем это по личному приказу Ли Сын Мана". 29 июня некий лейтенант южнокорейской армии (как о нем говорили), член "партии независимости", добился аудиенции у Ким Ку. Войдя к нему в кабинет, он четырьмя выстрелами в упор изрешетил старого террориста, который на своем веку не раз использовал такого же рода методы. А через некоторое время президент Южной Кореи стоял уже перед микрофоном и демонстрировал образец лицемерия. "Меня очень тронуло, - говорил он срывающимся голосом, - известие об убийстве Ким Ку - Пэк Бома. Нужно строго допросить убийцу и узнать, с какой целью он совершил убийство и с кем был связан, а затем опубликовать подробные результаты следствия и строго наказать преступника. Я негодую по поводу того, что корейцы занимаются такими делами. Если есть общественные или личные счеты, то их нужно разрешать по закону... Убийство Ким Ку - большая утрата для нации". Следовало, однако, помимо показного негодования, продемонстрировать и свою непричастность к убийству, ибо даже за пределами Кореи было хорошо известно о долголетних спорах между Ли Сын Маном и Ким Ку. "За последнее время, - решил в связи с этим вспомнить оратор, - между нами имелись разногласия в политических взглядах, что и сеяло в политических кругах некоторые сомнения и разговоры. Но я был уверен, что рано или поздно Ким Ку поймет меня, поймет, что мое мнение соответствует единственному пути в большом плане строительства республики. Я был очень рад, что за последнее время он постепенно начинал понимать меня, но, к сожалению, с ним случилось несчастье"49.
      2 июля военная полиция арестовала редактора "Сеул Дэйли", поскольку последний осмелился опубликовать доклад ведущих деятелей "партии независимости". Авторы доклада понимали, что "несчастье", которое настигло Ким Ку, может в любой момент постичь каждого из них, и потому опубликовали разоблачающий лисынмановскую полицию материал. Убийцу Ким Ку тем временем держали взаперти под строгой охраной, не допуская никакого общения с внешним миром. Ли оправдывался: "Факты покажут, что смерть Ким Ку - прямой результат расхождений во мнениях в его собственной партии". Но прошло несколько лет, и лейтенант, получивший за убийство Кима по суду пожизненное заключение, стал полковником южнокорейской армии50. Так д-р Ли расправлялся с оппозицией. Он быстро похоронил всю систему борьбы с национальными предателями и уничтожил все улики, кропотливо собранные комитетом по делам коллаборационистов. На следующий день после разгрома комитета посыпались протесты. Стало известно, что лиц, арестованных в результате налета, подвергают пыткам. Под давлением общественности полиция освободила 22 человека. 16 из них вышли на свободу со следами тяжелых пыток51.
      Экспатриированные лисынмановцы предпочитали опираться на ярых коллаборационистов и создавали государство в соответствии со своими идеалами, приобретенными в эмигрантских подвалах США. На первом плане их деятельности против демократов стояло обвинение последних в "коммунизме". "Антикоммунизм был всегда гораздо хрупче травяной кровли корейской хижины", - напоминали некоторые здравомыслящие лица Сеулу, но тщетно. Ли Сын Ман, ощущая за своей спиной напор сторонников "холодной войны" и поддержку местной реакции, всесторонне овладел жупелом антикоммунизма. Он постоянно обращался к антикоммунистической демагогии, чтобы оклеветать очередную жертву. Так погибло много корейцев, которые даже и представления не имели о коммунизме, а только позволяли себе не соглашаться с диктатом Ли.
      В Токио, где вершил делами виднейший представитель группировки "Азия прежде всего" в американском конгрессе Дуглас Макартур, слетались сторонники "решительных действий", имевших целью остановить кризис чанкайшистского и южнокорейского режимов. В конце октября 1949 г. глава сеульской миссии в Японии представил дипломатическому советнику при штабе Макартура Себолту южнокорейского министра обороны Син Сен Мо. "Мы достаточно сильны, - хвастал он перед корреспондентами, - чтобы начать поход и взять Пхеньян за несколько дней". Глава группы американских военных советников в Южной Корее бригадный генерал Уильям Роберте, побывавший вместе с лисынмановским министром в Токио, был не менее самоуверен. Роберте, утеряв чувство всякой меры, самовлюбленно говорил о южнокорейской армии: "Моя армия!", "Мои силы!". Особое положение Робертса позволило ему выступать с заявлениями. Его группа военных советников (КМАГ), хотя и находилась официально под контролем американского посла в Сеуле, предпочитала действовать самостоятельно или в согласии со штабом Макартура. Представители КМАГ систематически появлялись в Токио, обсуждали там политические проблемы и информировали людей Макартура о положении в Южной Корее52.
      Роберте, гордившийся своей "самостоятельностью", упорно подчеркивал возможность "сокрушить", если понадобится, Северную Корею53. Но в хвастовстве всех превзошел Ли Сын Ман. 30 сентября 1949 г. он решил поделиться своими мыслями с Робертом Оливером. "Я твердо убежден, - писал он своему американскому другу и советчику, - что сейчас психологически наиболее подходящий момент для того, чтобы предпринять агрессивные меры и соединиться с лояльной в отношении нас частью коммунистической армии на Севере, чтобы ликвидировать остальную ее часть в Пхеньяне. Мы оттесним часть людей Ким Ир Сена в горный район и там постепенно заморим их голодом. Тогда наша линия обороны будет укреплена по рекам Тумынь и Ялу. Наше положение улучшится на 100 процентов... Пожалуйста, изложите все это в очень убедительном заявлении, осторожно войдите в контакт с влиятельными лицами и обеспечьте их поддержку. Если бы вы смогли сообщить все вышеизложенное президенту Трумэну, я думаю, это имело бы определенный успех"54.
      Оливер, южнокорейский посол Чан Мэн и представитель Сеула в ООН Чо Бён Ок, обсудив предложения Ли, пришли, однако, к мнению, что время для реализации такого проекта не наступило, что еще не подготовлено международное общественное мнение. План, делились они с Ли своими выводами, "должен быть осуществлен, когда мы будем готовы и когда наступит благоприятный момент". 7 октября 1949 г. Ли Сын Ман, не дожидаясь ответа от Оливера, дал интервью Джозефу Джонсону, вице-президенту агентства "United Press". На следующий день интервью было опубликовано в сеульских газетах. Броский заголовок настораживал: "Возможность оккупировать Пхеньян в три дня!" "Северокорейцы просили меня, - заявил Ли, - обратиться по радио к лояльным на Севере корейцам с призывом свергнуть коммунистический режим, и они ожидают, что мы присоединимся к ним. Я твердо убежден, что мы можем оккупировать Пхеньян в три дня. Защищать нашу страну гораздо легче на границах Маньчжурии и Кореи, нежели по 38-й параллели. Какие же причины независимо от того сдерживают меня от акций? Это имеет место потому, что ООН и США обращают внимание на опасность перехода такого рода акций в третью мировую войну. Вот в чем причина нашего терпения и ожидания того момента, когда проблемы коммунизма будут решены параллельно другим проблемам"55. А чего должен был ожидать народ Южной Кореи в новом, 1950 году? И на этот вопрос в своей новогоднем послании решил дать ответ Ли: "Мы должны помнить, ...что в новом году наш долг будет состоять в том, чтобы в соответствии с новой международной обстановкой объединить север и юг Кореи своими собственными силами"56.
      Наступил 1950 год. "Меня охватил ужас, - делился 7 января с корреспондентами южнокорейский президент, - когда я получил сообщение о том, что правительство Англии признало КНР... Ведь в прошлом году Англия вместе с другими демократическими странами приняла участие в НАТО!" Нет, заключал он, "нельзя поощрять коммунизм в Азии"57. Но вслед за сообщением о признании КНР Англией последовала очередная, не менее устрашающая для Ли новость. Утром 13 января 1950 г. в палатах Национального собрания царило смятение. Всюду, где толпились взбудораженные депутаты, слышалось имя Ачесона. Последнее заявление государственного секретаря, сделанное им накануне и включавшее в себя тезис о "периметре обороны" США, потрясло стены сеульского Капитолия. Южнокорейские парламентарии, мечтавшие осуществить поход на Север, вдруг впали в замешательство. Они с усердием ипохондриков перечитывали заявление Ачесона и не переставали с удивлением задавать все тот же вопрос: почему Южная Корея и Тайвань не включены в "периметр обороны" США? Оказывается, выступая с речью в Национальном пресс-клубе 12 января 1950 г., Ачесон заявил, что "периметр обороны США проходит от Алеутских островов через Японию, острова Рюкю и Филиппины"58. Содержание речи государственного секретаря, конечно, не ограничилось этим. Основное заключалось в антисоветской направленности его выступления, где были использованы для клеветы на СССР аргументы из арсенала ведущих пропагандистов группировки "Азия прежде всего", хотя его речь по замыслу должна была содействовать успеху "европейской ориентации" во внешней политике США. Освободительной миссии Советского Союза во время второй мировой войны, согласно утверждениям Ачесона, "не существовало". Оратор пытался в то асе время в сверхвыгодном свете представить политику США.
      Вашингтонская администрация, оказавшись тем временем перед лицом резко ухудшившегося для нее положения в Китае, лихорадочно искала выход из тупика. "Лучшей мерой", с точки зрения Вашингтона, явился бы компромисс с "новым режимом" в Китае, что позволило бы сохранить позиции США в этой стране. В США развернулась широкая кампания за признание новой власти в Китае (в эту кампанию включился и госдепартамент). Со стороны официальных лиц выдвигались предложения, по существу, открывавшие путь к освобождению Тайваня Народно-освободительной армией. Государственный секретарь Ачесон согласился не препятствовать допуску КНР в ООН и официально объявил о нежелании США включить в свой "периметр обороны" Тайвань и Южную Корею59.
      Ли Сын Мана и его сторонников лишь в еще большей степени подогрели тогдашние неудачи дипломатической игры Вашингтона в Китае. Их только на время успокоило соглашение с США о "взаимном обеспечении безопасности", подписанное 25 января 1950 года. Одновременно было подписано соглашение о статусе группы американских советников в Южной Корее, которым вменялось в обязанность готовить вооруженные силы Ли Сын Мана. Курс на использование национализма в революционном национально- освободительном движении Китая, связываемый с именем Ачесона, пока прямым образом в то время не оправдывал себя. В национально-освободительном движении Китая в целом тогда преобладала интернационалистская линия. КНР провозгласила полную солидарность с Советским Союзом и его внешней политикой. 14 февраля 1950 г. были подписаны Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи между СССР и КНР и ряд других соглашений60. Интернационализм, восторжествовавший тогда в руководстве КПК, удручающе действовал на английских "умиротворителей" китайской революции и их американских последователей. В Китай едут советские специалисты; Общество советско-китайской дружбы насчитывает около ,"32 млн. членов - с беспокойством сообщалось в буржуазной прессе61. Реакционные элементы в США почувствовали, что настало их время. 20 февраля 1950 г. Маккарти начал тяжбу в сенате в связи со своими обвинениями по поводу наличия "коммунистической" деятельности и в госдепартаменте. Основные стрелы озлобленный и блиставший своим невежеством сенатор направил на специалистов-дальневосточников, отдавших, по его мнению, Китай "в руки коммунистов"62.
      Между тем обстановка антикоммунистической истерии в США взбодрила д-ра Ли. Южнокорейская армия спешно вооружалась винтовками, карабинами, пулеметами, орудиями американского производства. В распоряжении сеульского командования были военные корабли и самолеты. Провалы дипломатических интриг в отношении Китая заставили правящие круги США пересмотреть и свое отношение к Южной Корее. Были предоставлены дополнительные средства режиму Чан Кайши, а палата представителей США приняла 9 февраля 1950 г. законопроект о дополнительной помощи Южной Корее63. 15 марта 1950 г. конгресс окончательно одобрил ассигнования Южной Корее в размере 10 970 тыс. долларов.
      Численность южнокорейской армии достигла к июню 1950 г. 94808 человек. К январю 1950 г. 6145 чел. находились в береговой охране, 1865 - в военно-воздушных силах, 48273 - в полиции64. Согласно данным американского историка Пэйджа, летом 1950 г. Сеул получил из США огромное количество военного снаряжения, южнокорейская армия увеличилась до 98 тыс. человек, а "силы безопасности" - со 114 тыс. до 154 тыс. человек65. На выборах в мае 1950 г. партия Ли Сын Мана добилась в Национальном собрании всего лишь 48 мест, то есть было избрано, несмотря на репрессии, менее 20 % сторонников президента66. Ли по своему обыкновению не следовал известным ему по Вашингтону процедурам расследований - важным атрибутам американской "демократии". Не впадая в противоречие с основными догмами конфуцианской морали, он воспользовался правом сильного: еще 13 депутатов Национального собрания без каких-либо объяснений были посажены за тюремную решетку. Им были предъявлены наряду с прочими следующие обвинения: петиции в ООН; разглашение данных о коррупции властей; выступления против вторжения в Северную Корею южнокорейских сил67. Теперь Ли уже не стеснялся, как это порой бывало раньше, в выражениях, когда находил в американском сенате очередного своего "обидчика". Стоило сенатору Коннэли из Техаса ответить отрицательно на вопрос, является ли Корея "важнейшей частью стратегии обороны США", как Ли пришел в бешенство. "Коннэли, - заявил он публично, - должно быть, забыл, что США связаны с принятыми ими па себя обязательствами и не могут изолировать себя от положения в Корее, если дорожат своим престижем"68. Лисынмановская реакция, направляемая экстремистскими силами США, активизировала свою агрессивную политику. В 1949 и первой половине 1950 г. провокации лисынмановцев вдоль демаркационной линии участились. Только в январе - сентябре 1949 г. было зарегистрировано свыше 400 случаев нарушения демаркационной линии. 71 раз самолеты с юга вторгались в воздушное пространство, а военные корабли постоянно нарушали территориальные воды КНДР69.
      Южнокорейская реакция возлагала большие надежды на посещение Кореи советником госдепартамента Дж. Ф. Даллесом в июне 1950 года. Даллес, будучи одним из видных представителей республиканской партии в правительстве, первоначально открыто поддерживал "линию Ачесона в китайской политике. Он даже вопреки давлению гоминьдановских лоббистов считал возможным признание правительства КНР. Но прочные связи с консервативным крылом республиканской партии возымели, особенно в период буйного развития маккартизма, самое непосредственное влияние на становление взглядов Даллеса. На это рассчитывали и сторонники превращения "холодной войны" в горячую. 10 июня Даллес готов был вылететь в Корею. Перед отлетом следовало отдать дипломатическую дань сеульскому посольству в Вашингтоне. Вместе с супругой представитель президента побывал на званом обеде, устроенном послом Чан Мэном. Туда же прибыл и Дин Раек, заменивший Баттервортса на посту руководителя дальневосточного отдела госдепартамента. Были там и другие официальные лица, имевшие отношение к поездке в Сеул. Во время обеда Чан поведал Даллесу, сколь мучительным стало для д-ра Ли ожидание того знаменательного для него момента, когда наконец США решительно заявят о своей полной и безоговорочной поддержке Южной Кореи "и в мирное время и к случае конфликта, как в экономическом, так и военном отношении"70. Даллес заверил Чана: заявление о поддержке он уже готовит. Более того, он подготовил письмо, которое будет зачитано по радио. "В 1938 г., когда я находился на Дальнем Востоке, - объяснялся специальный представитель президента, - начальник бюро информации Японии в Корее пригласил меня посетить вашу страну, но я отказался. На этот раз, однако, я получил личное приглашение президента вашей страны и с радостью принял его".
      19 июня Даллес выступил с трибуны Национального собрания Южной Кореи. "Взоры свободного мира, - обратился он к застывшим во внимании депутатам, - обращены к вам. Компромисс с коммунизмом явился бы путем, ведущим к катастрофе". США готовы "оказать необходимую моральную и материальную поддержку Южной Корее, которая борется с коммунизмом...". "Если мы не сможем защитить демократию в холодной войне, - напыщенно декларировал в ответ Ли Сын Ман, - мы одержим победу в горячей войне". Вскоре стало известно, что Сеул отклонил предложение Президиума Верховного Народного Собрания КНДР об объединении в единый законодательный орган Верховного Народного Собрания КНДР и Национального собрания Южной Кореи и осуществлении мирного объединения родины. Свое пребывание в Корее Даллес начал с посещения 38-й параллели, которую генерал Роберте давно уже называл "фронтон", и позировал фотографу, стоя рядом с бронепоездом на расстоянии одной или двух миль от разграничительной линии и склонившись над картой, лежавшей на бруствере окопа. Он подробно расспрашивал далее о дислокации воинских частей и расположении огневых рубежей. После этого сеульская пресса процитировала слова Даллеса, обращенные к южнокорейской армии. "Никакой противник, - подбадривал он своих союзников, - даже самый сильный, не сможет противостоять вам ...Недалеко время, когда вы сумеете продемонстрировать свою доблесть"71.
      20 июня Даллес выступал на пресс-конференции. "Я уверен в том, - торжественно говорил он, - что Корея явится одним из борцов в совместной борьбе... Я слышал разговоры, что Корея одинока в борьбе против коммунистической агрессии. Но в ходе бесед с послом в Корее Муччо, государственными деятелями Кореи и депутатами Национального собрания стало ясно, что Корея никогда не будет одинока в этой борьбе". Для рвавшихся в бой южнокорейских политиков и военных такого рода заявления значили гораздо больше, нежели простое утешение. Предстояли переговоры с Макартуром. На них Даллес в присутствии министра обороны Луиса Джонсона и главы Объединенного комитета начальников штабов Омара Брэдли обсудил военную обстановку на Дальнем Востоке. США к этому времени создали там крупную группировку своих войск. В их сухопутных войсках, располагавшихся главным образом в Японии, насчитывалось до 83 тыс. человек, 1080 орудий и минометов, 495 танков. Общая численность американских ВВС в зоне Дальнего Востока составила 1172 самолета, а военно-морской флот включал 26 боевых и 200 транспортных корабле72. Армейские части США, базировавшиеся на Японских островах, уже готовились к десантным операциям. Корабли 7-го флота находились в боевой готовности. Наращивалась сила авиации на базах в Японии. Лисынмановцы, в свою очередь, торопились обострить обстановку. Угроза агрессии с юга нарастала. Именно они, лисынмановцы, предатели корейского народа, а также поддерживавшие и подстрекавшие их наиболее авантюристские круги в самих США несли главную ответственность за возникновение трагических событий на корейской земле в июне 1950 года. Профессор Вандербилтовсвого университета Д. Ф. Флеминг, который в отличие от Р. Оливера предпочитает здраво поразмыслить над происшедшими событиями, подтверждал агрессивность США. "Мы знаем, внезапное начало войны 25 июня 1950 г., - пишет он, -привело к трем последствиям: 1) оно поставило всю мощь США и Объединенных Наций на сторону тоталитарного правительства Ли Сын Мана; 2) оно бросило силы американского флота на защиту Чан Кай-ши, дни которого сочтены; 3) оно облегчило осуществление устремлений Макар-тура, особенно в отношении Формозы, и утвердило тезис, что под его руководством будут решены "комплексные проблемы, доступные политическому опыту", и будут решены путем, который обеспечит (Флеминг приводит далее слова генерала. - В. Б.) " не только объединение и благополучие вашего собственного народа, но и будущую стабильность азиатского континента"73.
      Президент Трумэн, отдыхая в Миссури, тем не менее встретился со своими высокопоставленными советниками, военными и гражданскими. На первом же совещании президент поставил вопрос о необходимости использования в действиях США флага ООН. Перед тем как президент вернулся с отдыха, позвонил Генеральный секретарь ООН и потребовал созвать Совет Безопасности. Перед президентом лежали вести от "комиссии ООН по Корее", от посла США в Сеуле. Даллес же, прилетевший из Киото в Токио, вместе с советником госдепартамента Себолтом находился у Макартура. Генерал, информируя их о ходе "операции", выразил уверенность в способности южнокорейской армии быстро добиться своего и подчеркнул необходимость активного участия в этом деле "мощных сил США". К южнокорейским берегам уже двинулись тяжело нагруженные американским вооружением десантные суда. Их прикрывали самолеты, поднявшиеся с американских аэродромов в Японии. США, попирая суверенное право корейского народа на независимость, зафиксированное в документах конференций великих держав и ООН, пошли на грубое вмешательство во внутренние дела Кореи. Агрессивная акция против корейского народа положила начало целой серии авантюр, которые были предприняты в разное время по инициативе США против сил социализма и национально-освободительного движения. Международный империализм предпринял еще одну безуспешную попытку повернуть историю вспять.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. "Цзаго синмун", 28.V.1946. Цит по: "Клика Ли Сын Мана - заклятый враг корейского народа". Пхеньян. 1952, стр. 8.
      2. R. T. Oliver. Why War Came in Korea? N. Y. 1930.
      3. Ibid., p. IX.
      4. См. "Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. 1943". Vol. III. The British Commonwealth, Eastern Europe, the Far East. Washington. 1963, p. 1092.
      5. R. T. Oliver. Syngman Rhee - the Man behind the Myth. N. Y. 1955, p. 178.
      6. "Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. 1943". Vol. Ill, pp. 1093 - 1094.
      7. "Правда", 13.III.1946.
      8. "Pacific Affairs", vol. XVII. 1944, N 2, p. 236.
      9. "Army Operation in China, January 1944 - August 1945", Headquarters USAFFE and Eighth U. S. Army. N72, 12.X.1945, "p. 180.
      10. Архив внешнем политики (АВП) СССР, ф. 100, п. 179, л. 248.
      11. G. Henderson. Korea. The Politics of the Vortex. Cambridge. 1968, p. 160.
      12. "Department of State Bulletin", 1945, October, p. 643.
      13. Soon Sung Cho. Korea in World Politics, 1940 - 1950. Berkeley. 1967, p. 133.
      14. "Harper's Magazine", 1954, February, p. 31.
      15. Soon Sung Cho. Op. cit., p. 77.
      16. H. M. Vinacke. A History of the Far East in Moderr Times N. Y., 1959, p. 706.
      17. В марте 1947 г. эта группа лиц предприняла попытку объявить себя правительством де-юре. Военная администрация Ходжа дезавуировала эту акцию (Soon Sung Cho. Op. cit, p. 135).
      18. "Советский Союз и корейский вопрос (документы)". М. 1948, стр. 58 - 59.
      19. Soon Sung Cho. Op. cit, pp. 108 - 109.
      20. "Foreign Relations of the United States. The Conferences of Malta and Yalta. 1945". Washington. 1955, pp. 359 - 360.
      21. W. G. Burchett. Again Korea. N. Y. 1968, p. 110.
      22. "Советский Союз и корейский вопрос (документы) ", стр. 61 - 62.
      23. "Правда", 20. VI. 1947.
      24. Suon Sung Cho. Op. cit., p. 174.
      25. См. "Правда", 6.Х.1947.
      26. Ф. И. Шабшина. Очерки новейшей истории Кореи (1945 - 1953). М. 1958, стр. 144 - 145.
      27. Подробнее см. В. М. Мазуров. Создание антинародного режима в Южной Корее (1945 - 1950 гг.). М. 1963, стр. 62 - 73.
      28. "Office of Strategic Services. Research and Analysis Branch". Questions on Korean Politics and Personalities. 1945, May 16, p. 7.
      29. "Объединенные нации. Первая часть доклада Временной комиссии ООН по вопросу о Корее". Т. III. Приложение IX-XII, дополнение N 9, стр. 147.
      30. Там же, стр. 507.
      31. G. Henderson. Op. cit., p. 153.
      32. "A Pattern of Political Development: Korea". Ed. by C I. Eugene Kim. Detroit 1964, pp. 11 - 20.
      33. R. C. Allen. Korea's Syngman Rhee. Tokyo. 1960, p. 106.
      34. "Korean Independence", 21.IX. 1949.
      35. J. Gun then The Riddle of McArthur, Japan, Korea and the Far East. N. Y. 1951, p. 169.
      36. "The China Monthly". Vol. X. January 1949, N 1, pp. 6 - 8.
      37. J. Gunther. Op. cit., p. 168.
      38. "New York Times", 3.XI.1952.
      39. D. Rees. Korea: the Limited War. L. 1964, p. 14.
      40. T. Hig gins. Korea and the Fall of Macarthur. N. Y. 1960, p. 5.
      41. R. Sawyer. Military Advisers in Korea: KMAG in Peace and War. Washington. 1962. p. 37.
      42. "Факты говорят". Пхеньян. 1960, стр. 184 - 185.
      43. "A Chronicle of Principal Events relating to the Korean Question 1945 - 1954". 1954, p. 23.
      44. "The China Weekly Review", 2.VII.1949.
      45. G. Henderson. Op. cit., pp. 236 - 257.
      46. "Korean Independence", 20.1 V. 1949.
      47. G. Henderson. Op. cit., pp. 2SG-257.
      48. "Times", 20.VI.1949.
      49. "Енхак Синмун", 28.VI.I949.
      50. R. C. Allen. Korea's Syngman Rhee. Tokyo. 1960, pp. 110 - 111.
      51. "Compilation of Certain Published Information on the Military Situation in the Far East". Washington. 1951, p. 157.
      52. R. K. Sawyer. Op. cit., p. 47.
      53. W. T. Sebоll, R. Brines. With McArthur in Japan. L. 1967, p. 182.
      54. "Факты говорят", стр. 32 - 35.
      55. W. G. Burchett. Op. cit., p. 124.
      56. Ibid, p. 125.
      57. "Чосон Ильбо", 9.I.1950.
      58. "Department of State Bulletin", 23.1.1950, pp. 114 - 115.
      59. См. Г. В. Астафьев. Некоторые тенденции в политике США в отношении Китая. "Сборник статей по материалам научной конференции по международным отношениям в бассейне Тихого океана". М. 1968, стр. 27.
      60. См. "Правда", 15.II.1950.
      61. "Times", 8, 9.VI. 1950.
      62. "Senate Comittee on Foreign Relations". Hearings on State Department Employee Loyalty Investigation. 81-st. Cong., 2d Sess., 1950.
      63. " G. D. Paige. The Korean Decision June 27 - 30. 1950. N. Y. 1968, pp. 35, 70.
      64. E. O Ballance. Korea: 1950 - 1953. L. 1969, p. 1266.
      65. G. D. Paige. Op. cit., p. 70.
      66. W. Lafeber. America, Russia and the Cold War 1945 - 1966. N. Y. 1967, p. 96.
      67. "New York Times", 14.III.1950.
      68. В. Мацуленко. Война в Корее. "Военно-исторический журнал", 1970, N 6, стр. 32.
      69. I. F. Stone. The Hidden History of the Korean War. N. Y. 1952, p. 12.
      70. "Факты говорят", стр. 205.
      71. W. G. Burchett. Op. cit., p. 127.
      72. В. Мацуленко. Указ. соч., стр. 33.
      73. D. F. Fleming. The Cold War and Its Origins, 1917 - 1960. Vol. II. 1950 - 1960. N. Y. 1961, p. 600.
    • Дональд Камерон Уотт. Кто против кого устроил заговор?
      Автор: Saygo
      Дональд Камерон Уотт. Кто против кого устроил заговор? // Вопросы истории. - 1989. - № 6. - С. 51-63.
      В начале июня 1937 г. в Советском Союзе состоялся процесс над участниками "антисоветской троцкистской военной организации". Этому событию посвятили свои труды Дж. Эриксон и Р. Конквест. Эти труды являются наиболее полными в западной литературе исследованиями о репрессиях советского военного командования1.
      Весь мир был ошеломлен известием об аресте и предании суду по обвинению в измене, шпионаже и подготовке государственного переворота первого заместителя народного комиссара обороны СССР Маршала Советского Союза М. Н. Тухачевского, командующих войсками Киевского и Белорусского военных округов командармов 1 ранга И. Э. Якира и И. П. Уборевича, начальника Военной академии им. М. В. Фрунзе командарма 2 ранга А. И. Корка, комкоров В. М. Примакова, В. К. Путны, Б. М. Фельдмана и Р. П. Эйдемана. Советская пресса связала с этим событием и самоубийство заместителя наркома обороны СССР, начальника Политического управления РККА армейского комиссара 1 ранга Я. Б. Гамарника.
      Западные специалисты, внимательно следившие за ходом политической жизни в СССР, предвидели возможность проведения акции против высшего командования. Основанием для этого послужило неожиданное назначение Тухачевского в середине мая 1937 г. командующим войсками Приволжского военного округа и замена его на посту первого заместителя наркома обороны СССР Маршалом Советского Союза А. И. Егоровым. Всех удивила быстрота проведения акции, что породило множество вопросов: были ли эти люди оклеветаны (а если были, то кем), или они действительно намеревались свергнуть И. В. Сталина?
      Эриксон и Конквест излагают различные версии о репрессиях в отношении советского военного командования. В отличие от Эриксона Конквест использовал работы, изданные в Советском Союзе в первой половине 60-х годов, в период десталинизации2. Оба автора считают, что решение о репрессиях было принято летом 1936 г. (если не раньше), когда состоялся первый большой политический процесс над Г. Е. Зиновьевым, Л. Б. Каменевым и другими. В то время органы НКВД, которые возглавлял Г. Г. Ягода, арестовали командира одной из дивизий Киевского военного округа, бывшего в годы гражданской войны командиром партизанского отряда Шмидта и начальника штаба одной из авиационных частей Кузьмичева. Поводом для их ареста послужили показания С. В. Мрачковского, И. И. Рейнгольда и Е. А. Дрейцера, привлеченных к суду по делу о так называемом антисоветском объединенном троцкистско-зиновьевском блоке. Шмидт и Кузьмичев обвинялись в подготовке убийства К. Е. Ворошилова якобы по указанию Мрачковского, переданному им через Дрейцера. В обвинительном заключении говорилось о выделении дела "группы Мрачковского" в особое производство, так как расследование еще продолжалось. В ходе следствия Дрейцер 21 августа сообщил, что Путна в бытность военным атташе в Лондоне поддерживал связь с выдворенным за пределы СССР Л. Д. Троцким. По-видимому, в сентябре 1936 г. Путна и другие военные, в частности комдив Ю. В. Саблин и комкор Примаков, были арестованы.
      Выступая осенью 1936 г. на Пленуме ЦК ВКП(б), члены ЦК Ворошилов, Гамарник и Якир, а также кандидаты в члены ЦК заместитель Гамарника А. С. Булин, М. Н. Тухачевский, А. И. Егоров, В. К. Блюхер и С. М. Буденный высказались против действий Ягоды и проведения процесса над Н. И. Бухариным, К. Б. Радеком и другими членами оппозиции. Не поддержали они и кандидатуру Н. И. Ежова, которым Сталин решил заменить Ягоду. В то время распространялись слухи о подготовке Ягодой вслед за процессом над Зиновьевым и Каменевым показательного процесса над военными деятелями, в котором "звездами" должны были стать Тухачевский и Путна.
      План Ягоды претворил в жизнь Ежов, который, по версии Эриксона и Конквеста, решил прибегнуть к сфабрикованным свидетельствам. В декабре 1936 г. Ежов отдал распоряжение руководителю советской разведки в Париже подобрать из его сотрудников двоих для "перевоплощения в офицеров германской армии". Шмидт на допросах был постепенно сломлен, у него было вырвано признание, что якобы он по указанию Якира намеревался поднять свою дивизию на восстание. На очной ставке с Якиром Шмидт отказался, от своих показаний, но после его ухода снова подтвердил их.
      В январе 1937 г. начался второй большой процесс - по делу о так называемом пареллельном антисоветском троцкистском центре были привлечены Ю. Л. Пятаков, К. Радек, Г. Я. Сокольников и другие. На одном из открытых судебных заседаний, 24 января, Радек сказал, что Тухачевский послал к нему в Берлин Путну, являвшегося якобы членом "параллельного центра", и Путна воспользовался случаем, чтобы обсудить с Радеком деятельность троцкистской группы. Однако Радек исключал возможность того, что Тухачевский был информирован об этой деятельности Путны. Один из свидетелей, работник ТАСС Ромм, показал, что Путна, находясь в Берлине, познакомил его в 1931 г. с С. Л. Седовым, сыном Троцкого. Подсудимым были предъявлены обвинения по поводу их связей с военным атташе - генералом и пресс-атташе одного из посольств в Москве. В то время в Москве единственным военным атташе в генеральском звании был представитель Германии Э. Кёстринг. Однако, как сообщали дипломатические представители3, в советской печати показания Радека и материалы, компрометировавшие немцев, не публиковались.
      По мнению дипломатов, в феврале 1937 г. Тухачевский явно не занимался служебными делами, но на все их запросы следовал ответ: он проводит отпуск в Сочи4. На очередном Пленуме ЦК ВКП(б), проходившем в феврале - марте, Якир вновь выступил против репрессий. Те, кого расстреляли после процесса по делу о "параллельном центре", возможно, были невиновны, сказал он. Вскоре после Пленума Тухачевский присутствовал на приеме в американском посольстве. Было объявлено о его предстоящей поездке в Лондон во главе советской делегации на коронацию Георга VI и о запросе на Тухачевского соответствующих виз. 3 апреля Ягоду, назначенного ранее наркомом связи, арестовали и расстреляли5. Вместо него наркомом связи был назначен входивший в окружение Тухачевского командарм 2 ранга И. А. Халепский, ведущий эксперт по танкам, который таким образом был отстранен от прямого командования войсками.
      Вскоре после февральско-мартовского Пленума, НКВД, который "перетряхнул" возглавивший его Ежов, был подготовлен для дальнейших "операций", "карьеристы и провокаторы в органах Наркомвпудела сфабриковали дело о "контрреволюционной военной фашистской организации" в вооруженных силах"6. Все обвиняемые по этому делу 1 мая в последний раз появились на военном параде. К тому времени уже полным ходом шли аресты их сотрудников. 11 мая были арестованы Корк и начальник штаба Особой Дальневосточной армии комкор А. Я. Лапин, 20-го - Эйдеман, 26-го - Тухачевский, 31-го - Якир. В последний день мая ушел из жизни Гамарник. 1 - 4 июня состоялось заседание Военного Совета при Наркомате обороны СССР, а затем заседание Специального судебного присутствия Верховного суда СССР, которое приговорило их к расстрелу. Этим событиям предшествовали новые назначения: командарма 2 ранга И. Ф. Федько - на Киевский военный округ, командарма 1 ранга И. П. Белова - на Белорусский, Маршала Советского Союза Буденного - на Московский, командарма 2 ранга П. Е. Дыбенко - на Ленинградский, комкора Н. В. Куйбышева - на Закавказский, комкора М. Г. Ефремова - на Приволжский7. Приговор Специального судебного присутствия подписали К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный, Б. М. Шапошников, В. К. Блюхер, Я. И. Алкснис и другие высшие военные. Все они, за исключением двух первых - ветеранов 1-й Конной армии и Шапошникова, впоследствии также были репрессированы.
      Почти сразу же в дипломатических кругах стали распространяться слухи о готовившемся в СССР перевороте. Английский посланник в Праге Б. Ньютон на основе сведений, полученных от премьер-министра Чехословакии М. Годжи и министра иностранных дел К. Крофты, докладывал, что в январе 1937 г. на тайных германо-чехословацких переговорах Германия выразила надежду на "значительные перемены" в Советском Союзе8. Английский посланник в Каунасе 3 июля сообщал, что по возвращении из Москвы министр иностранных дел Латвии Мунтерс говорил о подготовке переворота "красными генералами", которые, однако, не были связаны с другими державами9. Французский посол в Лондоне 25 июня передавал "сведения из надежного источника", полученные английским правительством, о якобы имевших место тайных советско-германских переговорах при посредничестве командарма 2 ранга Корка10. Это сообщение использовал специальный корреспондент лондонской "Evening Standard", который для большей убедительности подчеркнул, что данное сообщение подтверждает военный атташе Германии в Лондоне полковник Г. фон Швеппенбург, якобы состоявший ранее в дружеских отношениях с Путной11.
      Репрессии в отношении советского военного командования осуществлялись в столь гигантских масштабах, что вокруг них на международной арене стали накапливаться различного рода слухи и версии. Наиболее устойчивой была версия, выдвинутая президентом Чехословакии Э. Бенешем, изложенная им впоследствии в мемуарах12. Эта версия исходила из того, что между советским Генеральным штабом и соответствующими военными деятелями Германии имела место настоящая интрига, о чем "неосторожно проговорился" один из представителей Германии на секретных германо-чехословацких переговорах, проходивших в октябре 1936 - январе 1937 года. Бенеш сообщил об этом советскому послу в Праге С. С. Александровскому. Бывший премьер- министр Франции Л. Блюм вспоминал в 1946 г., что еще в декабре 1936 г. Бенеш передал полученное им известие сыну Блюма13. Французский посол в Москве Р. Кулондр утверждает в мемуарах, что в феврале 1937 г. советский посол в Париже В. П. Потемкин говорил с Э. Даладье о готовившемся заговоре. Военный атташе Чехословакии в Москве генерал Дастны вспоминал, что в 1937 г. Бенеш сообщил ему о полученных из Берлина "неопровержимых доказательствах заговора, подготовленного Тухачевским и германским Генеральным штабом". Диалогичные данные Дастны сообщил в марте 1938 г. Гендерсону, поверенному в делах США в Москве14.
      Сообщения Бенеша способствовали возникновению в международных сферах второго варианта версии о "заговоре". Суть его заключается в следующем: документы о контактах между военными деятелями Германии и Советского Союза были сфабрикованы руководителем СД - службы безопасности СС - бывшим морским офицером Р. Гейдрихом. Об этом говорится в мемуарах бывших сотрудников СД В. Хагена (псевдоним В. Хёттля)15 и В. Шелленберга16, а также в работе Дж. Колвина - первого среди многочисленных биографов руководителя абвера адмирала В. Канариса17. В связи с тем, что после окончания второй мировой войны архивы СД и абвера не сохранились, а Канарис и его помощник Г. Остер были казнены за участие в антигитлеровском заговоре, спекулирующим на версии о "заговоре" в Красной Армии было где развернуться.
      Возникает вопрос: чем могут историки дополнить реконструкции событий 1936 - 1938 гг., осуществленные Эриксоном и Конквестом? Во-первых, в отличие от Эриксона, располагавшего только германскими источниками, теперь исследователи могут использовать английские, французские и американские документы, позволяющие шире осветить события того времени18. Во-вторых, имеется возможность воссоздать атмосферу тех лет, пропитанную смесью сообщений и слухов; последние, естественно, влияли на достоверность получаемой информации. Это позволяет освободиться от недостатков историографии предыдущих лет, когда не совсем точно излагались воспоминания участников событий, а также проверить выводы наиболее добросовестных историков, сделанные ими на основе критического анализа доступных им источников.
      Историки также располагают теперь свидетельствами бывшего начальника Русского подотдела иностранных армий военного министерства Германии полковника К. Шпальке19, германского военного атташе в Москве генерала Кёстринга20 и документами, добытыми агентами английской разведки и сохранившимися в архиве бывшего помощника английского военно-воздушного атташе в Берлине полковника Кристи21, а также биографией Канариса, написанной Г. Хёне22. Однако все эти источники не могут заменить документов министерства иностранных дел Чехословакии, ее Генерального штаба и чехословацкой разведки23 и соответствующих советских материалов. Если чехословацкие архивы недавно были открыты для историков, то советские архивы, особенно документы НКВД, и архивы английской разведки пока еще недоступны24.
      Английские и французские источники свидетельствуют, что осенью 1936 г., несмотря на ожесточенную пропагандистскую войну между Советским Союзом и Германией, то и дело возникали слухи о советско-германском сближении. В качестве его сторонников называли: в Германии - рейхсвер, министра экономики Х. Шахта и промышленников, определенную группу нацистов, в которой фигурировал Г. Геринг25, в Советском Союзе - военных деятелей, в том числе Ворошилова. Эти сообщения появились в январе и феврале 1936 г., а затем, начиная с октября того же года, стали все чаще поступать из Парижа, Берлина, Вены, из прибалтийских столиц, особенно из Таллинна. Английский посланник в Вене У. Селби передал несколько таких сообщений. Так, 6 октября26 он сообщил полученные от корреспондента "Manchester Guardian" в Вене М. У. Фодора через племянника Геринга сведения, что Геринг и рейхсвер настроены в пользу сближения с Советским Союзом. 17 ноября Селби передал высказывание своего чехословацкого коллеги Веверки о вероятности изменения отношения Гитлера к России под влиянием рейхсвера, что может привести к примирению между обеими странами27.
      Поступали сообщения и от английского посланника в Таллинне У. Х. Гальена. 11 ноября он передал, что, по мнению эстонского правительства, "советское движение в сторону Германии уже началось"28. На следующий день он сообщил, что его советский коллега Устинов опровергает слухи о советско-германских отношениях как германскую пропаганду с целью напугать англичан29. 16 декабря французский посланник в Таллинне М. Алло после беседы с начальником штаба эстонской армии Реэле и только что возвратившимся из Берлина шефом военной разведки полковником Маазингом сообщал, что, по мнению последнего, в рейхсвере убеждены: "благодаря последовательному устранению евреев Сталиным" власть перейдет к военным, в частности к Ворошилову и Егорову, "которые никогда не переставали ориентироваться на Германию"30.
      Полковник Кристи через свои каналы получал сведения, дополнявшие сообщения, поступавшие в Лондон. 10 октября его связной "Фил" сообщил из Парижа, что германская армия шокирована антисоветским тоном выступления Гитлера в сентябре в Нюрнберге на партийном съезде и открыто выражает свои симпатии Красной Армии31. По сообщению "Фила", во время обмена тостами между генералом К. Фричем и советским военным атташе Орловым говорилось, что "армия СССР готова завтра сотрудничать с Гитлером, пусть лишь Гитлер, партия и германская внешняя политика совершат поворот на 180°, а союз с Францией пусть отпадет. Это могло бы случиться, если бы, например, Сталин умер, а Ворошилов, Тухачевский и армия установили военную диктатуру".
      В донесении от 11 ноября32 отмечалось, что рейхсвер считает в перспективе Россию лучшим союзником Германии, но препятствием к этому союзу являются расхождения между гитлеризмом и сталинизмом, в частности по вопросу о допущении евреев на высокие должности. В источниках, поступавших от рейхсвера, утверждалось, что руководство Красной Армии является "антисемитским"; оно приобретает все большее влияние на Сталина, а после его смерти готово установить военную диктатуру. 17 декабря Э. Мильх, второй человек в люфтваффе после Геринга, в беседе с Кристи сказал, что Красная Армия настроена против Коминтерна, марксизма и евреев, но верна Сталину. 21 декабря, ссылаясь на "наиболее достоверные источники", другой собеседник Кристи, "д-р Коуман", сообщил, что Сталин серьезно болен и рейхсвер рассчитывает на его скорую смерть33.
      Все эти разноплановые известия связывала общая тема - якобы существовавшие контакты между рейхсвером и Красной Армией, все большее их влияние в политическом руководстве своих стран. Сведения об этих контактах поступали и из французских, чехословацких, прибалтийских источников или источников в Берлине, также предрекавших приход к власти военных после смерти Сталина. Эти сведения, распространявшиеся наряду со слухами о подготовке заговора военного командования против советского руководства, сопоставлялись с позицией руководителей Красной Армии в отношении Ягоды и снятия его с поста наркома внутренних дел в сентябре 1936 года. Шпальке утверждает, что сообщения "о триумфе вождей Красной Армии" породили в европейской прессе новые слухи о превращении ими Сталина в свою марионетку34. Фиппс 1 марта 1937 г, докладывал, что руководство рейхсвера исключает возможность столкновения между Сталиным и Красной Армией, так как он выполняет все пожелания ее руководства. Фиппс ссылался на опубликованное в органе вермахта газете "Deutsche Wehr" письмо из Москвы, в котором категорически отрицается стремление советского командования к каким-либо переменам в политике Советского Союза35.
      Именно в этот момент Радек дал показания против Путны. Это сразу же уловили английское и французское посольства. Поляки использовали показания Радека для распространения слухов об участии Ворошилова в заговоре. Французский посол в СССР сообщал об отсутствии Тухачевского 9 февраля на приеме в честь министра иностранных дел Финляндии, хотя там были Ворошилов и Егоров36. Кулондр отметил также, что 24 января он послал приглашение Тухачевскому на прием 30 января, но получил ответ, что маршал находится в отпуске. Почти одновременно из Москвы в столицы западноевропейских государств поступили сообщения: Кулондра - об аресте одного из сотрудников аппарата Тухачевского; начальника штаба эстонской армии генерала Й. Лайдонера - об аресте Тухачевского; А. Чилстона - об аресте свыше 200 командиров Красной Армии37. Англичане передавали, что во время поездки в феврале 1937 г. Маршала Советского Союза Егорова по прибалтийским странам его сопровождали четверо никому не известных военных, явно следивших за тем, чтобы он вернулся в Россию38. Сообщалось также, что советский военный атташе в Риге информировал своего чехословацкого коллегу полковника О. Фарского о признании Путны виновным в сговоре с германскими офицерами и его расстреле39.
      Однако весной 1937 г. в английской и французской печати снова появились публикации о германо-советском сближении. В разговоре с английским военным атташе полковником Файербрэйсом военный атташе Германии в СССР Кёстринг отметил благожелательное отношение к нему со стороны советского высшего командования, когда правительство СССР потребовало его отозвания40. Но уже 18 апреля в Германии было опубликовано официальное опровержение сведений о советско-германском сближении41. Бенеш 21 апреля в беседе с французским послом в Чехословакии В. Лакруа отметил, что Гитлер не допустит такого сближения42. Он также подчеркнул роль руководства Красной Армии в отстранении Ягоды, но выразил сомнение, что оно одержало верх. Слухи о германо-советском сближении были опровергнуты 27 апреля и советским послом в Чехословакии Александровским, который по указанию наркома иностранных дел М. М. Литвинова сообщил об этом министру иностранных дел Чехословакии Крофте43.
      Бездоказательность подобного рода слухов подтверждается и германскими дипломатическими документами, свидетельствующими об ухудшении с 1936 г. советско-германских отношений. Этому способствовали аресты граждан Германии в Советском Союзе, в том числе и по обвинению в принадлежности к контрреволюционной нацистской организации44. Германское посольство, протестуя против этих акций и отрицая наличие в России нацистских организаций, в то же время просило не предавать огласке случаи ареста.
      Радек в своих показаниях упомянул Кёстринга и германского пресс-атташе Баума, поэтому 17 февраля 1937 г. советская сторона потребовала их отзыва из Советского Союза. Начальнику отдела внешних сношений Генерального штаба комкору А. И. Геккеру Кёстринг заявил об абсурдности обвинения его в том, что он в 1934 г. обсуждал с Радеком вопрос об отделении Украины от России, так как в то время находился в Африке45. После того как военный министр Германии генерал-фельдмаршал Ф. фон Бломберг сообщил, что в случае отзыва Кёстринга последует ответная мера в отношении советского военного атташе, нарком иностранных дел СССР уведомил германского посла о снятии обвинений с Кёстринга46.
      Однако аресты германских граждан продолжались. В связи с этим посол Германии в Советском Союзе фон Шуленбург 27 марта встретился с Литвиновым. Посол отметил также попытки органов НКВД добиться от арестованных признаний в их вербовке с целью организации саботажа и покушения на Сталина47. Когда речь идет о планировавшихся акциях против руководства Красной Армии, еще большее значение имеет донесение германского консула в Киеве о том, что там были запланированы крупные антитроцкистские демонстрации, которые должны были совпасть с крупными же арестами, и что в последний момент они были отменены. За процессом Радека, очевидно, должен был последовать большой показательный процесс германских граждан. Все это теперь было отложено48.
      В апреле 1937 г. послы Польши, Италии и Франции сделали запросы, существует ли германо-советское соглашение49. Министр иностранных дел Германии барон К. фон Нейрат в своем ответе возложил ответственность за распространение подобного рода слухов на чехословаков, а нарком Литвинов - на поляков. Одновременно, после того как Германия согласилась возбудить ходатайство перед Франко об освобождении советских торговых моряков, захваченных во время гражданской войны в Испании, была достигнута договоренность об освобождении германских подданных50.
      Эти события совпали с новой волной арестов военных кадров в Советском Союзе, о чем все чаще сообщалось в донесениях дипломатических представителей западных стран. Существуют три версии, объясняющие причины репрессий против советского военного командования. Первая версия предусматривает два варианта роли чехословаков в этом: первый - сообщение Бенеша Александровскому о якобы имевшем место заговоре советского Генштаба и военных деятелей Германии, провалившемся из-за неосторожности немцев; второй - фальсификация СД соответствующих документов, переданных представителями этой организации чехословакам. Вторая версия исходит из существования конфликта между Сталиным и руководством Красной Армии. Согласно третьей версии, Сталин, стремившийся к единоличному правлению, пытался путем ссылки на заговор разгромить своих возможных противников. Ни одна из версий не исключает других.
      В этой связи важное значение имеет чехословацкий источник, недавно опубликованный И. Пфаффом51. Его статья позволяет связать воедино роль СД, президента Чехословакии Бенеша и министра иностранных дел Крофты. Недостатком публикации Пфаффа является то, что он плохо знаком с исследованием Конквеста, касающимся версии об интриге НКВД против руководства Красной Армии, и не придает значения колебаниям интенсивности слухов о германо-советском сближении, распространявшихся в столицах Восточной Европы.
      Начиная с осени 1936 г. в Чехословакии и Германии состоялись тайные встречи между А. Гаусхофером, сыном известного германского геополитика, и имперским советником министерства труда графом фон Траутмансдорфом, с одной стороны, и; представителями Чехословакии, в том числе президентом Бенешем, - с другой52. А. Гаусхофер (впоследствии казненный за участие в антигитлеровском заговоре), являясь неофициальным посредником между Германией и Чехословакией, действовал по непосредственным указаниям Гитлера и Гиммлера. Однако к концу января 1937 г. переговоры прекратились. Несмотря на то, что после войны Траутмансдорф отрицал факт этих переговоров, чехословацкие дипломатические документы свидетельствуют о его встрече 9 февраля в Берлине с послом Чехословакии В. Мастным, которому он сообщил об изменений подхода Гитлера к Чехословакии. Фюрер, отмечал Траутмансдорф, получил известие из Советского Союза о плане устранения Сталина и установлении военной диктатуры и, в случае претворения этого плана в жизнь, полностью изменит свое отношение к России и одновременно будет готов уладить все разногласия как в Восточной, так и в Западной Европе53.
      Мастный, подвергнув сомнению сообщение Траутмансдорфа, тем не менее срочно выехал в Прагу, где встретился с Бенешем и Крофтой. Известия о германо-советских связях, столь распространенные летом - осенью 1936 г., стали объектом внимания в Чехословакии. Еще в апреле этого года белоэмигрантская община в Праге пустила слух о якобы имевшихся в Красной Армии платах выступления против Сталина и возрождения (после его устранения) тесных отношений с рейхсвером, существовавших в 20-е годы, с одновременным отказом Советского Союза от обязательств перед Чехословакией54. В октябре - ноябре чехословацкие послы в Варшаве и Берлине передавали сообщения о просоветских настроениях в рейхсвере и усилиях Германии по восстановлению хороших отношений с СССР55. В декабре бывший украинский посланник в Берлине Р. Смаль-Стоцкий сообщал из Варшавы о якобы существующем плане нацистов совершить переворот в России при поддержке троцкистов и руководства Красной Армии56. Немецкие агенты, арестованные в Праге в октябре 1936 г. при попытке проникнуть в помещение советского военного атташе, утверждали, что этот атташе тесно связан с абвером57.
      Бенеш, поверивший в слухи о заговоре против Сталина и последующем сближении СССР с Германией, с огромным облегчением встретил известие о процессе над Радеком и Пятаковым и аресте Тухачевского. Однако доклад Мастного о его встрече с Траутмансдорфом возродил опасения Бенеша и сделал его более восприимчивым к подложным материалам СД о военном заговоре против Сталина. Пфафф, анализируя попавший к нему чехословацкий документ, сумел найти ответ на один из ранее неясных вопросов. Начальник немецкого отдела чехословацкой военной разведки генерал Ф. Моравец, координировавший в соответствии с чехословацко-советским соглашением 1935 г. разведывательную деятельность против Германии с советской военной миссией в Праге, отрицал, что он получил от Бенеша какие-либо сведения о германо-советском заговоре против Сталина58. Это утверждение придавало определенную достоверность сообщению бывшего сотрудника СД Хётля о передаче фальшивого досье СД непосредственно резиденту НКВД в Берлине59. Этот резидент, некто Смирнов, в 1936 г. был отозван и, видимо, обречен на смерть. Агентурная сеть НКВД в Германии некоторое время бездействовала. Берия принял меры к ее восстановлению в январе 1939 года. Не в лучшем состоянии находилась и сеть Главного разведывательного управления Красной Армии.
      Министр иностранных дел Чехословакии имел свою разведывательную службу. Ее наиболее надежный агент в Германии, журналист К. Виллиг, получивший в 1946 г. личную благодарность Бенеша, в действительности был агентом СД и специализировался на дезинформации.
      Теперь сосредоточим внимание на версии о фабрикации документов Гейдрихом и передаче их Советскому Союзу через чехословацкие спецслужбы. Шпальке утверждает: летом 1937 г. Гейдрих хвастался, что именно он разгромил высшее командование Красной Армии60. Эта версия выглядит примерно так61. Зимой 1936 г. глава русской белоэмигрантской организации в Париже генерал Скоблин сообщил Гейдриху о якобы существующем заговоре руководителей Красной Армии и Генерального штаба Германии. Сотрудник Гейдриха Янке посчитал это сообщение "фальшивкой НКВД", за что был арестован. Незадолго до рождества 1936 г. Гейдрих доложил Гитлеру и Гиммлеру о своем намерении сфабриковать документы для разоблачения этого заговора. Однако Канарис отказался передать ему документы о секретном германо-советском сотрудничестве.
      Тогда Гейдрих совместно c штандартенфюрером СС Беренсом организовал похищение из ведомства Канариса необходимых материалов и в апреле 1937 г. начал работу по составлению досье, к которой были привлечены специалист по фальшивкам из СС и четверо бывших агентов ГПУ. В досье вошли автографы Тухачевского, его гостиничные счета и другие документы. В середине мая досье было передано Советскому Союзу, о чем Канарис узнал лишь в июле, когда Гейдрих сказал ему, что "идея исходила от самого фюрера. Верхушку русских вооруженных сил следовало децимировать"62.
      Большую роль в проведении этой акции сыграл генерал Скоблин, который, как известно, был агентом-двойником: работал и на германскую разведку и на НКВД. Ряд историков утверждает, что он действовал по инструкциям самого Сталина. Конквест добавляет о расстреле Шмидта после получения досье - в его показаниях больше не нуждались63. Досье до сих пор не опубликовано, но возможно, что оно находилось в центре внимания на июньском заседании в Наркомате обороны СССР. Быстрота проведения арестов после смерти Шмидта позволяет предположить, что случилось какое-то событие, устранившее прежнюю нерешительность Сталина и позволившее его сторонникам, особенно Ворошилову, преодолеть сопротивление ряда военных деятелей, имевшее место в сентябре 1936 и феврале 1937 года.
      Еще один факт нуждается в комментарии. Если первая волна слухов в январе 1936 г. о германо-советском сближении не соответствовала действительности и, по мнению англичан, являлась частью германской политики с целью оказать давление на Англию, то вторая волна приходится на время после устранения Ягоды в сентябре 1936 г., а третья - на период, когда досье и окончательный план акции против руководства Красной Армии находились уже в процессе подготовки с апреля 1937 года.
      Интенсивность и устойчивость слухов дают основание предполагать, что они не возникли сами по себе. Американский посол в Осло Э. Дж. Дрексел Бидл IV 5 февраля 1937 г. сообщал о поступлении этих слухов от английских, финских, польских и германских высших кругов64. Однако наличие английского источника маловероятно, так как в конце 1936 г. министерство иностранных дел Англии опровергло подобные слухи как злонамеренные германские измышления, ввиду авторитетного сообщения виконта Чилстона65, разосланного циркулярно в английские миссии за рубежом. У финнов, как и у их соседей в Прибалтике, должно было вызвать беспокойство, что Советы могли использовать Таллинн и Ригу в качестве пунктов для распространения "дезинформации". Польша, обеспокоенная возможным германо-советским сотрудничеством, считала целесообразным повторять любые слухи, чтобы увидеть, какого рода опровержения последуют на них66.
      Требует объяснения заинтересованность Германии в распространении подобных слухов. В конце декабря 1936 г. глава советской торговой миссии в Берлине Д. Канделаки якобы передал по поручению Сталина его тайное обращение к руководству Германии. 29 января 1937 г. Канделаки встретился с министром экономики Шахтом и вручил ему декларацию "от имени Сталина и Молотова" с предложением начать переговоры об улучшении германо- советских отношений67. Шахт сообщил об этом министру иностранных дел, который после встречи с Гитлером заявил об отказе вести какие-либо переговоры в данный момент. Нейрат сказал: "Если делам суждено развиваться к установлению абсолютного деспотизма, опирающегося на военных, то в этом случае мы, конечно, не должны упустить нужный момент, чтобы снова заиметь сторонников в России"68. Это высказывание совпадает с тем, что сказал ранее Маетны Траутмансдорфу. Но до сих пор неизвестно, состоялась ли новая встреча Шахта с Канделаки и каким образом до последнего были доведены сведения об отсутствии интереса со стороны Германии к высказанному предложению. Не ясна и причина отклонения Гитлером предложения Канделаки. Возможно, Гитлер питал надежды на использование антикоминтерновской кампании с целью получить молчаливое согласие Англии на претворение в жизнь своих планов экспансии в Восточной Европе69.
      Совпадение ответов Нейрата и Траутмансдорфа вводит в искушение поверить в получение германскими разведывательными органами сведений о заговоре в Красной Армии с целью свержения Сталина, но сделать это трудно, так как советские источники свидетельствуют о протестах Тухачевского, Якира, Гамарника и других представителей советского военного командования, которые знали о действиях НКВД против их ближайших сотрудников. Возможно, что Нейрат и Гитлер также поверили дезинформации, подготовленной Гейдрихом70.
      Как бы ни развивались события на деле, чехословацкий источник свидетельствует о повторении в начале апреля сообщений о германо-советских контактах, что побудило посла Польши в Германии Ю. Липского обратиться за разъяснениями к Нейрату, а итальянского посла в Советском Союзе Россо - к Шуленбургу. Об этом также сообщали послы разных стран в СССР: Павлу (Чехословакия), Славик (Польша) и Щ. Осуский (Франция)71. Эти донесения совпадали с действиями Геринга, который 7 апреля встретился в Берлине с Мастным72. Содержание их беседы никому не известно, но Мастный немедленно выехал в Прагу, где 17 апреля был принят Бенешем. Президент Чехословакии направил сразу же главу чехословацкой тайной полиции К. Новака в Берлин, где тот встретился с ведущей фигурой в СД Мюллером. Бенеш, получив информацию от Мастного, в период с 22 апреля по 7 мая имел четыре встречи с послом СССР. В них принял участие в Крофта. На первой встрече Александровский отверг сообщения чехословацкой стороны как абсурдные, но показанное ему досье поколебало его позиции. Видимо, это сыграло какую-то роль в том, что запрос МИДу Великобритании о выдаче визы Тухачевскому для поездки на коронацию Георга VI был отменен 4 мая. В качестве причины была названа болезнь Тухачевского.
      10 мая Бенеш в частном письме предупредил Л. Блюма о необходимости проявлять предельную осторожность в отношениях с советским Генеральным штабом из-за подозрительных контактов между ним и Генеральным штабом Германии. Это позволяет сделать вывод, что одной из целей интриги являлся срыв усилий Тухачевского сохранить военное соглашение с Германией в ущерб франко-советскому договору 1935 года. Это предположение основано на изучении таких свидетельств или штрихов, которые подтверждают наличие конфликта между Сталиным и руководством Красной Армии и исходят главным образом от советских военных историков, использовавших доклад Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС в 1956 г. "О культе личности и его последствиях". Возможно, военные руководители действительно выступали против Ягоды и процессов 1936 г., а такие смелые и решительные люди, как Якир, пытались помещать Ежову продолжить дело Ягоды и предпринимали меры по спасению тех, кто был арестован органами НКВД. Возможно также, что руководители Красной Армии действительно были против действий аналогичных органов в Испании.
      Всего этого было достаточно для возникновения подозрений у Сталина, Шпальке утверждает, что стремление Тухачевского сохранить военные связи с Германией в ущерб франко-советскому договору расходилось с надеждами Сталина вызвать войну между Германией и западными странами, а также с его опасениями оказаться жертвой подобной же интриги с их стороны. Высказывания Сталина об "изменнических отношениях" Тухачевского с "международным фашизмом" были направлены не против Германии и Италии, а против Англии и Франции, Поэтому "дипломатия" Тухачевского была прямой угрозой политике Сталина и в конечном счете его личной безопасности. Поскольку не удалось, видимо, ни убедить Тухачевского прекратить эти попытки, ни устранить его одного, было решено искоренить все советское высшее командование, за исключением сторонников Сталина - Ворошилова и Буденного - и др.
      Материал, которым СД и Бенеш снабдили Сталина, позволил преодолеть сопротивление руководителей Красной Армии и обеспечил правомерность его действий в глазах его сторонников в партии. Этому Сталин, учитывая принятие новой Конституции СССР, придавал большое значение. Те, кто пережил репрессии, отмечали стремление Сталина соблюсти внешнюю законность, чему способствовало досье, сфабрикованное Гейдрихом и переданное чехам Мастным, а Александровскому - Бенешем. В протоколе заседания ближайшего окружения Сталина от 24 мая 1937 г. упоминается письмо Бенеша Сталину от 8 мая 73. Это позволяет сделать предположение об использовании досье на судебном заседании 8 июня74. В результате Сталин получил возможность лишить подсудимых какой-либо поддержка в руководстве.
      Использованные здесь дипломатические документы и другие западные источники должны рассматриваться совокупно с советскими источниками, чтобы показать, во-первых, что выполнение задачи подчинения и разрушения руководства Красной Армии давалось нелегко; что элементы заговора, которые привели Гейдриха и Ежова к столь необычному сотрудничеству, неподдельны; что действия НКВД против руководства Красной Армии были долгим и трудным процессом, в ходе которого встретилось много неудач, а первоначальные срывы, возможно, стоили Ягоде жизни; что в конечном счете к этому добавилось то, что, вполне возможно, начиналось кар немецкие попытки посеять недоверие между участниками франко-советско-чехословацкого пакта, который сдерживал экспансионистские планы Гитлера в Восточной Европе, а в результате советская военная мощь была устранена как существенный элемент в расчетах крупнейших европейских держав вплоть до лета 1939 г., не в последнюю очередь и в собственном военном планировании Гитлера, которое, начиная с военных приказов лета 1937 г., не обнаруживает никаких признаков того, что советская военная мощь рассматривалась всерьез.
      Больше всего это показывает чрезвычайную уязвимость, незащищенность и легковерие того деятеля межвоенной европейской политики, который представлялся воображению своих поклонников намного крупнее и героичнее, чем это оправдывалось реальностью, - Эдуарда Бенеша. В то время когда реакция англичан и французов на слухи зимы 1936 - 1937 гг. характеризуется той или иной степенью недоверия, Бенеша они повергали в панику. Вплоть до своего смертного часа он верил в подлинность подсунутых ему документов, несмотря на все более обидные аргументы его собственных дипломатов и военных. Послать свою полицию за подтверждением от гестапо достоверности материала, там же и сработанного, было актом умопомрачительной наивности. Он получил по заслугам в 1938 г., когда сторонники великой коалиции Англии и Франции с Советским Союзом во имя сдерживания Гитлера были категорически отвергнуты английским и французским руководством. Сталин, в свою очередь, также получил свое в июне 1941 г., когда деморализованная армия, ведомая такими персонажами, как Буденный и Мехлис, познала мощь рейхсвера. Лишь обширным ресурсам пространства и людской силы, героическому сопротивлению советских народов и, вполне возможно, полному краху замысла немцев использовать первоначальные проявления враждебности этих народов к Советскому государству и руководству суждено было спасти Советский Союз от судьбы Польши, Норвегии, Нидерландов, Франции, Югославии и Греции.
      Примечания
      1. Erickson J. The Soviet High Command, 1918 - 1941. Lnd. 1962; Conquest R. The Great Terror. Lnd. 1968.
      2. См.: Якир П. И., Геллер Ю. А. Командарм Якир. М. 1963; Петров Ю. П. Партийное строительство в Советской Армии и Флоте. М. 1964; Никулин Л. Маршал Тухачевский. М. 1964; Панков Д. В. Комкор Эйдеман. М. 1965.
      3. См.: Донесения английского посла в Москве виконта А. Чилстона от 26 января и французского посла Р. Кулондра от 10 февраля 1937 г. (Public Record Office, Foreign Office (PRO, FO) 371/21099, N 514/250/38; Documentes Diplomatiquos Francaises (далее - DDF), 1932 - 1939, ser. 2, vol. 4, N 420).
      4. См.: Донесение Чилстона от 23 февраля 1937 г. (PRO, FO, 371/21099, N 1082/250/38). В кн.: British Documents of Foreign Affairs (далее - BDFA). Pt. 2. 1914 - 1939. Ser. A. The Soviet Union. Vol. 14; см. также донесения Р. Кулондра от 10 февраля (DDF, vol. 4, N 420) и английского военного атташе полковника Х. Хотблэка от 19 апреля 1937 г. (PRO, FO, 371/2100, N 2203/250/38).
      5. Ягода был осужден по делу о так называемом антисоветском право-троцкистском блоке в марте 1938 года.
      6. Указанная работа Ю. П. Петрова (с. 299) цитируется: Conquest R. Op. cit., p. 213.
      7. Телеграмма советника английского посольства в Москве Д. Маккилопа от 9 июня 1937 г. (DDF, vol. 5, р. 65).
      8. Телеграмма Б. Ньютона от 21 июня 1937 г. (PRO, FO, 371/21104, N 3287/461/38).
      9. Донесение Престона в Лондон от 3 июля 1937 г. (PRO, FO, 371/21107, N 3658/2322/38).
      10. DDF, vol. 5, N 123.
      11. Ibid., N 151. Имеющимися английскими и немецкими источниками эта связь не подтверждается.
      12. The Memoirs of Dr. Eduard Benes: From Munich to New War and New Victory. Lnd. 1954.
      13. Les Evenements surveniies en France. Temoignages. I, p. 129.
      14. Cm. Celovsky B. Das Munchener Abkommen voffl 1938. Stuttgart. 1958. S. 89; Донесение Кеннана в Вашингтон от 3 марта 1938 г. (Foreign Relations of United States (FRUS). The Soviet Union 1933 - 39. Washington. 1958, p. 519).
      15. Die Geheime Front. Zurich. 1958.
      16. The Schellenberg Memoirs. Lnd. 1956.
      17. Colvin J. Canaris Chief of Intelligence. Lnd. 1957.
      18. Об английских и французских источниках см. в сносках 3 а 4, об американских - сноску 14.
      19. См. Spalke K. Der Fall Tuchatschewski. Die Wehrmacht, die Rote Armee und "die grosse Sauberung"......Die Gtgenwart, 1958, vol. 13, N 304; ejusd. Gesprache in Moskau. Die Reichswehr und Rote Armee in 1910. - Ibid., N 315.
      20. Его документы опубликованы в кн: Teske H. Profit bedeutender Soldaten. Bd. I. General Ernst Koestring. Der Militarischen Mittler zwischen dem Deutschen Reich und der Sowjetunion, 1921 - 1941. Frankfurt a. M. 1969.
      21. Архив полковника Кристи хранится в Кембридже в Черчилльском колледже.
      22. Hohne H. Canaris. Lnd. 1979.
      23. См.: Воспоминания генерала Ф. Моравеца (Moravec F. Master of Spies. Lnd. 1975) и статью И. Пфаффа (Pfaff I. Prag und der Fall Tuchatschewski. - Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte, 35/1, Januar 1987, S. 95 - 124). Статья западногерманского историка опубликована в "Военно-историческом журнале". 1988, NN 10, 11.
      24. В последнее время в советской печати появились публикации, содержащие выдержки из архивных документов по делу Тухачевского и других (см.: Викторов Б. "Заговор" в Красной Армии. - Правда, 29.IV.1988; Хорев А. Маршал Тухачевский. - Красная Звезда, 4.VI.1988).
      25. См.: Донесение начальника северного отдела МИД Англии Колиера виконту Чилстону от 24 января 1936 г. (PRO, FO, 371/20346, N 477/187/38); телеграмма Фиппса из Берлина N 274 от 8 октября 1936 г. (PRO, FO, 371/19913, С. 7072/4/18); резолюция Ванситтарта на депеше от 16 ноября 1936 г. (PRO, FO, 371/20347 N 5715/187/38).
      26. Телеграмма У. Селби N 63 (PRO, FO, 371/19913, С. 7101/4/18).
      27. Донесение У. Селби Сардженту от 17 ноября 1936 г. (PRO, FO, 371/20368, P. 6880/6880/3).
      28. Донесение У. Х. Гальена в Форин оффис от 11 ноября 1936 г. (PRO FO 371/20347, N 5685/187/38).
      29. Донесение У. Х. Гальена в Форин оффис от 12 ноября 1936 г. (Ibid N 5849/187/38).
      30. DDF, VoL 4, N 103.
      31. Chrstie Papers, Chr. 1/17.
      32. Ibid., Chr. 1/18.
      33. Christie Papers, Chr. 1/17, pp. 79 - 80, 89.
      34. Spalke K. Der Fall Tuchatschewski; ejusd. Gesprache in Moskau.
      35. Донесение Фиппса в Форин оффис от 1 марта 1937 г. (PRO, FO, 371/21095, N 1224/346/88).
      36. DDF, vol. 4, N 120 от 10 февраля 1937 года.
      37. Донесение У. Х. Гальена в Форин оффис от 8 февраля (BDFA, vol. 14, N 31); телеграмма Чилстона от 2 февраля 1937 г. (PRO, FO, 371/210099, N 567/250/38).
      38. Донесение Престона из Ковно в Форин оффис от 22 февраля 1937 г. (BDFA, vol. 14, N 44).
      39. Донесение сэра Эд. Мэнсона из Таллина в Форин оффис от 26 февраля 1937 г. (ibid., NN 40, 41). В действительности Путна был расстрелян 12 июня 1937 т. - Ред .
      40. PRO, FO, 371/21104, N 3777/462/38, 15 June 1937.
      41. DDF, vol. 5, N 316. Отклики см.: Известия, 18.IV.1937.
      42. DDF, vol. 5, N 315, 21 April 1937.
      43. Ibid., N 356 от 27 апреля 1937 г.
      44. См. Телеграмма N 161 из Москвы (фотокопия МИД Германии, имеющаяся в библиотеке МИД Великобритании и Национальном архиве США, 7220/Е 5300252, 5300269 - 71).
      45. Teske H. Op. cit, pp. 101 - 103; Documents on German Foreign Policy (DOFP). Ser. С. Vol. 6, N 213.
      46. DGFP, Ser. С Vol. 6, N 218; Меморандум от 6 марта 1937 г. (ibid., N 253).
      47. Ibid.
      48. Ibid., N 187, донесение от 8 февраля 1937 г.
      49. Ibid., NN 187, 322, донесение от 8 февраля и 17 апреля 1937 г.
      50. Ibid., NN 351, 391.
      51. Pfaff J. Op. cit (см. также Военно-исторический журнал, 1988, NN 10, 11. - Ред.).
      52. См. Weinberg G. The Secret Hitler - Benes Negotiations in 1936 - 1937. - Journal of Central European Affairs, XIX, 1959 - 1960.
      53. Донесение Мастного от 9 февраля 1937 г. (Pfaff J. Op. cit.).
      54. Меморандум МИД Чехословакии от 30 апреля 1937 г. (11/632/36) (Pfaff J. Op. cit.).
      55. Донесения Славика из Варшавы в Прагу от 21 октября 1936 г. и Мастного из Берлина от 30 ноября 1936 г. (Pfaff J. Op. cit).
      56. Меморандум МИД Чехословакии от 14 декабря 1936 г. (Pfaff J. Op. cit.).
      57. Донесение президента полицейского управления Праги министру иностранных дел Чехословакии от 7 октября 1936 г. (Pfaff J. Op. cit.).
      58. Moravec D. Op. cit, pp. 105 - 110.
      59. Цит. по: Erickson J. Op. cit., p. 457.
      60. Spalke K. Der Fall Tuchatschewski.
      61. Hohne H. Op. cit., pp. 248 - 249; The Schellenburg Memoirs. Lnd. 1956, pp. 46 - 49; Erickson J. Op. cit., pp. 433 - 436; Conquest R. Op. cit., pp. 219-220; Anon. Zum Fall Tuchatschewski. - Gegenwart, 13. 1978, N 305; Puttkamer J. von. Von Stalingrad zur Volkspolizei. Wiesbaden. 1961, S. 105 - 106.
      62. Puttkamer J. Op. cit, p. 106.
      63. См. Conquest R. Op. cit., pp. 219 - 220.
      64. FRUS. 1937. Vol. I, pp. 41, 46.
      65. PRO, FO, 371/21347, N 5715/187, 38, депеша Чилстона в Форин оффис, 16 ноября 1936 г.
      66. В августе 1936 г. Геринг подбросил полякам через заместителя польского министра иностранных дел графа Шембека версию, что Тухачевский, возвращаясь с похорон английского короля Георга V, изменил программу своей поездки, чтобы встретиться с Гитлером и высшими чинами рейхсвера (Szembek J. Journal Politique 10.VIII.1936).
      67. Меморандум от 6 февраля 1937 г. (DGFP, Ser. C. Vol. 6, N 187).
      68. Ibid., N 195.
      69. 25 ноября 1936 г, Германия и Япония подписали "Антикоминтерновский пакт". - Ред.
      70. Пфафф ссылается на чехословацкого историка В. Крала, который приписывает эту интригу бюро И. Риббентропа как составную часть его кампании против Нейрата (Kral V. Spoejectvi geskoslovensjco-sovetske v europske politice, 1935 - 1939. Praha 1970, s. 208). Однако участие в этом создателя "Антикоминтерновского пакта" Риббентропа, враждовавшего с Нейратом и министром юстиции Г. Франком, маловероятно. Участие же руководителя СД Гейдриха возможно.
      71. Донесения от 7 и 8 апреля 1937 года. Цит. по: Pfaff J. Op. cit. (у Пфаффа ссылка на архив Министерства иностранных дел Чехословакии).
      72. Следующие два абзаца написаны на основе статьи Пфаффа.
      73. Воспроизведено у Пфаффа (Op. cit.).
      74. Заседание Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР состоялось 11 июня 1937 года.- Ред.
    • Донгаров А. Г., Пескова Г. Н. СССР и страны Прибалтики (август 1939 - август 1940)
      Автор: Saygo
      Донгаров А. Г., Пескова Г. Н. СССР и страны Прибалтики (август 1939 - август 1940) // Вопросы истории. - 1991. - № 1. - С. 33-49.
      Советско-германское соглашение о разграничении сфер интересов в Восточной Европе, в частности в Прибалтике, закрепленное в секретном протоколе к Договору о ненападении от 23 августа 1939 г., означало, в терминах реальной политики, ликвидацию фундамента, на котором в межвоенный период прибалтийские страны строили свою независимость, - использование противоречий между интересами великих держав в этом регионе: СССР не хотел уступать его Германии, Германия - Советскому Союзу, а западные державы - как Германии, так и большевистской России. Великобритания и Франция, активно проводившие политику подталкивания Гитлера на Восток, в том числе на прибалтийском направлении, устранились несколько раньше. Их фактическое попустительство Германии в захвате Клайпеды в марте 1939 г. - яркий пример этой политики. Теперь же, 23 августа, из фундамента прибалтийской независимости был вынут последний камень - группа советско- германских противоречий. Напомним, что согласно протоколу Эстония и Латвия были отнесены к сфере советских государственных интересов, а Литва - германских1.
      Поэтому не случайно известие о советско-германском сближении породило в прибалтийских странах серьезные опасения за свою независимость. Поверенный в делах СССР в Литве Н. Г. Поздняков сообщал в Народный комиссариат иностранных дел (НКИД), что в этой стране пакт Молотова - Риббентропа вызвал "волну явного беспокойства". Уже 24 августа директор Политдепартамента литовского МИД Э. Тураускас пригласил Позднякова и попросил дать информацию "о том значении, которое он (пакт. - Авт.) будет иметь для прибалтийских стран, в частности для Литвы". В последующие дни этот вопрос задавали Позднякову многие литовские государственные деятели2. Литовский посланник в Москве Л. Наткявичюс пытался выяснить в НКИД, "затрагиваются ли в какой-либо степени интересы Литвы заключением советско-германского договора о ненападении"3. Такие же настроения господствовали в Латвии и Эстонии. В Таллинне, например, правительство дважды и подолгу заседало, чтобы оценить новое международное положение Эстонии.
      Эти настроения объяснялись просочившимися в политические и дипломатические круги, а также в прессу сведениями о секретных договоренностях, состоявшихся между СССР и Германией. Полпред в Риге И. С. Зотов сообщал в этой связи в НКИД: "Приезд Риббентропа в Москву и заключение пакта вначале вызвали настороженность во всех кругах, чувствовались нотки боязни существования сделки СССР и Германии... Враги СССР и мира, пользуясь тем, что имеется благоприятная почва, начали распространять слухи о предполагающемся разделе Польши и стран Прибалтики между СССР и Германией"4.
      31 августа 1939 г. Председатель Совнаркома и нарком иностранных дел СССР В. М. Молотов выступил на внеочередной сессии Верховного Совета СССР с речью, в которой отрицал наличие каких-либо договоренностей с Германией о разделении сфер государственных интересов5. По сообщениям советских полпредов из Латвии, Литвы и Эстонии, эта речь внесла некоторое успокоение в местные политические круги6.
      В то время внешняя политика СССР на прибалтийском направлении имела ярко выраженный оборонительный характер. Начавшаяся через 8 дней после подписания советско-германского пакта война на западе Европы (как тогда все ожидали, длительная и кровопролитная) означала, что в обозримом будущем германская агрессия Советскому Союзу не угрожала. А вот реакцию Англии и Франции на возможную попытку советизации Прибалтики Сталин с уверенностью прогнозировать не мог. Поэтому было решено ограничиться пока заключением со странами Прибалтики договоров о взаимопомощи, предусматривающих ввод на их территорию советских войск при сохранении у власти существовавших там режимов.
      24 сентября 1939 г. эстонская правительственная делегация во главе с министром иностранных дел К. Сельтером прибыла в Москву для подписания торгового соглашения. Ее приезд был использован для того, чтобы добиться согласия Эстонии на заключение пакта о взаимопомощи. В первый же день переговоров в Кремле делегации были вручены проекты пакта о взаимопомощи и протокола, подготовленные советской стороной7. 24 сентября Молотов заявил Сельтеру: "Если вы не хотите заключать с нами пакт о взаимопомощи, то нам придется использовать для обеспечения своей безопасности другие пути, может быть, более крутые, более сложные. Прошу Вас, не вынуждайте нас применять по отношению к Эстонии силу"8.
      Первоначальный советский проект пакта, который Сельтер докладывал своему правительству 26 сентября, был составлен в самых общих чертах: предусматривались советская военная помощь Эстонской Республике, а также полная ее поддержка как в хозяйственной области, так и в сфере внешней политики и дипломатии. Эстония предоставляла Советскому Союзу право иметь в ее портах свои базы для стоянки кораблей военно-морского флота и аэродромы на островах9. Специально отмечалось, что Эстония остается суверенным государством10.
      В качестве дополнительного нажима на Эстонию с целью ускорить ее решение о заключении пакта был использован ряд инцидентов, которые при необходимости могли интерпретироваться как casus belli. 19 сентября Молотов сделал представление эстонскому посланнику в Москве в связи с имевшим место побегом из Таллиннского порта при попустительстве властей интернированной польской подводной лодки11. 28 сентября в "Правде" появилось сообщение ТАСС о потоплении накануне в Нарвском заливе неизвестной подводной лодкой советского торгового судна "Металлист"12. В обоих случаях Эстония не взяла на себя ответственности за случившееся13. Совершались также полеты советских бомбардировщиков над эстонской территорией14.
      На случай отклонения прибалтийскими республиками советского предложения о заключении пактов о взаимопомощи имелась военная альтернатива. 26 сентября 1939 г. нарком обороны СССР К. Е. Ворошилов отдал приказ о подготовке боевых действий против Эстонии, а также Латвии, если последняя решится оказать Эстонии помощь в силу имевшихся между этими странами договоренностей. "Немедленно приступить к сосредоточению сил на эстоно-латвийской границе и закончить таковое 29 сентября 1939 г." - говорилось в приказе. Ленинградскому военному округу, в частности, предписывалось "нанести мощный и решительный удар по эстонским войскам", в случае выступления латвийских воинских частей на помощь эстонской армии выделить "одну танковую бригаду и 25-ю кавдивизию в направлении Валк - Рига", "7-й армии быстрым и решительным ударом по обоим берегам реки Двины (Даугавы. - Авт.) наступать в общем направлении на Ригу"15. Однако переговоры состоялись, и до вооруженного столкновения дело не дошло.
      27 сентября стало известно о решении эстонского правительства принять советское предложение о заключении пакта. В тот же день Сельтер и эстонский посланник в СССР А. Рей вылетели в Москву. В ходе переговоров советская сторона дополнительно потребовала предоставить ей право, "в целях охраны морских баз СССР в портах Эстонии и в интересах обеспечения спокойствия внутри Эстонии", держать там "наземные и воздушные вооруженные силы численностью не более 35 тысяч человек в составе примерно 1 пехотной дивизии, 1 кавалерийской дивизии, 2 танковых бригад и 1 авиабригады"16. Москва торопила с завершением переговоров, не оставляя времени на размышления. Судя по эстонским источникам, полеты советской авиации над территорией Эстонии продолжались и во время переговоров, в связи с чем 28 сентября Сельтер сделал соответствующее представление Сталину17. Тем не менее переговоры завершились 28 сентября подписанием пакта о взаимопомощи между СССР и Эстонией и конфиденциального протокола к нему.
      Согласно пакту договаривающиеся стороны брали на себя обязательство оказывать друг другу всяческую помощь, в том числе и военную, в случае нападения или угрозы нападения со стороны любой великой европейской державы на морские границы обеих стран в Балтийском море или на их сухопутные границы через территорию Латвии. Советский Союз обязался на льготных условиях помогать эстонской армии вооружением и другими военными материалами. Эстонское правительство обеспечивало за СССР право аренды военно-морских баз и аэродромов на островах Сааремаа (Эзель), Хийумаа (Даго) и в городе Палдиски (Балтийский порт). Для охраны указанных объектов СССР мог разместить там за свой счет ограниченное количество своих наземных и воздушных вооруженных сил. Стороны обязались не заключать каких-либо союзов и не участвовать в коалициях, направленных против одной из них. Проведение в жизнь пакта ни в коей мере не должно было затрагивать суверенных прав договаривающихся сторон, в частности, их экономической системы и государственного устройства18. Конфиденциальный протокол предусматривал, что общая численность советских гарнизонов в Эстонии на время идущей в Европе войны не будет превышать 25 тыс. человек19.
      После завершения советско-эстонских переговоров руководство СССР сделало предложение правительству Латвии обсудить состояние двусторонних отношений. Кабинет К. Ульманиса (он был и президентом и премьер-министром), заслушав доклад министра иностранных дел В. Мунтерса о договорах СССР с Германией и Эстонией, пришел к выводу, что эти соглашения вносят столь важное изменение в политическую ситуацию в Восточной Европе, что Латвия также должна приступить к пересмотру своих внешних отношений и, в первую очередь, с СССР20. Ульманис согласился в принципе на заключение пакта с Советским Союзом при условии, что он будет отличаться от эстонского большими послаблениями для Латвии в части, касающейся портов и гарнизонов советских войск. Вместе с тем он заявил, что страна должна сделать в политике чисто формальный поворот, который диктуется военной обстановкой, а именно - угрозой со стороны СССР, стянувшего к латвийской границе крупные воинские подразделения. Ульманис определил новый курс как "политику на время войны" в Европе21. Оценив должным образом создавшееся положение, правительство Латвии поручило Мунтерсу немедленно отправиться в Москву и вступить в прямой контакт с правительством СССР.
      Советско-латвийские переговоры начались в Кремле 2 октября. В них, как и в советско-эстонских переговорах, активное участие принимал Сталин. Согласно записи, сделанной латвийской стороной по заметкам Мунтерса22, в первый день на переговорах речь шла о построении двусторонних отношений по примеру советско-эстонских. "Если вы придерживаетесь такого же мнения, - говорил Молотов, - то мы могли бы определить принципы. Нам нужны базы у незамерзающего моря". Сталин заметил: "Прошло 20 лет, мы стали сильнее и вы тоже. Мы хотим говорить о тех же аэродромах и о военной защите. Ни вашу конституцию, ни органов, ни министерств, ни внешнюю и финансовую политику, ни экономическую систему мы затрагивать не станем. Наши требования возникли в связи с войной Германии с Англией и Францией".
      Говоря о советско-германском договоре о ненападении, Молотов подчеркнул, что "с Германией наши отношения построены на долговременной основе, с Германией у нас нет также расхождений и в отношении прибалтийских государств. Но война ныне разгорается, и нам следует позаботиться о собственной безопасности... Еще Петр Великий заботился о выходе к морю. В настоящее время мы не имеем выхода и находимся в том нынешнем положении, в каком больше оставаться нельзя. Поэтому хотим гарантировать себе использование портов, путей к этим портам и их защиту".
      На замечание Мунтерса о том, что, поскольку между СССР и Германией существует договор о ненападении, вряд ли стоит вести речь о какой-то дополнительной безопасности, Молотов ответил: "Мы не можем допустить, чтобы малые государства были использованы против СССР. Нейтральные прибалтийские государства - это слишком ненадежно". Сталин уточнил, что в предстоящей войне на нейтралов будет оказано большое давление и они окажутся втянутыми в войну. Характеризуя политическую ситуацию, он выразился вполне определенно: "Я вам скажу прямо: раздел сфер влияний23 состоялся".
      Ознакомившись с проектом пакта, подготовленным советской стороной, латвийская делегация высказала ряд возражений по вопросам стратегического и военного плана, заявила о неприемлемости для нее некоторых пунктов. При этом Мунтерс выдвинул главный аргумент: "У общественности должно сложиться впечатление, что это дружественный шаг, а не навязанное бремя, которое приведет к господству (СССР. - Авт.)". На переговорах шла активная дискуссия или, как выразился Мунтерс, "чисто азиатская торговля" по вопросам численности советских войск в Латвии (советская сторона называла 50, 40, а затем 30 тыс. человек) и мест их дислокации. Расхождения в позициях оставались значительными24.
      3 октября переговоры были продолжены. Ознакомившись с обновленным проектом пакта, латвийская делегация заявила, что этот документ трудно рекомендовать правительству, а еще труднее объяснить его народу Латвии. Мунтерс выразил опасение, что "договор будет истолкован как создающий нечто вроде протектората - неприемлемое для свободолюбивого народа положение, тем более что силы латвийской армии... в данное время совершенно достаточны, чтобы обеспечить безопасность Латвии и опосредованно - СССР". Латвийская делегация возражала против требования создать военно-морские базы в двух незамерзающих портах Латвии, предлагая ограничиться Вентспилсом. Она просила снять вопрос о создании советского опорного пункта у Питрагса, настаивала на ограничении численности советских гарнизонов до 20 тыс. человек, что не превышало бы численности латвийской армии в мирное время. Говоря о вводе советских войск, Мунтерс предложил пояснить в документе, что эта мера рассчитана только на время "происходящей ныне в Европе войны" и по ее окончании гарнизоны будут немедленно отозваны.
      Выслушав возражения, Молотов категорически заявил: "Наши вчерашние уступки окончательные. Теперь вы отступаете. Если изъять из содержания столь существенные моменты, то мы лишим договор его ценности... Ваши предложения совершенно неприемлемы. В таком виде проект окажется малоценным, и тогда о безопасности не может быть и речи. Учтите обстановку". Поясняя эту мысль, Сталин добавил: "Вы исходите из мирной обстановки, а надо исходить из худшей... Вы нам не доверяете, и мы вам тоже немного не доверяем. Вы полагаете, что мы вас хотим захватить. Мы могли бы это сделать прямо сейчас, но мы этого не делаем".
      Свои доводы Сталин аргументировал также существующей, несмотря на договоры, военной угрозой со стороны Германии: "Немцы могут напасть... Нам загодя надо готовиться. Другие, кто не был готов, за это поплатились". В ходе беседы Сталин убеждал, что советские гарнизоны в Латвии явятся превентивной силой. Коснувшись вопроса о разделе сфер интересов между СССР и Германией, он сказал, что немцы еще на переговорах в августе 1939 г. хотели установить границу по Даугаве, в результате чего Латвия могла оказаться поделенной на две части. Однако СССР на это не пошел, заявив, что так обращаться с народом нельзя. "Не исключено, - добавил Сталин, - что немецкие притязания еще возродятся"25.
      После продолжительных и жарких споров стороны пришли к согласию. Подписание советско-латвийского пакта о взаимопомощи состоялось 5 октября 1939 года. Стороны обязались оказывать друг другу всяческую помощь, в том числе и военную, в случае нападения или угрозы нападения любой великой европейской державы на морские границы Латвии или через территорию Эстонии и Литвы. СССР брал на себя обязательство оказывать латвийской армии на льготных условиях помощь вооружением и другими военными материалами. Латвийское правительство согласилось предоставить СССР право аренды военно-морских баз в Лиепае (Либаве) и Вентспилсе (Виндаве), базы береговой артиллерии для защиты входа в Рижский залив, а также нескольких аэродромов. Для охраны указанных объектов СССР получал право разместить там оговоренное количество советских наземных и воздушных вооруженных сил. Латвия и СССР обязались не заключать каких-либо союзов и не участвовать в коалициях, направленных против другой договаривающейся стороны. Проведение в жизнь пакта ни в коей мере не должно было затрагивать суверенные права обеих сторон, в частности, их государственное устройство, экономическую и социальную систему и военные мероприятия26. Подписанный одновременно с пактом конфиденциальный протокол предусматривал, что общая численность советских вооруженных сил в Латвии на время войны не будет превышать 25 тыс. человек27.
      По секретному протоколу к советско-германскому пакту о ненападении Литва была отнесена к сфере германских интересов. Однако 25 сентября в беседе с германским послом Ф. фон Шуленбургом Сталин предложил обмен "германской" Литвы на "советские" Люблинское воеводство и часть Варшавского воеводства28. Предложение было принято немцами и зафиксировано в качестве договоренности в секретном протоколе к заключенному 28 сентября советско-германскому договору о дружбе и границе29.
      30 сентября Молотов вызвал Наткявичюса и через него предложил литовскому правительству направить в Москву своего полномочного представителя для переговоров по вопросам советско-литовских отношений30. 3 октября министр иностранных дел Литвы Ю. Урбшис прибыл в Москву. Как он вспоминает, в самом начале беседы ему было заявлено Сталиным и Молотовым, что Германия согласилась считать Литву относящейся к сфере интересов СССР и что необходимо подписать два договора: о возвращении Вильно (Вильнюса) с областью Литве и о взаимопомощи. В ночь с 3 на 4 октября Урбшису были вручены советские проекты договора о взаимопомощи и конфиденциального протокола к нему. Формой и основными положениями они походили на соответствующие советско-эстонские и советско-латвийские документы. Устанавливался 20-летний срок действия договора. Численность контингента войск, которые СССР получал право держать в Литве на время войны в Европе, определялась в 50 тыс. человек31.
      Урбшис квалифицировал проект договора о взаимопомощи как оккупацию Литвы. В ответ Сталин заявил, что "Советский Союз не намерен угрожать независимости Литвы. Наоборот. Вводимые войска будут подлинной гарантией для этой страны". Молотов добавил, что Эстонией такой пакт уже подписан и она на него не жалуется. С Латвией также предстояло вскоре заключить аналогичный договор, поэтому отказ Литвы означал бы нарушение почти созданной оборонительной системы. Возражая против ввода советских войск, Урбшис, в частности, указал, что их численность вдвое больше численности литовской армии. Сталин ответил, что он не подозревал об этом, и предложил ограничить советский контингент в Литве 35 тыс. человек32. Сославшись на отсутствие у него полномочий вести переговоры о вводе советских войск в Литву, Урбшис решил прозондировать почву относительно сокращения численности этих войск до 20 тыс. человек и размещения их только на территории Виленщины. Сталин ответил отказом33.
      Утром 4 октября литовская делегация вылетела в Каунас для получения новых правительственных инструкций, 7 октября возвратилась в Москву, имея при себе собственные проекты договора о взаимопомощи и конфиденциального протокола к нему. В состав делегации вошли также заместитель премьер- министра К. Бизаускас и командующий армией С. Раштикис. Литовский проект договора во многом повторял советский. Принципиальное отличие состояло в формулировке стержневой третьей статьи. По советскому проекту СССР получал право разместить свои войска в Литве сразу после подписания договора, то есть в мирное время. В литовской редакции содержалось согласие на ввод советских войск только в случае прямого нападения на Литву, а также предусматривался немедленный вывод советских войск с ее территории после прекращения военных действий. Проект конфиденциального протокола предусматривал на время войны в Европе обмен военными миссиями для связи между командованием обеих армий. При этом Литва обязалась содержать усиленный контингент собственных вооруженных сил, о численности которых предстояло договориться в Москве. На территории Литвы предполагалось сооружать по обоюдному согласию укрепленные места и аэродромы, на СССР возлагалась часть расходов по их строительству34.
      По словам Урбшиса, Сталин и Молотов не проявили интереса к литовскому проекту договора. 8 октября Урбшис заявил, что правительство уполномочило его подписать пакт35, главный принцип которого был бы изложен в литовской редакции, и что литовская делегация должна доложить своему правительству о создавшемся положении. С этой целью 9 октября Бизаускас и Раштикис отбыли в Каунас.
      В архивах МИД СССР имеются еще два литовских проекта договора о взаимопомощи, однако какие-либо сведения о месте и времени их написания отсутствуют. Тот из них, который предоставлял СССР право держать войска в Литве лишь в случае прямого нападения на нее третьего государства, был, очевидно, составлен на базе первоначальных литовских предположений в ходе второго тура московских переговоров (7 - 8 октября). Содержание третьего проекта позволяет предположить, что он был окончательным литовским вариантом текста договора, который Бизаускас и Раштикис привезли из Каунаса 10 октября. В его основе лежал советский принцип размещения частей Красной Армии в Литве еще в мирное время, но только в двух населенных пунктах, причем этими пунктами "не могут быть избраны города с населением более пяти тысяч человек". Вместо указания численности советских гарнизонов стоял пропуск, заполненный рукой Молотова: "Двадцать тысяч"36.
      В ходе переговоров в качестве средства оказания дополнительного давления на литовцев советская сторона использовала вопрос о Вильно. Дело в том, что между Польшей и Литвой существовал спор из-за этой территории. В 1920 г. вооруженным путем Виленская область была присоединена к Польше. В этом споре позиция советской дипломатии была двусмысленной: если во всех советско-литовских документах признавалась принадлежность Вильно Литве, то в советско-польских документах вопрос назывался спорным и подлежащим "разрешению исключительно между Польшей и Литвой". Когда в августе 1939 г. СССР и Германия договорились о расчленении Польского государства и вновь встал вопрос о судьбе Вильно, обе стороны зафиксировали в секретном протоколе свое согласие признать "интересы Литвы по отношению Виленской области". Эта договоренность была подтверждена и в секретном протоколе к советско-германскому договору от 28 сентября 1939 года. Несмотря на это на советско-литовских переговорах этот вопрос был использован Молотовым как козырная карта. Когда литовская делегация пыталась возражать против советского проекта пакта о взаимопомощи, в Вильно состоялись митинги с требованием воссоединения с Советской Белоруссией. По воспоминаниям Урбшиса, Молотов пригрозил ему, что "правительство СССР не сможет долго успокаивать трудящихся Вильно и не обращать внимания на их требования"37. "Правда" неизменно относила город к Западной Белоруссии. В Вильно несколько раз выезжали высокопоставленные деятели БССР с целью "приемки" хозяйства и установления советских порядков. Наконец Молотов прямо увязал решение виленского вопроса с согласием литовцев на пакт о взаимопомощи: он объединил тексты двух договоров в один; литовцы могли его подписать - и получить Вильно или не подписывать - и лишиться его.
      Окончательный текст проекта договора был скомпилирован Молотовым из различных статей (с поправками) литовских и советского проектов пакта о взаимопомощи. Статья 1 предусматривала передачу Вильно Литве. На возобновившихся 10 октября переговорах литовская делегация приняла этот проект. В тот же день "Договор о передаче Литовской Республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой" был подписан.
      Хотя советское руководство вело переговоры с прибалтийскими соседями с позиции силы, московские пакты стали все же результатом именно переговоров, а не ультиматума. Об этом говорит, к примеру, эволюция советской позиции по вопросу о численности войск: начав с 35 тыс. для Эстонии и 50 тыс. для Латвии и Литвы, Сталин и Молотов согласились в конце концов на 25 тыс. для Эстонии и Латвии и на 20 тыс. для Литвы.
      Зная историю заключения договоров о взаимопомощи, нетрудно догадаться, какова была реакция на них официальной Прибалтики. Доверия к сталинскому руководству у нее не было. Мунтерс пишет в воспоминаниях, что в ночь перед подписанием пакта он мучительно размышлял о том, может ли предложить своему правительству подписать выработанный в ходе московских переговоров текст договора: "Мы понимали, что это означает поворотный пункт в истории Латвии, но в то же время сознавали, что только таким образом можно сохранить латышский народ"38. О том, с каким тяжелым сердцем подписывали пакт литовцы, сообщает Урбшис39. В Эстонии Сельтер, подписав пакт, ушел в отставку.
      Внутри своих стран, стремясь "спасти лицо", правительства Латвии, Литвы и Эстонии делали вид, что ничего особенного не произошло. О пактах старались говорить как можно меньше или вообще не говорить. Ульманис впервые упомянул о пакте спустя неделю после его подписания40. Той же линии придерживались литовский президент А. Сметона и эстонский - К. Пяте. Строго контролируемая режимами пресса также хранила молчание, нарушаемое изредка появлением полуофициальных и официальных комментариев по поводу пактов. При этом обычно акцентировалось внимание на двустороннем характере договоренностей и обязательствах СССР не вмешиваться во внутренние дела прибалтийских стран.
      Судить о реакции на заключенные пакты населения весьма затруднительно, какого-либо выражения в общенациональном масштабе его взгляды на это событие ни в одной из трех стран не получили. В среде просоветски настроенной интеллигенции и рабочих активистов пакты вызвали прилив энтузиазма. Их также приветствовали проживавшие в прибалтийских странах национальные меньшинства - русские, белорусы, евреи. В Литве пакт был встречен многими благожелательно, главным образом еще и потому, что статья 1 предусматривала возвращение Вильнюса41. Следующий после подписания договора день - 11 октября - стал по существу днем национального праздника, 12 октября несколько сотен человек участвовали в демонстрации у полпредства СССР в Каунасе в знак благодарности Советскому Союзу42.
      В каждой из трех стран были и активные противники пактов, однако, основная масса населения восприняла пакты довольно сдержанно. Складывается впечатление, что главная причина этого состояла в том, что в октябре 1939 г. уже мало кто верил в возможность продолжения абсолютно независимого и нейтрального существования прибалтийских государств. Большинство населения понимало, что принятые решения были лишь уступкой обстоятельствам. Если же учесть антигерманские настроения, особенно в Латвии и Литве, то предложенный советским правительством "выход" рассматривался многими как наименьшее в тех условиях зло.
      После подписания пактов о взаимопомощи Советский Союз проводил в отношении прибалтийских республик политику полного невмешательства в их внутренние дела. Дело, конечно, не в сталинском или молотовском высоком уважении к нормам международного права. Советское руководство не хотело предпринимать никаких действий до тех пор, пока не прояснится ситуация в войне на Западе. Победят Англия и Франция - и нужда в прибалтийском плацдарме, возможно, отпадет, а согласие Гитлера считать его "советской сферой интересов" ничего не будет стоить. Более того, решительные действия СССР в Прибалтике по реализации советско-германских договоренностей в силу дружественных отношений Англии и Франции с прибалтийскими странами могли рассматриваться в Лондоне и Париже как враждебные. Надо иметь также в виду, что советская политика на прибалтийском направлении была именно региональной, то есть требовалась полнейшая координация действий по всем трем государствам. Поэтому дипломатическим и военным представителям давались строжайшие указания не вмешиваться во внутреннюю жизнь этих стран.
      В ответ на сообщения полпреда в Каунасе о контактах с представителями просоветской части литовской интеллигенции, воодушевленной ростом влияния СССР в Прибалтике и желавшей воспользоваться этим во внутриполитических целях, Молотов телеграфировал 14 октября 1939 г.: "Всякие заигрывания и общения с левыми кругами прекратите. Осуществляйте связь только с правительственными, официальными кругами, постоянно помня, что полпредство аккредитовано при правительстве и ни при ком другом"43. 21 октября Позднякову было дано еще более строгое указание: "Вам, всем работникам полпредства, в том числе и военному атташе, категорически воспрещаю вмешиваться в межпартийные дела в Литве, поддерживать какие- либо оппозиционные течения и т.д. Малейшая попытка кого-либо из вас вмешаться во внутренние дела Литвы повлечет строжайшую кару на виновного... Следует отбросить как провокационную и вредную болтовню о советизации Литвы"44.
      Таким же образом реагировал Молотов на аналогичные сообщения полпреда в Таллинне Никитина, направив ему 23 октября телеграмму: "Нашей политики в Эстонии в связи с советско-эстонским пактом о взаимопомощи Вы не поняли. Из ваших последних шифровок,.. в которых Вы пишете об особых торжествах и речах в день 7 ноября, а также о встречах и приемах военных моряков рабочими организациями Таллинна, видно, что Вас ветром понесло по линии настроений советизации Эстонии, что в корне противоречит нашей политике. Вы обязаны, наконец, понять, что всякое поощрение этих настроений насчет советизации Эстонии или даже простое непротивление этим настроениям на руку нашим врагам и антисоветским провокаторам... Главное, о чем Вы должны помнить, это не допускать никакого вмешательства в дела Эстонии"45.
      В приказе наркома обороны от 25 октября 1939 г., отданном в связи с вступлением частей РККА в Прибалтику, от личного состава требовалось "ни в коем случае не вмешиваться во внутренние дела" Литвы, Латвии и Эстонии. Далее отмечалось: "Разговоры о "советизации" прибалтийских республик в корне противоречат политике нашей партии и правительства и являются безусловно провокаторскими... Настроения и разговоры о "советизации", если бы они имели место среди военнослужащих, нужно в корне ликвидировать и впредь пресекать самым беспощадным образом"46.
      О настроениях в Литве сообщалось в письме полпреда Позднякова Молотову от 1 ноября 1939 г.: "Беспокойство за свою внутреннюю независимость среди литовцев изо дня в день ослабевает. С одной стороны, они видят, что в Эстонии и Латвии ничего не случилось. С другой стороны, приглядываясь к поведению Москвы и нас, здесь работающих, они видят, что и отсюда им ничего не грозит... Само собой разумеется, что в своем повседневном поведении здесь мы строго придерживаемся ваших директив по этому вопросу"47.
      Неукоснительное выполнение Советским Союзом обязательства не вмешиваться во внутренние дела прибалтийских республик отмечалось на декабрьской конференции Балтийской Антанты. "Все страны, - по словам литовского посланника в Эстонии П. Дейлиде, - констатировали честное выполнение СССР пактов"48. Подобные заявления прозвучали и в ряде официальных выступлений руководства этих стран49.
      После заключения пактов о взаимопомощи регулировались вопросы, связанные с вводом советских войск, расширялась договорная база их пребывания в прибалтийских республиках: было заключено немало соглашений по таким вопросам, как места дислокаций воинских частей; порядок их перемещения через границы, а также связи с советским командованием; освобождение воинских грузов от таможенного досмотра и обложения; и другим. Состоялись договоренности или приближались к завершению переговоры о строительстве и аренде мест расположения советских войск и других объектов, по хозяйственно-правовым вопросам. Однако такие вопросы, как снабжение советских гарнизонов, поставки вооружений прибалтийским странам, и некоторые др. разрешить в договорном порядке уже не удалось50. В ходе неоднократных обсуждений в рамках смешанных комиссий, создававшихся на паритетных началах, а также по дипломатическим каналам достигались компромиссы, сближение позиций, позволявшие принять окончательные решения. По о сдельным вопросам, например, о порядке определения численности советских войск в Литве, Латвии и Эстонии, возникали разногласия принципиального характера, вызванные различным толкованием сторонами пактов о взаимопомощи51.
      В целом, несмотря на некоторые сложности, пакты о взаимопомощи осуществлялись каждой из сторон в полном соответствии с достигнутыми договоренностями. 17 апреля 1940 г. Поздняков докладывал Молотову, что какого-либо существенного изменения в худшую сторону отношения литовского правительства к договору не произошло52.
      Анализируя ситуацию, швейцарская газета "Basler Nachrichten" писала 21 марта 1940 г., что созданные Советским Союзом после заключения договоров в Прибалтике "опорные пункты" должны были, по ее мнению, "привести к советизации Балтики", однако этого не произошло. "Внутренняя политика трех балтийских стран в своих основных принципах не изменилась. Она, так же как и раньше, носит исключительно антикоммунистический характер,., пребывание красноармейцев в Балтике нисколько не отражается на внутриполитической жизни,., положение Балтики после полугода войны хорошее"53. Сходные оценки обстановки, сложившейся в Латвии к весне 1940 г., дал 18 марта английский еженедельник "Tribune": "Изменения в политической обстановке Латвии весьма интересны, и направление их оказалось совершенно противоположным прогнозам многих". Первоначально правящие круги Латвии враждебно относились к заключению пакта с Советской Россией, сообщалось в статье, "однако очень скоро их опасения исчезли, когда они убедились, что пакт обеспечил им реальные экономические выгоды и вместе с тем за этим не последовало никакой попытки вмешаться во внутренние дела страны"54.
      Почти одновременно с подписанием пактов о взаимопомощи Советский Союз возобновил торговые соглашения с прибалтийскими странами. В соответствии с введенной ранее практикой они строились на принципах обоюдного торгового нетто-баланса, установления размеров товарооборота и определения товарного состава экспорта и импорта. СССР шел навстречу многим пожеланиям своих партнеров. В условиях нарушенных войной международных торговых отношений советские поставки приносили им бесспорные экономические выгоды. Стороны предоставили друг другу режим наибольшего благоприятствования в торговле. Важное значение в обстановке военных действий на Балтике приобрел вопрос о транзите экспортной продукции прибалтийских стран через Мурманск, а также порты Черного и Каспийского морей55. Комментируя заключение торгового соглашения между Латвией и СССР, "Tribune" отмечала 18 марта 1940 г., что подписание этого документа "немедленно облегчило экономическое положение страны. Латвия получила возможность обменивать свою сельскохозяйственную продукцию на русское сырье и машины. Таким образом, Россия стала сейчас наиболее крупным покупателем латвийских товаров. Для Латвии весьма выгодно было предложение советского правительства, сделанное также Эстонии и Литве, о том, что они могут использовать Беломорский канал для своего экспорта"56.
      Гром среди ясного неба грянул 25 мая 1940 г.: Молотов вызвал литовского посланника Наткявичюса и от имени правительства СССР сделал заявление о случаях исчезновения советских военнослужащих из частей, расположенных в Литве. "Исчезновение этих военнослужащих (речь шла о двух красноармейцах. - Авт.), - утверждал Молотов, - организуется некоторыми лицами, пользующимися покровительством органов литовского правительства". Он потребовал прекратить эти провокации и не вынуждать СССР "к другим мероприятиям". Наткявичюс заявил о непричастности литовских властей к подобным действиям57.
      Причина, вызвавшая столь внезапную перемену в отношениях СССР сначала с Литвой, а затем с Латвией и Эстонией очевидна: неожиданно быстрая победа Германии в весенней кампании 1940 г. на западном фронте. Было ясно, что еще несколько недель - и Франция будет повержена, а экспедиционная армия Великобритании изгнана с материка. Это означало, что Германия получала свободу рук в отношении СССР, следовательно, ему необходимо было позаботиться об укреплении своих западных оборонительных рубежей. В понимании Сталина и его ближайшего окружения это означало включение новых территорий в состав СССР и последующее размещение там советских войск.
      26 мая Урбшис вызвал Позднякова и зачитал ему ответ правительства Литвы на заявление правительства СССР. Литовское правительство выражало готовность "немедленно произвести самое подробное расследование", так как оно не располагало никакими данными, способными "хотя бы отдаленно" подтвердить обоснованность советских обвинений. У советской стороны запрашивались сведения, могущие помочь расследованию58. В дополнительном заявлении от 28 мая правительство Литвы сообщило, что им создана следственная комиссия. Вновь запрашивались данные, а также согласие на допрос обнаружившихся к тому времени двух "пропавших" красноармейцев59. Однако 29 мая советское правительство пошло на эскалацию конфликта, опубликовав в "Известиях" сообщение Наркоминдела "о провокационных действиях литовских властей", в котором "органы литовского правительства" вновь обвинялись в похищениях военнослужащих с целью получения сведений о советских частях в Литве. Настораживал и категорический отказ советской стороны от какого-либо сотрудничества с литовскими органами следствия по делам "об исчезновениях". Кроме того, командование советских войск в Литве не обращалось ни с какими запросами к литовским властям, и последние узнали об "исчезновении" двух военнослужащих только из заявления советского правительства, а еще одного - из опубликованного в "Известиях" 30 мая сообщения НКИД.
      1 июня Наткявичюс был принят по его просьбе заместителем наркома иностранных дел В. Г. Деканозовым. От имени МИД Литвы посланник заверил, что литовским правительством приняты все необходимые меры для срочного и детального расследования инцидентов и у президента, премьер-министра и министра иностранных дел "имеется крайне добрая воля пойти навстречу всем требованиям правительства Советского Союза в деле выяснения обстоятельств исчезновения советских военнослужащих"60. Стремясь продемонстрировать свое желание помочь делу, литовское правительство произвело ряд арестов, усилило наблюдение за населением близлежащих к советским гарнизонам районов и т.д., о чем Наткявичюс информировал Молотова 4 июня61.
      7 июня состоялась первая из бесед Молотова со специально приглашенным в Москву премьер-министром А. Меркисом. Нарком повторил обвинения в адрес литовцев в организации исчезновений советских военнослужащих и назвал заявления литовского правительства от 26 и 28 мая "сугубо формальными, ни слова не говорящими о каких-либо серьезно намечаемых литовским правительством мерах". Советское правительство, сказал Молотов, не может ими удовлетвориться, "а раз так, то надо делать какие-то серьезные выводы"62. Возражения Меркиса в расчет не принимались. Переговоры были продолжены 9 июня. Молотов повторил свои обвинения, наотрез отказался выслушивать разъяснения Меркиса, явно вел дело к обострению конфликта. Назвав "исчезновения" красноармейцев "сравнительно небольшим вопросом", Молотов заявил, что имеется куда более крупная политическая проблема - участие Литвы в военном союзе с Эстонией и Латвией, направленном против СССР63.
      Речь шла о так называемой Балтийской Антанте - союзе трех прибалтийских стран, созданном 12 сентября 1934 года. Предтечей ее был подписанный в 1923 г. латвийско-эстонский военно-политический договор. При подписании договора 1934 г. сторонами было заявлено, что Литва допускается только в политическую организацию создаваемого союза, но не является участницей военного соглашения. Эта оговорка появилась в результате того, что у Литвы были нерешенные территориальные споры с Германией - по клайпедскому (мемельскому) вопросу, и Польшей - по виленскому. Однако событиями весны и осени 1939 г. эти вопросы были сняты. На X конференции Балтийской Антанты 8 декабря 1939 г. представитель Литвы заявил, что более не существует препятствий для ее вступления в военную организацию Балтийской Антанты, что вовсе не означало фактического присоединения Литвы к латвийско-эстонскому военному договору.
      В 1934 г. СССР благожелательно отнесся к созданию Балтийской Антанты как элементу коллективной безопасности. При подписании осенью 1939 г. пактов о взаимопомощи советское правительство также не возражало против сохранения этого союза. Трудно представить, что Молотов был встревожен заявлением Литвы на конференции Балтийской Антанты 8 декабря. Это заявление он использовал для обвинения Литвы в том, что она якобы вступила в военный союз с Эстонией и Латвией и "старательно прячет этот факт от советского правительства"64.
      Тема Балтийской Антанты как антисоветского блока появилась в донесениях полпредств в прибалтийских странах на рубеже 1939 - 1940 гг., эти донесения строились на догадках и самых худших предположениях и долгое время игнорировались НКИД. В середине мая, когда начался сбор "компромата" на правительства прибалтийских стран, полпредству в Каунасе было дано задание установить, в самом ли деле создается тайный антисоветский эстоно-литовско-латвийский союз65. В письме полпредства от 3 июня говорилось, что "найти какое-либо подтверждение этому нам до сих пор не удалось"66, как впрочем и позже, когда у советской стороны оказались все документы трех правительств.
      11 июня в переговоры включился прибывший в Москву Урбшис. Министр огласил привезенное им заявление литовского правительства, в котором оно подтверждало "ясную и незыблемую верность" заключенным с СССР договорам, а также готовность сделать все для урегулирования возникших осложнений. Кроме того, Урбшис передал М. И. Калинину письмо президента Сметоны. От имени литовского правительства и от себя лично президент заверял советское руководство, что они "отнюдь не думали" вступать в какие-либо враждебные СССР соглашения67.
      14 июня Урбшис (Меркис отбыл в Каунас) сообщил Деканозову, что правительство Литвы выполнило выдвинутое Молотовым в предыдущих беседах требование об увольнении министра внутренних дел К. Скучаса и начальника департамента политической полиции А. Повилайтиса, но при этом заметил, что пока не была установлена причастность литовских органов или отдельных служащих к исчезновениям советских военнослужащих. Урбшис вновь подтвердил готовность правительства Литвы должным образом реагировать на пожелания советского правительства68. В 23 час. 50 мин. состоялась беседа Урбшиса с Молотовым. Последний зачитал заявление советского правительства правительству Литвы (опубликовано в "Известиях" 16 июня).
      В нем говорилось, что "литовское правительство стремится сделать невозможным пребывание в Литве советских воинских частей,.. грубо нарушает заключенный им с Советским Союзом договор о взаимопомощи и готовит нападение на советский гарнизон". В этой связи от литовского правительства требовалось обязательно и неотложно: 1) предать суду Скучаса и Повилайтиса; 2) сформировать в Литве правительство, которое "было бы способно и готово обеспечить честное проведение в жизнь советско-литовского договора о взаимопомощи и решительное обуздание врагов договора"; 3) обеспечить "свободный пропуск на территорию Литвы советских воинских частей для размещения их в важнейших центрах Литвы в количестве, достаточном для того, чтобы обеспечить возможность осуществления советско-литовского Договора о взаимопомощи и предотвратить провокационные действия, направленные против советского гарнизона в Литве".
      Литовский ответ должен был поступить до 10 час. утра 15 июня. Непоступление его в обозначенное время расценивалось бы как отказ выполнить требования Советского Союза69. На этот случай, как и осенью 1939 г., имелся вариант военного решения проблемы. 3 июня приказом наркома обороны расположенные в Прибалтике части были выведены из состава войск Ленинградского, Калининского и Белорусского военных округов и переданы в подчинение непосредственно наркому. Погранвойскам НКВД был дан приказ обеспечить переход границы частями Красной Армии, для чего предусматривалось создание ударных и истребительных групп. В их задачу входило ведение разведки и рекогносцировки, выбор мест перехода границы, подготовка переправ и плавсредств, а после начала боевых действий - уничтожение штабов и подразделений пограничной службы противника, средств связи, заграждений, минных полей и т.д.70.
      В начале июня в военные советы и начальникам политических управлений Ленинградского и Белорусского военных округов была разослана директива начальника политуправления РККА Л. З. Мехлиса, требующая "всей партийно-политической работой создать в частях боевой подъем, наступательный порыв, обеспечивающий быстрый разгром врага... Наша задача ясна. Мы хотим обеспечить безопасность СССР... и заодно поможем трудовому народу этих стран освободиться от эксплуататорской шайки капиталистов и помещиков... Литва, Эстония и Латвия станут советским форпостом на наших морских и сухопутных границах"71.
      Это и имел в виду Молотов, когда в завершение беседы с Урбшисом предупредил, что если литовский ответ задержится, то "советское правительство немедленно осуществит свои меры и безоговорочно" и что "в Литву будут двинуты советские войска и немедленно"72. Однако за 15 мин. до истечения установленного в советском ультиматуме срока Урбшис сообщил Молотову, что литовское правительство приняло все требования правительства СССР73.
      16 июня Молотов вручил латвийскому и эстонскому посланникам Ф. Коциныну и А. Рею заявления советского правительства, аналогичные представлению, сделанному ранее Литве. В качестве главного и практически единственного пункта обвинения в обоих случаях вновь фигурировал тезис о Балтийской Антанте. Выдвигались требования сформировать новые правительства в Латвии и Эстонии, а также согласиться на ввод в эти страны дополнительных контингентов советских войск74. В назначенное время - поздно вечером 16 июня - правительства Латвии и Эстонии согласились с предложенными советской стороной условиями; старые правительства ушли в отставку75.
      Для переговоров о формировании в прибалтийских республиках новых правительств советское руководство в дополнение к аккредитованным там полпредам назначило специально уполномоченных: В. Г. Деканозова - в Литве, А. А. Жданова - в Эстонии, А. Я. Вышинского - в Латвии76. Результатом их деятельности стало создание в Прибалтике просоветских правительств. Намеченные советской стороной кандидатуры формально обсуждались в ходе бесед с президентами Литвы, Латвии и Эстонии; даже выслушивались встречные предложения. На деле же правительства были сформированы из лиц, как правило, известных полпредствам по прежним контактам, либо рекомендованных последними.
      19 июня в полпредстве в Таллинне прошли переговоры с некоторыми из предлагавшихся советской стороной кандидатами в члены правительства Эстонии, 20 июня соображения Жданова по кандидатурам были согласованы с НКИД, а 21 июня Пяте полностью их одобрил77. Примерно так же обстояло дело и в Латвии. 20 июня Вышинский и новый полпред СССР в Латвии В. К. Деревянский сообщили в Москву о состоявшейся встрече с президентом Ульманисом: "Предъявили свой список нового правительства, дали ему понять, что вопрос предрешен, и заявили, что этот состав полностью обеспечит выполнение пакта"78. Получив согласие Ульманиса, Вышинский телеграфировал Молотову об отсутствии у латвийского президента "возражений или предложений об изменении состава нового кабинета министров по нашему списку"79.
      После одобрения представленных кандидатур Москвой министром-президентом Латвии стал А. Кирхенштейн, премьер-министром, а затем исполняющим обязанности президента Литвы - Ю. Палецкис и премьер-министром Эстонии - И. Варес. В соответствии с договоренностью советские войска вошли в Литву 15, а в Латвию и Эстонию - 17 июня 1940 года80.
      Иностранные наблюдатели отмечали оборонительный характер советских мероприятий в Прибалтике. 21 июня германский посланник в Риге фон Котце писал: "Вступающие войска столь многочисленны, что... невозможно представить, чтобы только для подчинения Латвии необходима была такая обширная оккупация. Я думаю, что в русских мероприятиях сыграла свою роль мысль о Германии и имеющихся у нее возможностях, и что планы русских имеют оборонительный характер"81. Германский посланник в Таллинне Фровайн сообщал: "Поведение русских военных создает впечатление торопливости, нервозности, как будто опасаются нападения". В другой телеграмме, также от 18 июня: "Сегодня проводилось занятие аэродромов, береговых батарей и т.д. с непонятной поспешностью... Налицо чисто силовая операция, которая, по всей видимости, должна быть срочно закончена до планируемой немецкой стороной мирной перестройки Европы, чтобы создать свершившиеся факты"82. Германский посланник в Каунасе Э. Цехлин полагал: "Совершенно очевидно, что столь внушительная демонстрация силы не может проводиться только с целью оккупации Литвы. С учетом всей политической обстановки становится ясно, что Советский Союз направил сюда такое огромное количество войск из недоверия к Германии с чисто оборонительными целями"83. На заседании британского кабинета 22 июня министр иностранных дел лорд Э. Ф. Галифакс также высказал мнение, что "концентрация советских войск в прибалтийских государствах является мероприятием оборонного характера"84.
      Зная о том, как формировались новые правительства прибалтийских стран, нетрудно представить себе их политическое лицо. Молотов назвал их просоветскими85. Фактически при новых правительствах отношения СССР со странами Прибалтики утратили характер межгосударственных, сохраняя лишь форму таковых на протяжении еще полутора месяцев. Все важнейшие мероприятия этих правительств осуществлялись на основе директив Москвы или ее представителей на местах.
      17 июня Деканозов и Поздняков "посоветовали" Палецкису обратиться к СССР с просьбой об оказании помощи в охране литовско-германской границы силами погранвойск НКВД. 19 июня соответствующая нота была направлена советскому правительству, а еще через два дня, когда просимая помощь была оказана, Поздняков высказал министру внутренних дел Литвы М. Гедвиласу мнение, что "литовскую пограничную полицию, видимо, целиком придется снять с охраны литовско-германской границы"86.
      В той же беседе с Палецкисом Деканозов и Поздняков поставили вопрос о разрешении свободного хождения рубля в Литве (для оплаты расходов по содержанию большого контингента советских войск). На следующий день совет министров рассмотрел это предложение и пришел к выводу, что принятие его дезорганизует литовскую экономику. Сообщая об этом Позднякову, исполняющий обязанности премьера и министр иностранных дел В. Креве-Мицкявичюс "просил посчитаться" с этим соображением. В качестве выхода предлагалось, чтобы Литва беспроцентно кредитовала советский контингент в литах по выгодному для СССР обменному курсу рубля. 20 июня Москва ответила согласием, сообщив, что "Советское правительство, идя навстречу литовскому правительству, согласно оставить одновалютную систему, основанную на обращении лита"87.
      23 июня по поручению НКИД Поздняков предложил Креве-Мицкявичюсу поставить перед Германией вопрос о неприменении "на время особых обстоятельств, существующих в Литве", германо-литовского договора о пограничном сообщении, который устанавливал очень свободный режим пересечения границы между двумя государствами. В тот же день это было сделано88. По указаниям советской стороны в Литве было отменено чрезвычайное положение, легализована компартия, создавались одни государственные учреждения и расформировывались другие, назначались и увольнялись все высокие гражданские и военные должностные лица и т.д.89.
      То же самое имело место в Латвии и Эстонии. Фровайн сообщал 2 июля в Берлин: "Судя по развитию событий за последние дни кажется, что правительством (Эстонии. - Авт.) действительно полностью руководят из Москвы при посредстве здешней советской миссии". Фон Котце в аналогичном послании от 5 июля назвал правительство Кирхенштейна "мнимым", призванным исполнять пожелания Москвы90.
      Несмотря на просоветский характер созданных в Прибалтике правительств, многие их члены выступали в пользу статуса, схожего с тем, который имела Финляндия в Российской империи: широчайшая внутренняя автономия при строе, в целом близком к метрополии; военный и внешнеполитический протекторат. В данном случае речь шла об установлении социал- демократических или народно-демократических режимов, полностью ориентирующихся в военной и внешнеполитической областях на СССР. 2 июля Фровайн доносил из Таллинна в Берлин: "Не только в правительстве действуют лица, не согласные с советизацией страны. В профсоюзном руководстве есть также силы, ориентирующиеся больше на социал-демократический путь и являющиеся противниками советско-коммунистического направления... Со стороны правительства в различных речах и интервью отдельных министров не было никаких дальнейших высказываний в направлении советизации. Напротив, это развитие в настоящее время явно тормозится"91. В беседе с фон Котце 4 июля Кирхенштейн также высказал надежду, что "Советский Союз согласится с левоориентированной самостоятельной Латвией"92. В беседе с Поздняковым 26 июня Креве-Мицкявичюс, согласившись с "конечной целью в теперешнем развитии Литвы", высказался против излишней поспешности. "Креве-Мицкявичюс, - сообщал Поздняков, - далее изложил вкратце свой взгляд на темпы и пути. Мне стало совершенно ясно, что его схема продвижения вперед потребовала бы не месяцев, а нескольких лет"93. В ходе визита в Москву в начале июля Креве-Мицкявичюс еще раз попытался отговорить Молотова от поспешного присоединения Литвы, но тот отвечал, что это "дело решенное"94.
      Таким образом, несмотря на зависимость трех правительств от советского руководства, ему требовалось определенное время для овладения ситуацией в литовско-латвийско-эстонских политических кругах, и тем более - для соответствующей подготовки общественного мнения.
      На международной арене главным фактором была реакция великих держав на советизацию и включение республик Прибалтики в состав СССР. В беседе с посланником Фровайном 17 июня президент Пяте высказал убеждение, что "при том большом страхе и уважении, которые Советский Союз испытывает к Германии, даже слабого проявления немецкой заинтересованности в Эстонии или прибалтийских государствах будет достаточно для немедленного прекращения русского наступления"95. Однако Германия не сочла нужным это делать, так как не была еще полностью готова к войне против СССР и не желала поэтому раньше времени портить с ним отношения, которые по-прежнему представляли для нее определенный политический и значительный экономический интерес.
      17 июня в беседе с Молотовым фон Шуленбург назвал происходившие события "делом исключительно Советского Союза и прибалтийских стран", а 17 июля от имени своего правительства подтвердил, что "Германия не имеет намерения вмешиваться в политические дела прибалтийских государств"96. Выяснилось также, что Англия и Франция не возражают по существу против планов СССР в Прибалтике, уже угадывая в нем своего будущего союзника, но прежде всего рассчитывая, по выражению Фровайна, "вогнать таким образом клин между Германией и Россией"97.
      В начале июля ситуация прояснилась, и правительства трех стран объявили о проведении 14 - 15 июля выборов в парламенты. Конечно, при этом ставилась цель сформировать депутатские корпусы, через которые можно было бы провести решения конституционного характера. МИД Германии так и ориентировал 9 июля свое посольство в Москве: "Новые выборы в Ковно, Риге, Ревеле назначены... явно по указанию Москвы. В участвующих странах общее мнение, что вновь избранные парламенты должны провести присоединение к Советскому Союзу"98. Фон Котце доносил из Риги 4 июля: "Премьер-министр во время сегодняшнего визита... упомянул, что имеется сильный нажим по поводу скорейшего проведения выборов"99.
      17 июля, когда результаты выборов были уже известны, в Таллинне состоялось совещание Жданова, Вышинского и Деканозова. "Можно предположить, - высказывал мнение Фровейн, - что эти три представителя советского правительства окончательно урегулируют отношение к Советскому Союзу"100. Судя по тому, что повестки дня состоявшихся вскоре сессий парламентов прибалтийских стран были однотипны - провозглашение Советской власти и принятие деклараций о вхождении их в СССР - вероятнее всего, что именно они и были предметом обсуждения на этом совещании.
      21 - 22 июля сеймы Литвы и Латвии и Государственная дума Эстонии приняли декларации о государственной власти (то есть, об установлении советской системы) и о вхождении этих стран в состав СССР. 3 - 6 августа 1940 г. Верховный Совет СССР, заслушав заявления специально направленных в Москву полномочных комиссий парламентов трех стран, принял законы о вступлении Латвии, Литвы и Эстонии в СССР в качестве союзных республик.
      Примечания
      1. Международная жизнь, 1989, N 9, с. 92.
      2. Архив внешней политики (АВП) СССР, ф. 06, оп. 1, п. 12, д. 126, лл. 28 - 31, 39.
      3. Там же, д. 128, л. 21.
      4. Там же, оп. 2, п. 12, д. 118, лл. 62 - 63.
      5. Известия, 1.XI.1939.
      6. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 12, д. 128, л. 37; оп. 2, п. 12, д. 118, л. 63.
      7. Там же, оп. 1., п. 21, д. 233, лл. 5 - 11.
      8. 1940 год в Эстонии. Док. и м-лы. Таллинн. 1989, с. 53.
      9. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 21, д. 233, лл. 8 - 9.
      10. Там же, л. 11.
      11. Там же, д. 231, лл. 6 - 7.
      12. По версии, опубликованной в Эстонии, правительство СССР для оказания давления на нее прибегло к военной провокации, утопив в Нарвском заливе собственное судно. - 1940 год в Эстонии, с. 15.
      13. См. там же, с. 56; АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 21, д. 231, лл. 6 - 7.
      14. АВП СССР, ф. 059, оп. 1, п. 305, д. 2111, лл. 118 - 119.
      15. Центральный государственный архив Советской Армии (ЦГАСА) СССР, ф. 25888, оп. И, д. 14, лл. 6 - 7.
      16. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 21, д. 233, л. 16.
      17. 1940 год в Эстонии, с. 58.
      18. АВП СССР, ф. 3а-Эстония, д. 130.
      19. Там же, д. 010.
      20. Известия, 3.X.1939.
      21. АВП СССР, ф. 0150, оп. 37, п. 76, д. 2, лл. 47 - 48.
      22. Советского варианта записи бесед в АВП СССР обнаружить не удалось.
      23. В советско-германском протоколе от 23 августа 1939 г. речь идет о сферах интересов.
      24. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 12, д. 119а, лл. 3 - 8. In: Latvian-Russian Relations. Documents. Washington. 1944, pp. 192 - 194.
      25. Там же, лл. 9 - 17. - Ibid, pp. 194 - 198.
      26. АВП СССР, ф. За-Латвия, д. 139.
      27. Там же, д. 05.
      28. Documents of German Foreign Policy. 1918 - 1945. Series D (1937 - 1945). Vol. VIII, 1954, p. 130.
      29. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 8, д. 77, л. 4. - Международная жизнь, 1989, N 9, с. 94.
      30. Центральный государственный архив Литовской ССР, ф. 1742, оп. 1, д. 6.
      31. УРБШИС Ю. Литва в годы суровых испытаний.. 1939 - 1940. Вильнюс. 1989, с. 30; АВП СССР, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 250, л. 9.
      32. УРБШИС Ю. Ук. соч., с. 29 - 30. В советском проекте конфиденциального протокола, вероятно, рукой Сталина исправлено 50 на 35 (АВП СССР, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 250, л. 9).
      33. УРБШИС Ю. Ук. соч., с. 30.
      34. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 12, д. 124, лл. 35 - 39.
      35. Там же, ф. За-Литва, д. 53.
      36. Там же, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 250, лл. 1 - 5. Эта цифра, ставшая окончательной, впервые зафиксирована именно в данном тексте.
      37. УРБШИС Ю. Ук. соч., с. 38.
      38. Cina, 20.VII.1989.
      39. УРБШИС Ю. Ук. соч., с. 34 - 35.
      40. АВП СССР, ф. 0150, оп. 37, п. 77, д. 18, л. 103.
      41. Там же, ф. 06, оп. 1, п. 12, д. 126, л. 60.
      42. Там же, лл. 60 - 61, 63, 67 - 88.
      43. Там же, ф. 059, оп. 1, п. 299, д. 2064, л. 55.
      44. Там же, л. 61.
      45. Там же, п. 313, д. 2155, лл. 83 - 87.
      46. ЦГАСА, ф. 4, оп. 15, д. 22, лл. 250 - 257.
      47. АВП СССР, ф. 011, оп. 4, п. 29, д. 112, л. 93.
      48. Там же, ф. 059, оп. 1, п. 305, д. 2111, л. 226.
      49. Там же, ф. 0150, оп. 37, п. 77, д. 18, л. 103; ф. 154, оп. 25, п. 36, д. 21, л. 7.
      50. Там же, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 242, л. 9; ф. 0150, оп. 38, п. 77, д. 4, лл. 22 - 23.
      51. Там же, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 242, лл. 17 - 19; ф. 054, оп. 18а, п. 507, д. 2, лл. 6 - 7; ф. 06, оп. 2, п. 1, д. 10, л. 84.
      52. Там же, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 242, лл. 5 - 6.
      53. Там же, ф. 150, оп. 24, п. 38, д. 29, лл. 116 - 118.
      54. Там же, лл. 112 - 113.
      55. Там же, ф. 0151, оп. 31, п. 57, д. 5, лл. 58 - 59; ф. 054, п. 486, д. 7611, л. 31; ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 24, лл. 11 - 12.
      56. Там же, ф. 150, оп. 24, п. 38, д. 29, лл. 111 - 112.
      57. Там же, ф. 059, оп. 1, п. 323, д. 2222, л. 109.
      58. Там же, ф. 0151, оп. 31, п. 57, д. 5, лл. 96 - 97.
      59. Там же, лл. 98 - 99.
      60. Там же, ф. 06, оп. 2, п. 5, д. 36, лл. 1 - 2.
      61. Там же, п. 21, д. 255, лл. 1 - 2.
      62. Там же, оп. 2, п. 2, д. 13, лл. 26 - 31.
      63. Там же, л. 58.
      64. Там же.
      65. Там же, ф. 0151, оп. 31, п. 57, д. 7, л. 17.
      66. Там же, д. 1, л. 125.
      67. Там же, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 248, лл. 29 - 30; п. 2, д. 13, лл. 78 - 79.
      68. Там же, п. 5, д. 36, лл. 89 - 93.
      69. Известия, 16.VI.1940.
      70. По латвийской границе срок готовности был установлен "к 20.00 12.VI.40" (ЦГАСА, ф. 25888, оп. 13, д. 46, л. 81).
      71. Там же, ф. 9, оп. 29, д. 504, лл. 52 - 58.
      72. АВП СССР, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 248, лл. 38 - 41.
      73. Там же, лл. 31 - 32.
      74. Там же, д. 239, лл. 16 - 18, 20; п. 27, д. 356, лл. 27 - 29.
      75. Там же, д. 231, лл. 19 - 24; ф. 059, оп. 1, п. 332, д. 2280, лл. 118 - 119.
      76. Там же, ф. За-Латвия, д. 148; ф. За-Эстония, д. 136.
      77. Там же, ф. 0154, оп. 35, п. 49, д. 4, лл. 116 - 121; п. 50, д. 16, л. 11.
      78. Там же, ф. 059, оп. 1, п. 329, д. 2263, лл. 202 - 204.
      79. Там же, ф. 06, оп. 2., п. 21, д. 243, лл. 3 - 5.
      80. Там же, ф. 03а-Латвия, д. 023; ф. 03а-Эстония, д. 029.
      81. Bundes Archiv BRD, письмо германского посланника в Риге в МИД Германии, 21 июня 1940.
      82. Ibid., телеграммы германского посланника в Таллинне в МИД Германии, 18 июня 1940.
      83. Ibid., письмо германского посланника в Каунасе в МИД Германии, 21 июня 1940.
      84. Public Record Office, Cab. 65/7, p. 255.
      85. АВП СССР, ф. 06, on. 2, п. 21, д. 248, лл. 31 - 32; ф. 059, оп. 1, п. 332, д. 2281, л. 119.
      86. Там же, ф. 0151, оп. 31, п. 57, д. 5, лл. 103 - 104.
      87. Там же, лл. 111 - 113.
      88. Там же, лл. 104 - 106.
      89. Там же, лл. 115 - 119.
      90. Bundes Archiv BRD, письмо германского посланника в Таллинне в МИД Германии, 2 июля 1940; письмо германского посланника в Риге в МИД Германии, 5 июля 1940.
      91. Ibid., письмо германского посланника в Таллинне в МИД Германии, 2 июля 1940.
      92. Ibid., телеграмма германского посланника в Риге в МИД Германии, 4 июля 1940.
      93. АВП СССР, ф. 0151, оп. 31, п. 57, д. 5, лл. 122 - 123.
      94. Bundes Archiv BRD, телеграмма германского посланника в Каунасе в МИД Германии, 5 июля 1940.
      95. Ibid., телеграмма германского посланника в Таллинне в МИД Германии, 18 июня 1940.
      96. АВП СССР, ф. 06, оп. 2, п. 2, д. 14; л. 128.
      97. Bundes Archiv BRD, телеграмма германского посланника в Таллинне в МИД Германии, 18 июня 1940.
      98. Ibid., телеграмма МИД Германии посольству Германии в Москве, 9 июля 1940.
      99. Ibid., телеграмма германского посланника в Риге в МИД Германии, 4 июля 1940.
      100. Ibid., телеграмма германского посланника в Таллинне в МИД Германии, 18 июля 1940.
    • Ватлин А. Ю. Граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург и эпоха массовых репрессий в СССР
      Автор: Saygo
      Ватлин А. Ю. Граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург и эпоха массовых репрессий в СССР // Вопросы истории. - 2012. - № 2. - С. 32-54.
      В литературе посол Германии в СССР в 1934 - 1941 гг. Фридрих Вернер фон дер Шуленбург выступает в роли одного из творцов пакта о ненападении между Германией и СССР 1939 г., последовательного противника гитлеровской войны на Востоке1. В мемуарах его соратники подчеркивали независимость и даже фронду посольства по отношению к основным направлениям политики Третьего рейха2. Значительное внимание уделяется Шуленбургу как одному из участников антигитлеровского заговора, казненному в ноябре 1944 года3. Менее известно о другой сфере деятельности посла - его попытках противодействовать Большому террору, когда были затронуты судьбы граждан Германии, проживавших в СССР4.
      С выходом в свет в 2009 г. книги "Das Amt" в ФРГ развернулась дискуссия о соучастии германских дипломатов в преступлениях нацистов5. Возражая против огульных обвинений всего корпуса сотрудников Министерства иностранных дел Германии, критики этого издания проводят различие между новым поколением "нацистских атташе" и дипломатами старой школы6. Посол Шуленбург принадлежал ко второй категории. Более того, имя его - участника заговора 1944 г. - высечено на памятной доске в здании МИД ФРГ среди тех немногих имен, на которые должны равняться современные германские дипломаты.

      При реконструкции взглядов и деятельности графа Шуленбурга, разумеется, этот его позитивный образ не должен влиять на освещение предшествующих событий. Попади он в руки Красной армии, он был бы доставлен в Москву уже без почетного караула7. Как одна из ключевых фигур дипломатии, он, конечно, не был свободен в своих решениях. В то же время специфика звания и должности посла, усиленная сословной традицией и воспитанием, побуждала Шуленбурга отстаивать собственное мнение в диалоге и с окружением Гитлера, и с высшими деятелями сталинского режима.
      В деятельности посольства Германии в СССР и самого посла одним из направлений являлась оперативная реакция на массовые аресты: ведение "войны нот" с Наркоминделом, сбор информации об арестованных и попытки установления с ними прямого контакта. Берлин просил германских дипломатов оценить ущерб, нанесенный интересам Германии, предлагаемые ответные меры репрессивного и политического характера. Гестапо требовало присылки подробной информации на каждого немца, приговоренного Особым совещанием НКВД к высылке из СССР, выискивая среди них советских шпионов и коммунистических эмиссаров. Не меньшую активность проявляла и Заграничная организация НСДАП, настаивавшая на том, чтобы в. Германию не попали лица еврейского происхождения. Наконец, работавшим в Москве дипломатам приходилось реагировать на запросы репрессированных о судьбе своих близких, об оставленном имуществе, выдавать им многочисленные справки и характеристики. Посольство и консульство работали в те годы в авральном режиме, о чем косвенно свидетельствует и усиление их персонала чиновниками, временно откомандированными из Германии8.
      Шуленбург старался передоверить оперативную работу своим подчиненным (центральную роль среди них играл поверенный в делах Вернер фон Типпельскирх), сосредоточившись на контактах с руководителями Наркоминдела. Он постоянно, хотя и безуспешно, настаивал на личной встрече с Н. И. Ежовым, а потом с Л. П. Берией. Вопрос о репрессированных германских гражданах являлся основным в ходе его переговоров с председателем Совнаркома В. М. Молотовым 23 декабря 1936 года. В то же время посол представлял руководству Германии собственное видение причин большого террора и перспектив внутриполитического развития СССР. По оценке А. Тейлора, "никто не мог судить о советской политике лучше Шуленбурга"9.
      Начальный этап репрессий. Шуленбург прибыл в Москву в момент, когда советско-германские отношения достигли пика напряженности. Только что закончился Лейпцигский процесс о поджоге Рейхстага, произошла взаимная высылка корреспондентов обеих стран, антисоветская риторика нацистских вождей вызывала ответную реакцию советской пропаганды10. Попытки посла Р. А. Надольного вернуть отношения СССР и Германии на рельсы Рапалло встретили отпор со стороны А. Гитлера и И. Риббентропа и завершились его отставкой.
      При вручении Шуленбургом верительных грамот и в ходе последующей беседы с председателем ВЦИК М. И. Калининым 3 октября 1934 г. была выражена взаимная готовность не придавать особого значения враждебной кампании в прессе и искать пути к улучшению отношений". Оказавшись рядом с дородным немцем, Калинин удачно сострил: "Ну, сразу видно, что имеешь дело с представителем высшей расы"12. Однако дальше благих пожеланий дело не пошло. В речи на съезде НСДАП Гитлер назвал большевизм главной угрозой современному миру, министерство пропаганды Й. Геббельса требовало от МИДа информации о кознях коминтерновских эмиссаров во всех странах, где находились дипломатические представительства Германии. Шуленбург неоднократно делал представления в Берлин, возражая против выдуманных репортажей о голоде в СССР, сопровождаемых фотографиями, сделанными еще в 1921 г., поскольку "это подрывает репутацию немецкой прессы как наиболее осведомленной о событиях в СССР", вредит и без того замороженным советско-германским отношениям13.
      С началом гражданской войны в Испании каждая из сторон искала все новые средства давления на оппонента. Германские пограничные службы чинили препятствия советским гражданам, отправлявшимся по железной дороге во Францию, а оттуда в Испанию. В свою очередь НКВД активизировал административную высылку представителей немецких промышленных кругов, обвинявшихся в шпионаже14. После первого из московских показательных процессов усилилась слежка за немецкими дипломатами, каждого из них "водила" по Москве целая группа сотрудников госбезопасности. Посетителей германского посольства останавливали на выходе и записывали их личные данные либо отводили в отделение милиции. В дипломатическом корпусе стало известно о подготовке следующего судебного процесса, который должен будет "раскрыть связи между троцкизмом и германским фашизмом". Подтверждение этого слуха не заставило себя долго ждать.
      В Москве первые массовые аресты немецких граждан прошли в ночь на 5 ноября, в Ленинграде - в ночь на 10 ноября 1936 года. Всего было арестовано 23 человека15. Помимо лиц с германским паспортом были репрессированы советские сотрудники посольства и консульств Германии, юристы, оказывавшие им помощь на договорных началах. Ноябрьские аресты немцев выглядят незначительным эпизодом на фоне последующих событий Большого террора, однако с них начался новый этап нагнетавшейся в стране шпиономании, когда кропотливая работа по выявлению агентуры стала подменяться репрессиями в отношении лиц из окружения официальных представителей зарубежных стран16.
      Шуленбург в эти дни находился с дочерью в Тбилиси, поэтому с протестом к заместителю наркома иностранных дел В. П. Потемкину отправился Типпельскирх. 5 ноября он сообщил в МИД список арестованных, отмечая: "Причины этой волны арестов неизвестны. Очевидно, в комиссариате внутренних дел царит повышенная нервозность, которая находит свое выражение в ужесточении контроля над зданием посольства и его посетителями"17. Советские партнеры на первых порах ссылались на излишнее рвение низовых работников "органов" в связи с празднованием годовщины революции и обещали, что недоразумение вскоре разъяснится18. Первые сообщения об арестах германская пресса увязывала с августовским показательным процессом (Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева и др.), в них усматривалась попытка советских властей добиться полной изоляции посольства Германии от внешнего мира19.
      Сразу же по возвращении в Москву Шуленбург отправился в НКИД и был принят М. М. Литвиновым. Нарком иностранных дел заверил его, что аресты немцев, произведенные в городах, где находятся дипломатические представительства Германии, не имеют ни малейшей связи с политикой. Органам госбезопасности удалось вскрыть "разветвленную фашистскую организацию, к которой принадлежат все арестованные"; некоторые из них уже дали признательные показания. Подобные структуры, занимающиеся подрывной деятельностью, существуют и в других странах, сказал он. Речь шла о так наз. "зарубежных группах НСДАП", которые легально существовали в ряде стран, где немцы составляли значительную национальную группу (например, в Польше). В СССР такой организации не существовало, хотя НКВД предпринимал огромные усилия для того, чтобы ее обнаружить20. "Советским органам внутренних дел мерещатся привидения", - заявил Шуленбург21. Он считал, что происшедшее было не следствием произвола органов НКВД, как объяснял это Литвинов, а реализацией директив высшего руководства страны.
      Персонал посольства чувствовал, что состояние осажденной крепости в любой момент может смениться штурмом. Глава консульского отдела Г. Гензель поставил вопрос о том, не следует ли рекомендовать всем "политически благонадежным германским гражданам" покинуть СССР, и предложил начать общественные акции солидарности в Германии22. Типпельскирх доложил в МИД свое видение ситуации, считая необходимым разоблачать в прессе "явное несоответствие между советской конституцией и демократической болтовней, с одной стороны, и реалиями Советского Союза, который остается страной азиатского произвола и ужасающего террора"23.
      Шуленбург предпочитал линию на постепенное сглаживание конфликта: любая шумиха повредит делу и арестованным немцам; видя, что НКИД фактически ничего не решает, он предлагал пока не раздувать кампанию в прессе и выждать, как будут далее развиваться события. По словам посла, Литвинов в ходе беседы "выглядел растерянным и смущенным", он мог стать союзником в урегулировании ситуации, к созданию которой ни он сам, ни его ведомство не имели ни малейшего отношения.
      Посол выступил против жестких ответных мер, разрабатываемых в Берлине. 23 ноября сотрудники МИД и гестапо провели специальное совещание по вопросу об аресте и высылке советских граждан, находившихся в Германии24. По мнению Шуленбурга, прибегать к арестам следовало только при наличии серьезных оснований, иначе немцев обвинят в заимствовании "методов советских властей", что лишит возможности использовать мировую прессу. Кроме того, предполагаемые репрессии вызовут новую волну арестов немецких граждан в России и ухудшат положение уже арестованных25. Вопрос об ответных репрессиях в отношении советских граждан был на время закрыт.
      В ходе дальнейших встреч с представителями НКИД Шуленбург не использовал его для давления на партнеров, однако настоятельно добивался ответа, когда же начнется судебный процесс над арестованными германскими гражданами. Литвинов обещал, что некоторые из арестованных будут освобождены, но о деталях предстоящих процессов он ничего сказать не мог26.
      23 декабря состоялась встреча посла с Молотовым. Шуленбург сразу же перешел в наступление, потребовав скорейшей высылки немцев, арестованных по надуманным обвинениям: в СССР нет ни одной организации НСДАП, хотя один из чинов посольства является "доверенным лицом партии"27. Молотов со своей стороны пообещал не раздувать конфликт, свести преследование немцев к "минимальному масштабу". Однако германские граждане, чья вина будет доказана, понесут заслуженное наказание.
      31 декабря Шуленбург разослал в германские консульства на территории СССР краткий отчет о встрече с председателем СНК, представив ее как максимально возможный успех. "Я передал нашу просьбу, чтобы, если для советской стороны процесс представляется неизбежным, ему не был придан характер политической демонстрации (показательного процесса)"28. Сотрудники дипломатических представительств находились в состоянии высшего напряжения, ни о каких отпусках не могло быть и речи, но "наши опасения, что русские устроят процесс как раз в рождественские дни, к счастью, не подтвердились"29. Германские дипломаты не могли знать, что он был назначен на 3 января, однако представленный Ежовым и А. Я. Вышинским сценарий не удовлеторил И. В. Сталина, который отложил начало процесса30.
      Свою роль здесь сыграла и позиция НКИД, на что рассчитывал Шуленбург. Литвинов в письме Сталину 15 января 1937 г. не решился высказаться против показательного процесса в принципе, но предложил учитывать интересы НКИД - "нами уже давно обещано германскому послу освобождение некоторой части арестованных немцев". Тех Же, кто подлежал суду, нарком иностранных дел просил не приговаривать к высшей мере наказания: "Мы всегда стояли на той точке зрения, что иностранные граждане, свободные в отношении нас от гражданских обязанностей и чувства долга перед Родиной, менее отвечают за антигосударственные действия, чем советские граждане"31. А главное, в тот момент советское руководство все еще прощупывало почву для улучшения отношений с Германией (миссия Д. В. Канделаки в Берлине32), и создавать новый полюс напряженности не имело смысла.
      Новогоднюю паузу Шуленбург использовал для того, чтобы осмыслить итоги беседы с Молотовым, о которых он сообщал в личном письме своему старому знакомому, руководителю политического отдела МИД Э. фон Вайцзеккеру 9 января 1937 года33. Посол так объяснял свой визит к руководителю советского правительства накануне рождества: во-первых, надо было "еще раз подчеркнуть русским, что мы придаем весьма важное значение этому делу, во-вторых, из деловых и человеческих побуждений мне хотелось использовать все возможные средства для того, чтобы облегчить положение арестованных".
      В письме приоткрывалась система внутренних взаимоотношений в окружении Сталина. "Я получил приглашение к господину Молотову неожиданно быстро. Кроме этого, были и другие признаки, свидетельствовавшие о том, что Литвинову было в высшей степени приятно, что "премьер-министру" - действительно важному и влиятельному лицу в Советском Союзе - было сообщено иностранным дипломатом о перегибах в действиях советских внутренних органов". Литвинов даже просил переводить самые острые места в речи Шуленбурга советника посольства Г. Хильгера, чтобы не возникло впечатления, что он сам каким-то образом сгущает краски.
      "Нет сомнения в том, что некоторые из арестованных в ноябре подданных Германии не являются ангелами, например, новосибирский инженер Штиклинг, у которого есть немецкая и русская жены, последняя к тому же еврейка, и против которого в Германии идет судебный процесс о бигамии. В то же время представляется очевидным, что мы не можем делать различий между арестованными. Мы не можем выступать в защиту одного и не проявлять заинтересованности в другом. Это напоминает случай с Содомом и Гоморрой: даже если среди арестованных окажутся всего три праведника - хотя их гораздо больше - следует пытаться защищать каждого из них. Если мы будем действовать иначе, советские власти смешают всех арестованных в одну кучу, и наверняка не в ту, которая соответствует нашим интересам".
      Такой подход предполагал отказ от протестов в германской и мировой прессе до тех пор, пока советские власти будут выполнять свое обещание ограничить репрессии "минимальным объемом" (то есть откажутся от показательного процесса против немцев). Еще до получения утвердительного ответа из Берлина34 посол 19 января 1937 г. пригласил к себе иностранных журналистов, аккредитованных в Москве, и изложил им свою позицию - мы считаем все обвинения в адрес германских граждан надуманными, но не хотели бы устраивать шумную кампанию, которая может только повредить арестованным35.
      Через несколько дней в Доме Союзов начался процесс К. Б. Радека - Г. Л. Пятакова. Среди 17 обвиняемых не было германских граждан, но о связях подсудимых с фашизмом в обвинительном заключении говорилось немало. В отличие от первого процесса, который остался "незамеченным" Шуленбургом, на это судебное действо он обратил пристальное внимание, очевидно, опасаясь, что следующий процесс будет "германским". Как только прояснился замысел процесса и состав обвиняемых, наступило облегчение. Посол сообщил в МИД о "чисто театральном характере" судебной инсценировки, что делало излишними любые протесты36. Уже на следующий день "театральный процесс" упомянул в своей публичной речи Г. Геринг, и руководство внешнеполитического ведомства Германии согласилось с тем, что протестовать по дипломатическим каналам не имеет никакого смысла37.
      В то же время Шуленбург подчеркивал, что процесс Радека-Пятакова "нельзя рассматривать западноевропейскими глазами и мерить западноевропейским масштабом". Судебный фарс - часть большого плана Сталина по насаждению страха в советском обществе, а заодно и самоизоляции страны от внешнего мира. Посол не скрывал иронии, перечисляя в своих телеграммах абсурдные обвинения: немцы оказались замешаны в преступлениях во всех отраслях советской экономики, "только железную дорогу оставили японцам". Загадкой оставалось, почему обвиняемые соглашались признавать преступления, которые гарантировали им смерть ("может быть, им грозили чем-то более страшным, чем смертная казнь")38.
      Хотя точка зрения Шуленбурга о "театральном характере" процесса была воспринята руководителями Третьего рейха, они хотели видеть в нем нечто большее. В дневнике Геббельс записал реакцию Гитлера, который обратил внимание на то, что среди обвиняемых преобладали евреи. "Фюрер все еще в сомнениях, не кроется ли здесь скрытая антисемитская тенденция. Может быть, Сталин все-таки собирается проучить евреев"39.
      Представитель классической школы дипломатии, Шуленбург в оценках ситуации в Советском Союзе не проводил мысль о "еврейской угрозе", хотя посольству неоднократно приходилось выполнять запросы Берлина о том, сколько евреев находится на высших государственных постах40. Более того, посол пригрозил собственной отставкой, когда МИД попытался уволить с дипломатической службы его помощника Г. Герварта из-за его "неарийского происхождения"41.
      Линия посла на ожидание "доброй воли" со стороны советских властей без применения ответных репрессий вызывала растущее непонимание в руководстве внешнеполитического ведомства. Вайцзеккер, ссылаясь на давление со стороны родственников арестованных немцев, требовал конкретных результатов42. Шуленбург был вынужден дать развернутое обоснование своей позиции, подчеркнув, что ни на один миг не ослаблял внимание к проблеме арестованных граждан Германии. На протяжении трех месяцев "мы оказывали на Комиссариат иностранных дел неослабевающее давление, хотя нам было совершенно ясно, что наши шаги имеют чисто формальный характер и не приведут ни к каким результатам". Сотрудники НКИД находятся в "крайне неловком положении", так как не имеют достаточной информации о происходящем и один за другим становятся жертвами репрессий. Сгущая краски и подчеркивая, что перспектива "немецкого процесса" отнюдь не исчезла, посол страховал себя от упреков в бездействии, которые приходили с дипломатической почтой. На февраль-март 1937 г. пришелся период его самых активных контактов с руководством НКИД, и Шуленбург проявил немалую настойчивость.
      17 февраля состоялась прошедшая в конструктивном духе беседа с заместителем наркома Н. Н. Крестинским, но уже на следующий день из Наркомата иностранных дед поступило предложение добровольно отозвать двух сотрудников посольства, чьи имена были названы на процессе Радека-Пятакова43. Это было явным подтверждением растерянности, царившей в НКИД. 22 февраля Шуленбург заявил Крестинскому, что подобный шаг означал бы согласие с надуманными обвинениями, прозвучавшими в ходе процесса, и пригрозил ответными мерами. Переговоры зашли в тупик, одной из сторон необходимо было пойти на уступки. Уже через три дня были названы первые фамилии немцев, которые будут высланы из страны, хотя советская сторона уведомила, что остальным придется пройти через судебный процесс.
      27 февраля представитель посольства получил к ним доступ44. В тот же день Шуленбург сообщил в Берлин о высылке четырех немецких граждан из Москвы и шести - из Ленинграда и просил, чтобы "гестапо отнеслось к ним помягче, допросило и установило слежку"45. Последовало специальное сообщение ТАСС, воспроизведенное советской немецкоязычной газетой, о решении НКВД выслать часть арестованных за шпионаж германских граждан46. Упоминание в сообщении о том, что двое из них отказались ехать в Германию из-за того, что там господствует фашистский режим, вызвало саркастическую ремарку посла: шпионы не желают возвращаться в страну, ради которой якобы рисковали собственной жизнью!47
      Так или иначе, высылку первой партии "ноябрьских арестованных" следовало рассматривать как шаг навстречу. Вопрос о "немецком процессе" не был снят с повестки дня, но переведен в плоскость обычного дипломатического торга. Посол покинул СССР в первой декаде марта, и Литвинов расценил это как демарш. "Допускаю, что Шуленбург не будет возвращаться в Москву до ликвидации вопроса об отозвании Баума (пресс-атташе германского посольства. - А. В.) и, может быть, даже до процесса над немцами". Полпред Советского Союза в Германии Я. З. Суриц отметил, что во время пребывания в Берлине Шуленбург резко изменил свою благожелательную позицию по отношению к России, рисуя ее внутреннее положение в самых мрачных тонах48.
      Немецкий дипломат имел возможность познакомиться с протоколами допросов немцев, высланных из СССР, которые предоставило гестапо49. Из них следовало, что советские органы госбезопасности меньше всего интересовало установление истины, требовалось лишь получить от немцев признания в шпионаже и диверсиях, даже в подготовке убийства Сталина, для чего использовались самые жесткие методы вплоть до применения физического насилия. Это отразилось на тоне беседы Шуленбурга и Литвинова 27 марта 1937 года. "Аресты германских граждан превращаются в спортивное соревнование для нижних полицейских чинов", - заявил посол50. За немецкими дипломатами в СССР установлена неприкрытая слежка, сотрудникам консульства не дают встречаться с арестованными, передавать им деньги и теплые вещи. Перечень претензий завершался требованием немедленной встречи с Ежовым - эта идея, несомненно, хоть на миг развеселила Литвинова.
      Наступательный дух Шуленбурга опирался на уверенность в том, что худшее уже позади. Действительно, сценарий "немецкого процесса" был отвергнут, однако вместо него началась разработка широкой карательной операции, призванной раз и навсегда покончить с "фашистским подпольем" в СССР. Свидетельством ее подготовки стала "Ориентировка о деятельности германских фашистов в СССР", разосланная руководством НКВД на места 2 апреля 1937 года51. 21 апреля Литвинов предложил вождю начать торг вокруг арестованных граждан Германии: поскольку показательного процесса не будет, "я хотел бы получить от немцев некоторую компенсацию"52. 3 мая нарком сообщил Шуленбургу о предстоящей высылке из СССР основной группы "ноябрьских арестованных", попросив в качестве ответного жеста доброй воли повлиять на правительство Ф. Франко, чтобы тот освободил советских моряков с захваченных кораблей, которые везли грузы в республиканскую Испанию53.
      Несмотря на то, что подобный "неформальный обмен" был одобрен Гитлером, процесс освобождения моряков затянулся почти на год. Первые из них прибыли на родину только в сентябре 1937 г., остальных удерживали в качестве заложников до тех пор, пока шел процесс высылки германских граждан из СССР. Последняя группа советских моряков прибыла на родину летом 1938 г., когда Франко передал Германии восемь последних членов экипажа теплохода "Комсомолец"54.
      Еще одной сферой дипломатического торга, выросшей из шпиономании в СССР и напрямую связанной с массовыми репрессиями, стала судьба иностранных консульств. 27 мая 1937 г. Шуленбург проинформировал МИД о том, что советские власти поставили вопрос о закрытии германских консульств со ссылкой на то, что их в СССР - семь, а советских в Германии - только два. В первую очередь речь шла о консульствах во Владивостоке и в Одессе55. Одним из главных аргументов стала вовлеченность их персонала в шпионскую деятельность56. Как нельзя кстати пришлись признания, полученные у арестованных немецких граждан, проживавших в Ленинграде.
      То, что консульства традиционно занимаются сбором информации о стране, где они находятся, ни для кого не является секретом. Во второй половине 1930-х годов даже проезд дипкурьеров во Владивосток и в Токио по Транссибирской железной дороге использовался немцами для сбора разведывательной информации57. В то же время арестованные в 1945 г. германские дипломаты показывали на допросах, что жесткие меры по их изоляции от местного населения свели информационный потенциал консульств к нулю58. С точки зрения интересов национальной безопасности особой нужды сворачивать сеть иностранных консульств в СССР не было. Эта акция преследовала иную цель - утвердить в сознании советских людей умонастроения осажденной крепости, окруженной врагами и сотрясаемой диверсиями иностранных разведок.
      Смягчая раздражение Берлина из-за требований ликвидировать консульства, представители НКИД одновременно объявили Шуленбургу, что "немецкого процесса" не будет, и затребовали список арестованных германских граждан, который вели в посольстве. Их набралось уже более ста, что вызвало удивление у сотрудника Наркомата иностранных дел, который принял список от Шуленбурга 31 мая59.
      Период "массовых операций". К концу июля 1937 г. наметился прорыв в решении вопроса об обмене советских моряков на арестованных немцев, и казалось, что вопрос о "ноябрьских арестованных" будет вот-вот закрыт60. Однако именно в эти дни началась реализация оперативного приказа НКВД N 00439: арестовать всех германских граждан, занятых в оборонной промышленности и на транспорте. За первую неделю, к 6 августа, было арестовано 340 человек61. До посольства доходила только отрывочная информация, да и то с опозданием: на 7 августа 1937 г. оно доложило в Берлин о 47 случаях арестов немецких граждан в предшествующие дни62. Цифры, вызвавшие в Леонтьевском переулке настоящую панику, выглядели весьма скромно на фоне разворачивавшегося в Советском Союзе Большого террора. "Немецкая" операция органов госбезопасности была лишь одним из множества его направлений и вскоре приобрела собственную динамику, а в итоге оказалась "посвящена в первую очередь гражданам советским, в основном этническим немцам"63. За эту категорию лиц посольство не чувствовало себя ответственным.
      Советник посольства Типпельскирх беседовал с Литвиновым по поводу новой волны арестов уже 7 августа. Нарком был настроен благодушно, считая вопрос о "ноябрьских арестах" исчерпанным, и подчеркнул, что советская сторона отказалась от идеи устроить показательный процесс против германских шпионов. Судя по немецкой записи беседы, Литвинов не был в курсе происходящего; он также признал, что у его ведомства нет никаких средств воздействия на НКВД.
      В отсутствие Шуленбурга Типпельскирх применил собственную тактику противодействия репрессиям против германских граждан, рассчитанную на то, что протесты международной прессы заставят русских одуматься. Он получил согласие Берлина, Вайцзеккер лишь попросил в сообщениях для газет говорить не о германских, а об "иностранных гражданах"64. 16 августа статс-секретарь МИД Г. Макензен разрешил сотрудникам посольства предпринять усилия к возвращению всех политически благонадежных немцев в Германию. Тех, кто остается в силу договоров своих фирм, следовало призвать к максимальной сдержанности в высказываниях65.
      Вернувшись в Москву, посол 21 августа имел беседу с Потемкиным, потребовав немедленных объяснений. Вопрос об обмене теряет всякий смысл, ибо "советские власти высылают определенное количество немцев, а на следующий день арестовывают вдвое больше"66, Шуленбург напомнил о своей договоренности с Литвиновым, что те граждане Германии, по которым имеются подозрения в шпионаже, будут высылаться из страны без предварительного ареста и осуждения. Потемкин мог "успокоить" посла только тем, что нынешняя фаза репрессий проводится НКВД не только против немцев, но и против остальных иностранцев.
      Шуленбург вернулся к оправдавшей себя ранее тактике замалчивания арестов и устроил форменный выговор корреспонденту одной из немецких газет в Москве, который опубликовал обширный материал о новой волне арестов67. Не имея данных ни о масштабе немецкой операции НКВД, ни о реальном числе арестованных германских граждан, он расценивал происходившее как давление советских властей ради скорейшего завершения переговоров об освобождении моряков. Рост числа арестованных не играл особой роли, если сторонам удастся договориться о принципе обмена "всех на всех". Здесь Шуленбургу изменило чувство реальности. Он переоценил и заинтересованность Сталина в освобождении собственных граждан, и его страх перед осуждением со стороны мирового общественного мнения (в своих донесениях посол неоднократно отмечал, что угрозу кампании в европейских газетах он оставляет как решающий козырь напоследок).
      11 сентября 1937 г. Шуленбург сделал соответствующий намек руководству НКИД - отказ представителям посольства в свиданиях с находящимися в тюрьмах гражданами Германии рано или поздно будет расценен мировой прессой как "особая жестокость, направленная на изматывание арестованных"68. Репрессии коснулись не только их, но и членов их семей, которые автоматически лишаются вида на жительство и вынуждены покидать Россию, бросая все свое имущество. Никто из разумных людей не поверит, что какое-либо из государств мира содержит в СССР такое число шпионов, а тем более пытается их руками убить советских политических лидеров, будь то Сталин или А. А. Жданов.
      Сообщая о предпринятых шагах руководителям консульств и требуя от них сделать все возможное для облегчения судьбы арестованных, посол должен был признать, что в создавшихся условиях Наркомат иностранных дел не решается вмешиваться в деятельность всесильного НКВД. Действительно, в ходе встреч с Шуленбургом Потемкину не оставалось ничего иного, как повторять фразы из передовиц советских газет: "Мы знаем, что враги нашей родины всеми средствами стараются ослабить ее экономическую и военную мощь и лишить СССР его вождей"69.
      28 октября (в списках арестованных германских граждан было уже 458 человек70) наметилось разрешение, казалось, безвыходной ситуации. Потемкин сообщил, что получил от Ежова согласие на высылку из страны "всех германских граждан" (к тому моменту уже были высланы 24 человека из числа "ноябрьских арестованных"), как только будут освобождены советские моряки. Шуленбург оказывал давление не только на Наркоминдел, но и на собственное руководство: "Задержка с отправкой матросов в значительной мере осложнит решение здесь различных вопросов, включая консульский, а также ослабит мои позиции, ибо именно я предложил отправку матросов на немецком пароходе. Поэтому прошу не затягивать с отправлением советских матросов на родину"71.
      За ноябрь и декабрь 1937 г. по приговору Особого совещания НКВД было выслано сразу 148 германских граждан, спасению которых способствовали не только внешнеполитические соображения72, но и энергичная деятельность самого Шуленбурга. Для него во второй половине года вопрос о судьбах арестованных стал самым главным, отодвинув на второй план даже перспективу закрытия германских консульств. У их руководителей, находившихся в форменной осаде, иногда сдавали нервы. Глава консульства в Новосибирске Мейер-Гейденхаген 13 декабря 1937 г. направил в Москву граничившее с истерикой сообщение о нетерпимых условиях его существования. Все связи консульства с внешним миром оборваны, местные власти саботируют любую просьбу, не работают даже водопровод и канализация, так как ни один водопроводчик не решается войти в здание, боясь последующего ареста73. Шуленбург отправил этот "крик души" в Берлин с философской припиской: то, что консул считает проявлением некоей сибирской азиатчины, является обычным делом во всем СССР.
      Аналитическая работа посла. Шуленбург ценился как опытный дипломат и аналитик не только руководителями германского МИДа - он был гостем съездов НСДАП в 1934 и 1936 гг., неоднократно встречался с лидерами Третьего рейха. Нацистам импонировало то, что кадровый дипломат попал в орбиту их идеологического влияния. Часть письма Шуленбурга от 9 февраля 1937 г. с тезисом о внутренней прочности сталинского режима была доложена Гитлеру. 28 апреля 1941 г. посол сделал последнюю попытку убедить фюрера в гибельности войны на Востоке74. После нападения на СССР он вместе с Риббентропом не раз бывал в ставке Гитлера, когда обсуждались вопросы оккупационной политики75.
      Донесения, которые в 1937 - 1938 гг. шли из Москвы в Берлин за подписью Шуленбурга, являлись плодом коллективной работы "мозгового центра" в посольстве, куда входили 4 - 5 человек. Однако в каждом случае право на решающие оценки оставалось за самим послом. Его переписка с германским МИДом позволяет говорить о том, что он сознательно уводил на второй план идеологическую сторону советской внешней политики, предпочитая давать ее анализ с точки зрения "реальполитик" в бисмарковском духе. Что касается внутренней политики СССР, то посол избегал демонизации политики Сталина, пытаясь ограничиться максимально возможным объективным анализом76.
      Показательные судебные процессы Шуленбург рассматривал как превентивный удар советского вождя против его поверженных противников, которые в случае любого обострения ситуации могут стать центром формирования политической оппозиции. "Нетрудно предположить, что троцкисты, как подлинные революционеры, сохраняли в той или иной форме контакты между собой". Если Троцкий обвиняет Сталина в предательстве интересов мировой революции, то Сталин Троцкого - в предательстве интересов своей советской родины.
      В результате на скамье подсудимых оказались не столько сами обвиняемые, сколько все недовольные единовластием вождя. "Процесс должен стать предупреждением для тех, кто не одобряет политику Сталина, направленную на наращивание военного потенциала страны и при этом ссылается на ленинские высказывания. Суд должен показать, что их всезнайство может окончиться смертным приговором"77. Не меньшую роль играет, и попытка отвлечь мировое общественное мнение от политики советского вмешательства при помощи Коминтерна в дела других стран. Обвиняя Японию и Германию в подстрекательстве и шпионаже, Сталин следует известному правилу - громче всех кричать "держи вора". Поэтому жертвы показательных процессов, среди которых рано или поздно окажутся "правые" во главе с Н. И. Бухариным и А. И. Рыковым, так много говорят о своих связях с мировым фашизмом.
      Шуленбург считал, что временный паралич государственной машины, порожденный страхом высших чиновников оказаться следующей жертвой "репрессий, в конечном счете работал на укрепление режима личной власти. Все рычаги управления находятся в руках Сталина, "без его согласия никто не шевельнет и пальцем". Поэтому, отмечал он после завершения процесса Радека-Пятакова, на какое-то время волна репрессий прекратится. "Но никто не может знать, какие мысли внезапно родятся в мозгу Всемогущего в Кремле". Сообщения западной прессы о кризисе и даже близком крахе советского режима - глупость, состряпанная в Варшаве. "Обратившись к истории этой страны, мы видим, что в ней внезапно может произойти все что угодно, но только не насильственное свержение такого сильного и волевого диктатора, каким является Сталин"78.
      Поводом к аналитической записке "Большевизм и международное право"79 стала кампания советской прессы против Е. Б. Пашуканиса, одного из главных экспертов в вопросах государственного строительства СССР. Ставя ему в упрек "правовой нигилизм", советские власти, как считал Шуленбург, подписывают приговор самим себе - с момента Октябрьской революций именно такое отношение к праву господствовало в стране. Что касается международного права, то здесь толкование его Пашуканисом как "оформление временного компромисса двух антагонистических систем, социализма и капитализма"80 ныне подвергнуто кардинальной ревизии. Такое толкование недооценивает попрание международного права германским фашизмом, более того - льет воду на его мельницу. В подобном анализе дискуссии довольно академического характера трудно увидеть скрытую критику Шуленбургом гитлеровской ревизии Версаля, однако очевидно, что он ограничивает пределы этой ревизии рамками международно-правовых актов. С этой же позиции он рассматривал в дальнейшем и Мюнхенский договор четырех держав и советско-германский пакт о ненападении.
      Полной неожиданностью для Шуленбурга оказалось раскрытие "заговора" в руководстве Красной армии. На сей раз в официальном сообщении о состоявшемся процессе не уточнялось, на какую из иностранных разведок работали осужденные, отметил посол, что можно рассматривать как некое смягчение антигерманской направленности советской пропаганды. В то же время "в здешнем дипломатическом корпусе никто не сомневается в надуманности обвинений". Их причины - все тот же страх Сталина перед тем, что кто-то из высших армейских командиров бросит ему вызов. Посол подчеркивал, что это серьезный удар по Красной армии, она лишилась своих "лучших и самых способных командиров", заменить которых в течение короткого времени не удастся. "Несмотря на противоположные уверения советской прессы, следует предположить, что разоблачение высшего армейского командования как последних предателей окажет деморализующее воздействие на офицерский корпус"81.
      Тень шпиономании, охватившей весь Советский Союз, упала даже на празднование двадцатилетия революций. "В настоящий момент советское правительство крайне напугано, везде видит шпионов, убийц и диверсантов, иностранные консульства по определению оказываются центрами всяческих злодейств"82. "Лыком в строку" пришлись даже окольцованные в Германии вороны, обнаруженные на территории СССР, о чем, конечно, не мог знать Шуленбург. Органы НКВД рассматривали этот факт как свидетельство того, что "немцы при помощи ворон исследуют направление ветров, с целью использования их в чисто диверсионных и бактериологических целях (поджог населенных пунктов, скирд хлеба и т.п.)"83.
      Специалисты посольства трудились над докладом своего шефа, который тот прочитал в академии вермахта в Берлине 25 ноября 1937 г., очевидно, в присутствии военного министра В. Бломберга84. Вряд ли интерес к ситуации на Востоке вырос на пустом месте - 5 ноября Гитлер объявил генералам вермахта о переходе к завоеванию соседних государств, на первых порах речь шла о Чехословакии и Австрии85. Шуленбург начал свой пространный доклад историческим введением - позиция России на протяжении двух столетий играла решающую роль в развитии Пруссии. Несмотря на серьезное ослабление страны в годы революции и понесенные территориальные потери, ныне СССР - фактор мирового значения, с которым нельзя не считаться.
      Печальный опыт прошлого заставляет нынешнее руководство страны форсировать движение страны к автаркии и наращивание военно-промышленного потенциала, не обращая внимания на потребности населения. Ставка делается не на производство качественных продуктов мирового уровня, а на валовые показатели. В результате экономику одолевают "детские болезни", главными из которых являются "ужасающе низкое качество выпускаемой продукции, дефицит квалифицированной рабочей силы и плохая организация производственного процесса". Готовность СССР к будущей "войне ресурсов" весьма условна - без достаточного количества предприятий, которые в мирное время производят товары народного потребления, а с началом войны будут переведены на военные рельсы, ей не выдержать состязания с ведущими мировыми державами. Кроме того, ахилесовой пятой страны остается ее слаборазвитая транспортная система.
      Но главная слабость Советского Союза лежит в политической плоскости, а именно в растущем противоречии между обветшавшей коммунистической доктриной и национальными интересами новой державы. В борьбе со сторонниками Л. Д. Троцкого Сталину удалось победить, взяв в свои руки партийный аппарат и выбросив немало идеологического балласта. В годы нэпа оба наследника Ленина отстаивали альтернативные проекты развития страны, но настроения в партии заставили Сталина в конечном счете принять программу своего поверженного противника.
      Уделив всего одну страницу экономическому развитию страны, Шуленбург перешел к той духовной контрреволюции, которую совершил сталинский режим по отношению к обществу эпохи нэпа. Это стало основной частью его доклада - и по объему и в содержательном плане. Он приветствовал возвращение России к консервативным ценностям: семья как основная ячейка общества, восстановление авторитета родителей над детьми, запрет абортов, уголовное преследование гомосексуализма. Акцент в деятельности комсомола перенесен из политической сферы в утилитарную, эта организация служит уже не воспитанию борцов за мировую революцию, а военной подготовке юношей.
      "Ранее считавшаяся буржуазным пережитком забота о внешнем виде, о собственном теле или о жилище ныне выступает в качестве позитивного идеала. Ателье мод объявляют, что могут сшить платья по последним парижским моделям. В крупных городах открываются кафе и рестораны с такими ценами на еду и напитки, которые может позволить себе только слой людей, получающих максимальную зарплату. Джаз-банды оказываются высшим проявлением культурного прогресса". Посол не забыл упомянуть появление неоклассицизма в архитектуре, реабилитацию новогодней елки. Все это являлось не просто мозаикой личных впечатлений, но подчинялось мысли о том, что возвращение к нормальности стало источником силы для Советского Союза. "В то время как после революции целью исторического обучения были этапы социологического развития, теперь вновь делается акцент на показ событий прошлого и исторических личностей. В недавно изданных новых учебниках появились даже князья, такие как Александр Невский...
      Фигура Петра Великого подается таким образом, что он в известном смысле оказывается предшественником Сталина. Одним словом, молодежи прививается образ мыслей, соответствующий империалистическим целям советского государства".
      Не отказываясь от антирелигиозной пропаганды, режим поворачивается лицом к ценностям "советского патриотизма". Армия стала любимым детищем не только властей, но и всего народа, социальный статус офицеров - ничуть не ниже, чем при царском режиме. Не проводя прямых параллелей с ситуацией в Третьем рейхе, Шуленбург описывал нововведения сталинского курса в таком же позитивном ключе. Это противоречило уничижительному тону немецкой прессы, наставляемой Министерством пропаганды Геббельса86.
      Подобные оценки, которые Шуленбург высказывал и ранее, не могли оставаться без внимания в Берлине. В качестве примера можно привести письмо министра иностранных дел К. Нейрата министру экономики Я. Шахту о беседе с фюрером 11 февраля 1937 года. Нейрат, очевидно, передавая позицию Гитлера, выражал сомнение в том, что современные лидеры СССР на деле отмежевались от агитации Коминтерна. "Все бы выглядело несколько по-другому, если бы развитие России повернулось в направлении абсолютной деспотии, опирающейся на военные круги. В этом случае нам нельзя упустить момент для возобновления активных отношений с Россией"87. В копии данного письма, присланной в германское посольство в Москве, именно это место подчеркнуто красным карандашом - вероятно, самим Шуленбургом88.
      Однако сам посол не считал, что "абсолютная деспотия" в России является делом ближайшего будущего. Это лишь один из возможных сценариев внутриполитического развития СССР, страна находится на перепутье, и на сегодняшний день мы не можем исключать ее трансформации в буржуазном ключе (Verburgerlichung). "Сталин вынужден признать, что здоровое и сильное государство невозможно построить на основе коммунистических теорий". Довольно отстраненно излагая эволюцию высшей власти в Советском Союзе, посол не жалел черной краски при изложении материальных условий жизни простых трудящихся и преобладающих настроений. "Население измотано двадцатью годами гражданской войны, бессмысленных экспериментов и ужасающей нужды. Осталась только жажда покоя. Большинство людей готово принять любую систему, лишь бы она давала хоть малейшую надежду на улучшение условий их жизни".
      Подавляющее большинство населения получает зарплату, которая едва-едва позволяет держаться на плаву. Отменена карточная система, в рамках которой рабочие получали продовольствие по сниженным ценам. "Вместо бесклассового общества, которое коммунистическая партия превозносила в качестве конечной цели своих устремлений, ныне в Советском Союзе социальные противоречия достигли такого размаха, что не могут не бросаться в глаза. Так, господа народные комиссары и прочие высшие чиновники пользуются автомобилями высшего класса и дачами, расположенными в самых живописных местах, в то время как пролетарии, якобы осуществляющие свою диктатуру, ждут общественного транспорта в огромных очередях и имеют на человека всего по 4 кв. метра жилой площади".
      Хуже выглядело только положение крестьян, которым, находясь на положении рабов, приходится своим бесплатным трудом оплачивать индустриализацию страны. Идеологическая слепота привела к непродуманной коллективизации сельского хозяйства. Шуленбург называет два последствия этой политики, которые в перспективе негативно скажутся на оборонном потенциале СССР. Во-первых, "крестьяне теперь воспринимают своих детей не как дешевую рабочую силу, а как излишних едоков, и рождаемость на селе вскоре резко упадет". Во-вторых, значительное потребление горючего механизированным сельским хозяйством будет забирать его у других отраслей экономики и у армии.
      Естественно, в докладе перед высшим офицерским корпусом Шуленбург не мог обойти вопрос о грядущей войне. Его позиция выражена в докладе предельно четко: невозможно выиграть наступательную войну против России, за нее будет сражаться сама природа и география. "Если Советский Союз ныне и на годы вперед не в состоянии вести наступательную войну, то в ходе оборонительной войны на его стороне окажутся все те преимущества географического положения и национального характера, которые многократно приходили на помощь России в ходе ее истории". Эта мысль повторялась им неоднократно на протяжении доклада и, конечно, не могла пройти мимо внимания слушателей89.
      Характеристику сталинского правления Шуленбург также начинал с далекого прошлого. "Русская история демонстрирует нам немало примеров, когда такие люди, как Иван Грозный, Петр Великий или Николай I, благодаря беспощадному уничтожению противников смогли с успехом сохранить и укрепить свою власть". Способность Сталина вывести страну из революционной анархии вполне импонировала прусскому консерватору, аристократу Шуленбургу, равно как и его ближайшим сотрудникам: "строгий централизм и жесткий этатизм сталинской системы находили в посольстве сдержанное одобрение"90. Его личный помощник писал в мемуарах: "Мы были убеждены в том, что Сталин, отбросив идеологический балласт и проводя прагматичную политику, стал возводить на месте коммунистического хаоса сильную в экономическом и военном отношении державу. Мы воспринимали Россию гораздо серьезнее, чем национал-социалисты"91. Иной подход был у ключевых фигур консервативного Сопротивления Гитлеру - их страшило именно то, что нацистский режим по мере своего развертывания все больше напоминал то, что происходило в Советском Союзе92.
      Непонимание германских дипломатов вызывали лишь те колоссальные усилия, которые Сталин тратил на поддержание обветшавшего идеологического фасада, вместо того чтобы отказаться от него. Шуленбург приводил в качестве примера пропагандистскую кампанию, связанную с принятием "самой демократической конституции" и проведением общенародных выборов, а также существование таких подрывных организаций, как Коммунистический интернационал. Сталин, в отличие от Троцкого - чистый прагматик. Он давно отказался бы и от риторики мировой революции и от Коминтерна, но эта организация служит инструментом советской внешней политики, и - что еще более важно - в случае войны компартии станут важным союзником СССР в тылу врага. Прагматизм Сталина делает его несравненно более опасным противником Германии, чем правоверные коммунисты, утверждал докладчик.
      Не мог Шуленбург обойти своим вниманием и тему репрессий. Учитывая интересы аудитории, он больше всего говорил о "заговоре" в Красной армии, который рождал у слушателей неизбежные параллели с событиями "ночи длинных ножей" в Германии. При моральном осуждении расстрелов красных маршалов в докладе прозвучало их условное оправдание с макиавеллевской точки зрения: "Очевидно, что такая сильная личность, как Тухачевский, представлялся Сталину постоянной угрозой его собственной власти, кроме того, за рубежом Тухачевского неизменно видели в роли будущего главы России, своего рода Бонапарта". Советские власти так и не предъяви-, ли миру никаких свидетельств преступных намерений заговорщиков, однако трудно себе представить, чтобы генералы не высказывали своего критического отношения к происходящему в стране. Итог этой чистки на руку Германии - она привела к падению армейской морали и назначению на высшие посты офицеров, не имевших опыта управления войсками.
      Говоря о состоянии большевистской партии, Шуленбург констатировал растущее недовольство, связанное с тем, что реальная политика режима все дальше отходит от целей, провозглашенных в программе коммунистов. Партийные активисты, способные самостоятельно принимать решения, Сталину не нужны, ему нужны "слепые инструменты". Отсюда продолжающиеся репрессии против ключевых фигур государственного аппарата, особенно тех, кто был соратником Ленина, а ныне считает, что подлинно революционную линию выражают взгляды Троцкого. Последний видит себя в роли Ленина, противостоявшего всей мощи социал-демократического движения в годы мировой войны.
      На место казненных и отправленных в лагеря приходят "молодые люди в возрасте 30 - 35 лет, недавно пришедшие в партию и занимавшие до того самые низшие посты. Эта советская молодежь совершенно не помнит дореволюционную эпоху, полностью изолирована от контактов с заграницей и вполне доверяет советской пропаганде, твердящей об "ужасающем" положении царской России и капиталистического мира. Однако еще важнее то, что эти молодые люди не имеют личного опыта времен Ленина и ортодоксального коммунизма".
      Причины нынешней волны террора, подчеркивал Шуленбург, нельзя сводить только к насильственному обновлению руководящих кадров. "Большинство наблюдателей полагает, что старые большевики, пережившие дореволюционное время и эпоху чистого коммунизма, равно как и все, кто имеет хоть какие-то связи с иными культурами, будь то иностранцы, проживающие в СССР, или люди, имеющие родственников за рубежом, - должны быть либо уничтожены, либо обезврежены. Таким образом, советские люди лишатся возможности сравнивать, а посему малейшее улучшение их ужасающего материального положения покажется им огромной милостью "всемогущего" Сталина".
      Этим почти орвелловским тезисом заканчивается обширный доклад, что, очевидно, отражает то значение, которое Шуленбург придавал репрессиям как инструменту формирования новой системы власти. Конечно, посол не мог знать тех или иных деталей о "массовых операциях" НКВД и точно судить о размахе репрессий, однако главное им угадано верно - речь шла не просто о "притоке свежей крови" во власть, но и о лишении общества ценностных ориентиров. Точным оказался и заключительный прогноз о том, что волна репрессий не может продолжаться долго и вскоре наступит некоторое потепление в сфере внутренней политики Советского Союза.
      Делая выводы прикладного характера, Шуленбург подчеркивал, что главная цель внешней политики СССР - не допустить новой войны, а значит, не допустить возрождения военного потенциала Третьего рейха. "Каждый шаг к могуществу Германии рассматривается в Советском Союзе как собственное поражение". Тезис докладчика о том, что русские не в состоянии противодействовать подъему новой Германии, явно импонировал слушателям, но был предназначен не только для внутреннего потребления93. Шуленбург утверждал, что страх перед немцами, имеющий глубокие исторические корни и многократно усиленный после прихода к власти национал-социализма, заставляет СССР активно вооружаться и искать союзников в Европе. Он уже привел к повороту от пролетарского интернационализма к национально окрашенному патриотизму в советской пропаганде.
      Прямого призыва к сотрудничеству с Советским Союзом в докладе не содержалось, как не было в нем и критических выводов из очевидных параллелей во внутриполитическом развитии двух стран94. Однако каждый слушатель мог понять, что идеологически мотивированная конфронтация и антисоветская риторика Геббельса как минимум невыгодны Третьему рейху. Почему бы не отвратить Сталина от идеи коалиции с западными союзниками, которая представляется советскому вождю вынужденной и противоестественной, но в нынешних условиях единственно возможной? Эта мысль получила свою практическую реализацию в августе 1939 г. - при самом деятельном участии Шуленбурга.
      Написанный с позиций "реальполитик" доклад, конечно, не являлся "проектом будущего сотрудничества России и Германии"95. Скорее можно говорить о том, что он имел характер предупреждения. Проницательный аналитик и отнюдь не пацифист, Шуленбург донес до офицерского корпуса несколько бесспорных истин: Россия не может и не будет вести наступательную войну, но сильна в обороне уже в силу своих геополитических позиций. Германия для русских - исконный враг, поэтому именно от нее ждут угрозы и нападения. На сегодняшний день страна ослаблена радикальными переворотами в хозяйственной системе и репрессиями против руководства Красной армии, но ее военно-промышленный потенциал растет день ото дня.
      Подобные истины можно было интерпретировать по-разному96. Представляется сомнительным, чтобы они могли отвратить вермахт и политическое руководство Третьего рейха от замыслов завоевания "жизненного пространства" на Востоке. В то же время нельзя исключать, что они укрепляли стремление опередить противника и захватить его врасплох в момент сосредоточения сил. С подобной аргументацией германский Генеральный штаб настаивал на скорейшем открытии военных действий в августе 1914 года. События конца тридцатых годов показали, что опыт первой мировой войны не пошел впрок.
      События 1938 года. В первые месяцы 1938 г. немецкая операция НКВД продолжала набирать обороты, хотя доля германских граждан в числе арестованных сокращалась - большинство из них последовало настоятельным советам посольства и покинуло страну; членов семей репрессированных советские органы высылали в административным порядке. Закрытие 22 консульств различных стран (в том числе трех германских) рассматривалось Шуленбургом как составная часть процесса максимальной изоляции страны от внешнего мира97. В январе из СССР было выслано 102 германских гражданина - максимальная цифра в период "массовых операций"; в посольстве начали надеяться на то, что постоянно пополняемые списки арестованных наконец-то начнут сокращаться.
      Именно с высылкой была связана неожиданно возникшая линия напряженности во взаимоотношениях дипломатического представительства Германии и двух советских наркоматов - внутренних и иностранных дел. Сообщая в гестапо об арестах немецких эмигрантов-антифашистов, посольство в ряде случаев начинало в отношении их процесс лишения германского гражданства. Например, получив сообщение о высылаемом из СССР коммунисте И. Паутце, гестапо потребовало не выдавать ему паспорт, чтобы "уберечь германское народное сообщество от нового контакта с ним"98.
      Сотрудники консульского отдела выполняли указания могущественного ведомства, аннулируя и оставляя у себя паспорта лиц, которых в спешном порядке лишали германского гражданства. В результате советским органам госбезопасности приходилось повторять всю процедуру оформления следственных дел и вынесения приговора, что лишь усиливало неразбериху периода "массовых операций". Шуленбург не просто получил соответствующее представление Наркоминдела, советская сторона пригрозила полностью приостановить процесс высылки германских граждан на родину. Послу пришлось искать выход из непростой ситуации.
      В беседах с советскими дипломатами он подчеркивал, что речь идет в основном о коммунистах, и Третий рейх имеет такое же право не пускать к себе людей, занимающихся подрывной деятельностью, как и советское правительство, которое отказывает во въезде белоэмигрантам. В своих письмах в МИД Шуленбург предлагал "ради интересов всех арестованных" максимально сузить число тех, кому отказано в возвращении в Германию, и не начинать процедуру лишения гражданства сразу же после того, как советская сторона присылает в посольство документы для получения транзитных виз99.
      Такой подход может быть расценен и как содействие передаче в гестапо немецких антифашистов (как уже отмечалось выше, некоторые политэмигранты отказывались добровольно возвращаться на родину), и как борьба за их вызволение с Лубянки. И то и другое было побочным эффектом прагматичной установки Шуленбурга на максимально быструю репатриацию германских граждан, осужденных в СССР за политические преступления. Посольство не должно принимать на себя роль политического фильтра, на это существуют специальные службы на территории Третьего рейха. Не испытывая ни малейших симпатий к коммунистам, посол в ряде случаев помогал членам их семейств спастись от репрессий. По его личному указанию на территории посольства несколько недель жила А. Зингфогель, муж которой, крупный функционер КПГ К. Гельвиг был расстрелян Сталиным в конце 1937 года100.
      Позиция Шуленбурга была не без колебаний поддержана в Берлине. Сотрудники "русского реферата" признавали, что приезд в Германию лиц, "которые представляются нам нежелательными", "ставит МИД в непростое положение по отношению к гестапо". Чтобы избежать конфликта двух ведомств, руководители Министерства иностранных дел обещали ведомству Гиммлера довести доводы гестапо до посла в "приватном письме", а также рекомендовали гестаповцам арестовывать "закоренелых коммунистов" при пересечении ими границы101. Как видно из служебной переписки, на пятом году существования Третьего рейха германские дипломаты все еще не испытывали особого пиетета перед тайной полицией. Однако она находила способы отстаивания своих интересов. За 1937 - 1938 гг. около 20 немцев, приговоренных в СССР к высылке, так и остались в ГУЛАГе, ибо в процессе следствия и после вынесения приговора они были лишены германского гражданства102.
      Шуленбург продолжал доставлять Потемкину списки арестованных, которые с марта 1938 г. перестали увеличиваться. Сообщая в МИД о 665 германских гражданах, находившихся в советских тюрьмах, Шуленбург признавал, что эта цифра неполная, так как в нее не входят политэмигранты, прибывшие в СССР по подложным паспортам103. О них органы НКВД вообще ничего не сообщали германским представителям, самовольно приравнивая их по правовому статусу к советским гражданам. Число таких политэмигрантов оценивалось консульством примерно в 200 человек, что явно занижено: только в Москве к концу 1937 г. было арестовано 228 членов КПГ104.
      Всю осень и зиму 1937 - 1938 г. в Берлине продолжался поиск ответных мер, в который Шуленбург был частично вовлечен. Ведомство Гиммлера 5 января 1938 г. распорядилось о поголовной высылке советских евреев из Германии105. Распоряжение было получено в московском посольстве и принято к сведению без каких-либо возражений. В то же время посол неизменно выступал против тактики "око за око, зуб за зуб", отдавая себе отчет в том, что для Сталина ни советские граждане в Германии, ни немецкие коммунисты особой ценности не представляли. Использовать их можно было только тогда, когда это обещало пропагандистский эффект, как в случае в Э. Тельманом или советскими моряками, захваченными в Испании. На запрос гестапо о возможном введении запрета для немцев работать в советских учреждениях в Германии посол дал негативный отзыв - это приведет к тому, что мы в России лишимся местных сотрудников, а от их услуг мы не можем отказаться. Кроме того, всех их тут же арестует НКВД106.
      К осени 1938 г. проблема арестованных немецких граждан превратилась в дипломатическую рутину. Готовясь к встрече с Молотовым, Шуленбург отмечал, что их число все еще составляет 400 человек. Одновременно он планировал поставить перед председателем Совнаркома СССР практические вопросы о разрешении на вывоз их имущества и денежных средств, облегчение выезда в Германию их жен и детей107. После освобождения советских моряков германский посол в ходе беседы 29 октября предложил Литвинову окончательно закрыть вопрос по репрессированным108.
      Можно не сомневаться в том, что и Шуленбург и Литвинов с облегчением восприняли весть об отставке Ежова, которая символизировала завершение активной фазы Большого террора. Именно так оценил это событие посол в своей аналитической записке: разрушение сложного государственного механизма грозит стать необратимым процессом, теперь Сталину понадобился человек, способный воплотить свою энергию в созидательном плане. Конечно, это не означает отказа от методов ГПУ, скорее речь идет о попытке после почти полного уничтожения старой большевистской гвардии Ежовым реконструировать советский аппарат, в который благодаря репрессиям устремились "молодые сталинские кадры"109.
      После смены власти в НКВД Наркомат иностранных дел стал более внимательно реагировать на запросы германской стороны. Литвинов даже поставил перед Берией вопрос о том, "согласны ли Вы принять германского посла", который настойчиво просил об этом. Новый нарком внутренних дел, поднаторевший в аппаратных интригах, отказался от встречи, написав Сталину записку по существу вопросов, поднятых Шуленбургом110. В результате были сверены списки репрессированных, началась служебная проверка по следственным делам некоторых из них, найдены и отправлены на родину дети германских граждан, о судьбе которых посол неоднократно запрашивал чиновников НКИД111.
      В 1939 г. проблема репрессий все больше теряла свою остроту. Европа стояла накануне новой войны, и Шуленбург сосредоточил свое внимание на изменении общего климата советско-германских отношений. В НКИД заверяли его, что частные вопросы, такие, как хозяйственные связи и судьбы находившихся в тюрьмах немецких граждан, сами собой получат разрешение, как только под них "будет подведена надлежащая политическая база"112. Действительно, после заключения пакта о ненападении началась вторая волна высылки из СССР репрессированных немцев, которая затронула более трехсот человек113.
      Образ и реальность. В своей борьбе за освобождение и возвращение на родину репрессированных в Советском Союзе германских граждан Шуленбург руководствовался не только кодексом чести добросовестного бюрократа, но и гуманитарными соображениями. Постоянные демарши по поводу репрессий посол вполне мог переложить на плечи своих сотрудников, тем более что избранный им "метод надоедания" чиновникам НКИД не обещал скорого и радикального решения проблемы. Вряд ли имеет смысл искать в этой деятельности некие "точки роста", которые привели графа в антигитлеровское Сопротивление, однако близкое знакомство с репрессивной практикой обоих тоталитарных режимов не могло пройти бесследно.
      Подобно своему визави - наркому Литвинову, Шуленбург стремился использовать порученное ему дело для реализации собственных представлений об оптимальном развитии отношений между двумя странами. Полоса арестов германских граждан, начавшаяся в ноябре 1936 г., представлялась ему новым барьером на этом пути. Речь шла не столько об отдельных судьбах, сколько о перспективе показательного судебного процесса с немцами в качестве главных обвиняемых, который довел бы советско-германские отношения до крайней точки. Как только в Москве отказались от проведения судебного спектакля, Шуленбург приложил усилия для подготовки обмена советских моряков, захваченных Франко, на репрессированных германских граждан. Здесь он чувствовал себя в своей стихии, сумев добиться "неформального обмена". В то же время мимо внимания Шуленбурга (а также германской дипломатии, равно как и мирового общественного мнения в целом) прошел масштаб "массовых операций" НКВД, развернувшихся в Советском Союзе летом 1937 года. Хотя в посольстве били тревогу - цифры арестов говорили сами за себя - но качественных изменений не заметили. Посол продолжал свою старую тактику: неустанные напоминания о судьбах арестованных в беседах с руководителями НКИД, требования встречи с Ежовым, отказ от подключения прессы для морального давления на советские власти.
      В своих аналитических материалах Шуленбург отмечал, что репрессии направлены не столько против реальных и потенциальных шпионов, сколько против всех тех, кто в прошлом и настоящем видел "иной мир", а значит, оказывался прямой угрозой сталинской унификации советского общества. Весьма проницательным был его вывод о том, что волна массовых арестов не может продолжаться бесконечно, ибо она уже нанесла огромный вред оборонному потенциалу СССР и его моральному авторитету за границей. В то же время Шуленбург признавал, что репрессии укрепили самодержавную власть Сталина над народом. Имея за плечами десятилетний опыт работы на посту посланника в Персии, он требовал от своих сотрудников не мерить происходившее "западноевропейским масштабом", воздерживаться от привычных моральных оценок. С его точки зрения Сталин в гораздо большей мере вписывался в традицию русской истории, нежели сторонники мировой революции.
      Представления Шуленбурга о стране пребывания развивались в русле прусской бюрократической традиции и консервативного понимания "государственного интереса"114. Симпатизируя сталинскому повороту к прагматизму и великодержавию, германский аристократ не видел ничего противоестественного в том, что народы России безропотно принимали все новые удары начальственного хлыста. Можно говорить о двойной морали и национализме графа - подобное смирение он, как показало дальнейшее, не стал бы считать бесспорным достоинством немецкого народа.
      Историки германского Сопротивления несколько преувеличивают оппозиционность Шуленбурга гитлеровскому режиму. Третий рейх не был для него полным отрицанием кайзеровской Германии, равно как и Советский Союз - отрицанием царской России. Его линия на сближение двух стран, в которых после эпохи анархии победила "сильная рука", долгое время оставалась незамеченной и в рейхсканцелярии Гитлера, и в МИДе. Чем меньше посол мог воздействовать на ход советско-германских отношений в целом, тем больше энергии он тратил в тех сферах, где от его рвения хоть что-то зависело. Судьба немецких граждан, репрессированных в эпоху Большого террора, представлялась ему важной точкой приложения собственных сил именно потому, что позволяла действовать, как он писал Вайцзеккеру, "исходя из человеческих побуждений".
      Будучи по натуре "добрым чиновником", Шуленбург отказался от превращения посольства в политический фильтр для высылаемых германских граждан, считая, что этим должно заниматься гестапо. В ряде случаев он и его сотрудники помогали семьям коммунистов и евреев получать выездные документы. Но исключения только подтверждали правило - германское посольство в Москве не было местом, свободным от национал-социализма, вопреки утверждениям работавших там мемуаристов. Да и сам посол, являвшийся членом НСДАП, долго разделял иллюзии, что сможет в нужном ключе повлиять на вождей Третьего рейха.
      Шуленбург был казнен в 1944 г. не как активный участник антифашистского Сопротивления - таковым он не был, хотя поддерживал связи с "кружком Крайзау" и постоянно фигурировал в планах заговорщиков115. Он являлся символической фигурой прусского служилого сословия, которое считало Гитлера полезным, пока тот шел от одного успеха к другому, и которое перешло к открытой фронде, когда режим национал-социалистов зашатался. В этом плане его судьба оказалась весьма похожей на судьбы "старых большевиков", уничтоженных, как справедливо отмечал сам Шуленбург, не из-за того, что им можно было предъявить конкретные обвинения, а потому, что их взгляд на мир олицетворял собой угрозу сталинскому самодержавию.
      Кроме того, Гитлеру нужны были козлы отпущения за военную катастрофу на Востоке. В их число попали военные и дипломаты, оказывавшие сопротивление его планам завоевания мирового господства. Это также напоминало историю отношений Сталина с внутрипартийной оппозицией. То, что Шуленбург в ходе "заговора генералов" находился всего лишь в стратегическом резерве, ни в коей мере не умаляет ни его личного мужества, ни оценки его усилий по нормализации отношений двух стран в те годы, когда он занимал пост посла Германии в СССР.
      Примечания
      1. ФЛЯЙШХАУЭР И. Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1938- 1939. М. 1990; СОКОЛОВ В. В. Германский посол в Москве в 1934 - 1941 гг. Ф. Шуленбург - противник войны с Советским Союзом. - Новая и новейшая история, 2010, N 2; FLEISCHHAUER I. Diplomatischer Widerstand gegen "Unternehmen Barbarossa". Die Friedensbemuhungen der Deutschen Botschaft Moskau 1939 - 1941. Berlin. 1991; WOLLSTEIN G. Botschafter von der Schulenburg. Oberlegungen zum Problem der "Normalitat" der deutsch-sowjetischer Beziehungen. In: MachtbewuBtsein in Deutschland am Vorabend des Zweiten Weltkrieges. Padeborn. 1984.
      2. SOMMER E.F. Botschafter Graf Schulenburg. Der letzte Vertreter des Deutschen Reiches in Moskau. Asendorf. 1987. Наиболее известны следующие мемуары: HERWARTH H. Zwischen Hitler und Stalin. Erlebte Zeitgeschichte 1931 - 1945. Frankfurt a.M. 1985; HILGER G. Wir und derKreml. Deutsch-sowjetische Beziehungen 1918 - 1941. Erinnerungen eines deutschen Diplomaten. Frankfurt a.M. 1964.
      3. CHAVKIN B.L. Der deutsche Widerstand und Graf von der Schulenburg. - Forum fur osteuropaische Ideen- und Zeitgeschichte, 2010, N 2.
      4. Деятельность Шуленбурга в этой сфере упоминается в ряде работ, однако пока еще не становилась предметом самостоятельного анализа (SCHAFRANEK Н. Zwischen NKWD und Gestapo. Die Auslieferung deutscher und bsterreichischer Antifaschisten aus der Sowjetunion an Nazideutschland 1937 - 1941. Frankfurt a.M. 1990; MENSING W. Eine "Morgengabe" Stalins an den Paktfreund Hitler? Die Auslieferung deutscher Emigranten an das NS-Regime nach AbschluB des Hitler/Stalin-Pakts - eine zwischen den Diktatoren arrangierte Preisgabe von "Antifaschisten"? - Zeitschrift des Forschungsverbundes SED-Staat, 2006, N 20.
      5. См. БОРОЗНЯК. А. И. "Некролог, который заслужили эти господа". Нацистское прошлое германских дипломатов. - Новая и новейшая история, 2011, N 4; HUERTER J. Das Auswartige Amt, die NS-Diktatur und der Holocaust. Kritische Bemerkungen zu einem Kommissionsbericht. - Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte, 2011, N 2.
      6. MAYER M. Akteure, Verbrechen und Kontinuitflten. Das Auswartige Amtim Dritten Reich - Eine Binnendifferenzierang. - Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte, 2011, N 4.
      7. На Лубянке оказались практически все германские дипломаты, арестованные советскими контрразведчиками в странах Центральной Европы на завершающем этапе войны (Тайны дипломатии Третьего рейха. Германские дипломаты, руководители зарубежных миссий, военные и полицейские атташе в советском плену. М. 2011).
      8. Показания В. Эйзенгарта, в январе-марте 1938 г. работавшего в германском консульстве в Москве и занимавшегося отправкой имущества репрессированных немецких граждан (там же, с. 541 - 545).
      9. TAYLOR A.J.P. The origins of the Second World War. London. 1961, p. 242.
      10. СССР-Германия. 1933 - 1941. M. 2009, с 66 - 93.
      11. Politisches Archiv des Auswartigen Amtes, Berlin (PAAA). Botschaft Moskau. Akte 211.
      12. HERWARTH H. Op. cit., S. 97.
      13. PAAA. Botschaft Moskau. Akte 212.
      14. Ibid. Протокол беседы германского дипломата Ф. Твардовского и представителя НКИД Б. С. Штейна, 1.VIII.1936.
      15. PAAA. Politische Abteilung V. R 104384. О составе этой группы, куда входили и три члена КПГ, см. SCHAFRANEK H. Op. cit, S. 27 - 28.
      16. ХАУСТОВ В., САМУЭЛЬСОН Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936 - 1938 гг. М. 2009, с. 40. По данным, приводимым в книге, в рамках подготовки "немецкого" судебного процесса только в ноябре 1936 г. было арестовано 83 советских гражданина, имевших контакты с посольством Германии (с. 45).
      17. PAAA. Botschaft Moskau. Akte 417.
      18. Запись беседы Типпельскирха и Крестинского 11.XI.1936. Ibid.
      19. Auslanderverhaftungen in Moskau. - Deutsche Allgemeine Zeitung. 11.XI.1936.
      20. В 1934 - 1936 гг. с этой целью была проведена операция "Коричневая паутина", когда были взяты на учет все лица, имевшие связь с германскими представительствами в СССР (ХАУСТОВ В., САМУЭЛЬСОН Л. Ук. соч., с. 44 - 45).
      21. PAAA. Politische Abteilung V. R 104384. Шуленбург - в МИД, 17.XI.1936.
      22. PAAA. Botschaft Moskau. Akte 417. Докладные записки Гензеля, 10 и 16.XI.1936.
      23. PAAA. Politische Abteilung V. R 104384. Типпельскирх - руководителю "русского реферата" МИД Шлипу, 23.XI.1936.
      24. По итогам совещания гестапо составило списки советских граждан, проживавших в Германии - 1101 человек, включая сотрудников посольства и торгпредства (PAAA. Politische Abteilung V. R 104384). На протяжении 1936 г. советская колония в Германии резко сократилась, на начало года в стране постоянно проживало 3794 гражданина СССР и 22569 человек, ранее имевших подданство России (PAAA. Botschaft Moskau. Akte 239). К январю 1938 г. почти вдвое сократился персонал полпредства и торгпредства СССР, из него были уволены все германские коммунисты (ibid. Akte 215).
      25. Телеграмма Шуленбурга в МИД, 28.XI.1936. 3 декабря она была переслана "русским рефератом" МИД в гестапо (PAAA. Politische Abteilung V. R 104384).
      26. Ibid. Докладная записка Шуленбурга о беседе с Литвиновым 5 декабря 1936 года.
      27. 16 января 1937 г. министр иностранных дел К. Нейрат подтвердил советскому послу в Германии Сурицу, что в СССР нет никакой организации НСДАП (Akten zur deutschen auswartigen Politik (ADAP). Reihe С Bd. 6. S. 314).
      28. PAAA. Botschaft Moskau. Akte 417.
      29. PAAA. Politische Abteilung V. R 104384. Руководитель политического отдела МИД Э. Вайцзеккер - Шуленбургу, 20.I.1937.
      30. ХАУСТОВ В., САМУЭЛЬСОН Л. Ук. соч., с. 45.
      31. Цит. по: Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937 - 1938. М. 2004, с. 40.
      32. НАРИНСКИЙ М. М. Миссия Д. Канделаки в Берлине и советско-германские отношения (1935-1937 гг.). В кн.: 200 лет МИД России. Третьи Горчаковские чтения. М. 2003, с. 174 - 187.
      33. ADAP. Reihe С. Bd. 6, S. 288 - 291.
      34. PAAA. Politische Abteilung V. R 104384. Вайцзеккер - Шуленбургу, 20.I.1937.
      35. Ibid. R 104385. Шуленбург - в МИД, 1.II.1937.
      36. Ibid. R 104401. Шуленбург - в МИД, 29.I.1937.
      37. ADAP. Reihe С. Bd. 6. S. 385. Вайцзеккер - в германское посольство в Москве, 3.II.1937.
      38. Ibid., S. 377 - 382. Шуленбург - в МИД, 1.II.1937.
      39. Цит. по: FRIEDLANDER S. Das Dritte Reich und die Juden. 1. Band. Munchen 1998, S. 204.
      40. PAAA. Botschaft Moskau. Akte 558. Запрос МИД всем дипломатическим представительствам Германии, 16.VIII.1938. В ответе московского посольства были названы 22 человека.
      41. HERWARTH H. Op. cit., S. 109.
      42. ADAP. Reihe С. Bd. 6. S. 385. Вайцзеккер - Шуленбургу, 3.II.1937.
      43. PAAA. Politische Abteilung V. R 104385. Шуленбург - в МИД, 17.II.1937.
      44. SCHAFRANEK H.. Op. cit., S. 29.
      45. PAAA. Politische Abteilung V. R 104385.
      46. Ausweisung von neun deutschen Staatsangehorigen aus der UdSSR. - Deutsche Zentralzeitung. 1.III.1937.
      47. PAAA. Politische Abteilung V. R 104385. Шуленбург - в МИД, 3.III.1938.
      48. Документы внешней политики СССР (ДВП). Т. 20. М. 1976, с. 120, 139. Литвинов - Сурику, 11.III.1937.
      49. Гестапо уже 24 марта прислало в МИД обобщенную сводку по допросам высланных из СССР, подчеркнув, что арестованным говорили в ходе следствия, будто представители германского посольства отказываются вступать с ними в контакт (PAAA. Politische Abteilung V. R 104385).
      50. ADAP. Reihe С. Bd. 6. S. 646.
      51. Наказанный народ. Репрессии против российских немцев. М. 1999, с. 40.
      52. Лубянка. 1937 - 1938, с. 1,33.
      53. ADAP. Reihe С. Bd. 6. S. 761. 27 мая МИД Германии дал свое согласие и, поскольку моряков было больше, чем арестованных на тот момент немцев, высказался за обмен по принципу "одного на одного" (ibid., S. 841).
      54. СССР-Германия. 1933 - 1941, с. 177.
      55. PAAA. Politische Abteilung V. R 104371.
      56. ДВП. Т. 20, с. 667. Запись беседы Литвинова с Шуленбургом, 15.XI.1937.
      57. ADAP. Reihe D. Bd. 1..S. 743. Военное министерство предоставляло дипкурьеру в качестве сопровождающего кадрового разведчика.
      58. Тайны дипломатии Третьего рейха, с. 517.
      59. ADAP. Reihe С. Bd. 6. S. 843.
      60. См. переписку МИД и посланника Германии при правительстве Франко в Саламанке (РААА. Politische Abteilung V. R 104400).
      61. Наказанный народ, с. 38.
      62. PAAA. Botschaft Moskau. Akte 260. Из Харькова пришла информация о 25 арестованных, в остальных городах, где находились консульства Германии, было арестовано по 2 - 3 человека. В Москве, по данным посольства на 7 августа, было арестовано 14 подданных Германии, хотя на самом деле эта цифра достигала 79 человек (Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 10035.
      63. Наказанный народ, с. 51.
      64. PAAA. Politische Abteilung V. R 104400. Вайцзеккер - в посольство Германии в Москве, 9.VIII.1937.
      65. ADAP. Reihe С. Bd. 6. S. 1075.
      66. PAAA. Politische Abteilung V. R 104385. Шуленбург - в МИД, 21.VIII.1937.
      67. ADAP. Reihe С. Bd. 6. S. 1108 - 1109. Статья появилась в "Deutsche Allgemeine Zeitung" 28 августа. Ее автор В. Юст был отозван из СССР (HERWARTH H. Op. cit., S. 68).
      68. PAAA. Politische Abteilung V. R 104386. Шуленбург - в Генеральное консульство Германии в Киеве, 24.IX.1937.
      69. СССР-Германия. 1933 - 1941, с. 160. Дневник Потемкина, запись 13.X.1937.
      70. ADAP. Reihe D. Bd. 1. S. 739.
      71. ADAP. Reihe C. Bd: 6. S. 1164 - 1165. Команды советских теплоходов "Комсомолец" и "Смидович" прибыли в германский порт Вильгельмсхафен 27 октября (ДВП, с. 576), оттуда их забрал советский транспорт.
      72. Наказанный народ, с. 51.
      73. PAAA. Botschaft Moskau. Akte 419.
      74. FLEISCHHAUER I. Op. cit, S. 309 - 310.
      75. Тайны дипломатии Третьего рейха, с. 506. Герварт отмечал, что и до 1941 г. посол "имел возможность встречаться с Гитлером, как только видел необходимость в такой встрече" (HERWARTH H. Op. cit., S. 98).
      76. SOMMER E.F. Op. cit, S. 55.
      77. ADAP. Reihe C. Bd. 6. S. 382.
      78. Ibid. S. 409, 410. Шуленбург - в МИД, 8.II.1937.
      79. Записка была отправлена в МИД 22 мая 1937 г. (PAAA. Politische Abteilung V. R 104407).
      80. ПАШУКАНИС Е. Б. Очерки по международному праву. М. 1935.
      81. ADAP. Reihe С. Bd. 6, S. 912 - 914. Шуленбург - в МИД, 14.VI.1937.
      82. Ibid., S. 1168. Шуленбург - в МИД, 8.XI.1937.
      83. Лубянка. 1937 - 1938, с. 251.
      84. В сборнике "Внешняя политика Германии" опубликованы заключительные страницы доклада Шуленбурга (ADAP. Reihe D. Bd. 1, S. 729 - 730), полный текст находится в архиве МИД (PAAA. Botschaft Moskau. Akte 215). В воспоминаниях Герварта, который принимал участие в подготовке доклада, приведены выдержки из него (HERWARTH H. Op. cit, S. 124 - 130).
      85. "Совершенно секретно! Только для командования!" Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. М. 1967, с. 57 - 59.
      86. Das Rufflandbild im Dritten Reich. Koln. 1994.
      87. ADAP. Reihe C. Bd. 6, S. 426 - 427.
      88. PAAA. Botschaft Moskau. Akte 213.
      89. "Я попытался показать Вам, что ныне Советский Союз находится в стадии масштабных перемен и поэтому на протяжении еще довольно длительного времени не будет в состоянии вести наступательную войну с надеждой на успех".
      90. ФЛЯЙШХАУЭР И. Ук. соч., с. 48.
      91. HERWARTH H. Op. cit,. S. 87.
      92. Г. Моммзен говорит даже об "идентификации национал-социализма и большевизма" отдельными идеологами Сопротивления (MOMMSEN H. Gesellschaftsbild und Verfassungsplane des deutschen Widerstandes. In: Widerstand im Dritten Reich. Frankfurt a.M. 1994, S. 28, 57.
      93. Отсюда панический страх советского руководства перед всемогуществом разведслужб Третьего рейха. 21 мая 1937 г. Сталин внушал Ежову: "Необходимо полностью учесть урок сотрудничества с немцами. Рапалло, тесные взаимоотношения создали иллюзию дружбы. Немцы же, оставаясь нашими врагами, лезли к нам и насадили свою [разведывательную] сеть" (ПЕТРОВ Н. В., ЯНСЕН М. "Сталинский питомец" - Николай Ежов. М. 2009, с. 292).
      94. Хорошо знавший Шуленбурга посол Румынии в СССР Г. Гафенку отмечал в мемуарах, имея в виду германского посла: "Дипломаты, которым в одинаковой степени были духовно чужды и большевистское учение, и национал-социалистская доктрина, понимали (возможно, благодаря именно этому отчуждению), в какой мере имевшиеся в обеих системах аналогии можно было бы использовать для достижения примирения и доброго согласия" (цит. по: ФЛЯЙШХАУЭР И. Ук. соч., с. 49).
      95. HERWARTH H. Op. cit., S. 129 - 130.
      96. Нет оснований говорить (ФЛЯЙШХАУЭР И. Ук. соч., с. 50) о том, что доклад свидетельствовал о переходе Шуленбурга к "активной оппозиции в отношении планов Гитлера в Восточной Европе".
      97. ADAP. Reihe D. Bd. 1. S. 734. Шуленбург - в МИД, 17.I.1938.
      98. PAAA. Politische Abteilung V. R 104402. Рейхсфюрер СС и шеф тайной полиции - в МИД, 15.1.1938.
      99. Ibid., Шуленбург - в МИД, 12.I.1938.
      100. Анна Зингфогель ждала выдачи германского паспорта, но сразу же после выхода из здания посольства была арестована и приговорена к высылке в декабре 1939 г. (ГАРФ, ф. 10035, оп. 2, д. 28484).
      101. PAAA. Politische Abteilung V. R 104402. Шлип - в гестапо, 24.1.1938.
      102. SCHAFRANEK. H. Op. cit., S. 49. После подписания советско-германского пакта о ненападении большинство из них было выслано в Германию, зачастую против их собственной воли.
      103. ADAP. Reihe D. Bd. 1. S. 739 - 740. Шуленбург - в МИД, 7.II.1938.
      104. Российский государственный архив социально-политической истории, ф. 495, оп. 292, д. 94, л. 1.
      105. ADAP. Reihe D. Bd. 1. S. 731. Детали этой акции, ставшей образцом для последующих репрессий против евреев с иностранным гражданством в Третьем рейхе, до сих пор не изучены.
      106. PAAA. Botschaft Moskau. Akte 213. Шуленбург - в МИД, 13.VI.1938.
      107. Ibid. Akte 558. Заметки Шуленбурга, 26.X.1938.
      108. Ibid. Politische Abteilung V. R 104386. Шуленбург - в МИД, 31.X.1938.
      109. Ibid. Botschaft Moskau. Akte 558. Шуленбург - в МИД, 12.XII.1938. ПО. СССР-Германия. 1933 - 1941, с. 171 - 172.
      111. "Детей ведь ни в чем не обвиняют, для вас они - только лишние расходы", - заявил Шуленбург Литвинову 4 января 1939 г. (PAAA. Politische Abteilung V. R 104386). О детях арестованной и умершей в заключении И. Марсман, которые были найдены в детском доме в Волгоградской области усилиями сотрудников посольства, см. MENSING W. Von der Ruhr in den GULag. Opfer des Stalinschen Massenterrors aus dem Ruhrgebiet. Essen. 2001, S. 145 - 154.
      112. СССР-Германия. 1933 - 1941, с. 177. Дневник Потемкина, запись 20.V.1939.
      113. Подробнее см.: SCHAFRANEK H. Op. cit., S. 54 - 88.
      114. "В соответствии с лучшей, хотя и слишком редко проявлявшейся прусской традицией, он поставил законы совести и глубоко укорененного патриотизма выше обязанности подчинения и повиновения, которой он на протяжении длительного срока своей службы образцово и с готовностью следовал" (ЛИНКЕ Х. Г. Общность судеб? Советский Союз в политических расчетах германских послов в Москве с 1922 по 1941 г. В кн.: Россия и Германия в XX веке. М. 2010, с. 162).
      115. ХАВКИН Б. Л. Граф Шуленбург: "Сообщите господину Молотову, что я умер... за советско-германское сотрудничество". - Родина, 2011, N 1, с. 121 - 128.
    • Чжао Чанцин. Распад Советского Союза под национальным углом зрения
      Автор: Saygo
      Чжао Чанцин. Распад Советского Союза под национальным углом зрения / Пер. с кит. и предисл. А. А. Москалева // Новая и новейшая история. – 2004. – № 3. – С. 86 – 95.

      ПРЕДИСЛОВИЕ

      Ниже публикуемая статья китайского профессора Чжао Чанцина позволяет нашему читателю познакомиться с его мнением по вопросу распада СССР, весьма широко обсуждаемому в научных кругах Китая. В Китае считают, что национальная составляющая в ряду факторов, приведших к краху Советского Союза, играла особо важную роль. У себя в стране Коммунистическая партия Китая подходит к национальному вопросу, как к проблеме стратегической значимости, затрагивающей судьбу самого китайского государства. Правда, к признанию этого китайское руководство пришло в итоге непростого и длительного пути "экспериментов", ошибок и просчетов в национальной политике, нанесших огромный вред национальным отношениям в стране. Вот почему "национальный угол зрения" как одна из причин распада СССР так часто обсуждается в КНР. Дело в том, что китайцы очень хотят понять, в чем же корень ошибок в национальной политике Советского Союза, дабы обезопасить себя от нежелательных последствий собственных промахов в решении национальных проблем в своем многонациональном государстве. Статья профессора Чжао Чанцина относится к числу последних китайских публикаций подобного рода. Наш читатель встретит в ней довольно типичный взгляд на проблему, так сказать, с "китайской колокольни"; здесь и характерная китайская терминология (все нерусские народы называются "нацменьшинствами"), и заимствованные в свое время у СССР конъюнктурные штампы, здесь и цитаты из "классика" советологии З. Бжезинского, сомнительные обобщения в интерпретации российской истории и т. п. Автор признает, что достижения СССР в деле решения национального вопроса целиком связаны с КПСС, но он также подчеркивает, что с коммунистами связаны и все острейшие проблемы, возникшие в национальных отношениях в СССР. Главное внимание в статье сосредоточено на критике ошибок в решении национального вопроса на разных этапах существования СССР. В целом, можно полагать, российскому читателю будет любопытно ознакомиться с такой точкой зрения современной китайской историографии, тем более, что затрагиваемый вопрос и для нас сохраняет остроту. Думается, что "тонкости" китайской интерпретации проблемы будут понятны нашему читателю без специальных комментариев.

      Распад Советского Союза стал результатом многих факторов: политических, экономических, социальных, национальных. Среди них одним из важнейших, бесспорно, был фактор национального вопроса. В настоящей статье предлагается анализ глубинных причин распада Советского Союза под углом зрения национальной проблематики.

      ИСТОРИЧЕСКИЙ ФОН И УСЛОВИЯ ОБРАЗОВАНИЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

      Советский Союз представлял собой федеративное государство, в основу которого был положен признак национальности. В 1991 г., накануне распада, в него входили 15 союзных республик, 8 автономных областей и 10 автономных округов. В мире крайне редки государства со столь сложной структурой.

      Предшественницей Советского Союза была царская Российская империя. Первоначально Русское государство не было крупным: в середине XVI в. его площадь составляла всего 2800 тыс. кв. км, но начиная с XVI в. оно стало расширяться, вобрав в разное время Закавказье, Среднюю Азию, прибалтийские страны, Сибирь и Дальний Восток. В огромную империю, охватившую значительную часть Европы и Азии, вошло свыше ста национальностей, исповедовавших более десятка религий.

      В конце XIX - начале XX в. мир охватила волна национально-освободительных движений, приведших, в частности, к развалу Австро-Венгерской и Османской империй. Поднялись на борьбу ради создания собственных национальных государств и народы царской России. Перед царской Россией возникла реальная угроза дезинтеграции. И только благодаря победе Октябрьской революции и последующему образованию Советского Союза, на территории бывшей царской России не возникло множество мелких независимых государств.

      Залпы Октябрьской революции, раздавшиеся в Петрограде, были услышаны и в других регионах страны. Но хотя в районах национальных меньшинств и имелись свои революционные силы, эти силы были слишком слабы, а власть находилась в руках буржуазии и меньшевиков. И только при помощи Красной Армии, основу которой составляли русские, удалось установить красную власть на землях Украины, Закавказья, Средней Азии. В Прибалтике же власть в конечном итоге оказалась в руках буржуазии, но тогдашнее советское правительство признало эту реальность. Незадолго до того Польша и Финляндия также отказались от России и обрели независимость.

      Ради предотвращения вооруженной интервенции извне, решения трудных политических и экономических проблем, сохранения только что родившейся советской власти, в Российской Федерации (т. е. РСФСР. - Перев.), Украине, Белоруссии, Армении, Азербайджане, Грузии, Казахстане, где к власти пришли коммунисты, ощущалась потребность объединения. Однако по вопросу о том, как объединяться, внутри ЦК тогдашней РКП(б) и среди руководящих деятелей районов нацменьшинств существовали разногласия. Также различались позиции В. И. Ленина и И. В. Сталина. Ленин стоял за федерацию, т. е. образование союза, в который должны войти все независимые государства, руководствуясь принципами свободного волеизъявления, равноправия и демократии. Сталин стоял за то, чтобы Украина и другие государства вошли в состав Российской Федерации на правах автономных республик. До этого башкиры, казахи и ряд других регионов уже стали частью Российской Федерации. При обсуждении проекта создания союза руководители Грузии, Белоруссии и других государственных образований выразили несогласие с проектом Сталина, в Грузии даже произошли инциденты, во время которых избивали несогласных со сталинским проектом. В конце концов Советский Союз был создан по ленинскому плану. Важнейшими особенностями этого проекта было то, что все республики оставались "суверенными" государствами, союз создавался по национальному признаку, обладал высокой открытостью, допуская "свободную" сецессию (выход республик из состава СССР. - Перев.). В то же время Советский Союз возник не только по причине упомянутых потребностей и волеизъявления республик, но и в силу одного чрезвычайно важного обстоятельства: компартия, руководившая всеми независимыми государствами, была единой, иначе говоря, все республики в лице их местных парторганизаций находились под руководством РКП(б). Наличие единой Коммунистической партии было краеугольным камнем в образовании Советского Союза. И значение этого обстоятельства нельзя преуменьшать. Поскольку это было так, некоторые республики вошли в состав Советского Союза под значительным давлением, и в то время среди руководителей из нацменьшинств в некоторых частях Российской Федерации нередко проявлялась враждебность в отношении великорусского шовинизма, а между республиками постоянно возникали трения.

      Создание Советского Союза следует считать заслугой Ленина, заслугой его идеи национального равенства и его гибкой политики. Советологи впоследствии называли федерацию, построенную по национальному признаку, созданием Ленина, что вполне правомерно, поскольку ранее в мире абсолютное большинство федеративных государств создавалось на основе территориального признака. Форма федерации, в основу которой положен признак национальности, позволяет образовать крупное государство из отдельных мелких государств. Этот подход соответствовал взглядам Ленина, считавшего, что большое государство обладает преимуществами в строительстве социализма. При образовании Советского Союза его структура в основном сохраняла модель царской Российской империи с ее территорией и национальным составом. Новая власть и новый строй родились в рамках территории бывшей царской Российской империи, но их создатель - Ленин вскоре ушел из жизни. Сменивший его у кормила новой власти Сталин был человеком, которому не удалось полностью избавиться от великорусского шовинистического наследия царской Российской империи.

      СТАЛИНСКИЙ РЕЖИМ И НАЦИОНАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ

      С конца 20-х годов Сталин стал брать в свои руки все большую власть в Советском Союзе. Он начал формировать собственную систему управления - так называемый "сталинский режим". Этот режим просуществовал в Советском Союзе около 60 лет, и только с приходом к власти М. С. Горбачева он стал постепенно меняться.

      Относительно того, что считать сталинским режимом, нет единого понимания. Обычно говорят, что в политике это означало однопартийность, личную диктатуру, дефицит демократии; в экономике - высокую централизацию, плановое хозяйство; в культуре - строгую идеологическую монополию и единообразие культурного развития. При Сталине, Хрущеве, Брежневе вплоть до Горбачева в этом режиме были свои незначительные различия, но в целом он не выходил за указанные рамки.

      Сталинский режим сыграл определенную положительную роль в политическом, экономическом и культурном развитии Советского Союза, но он также нанес стране огромный вред. Не является исключением и область национальных отношений. В условиях сталинского режима ранее крайне отсталые районы нацменьшинств получили быстрое развитие в сферах экономики, науки, культуры и образования, в их социальной структуре произошли позитивные сдвиги - это всем известные факты. И то, что Советский Союз смог просуществовать 70 лет, имеет к этому определенное отношение. Однако пороки сталинского режима нанесли вред и национальным отношениям в стране. Поскольку в данной статье обсуждаются причины распада Советского Союза, то естественно довольно подробно приходится говорить о том вреде, который нанес национальным отношениям сталинский режим.

      Во-первых, особенно яркой чертой высокоцентрализованной системы была концентрация власти центром.

      Но Ленин предполагал, что в Советском Союзе власть должна быть рассредоточена. И как бы Сталин не пытался внешне подчеркнуть, что федерация построена с учетом национального признака, что в ней имеются несколько союзных республик, автономных республик и т. д., на практике принцип распределения властных полномочий не соблюдался, союзные субъекты не ощущали, в чем состоят их права, установленные конституцией. Руководство республик видело наличие большого разрыва между практикой и законодательными установлениями. Оно не было удовлетворено собственным положением, постоянно ссылалось на слова Ленина о "национальном равенстве", требовало прав у центра. Но центральное руководство Союза действовало с правовыми нарушениями и, пользуясь своей властью, оказывало давление на руководителей республик вплоть до того, что жестко подавляло тех, кто выступал против. Отсюда в отношениях республик с центром возникала "натянутость". Если центр проявлял жесткость, республики пытались несколько смягчить положение; если центр ослаблял свой контроль, в республиках возникали сепаратистские тенденции. Эта борьба между централизацией и децентрализацией, существовавшая в Советском Союзе, или, говоря другими словами, борьба между сторонниками жесткого курса и противниками такового, существовала постоянно и при определенных условиях длительно накапливавшаяся неудовлетворенность могла в конце концов проявиться в виде вулканического взрыва.

      Во-вторых, самым большим пороком высокоцентрализованной системы были дефицит демократии, личная диктатура. Так как у одной стороны был избыток власти и не было механизма ее баланса, советские руководители совершили множество ошибок в области национальных отношений, причем немало весьма серьезных. И хотя в те времена ситуация сохранялась без изменений, ее негативный характер, все более усугубляясь, оказывал свое пагубное воздействие на национальные отношения. Вот несколько примеров.

      Во время коллективизации сельского хозяйства не принимались во внимание особенности национальных районов, все "резали одним ножом", в результате скотоводство в национальных районах было серьезно подорвано, начался голод, нацменьшинства при этом либо погибали, либо миллионами были вынуждены уходить за рубеж. В Казахстане в 1929 г. насчитывалось примерно пять миллионов населения, а к 1933 г. его численность упала до 1 млн. 700 тыс. человек. К 1953 г. поголовье скота там все еще не достигало уровня 1913 г. На Украине во время голода погибло около 3 млн. человек.

      В 30-е годы во время массовых чисток и расстрелов безвинных людей серьезно пострадали национальные кадры, национальная интеллигенция и простой народ. В 1937 - 1938 гг. подверглись репрессиям первые секретари ЦК компартий Украины, Белоруссии, Киргизии, Армении. В Казахстане были расстреляны все члены местного руководства Компартии. В мае 1934 г. из 644 делегатов X съезда Компартии Грузии вскоре после съезда подверглись арестам, были отправлены в ссылку или заключены в тюрьмы 86% его участников. Было арестовано и расстреляно большое количество национальной интеллигенции и простых людей. Расследования, проведенные впоследствии, показали, что так называемые дела "контрреволюционеров" в подавляющем большинстве случаев оказались сфабрикованными и фальсифицированными.

      В 1937 - 1944 гг. более 20 национальностей общей численностью примерно 4 млн. 400 тыс. человек были переселены из мест своего традиционного проживания в Среднюю Азию и в Сибирь, из них 11 народов были переселены целиком. Переселение проходило в очень сжатые сроки, так что люди не имели возможности подготовиться, в ходе переселения множество людей умерли от болезней. На новых местах проживания "ссыльные" вновь столкнулись с неравноправным к себе отношением. Факты подобного коллективного наказания целых народов приводили людей в смятение. Во времена Хрущева и Брежнева проходила реабилитация насильственно переселенных народов, однако по-прежнему крымским татарам, немцам и туркам-месхетинцам отказывалось в праве возвратиться на прежние места проживания. Впоследствии, при Горбачеве, скандальные дела этого рода касались главным образом лиц этих национальностей.

      Внешняя экспансия приводила к отрицательным последствиям. Речь идет о секретном соглашении Сталина с Гитлером в 1939 г. о разделе сфер влияния и последовавшем присоединении к Советскому Союзу трех прибалтийских государств и части территории Молдавии. Представителей национальностей этих регионов, выражавших свое недовольство этими действиями, либо отправляли в ссылку, либо изгоняли за рубеж. Число потерпевших достигало нескольких сот тысяч человек. После этого в трех прибалтийских странах в течение нескольких десятилетий продолжалась подспудная борьба за выход из состава Советского Союза, что постоянно доставляло советскому руководству беспокойство. Корни этой ситуации лежали в "имперском мышлении" Сталина, который полагал, что все территории Российской империи должны быть в составе Советского Союза и что присоединение этих земель является восстановлением "законных границ" Советского Союза. Поэтому отнюдь не случайным было то, что при Горбачеве прибалтийские государства первыми потребовали своей независимости.

      Надуманная борьба "против космополитизма" и "дело врачей" привели к гонениям евреев. После окончания второй мировой войны советские власти под предлогом того, что советские евреи, принимавшие участие в международных еврейских организациях, якобы развернули "контрреволюционную деятельность", арестовали членов Еврейского антифашистского комитета, были закрыты Еврейский театр, еврейские школы и газеты. В 1952 г. Сталин поверил клеветническим слухам о якобы "замышляющемся убийстве руководителей СССР" и арестовал большую группу врачей-евреев. Это были сфабрикованные дела, и вскоре после смерти Сталина все арестованные были реабилитированы.

      Примеры того вреда национальным отношениям, которые нанес им сталинский режим, можно было бы продолжить. Национальные проблемы возникли главным образом во времена Сталина; сказать, что их вовсе не было при Хрущеве и Брежневе, также нельзя, просто число их заметно сократилось, да и по своему характеру они не были столь серьезными. Но поскольку вредоносное влияние, которое оказали на национальные отношения все эти проблемы, выходило далеко за рамки собственно национального вопроса, только их нерешенность не могла развалить Советский Союз. Суть заключается в том, что это способствовало осознанию опасности диктаторского режима в целом, возникновению сомнений относительно самого государственного строя и советского руководства. Но в те времена люди еще не могли или не осмеливались высказывать подобные мысли. Лишь впоследствии, когда представления о демократии и правах человека стали основательнее, неизбежно ставились вопросы относительно всех возникавших сомнений, и к тому же выражалась надежда, что такое больше не повторится. Вот почему при Хрущеве и Горбачеве критика сталинского "бесчеловечного правления" имела столь широкий резонанс. О национальных проблемах заговорили во весь голос и стали требовать перестройки создавшей их системы.

      Высокоцентрализованная плановая экономическая модель в условиях сталинского режима на деле лишала союзные республики, выступавшие в качестве субъектов Союза, прав, которыми им надлежало пользоваться и которые при создании Советского Союза должны были быть им предоставлены. Центр союзного государства через находившиеся под его непосредственным руководством союзные министерства и союзно-республиканские министерства взял под контроль громадное большинство предприятий и средств республик. При Сталине контролировавшиеся союзными министерствами предприятия производили 89% промышленной продукции страны, на предприятия, подчиненные республиканским министерствам, приходилось всего 11% такой продукции. Во времена Хрущева продукция промышленных предприятий, подчинявшихся союзным и союзно-республиканским министерствам, составляла 97%, а на предприятия, подчинявшиеся республиканским министерствам, приходилось лишь 3% продукции. При Брежневе на предприятия, подчинявшиеся союзным и союзно-республиканским министерствам, приходилось 89%, а на республиканские - 6%1. Это означает, что республики располагали крайне ограниченными возможностями распределения средств, и даже относительно средств на ремонт одной общеобразовательной школы нужно было испрашивать разрешения у союзного центра. Вопросы составления производственных планов, сбыта продукции целиком контролировались центром, республики не имели права участвовать в этом. Но о республиках вспоминали тогда, когда нужно было решать социальные проблемы, связанные со строительством всякого рода промышленных предприятий, или с загрязнением окружающей среды. Республики к тому же не получали каких-либо выгод для местного народа от масштабного возведения на их территориях новых предприятий.

      Другим последствием такого режима стала экономическая закрытость, отрыв от мирового интеграционного экономического развития, вследствие чего экономика не поспевала за поступью мирового развития, постепенно теряла жизненные силы, развитие страны замедлялось и даже переходило в стадию застоя. В условиях плановой системы снабжение товарами постоянно находилось в напряженном состоянии, в жизни народа невозможно было добиться серьезного улучшения. Данное обстоятельство также заставило некоторые республики, в особенности те, в которых экономическая база была относительно хорошей, как, например, прибалтийские государства, прийти к выводу, что в условиях советского режима им не добиться значительного развития, вследствие чего они всеми силами стремились к тому, чтобы избавиться от существующего режима, искали новые пути для выхода из сложившейся ситуации. Вот почему в 1989 г., когда Горбачев высказался за расширение прав на местах, эти три государства первыми потребовали предоставления им экономического суверенитета. Серьезные проблемы, существовавшие в экономике, привели к тому, что Советский Союз утрачивал силу притяжения к себе республик. Если в 20-е годы главными условиями создания Советского Союза были образование единого государства с целью обеспечить общее развитие, а также опасения интервенции извне и стремление выжить, то к началу 90-х годов республики уже утратили веру в возможность общего экономического развития, а влияния Запада уже не только не опасались, но даже строили планы, как сблизиться с ним и вступить в это сообщество экономически развитых государств. Такая перемена неотделима от экономической отсталости, обусловленной сталинской системой хозяйствования. Поэтому можно сказать, что именно сталинский режим заложил основу для распада Советского Союза.

      Абсолютная монополизация идеологической сферы и политика культурного единообразия, присущие сталинскому режиму, также ранили и национальные чувства. Начиная со Сталина и вплоть до Брежнева культурная политика в основном развертывалась вокруг всего русского, как стержневого начала. К примеру, при изложении истории непременно брали русских за стержень, экспансию царской России изображали только как "прогресс". Зачастую замалчивалась многовековая история самих нацменьшинств. Такая политика в условиях, когда общий культурный уровень нацменьшинств невысок, а ряды интеллигенции еще не сформировались, возможно, не вызывала бы особого протеста. Но в 80-е годы, когда все нацменьшинства уже полностью покончили с неграмотностью, а ряды национальной интеллигенции сформировались, подобная культурная политика неизбежно входила в противоречие с наблюдавшейся тенденцией усиления национального самосознания. Одновременно с этим происходил рост национализма у нацменьшинств, даже включая руководителей некоторых республик. К примеру, первый секретарь ЦК Компартии Украины Шелест, первый секретарь ЦК Компартии Грузии Мжаванадзе, не одобрявшие некоторые стороны политики ЦК КПСС, были лишены своих постов, а ряд подчиненных им людей были причислены к их сообщникам. Некоторые люди, например, украинский писатель Иван Дзюба, из- за выступлений против политики великорусского шовинизма, проводившейся КПСС, арестовывались и сажались в тюрьмы. Что касается пропагандировавшейся при Хрущеве и Брежневе теории "советского народа как новой исторической общности людей", то это была теория ускоренной ассимиляции всех национальностей Советского Союза с русской нацией. Так как КПСС, начиная со Сталина, всегда направляла острие борьбы с национализмом на нацменьшинства и очень мало или вовсе не выступала против великорусского шовинизма, это вызывало недовольство нацменьшинств, а отсюда происходил и рост национализма среди нацменьшинств. Бжезинский, упоминая о национализме нацменьшинств, писал: "Озлобление нерусских национальностей концентрированно отражалось двояким образом: по вертикали - в выступлениях против господства московского великорусского центра; по горизонтали - в открыто проявлявшемся столкновении интересов между нерусскими национальностями"; "все эти националистические требования и действия имели одно общее направление: ослабить и даже окончательно порвать путы, насильственно наброшенные на них московскими великороссами"2.

      Как отмечалось выше, сталинский режим нанес немалый вред национальным отношениям. Но проблема в том, что советские коммунистические руководители от Сталина до Горбачева не замечали этого. Они видели только одни достижения, но игнорировали существование проблемы и даже, успокаивая самих себя, говорили, что в Советском Союзе национальный вопрос уже решен - вплоть до того, что утверждали, что "он решен окончательно и бесповоротно", полагая, что национальный вопрос - это область "благополучия". В результате при таком подходе постоянно рапортовалось об успехах и замалчивались неудачи, всячески скрывались реально существующие национальные проблемы. Считалось, что когда скрыть остроту этих проблем становится уже невозможным, следует прибегать к их урегулированию, квалифицируя их как антагонистические противоречия. В результате накапливалось множество национальных проблем, или же они решались неправильно, и все это вело к накоплению обид.

      В ЧЕМ ОШИБКА ГОРБАЧЕВА?

      В 1985 г. в Советском Союзе пришел к власти Горбачев, а в конце 1991 г. СССР развалился. Распад Советского Союза во время нахождения у власти Горбачева, если ограничиться только этой темой, связан с его ошибками. В чем же были его ошибки?

      Прежде всего, он игнорировал или же не понимал значимости национального вопроса в Советском Союзе. Когда в 1985 г. он пришел к власти, Советский Союз уже был государством, охваченным полнейшим кризисом. Столкнувшись с экономическим застоем, а в политической сфере - с дефицитом демократии, Горбачев выступил с идеей "перестройки". Но тем единственным, на что он не обратил внимание, был национальный вопрос, так как в то время он считал, что здесь все "благополучно". И только в 1990 г., на XXVIII съезде КПСС, он признал, что "мы не осознали значения этой проблемы (имеется в виду национальный вопрос. - Автор), своевременно не увидели скрытой в ней опасности"3. Именно в силу того, что отсутствовало понимание опасности национального вопроса, то при возникновении национальных проблем, "мы оказались абсолютно не подготовленными ко всему происходящему"4. Отсутствие идейной подготовки привело к тому, что действия Горбачева по урегулированию национальных проблем приобрели беспорядочный характер, с шатанием то "влево", то "вправо".

      Далее, ошибки проводившихся Горбачевым политических реформ проявились и в решении проблемы национальных отношений. Во-первых, провозгласив лозунги "гласность", "не оставлять белых пятен в истории", Горбачев не подумал о том, что это может затронуть и сложнейшую область застарелых исторических обид. И как раз после выдвижения этих лозунгов, национальный вопрос сразу же выступил на поверхность, к чему Горбачев оказался не готов. Во-вторых, он от плюрализма мнений в обществе перешел к "политическому плюрализму" и в конце концов к многопартийности, в результате чего КПСС утратила свое былое цементирующее положение, что нанесло серьезный вред национальным отношениям. Этот вопрос будет еще мной затронут ниже. В- третьих, в обстановке политической неустойчивости он предложил внести изменения в отношения Союза с союзными республиками, расширить права союзных республик, в результате чего это привело к утрате центром контрольных властных функций, власть союзного центра постепенно повисла в воздухе. Эта проблема возникла одновременно с утратой КПСС руководящей позиции.

      Следующим, на что необходимо обратить внимание, была экономическая неурядица. За шесть лет горбачевской "перестройки" не только не изменилось состояние экономического застоя Советского Союза, но, напротив, государство подошло к грани экономического краха. Уровень жизни катастрофически падал, республики разуверились в горбачевской государственной стратегии, все стали строить планы относительно альтернативных путей развития.

      Наконец, самыми главными оказались изменения, связанные с самой КПСС. При исследовании причин развала Советского Союза невозможно не говорить о советской компартии, так как ее связь с советскими национальными процессами была чрезвычайно тесной. Можно сказать, что если бы не было компартии, не было бы и Советского Союза. Достижения Советского Союза в области решения национального вопроса связаны с советской компартией, проблемы - также. Когда советская компартия была сильной и прочной, национальный вопрос меньше давал о себе знать, когда же ситуация с компартией стала противоположной, национальный вопрос усложнился. При Горбачеве, в ходе углубления политических реформ, когда острие реформ обратилось на советскую компартию, в особенности после исключения из конституции статьи 6, определявшей ее ведущий в стране правовой статус, национальных проблем в Советском Союзе становилось все больше и больше. Изменился характер национального вопроса. От обычных национальных противоречий он эволюционировал к требованиям об отделении. Вместе с ослаблением контроля КПСС над союзными республиками или даже утратой властных позиций в республиках силы, стоявшие за национальное отделение, стали действовать со все большей настойчивостью. После событий 19 августа 1991 г. Горбачев объявил о роспуске КПСС, единой советской компартии не стало, и в результате распад Советского Союза стал неизбежен. Почему советская компартия и национальные отношения находились в такой тесной взаимосвязи? Это по той причине, что власть в Советском Союзе концентрировалась в руках КПСС. Она являлась ядром советской политической системы, номинально была политической партией, но на самом деле являлась организацией политической власти и к тому же организацией, осуществляющей руководство как по вертикали, так и по горизонтали во всех регионах страны. Политика государства, экономика, военные дела - вся власть и весь контроль находились в руках советской компартии, которая осуществляла свои властные функции через парторганизации всех ступеней. КПСС можно уподобить поясу, накрепко стягивавшему воедино все союзные республики. В год образования Советского Союза, благодаря единой РКП(б), некоторые республики, если и не имели намерения входить в Союз, то должны были в силу коммунистической солидарности к нему присоединиться. Мы считаем, что для создания Советского Союза существовали три условия: потребность выживания в условиях давления враждебных сил; потребность совместного преодоления экономических трудностей; наличие единой коммунистической партии. Если в момент прихода к власти Горбачева первые два условия, в силу ошибок сталинского режима, уже были близки к исчезновению, то единая КПСС еще существовала. Правда, в ней самой имелись проблемы. Но сокрушительный удар по КПСС, нанесенный Горбачевым, был равносилен разрыву последнего звена, связывавшего и поддерживавшего существование Советского Союза. Для Советского Союза с его столь сложными национальными отношениями и федеративной структурой было совершенно необходимо средство, соединяющее государство воедино, также было необходимо иметь мощный противовес для обуздания усиливавших свою активность сил сепаратизма. Во всем мире не нашлось бы никого, кто отнесся бы к этому иначе. Но Горбачев, еще не найдя той скрепы, с помощью которой можно было бы сохранить единство государства, ослабил и даже отбросил советскую компартию, являвшуюся той скрепой, в результате чего подняли головы все "удельные князья", и власть в государстве была потеряна. Это, несомненно, была одна из главных причин распада Советского Союза.

      ПРОБЛЕМА ВНЕШНЕГО ВЛИЯНИЯ

      В распаде Советского Союза явственно ощущается внешнее влияние. Будь то протестное движение крымских татар, или действия прибалтийских государств, направленные на выход из Советского Союза, - везде присутствовала рука Запада. Еще до объявления Украиной независимости, США распускали слух о готовности признать ее независимый статус. Но это только одна сторона проблемы. Другой стороной внешнего влияния была притягательная сила быстро развивающейся экономики Запада, что оказывало свое влияние на республики Советского Союза. Но о роли экономического фактора уже говорилось выше, и здесь нет необходимости возвращаться к этому.

      Здесь же я хочу коснуться вопроса о "мирной эволюции" внутри страны.

      Западные государства выступали против Советского Союза неуклонно и систематически. Советский Союз выступал против США также неуклонно и систематически. Но Советский Союз, будучи федеративным государством, развалился, а США - нет, и это объясняется внутренними причинами. И здесь я хочу привести цитату Бжезинского, относящуюся к 1971 г. В статье "Политический смысл национального вопроса в Советском Союзе"5 он писал, что такому большому государству, как Советский Союз, невозможно избежать распада, опираясь только на внешнюю силу; чтобы сепаратизм в Советском Союзе мог стать реальностью, необходимо, чтобы Советский Союз оказался в ситуации внутреннего кризиса и форс-мажорных обстоятельств на международной арене. Под внутренним кризисом он имел в виду следующее: паралич руководства Советского Союза, раскол в верхних слоях общества, препирательства по поводу оценки категорий добра и зла, идейное разложение, утрату критериев прогресса и регресса и ориентиров дальнейшего развития; к этому надо добавить и экономический застой. Под международными обстоятельствами имелись в виду некоторые крупные провалы, вызванные международными конфликтами, которые бросали вызов всей советской системе. После прихода к власти Горбачева международные конфликты хотя уже и не возникали, но в обстановке внутри Советского Союза стали проявляться изменения, о которых писал Бжезинский. Советский Союз развалился именно под действием внутренних неурядиц. Внешний фактор при этом создавал определенный фон, но внутренние причины были главными в распаде Советского Союза.

      ПОЧЕМУ ТАК ЛЕГКО РАЗВАЛИЛСЯ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

      Теперь хотелось бы ответить на один часто задаваемый вопрос: почему Советский Союз развалился так легко и почему ни больше, ни меньше, но ровно на 15 союзных республик, являвшихся субъектами Союза? Ведь в Советском Союзе было не 15 национальностей, а более ста. И не случайно обстоятельства распада Чехословакии и Югославии так похожи на то, что произошло с Советским Союзом.

      Нужно сказать, что причины распада Советского Союза, Чехословакии и Югославии были различны, но было и нечто общее - это то, что эти федеративные государства строились по национальному признаку.

      Особенность федерации, построенной по национальному признаку, состоит в том, что субъекты федерации, т. е. союзные республики, кроме внешних сношений и обороны, в основном располагали органами управления, которыми обладают независимые государства. Кроме того, в них сформировалось руководство, в котором доминирующее положение занимала местная национальность и это уже стало установившейся практикой, к тому же закрепленной законодательно. У основных наций в субъектах Союза сформировалось такое понимание, что находящееся под их управлением территориальное образование является "собственным" государством данной титульной нации, и что прочие проживающие там национальности считаются "пришедшими извне", в силу чего титульная нация всячески старалась усилить свое положение в данном субъекте Союза. Наконец, под влиянием этого образца некоторые нации, считавшиеся "нациями второго порядка", также стремились добиться для себя аналогичного привилегированного положения, создать "собственные государства", вследствие чего нередко возникали национальные противоречия и конфликты. При вышеизложенных обстоятельствах, в случае возникновения условий, благоприятных для независимости, субъекты федерации могли очень быстро стать независимыми, поскольку для этого имелись и соответствующие структуры, и руководство, в особенности же благоприятствовало этому наличие государственного сознания у основных национальностей. В то же время в деле отвоевания независимости титульные нации, занимавшие доминирующее положение в руководстве республик, всегда играли организационную и направляющую роль, и это весьма отчетливо видно на примере руководящих деятелей некоторых союзных республик в момент распада Советского Союза.

      В свое время, когда создавался Советский Союз, и его система федерации явилась продуктом определенных обстоятельств, еще не была столь очевидной вся односторонность систем подобного рода. Но время шло, и обнаружилось, что такого рода формы федерации крайне легко приводят к национальным конфликтам на почве миграции населения, употребления языков, использования кадров и, что гораздо важнее, эта форма нередко порождала сепаратизм. Этот вид федерации объективно ведет к постоянному усилению самосознания титульных наций, в результате чего проживавшие в том или ином субъекте федерации граждане различной национальной принадлежности по-настоящему не могли пользоваться равными правами. Советский Союз смог просуществовать более 70 лет главным образом благодаря объединяющей роли единой компартии. Но это обстоятельство не оставалось неизменным. В горбачевские времена создалась такая ситуация, когда распад стал реальностью. Тогда почему же союзные республики смогли стать независимыми, а другие национальные автономии не смогли? Ответ заключен в Конституции Советского Союза. Согласно этой конституции, союзные республики - это "субъекты Союза", они обладают суверенитетом, могут свободно осуществлять отделение, в то время как у автономных национальных образований такого права нет. Советская конституция наделяла союзные республики такой степенью свободы, которой не обладают даже штаты США. Воспользовавшись предоставленным им правом, союзные республики свободно и законно, без какого-либо вмешательства со стороны международного сообщества, осуществили сецессию.

      В Чехословакии и Югославии произошло то же самое. Когда в Боснии началась гражданская война, это вызвало противодействие международного сообщества. Для этого было основание, заключавшееся в том, что участники военного конфликта не являлись субъектами федерации. Западные страны использовали военную силу, чтобы гарантировать единство Боснии как субъекта федерации. Автономные республики татар и чеченцев бывшего Советского Союза пытались получить независимость, но при распаде Советского Союза они не смогли стать независимыми, поскольку не являлись субъектами Союза, хотя Татарстан по численности населения и развитию экономики уже превосходил некоторые государства бывшего СССР, ставшие независимыми. Поэтому, углубляясь в выяснение причин распада Советского Союза, мы должны учитывать и то, насколько система федерации, построенная на основе национального признака, способна сохранить единство многонационального государства. Наша цель при этом не в поисках виновных, а в том, чтобы обобщить данные истории, дабы предостеречь людей на будущее. Именно по той причине, что в федеративных системах, построенных по национальному признаку, таятся отмеченные недостатки, новые независимые государства не прибегают к подобным государственным системам. В силу исторических причин не имевшая возможности изменить эту систему Российская Федерация также при помощи конституционных и других законодательных установлений старается преодолеть слабые стороны федеративной системы, построенной по национальному признаку, усилить "целостность Российской Федерации", "равноправие граждан", редуцировать самосознание национальностей, укрепить гражданское самосознание, дабы сохранить единство государства. Это, с другой стороны, показывает, что в вопросе сохранения государственного единства внутреннее устройство государства также может играть определенную роль.

      ПРИМЕЧАНИЯ

      1. Сравнительные исследования национального вопроса в Китае и бывшем Советском Союзе: Под ред. Го Хуншэна. Пекин, 1987, с. 70 (на кит. яз.).
      2. Бжезинский З. Великое поражение. Пекин, 1989, с. 106 - 107 (на кит. яз.).
      3. Правда, 03.VII.1990.
      4. Там же.
      5. Китайский перевод этой статьи появился в N 2 журнала "Маньцзу ицун" ("Переводы материалов по национальным проблемам") за 1989 г.