Чжан Гэда

Итальянская армия XIX - первой половины XX вв.

294 posts in this topic

Только что, Darkfisher сказал:

Вот не надо голословным быть! Примеры характерности действий??

Посмотрите - в конце XIX в. прекрасный пример - Догали.

Т.ч. не будьте голословным - вы так яро защищаете итальянцев, что перегибаете палку. Надо отдать должное храбрости тех же стрелков, бившихся у Догали, но вляпаться в такое положение - это недооценка противника и пренебрежение разведкой.

Т.ч. следите за своим увлечением - не давайте ему поглощать разумный подход.

Только что, Darkfisher сказал:

Насчет гражданского мужества... Баратьери не первый и не последний, таких же генералов пруд пруди..

Почему-то у итальянцев их очень много было. Результаты ПМВ показали, что из серии 12 битв на Изонцо выиграны только 5, а война так и не оказалась перенесена на территорию Австро-Венгрии. Результаты ВМВ показали, что больших успехов итальянцы даже на второстепенных фронтах не добились.

О чем это говорит? Что-то было не так в консерватории. Возможно - в отношении стратегического планирования и управлении войсками. А просто блажить, что итальянцы круче всех, пренебрегая фактами - так до причин и не доищемся.

Только что, Darkfisher сказал:

тот же Паулюс,

Имевший приказ Гитлера (не порицание, а приказ)...

Только что, Darkfisher сказал:

советский генералитет и пр.

А наши-то чем не угодили? 

Share this post


Link to post
Share on other sites


9 минут назад, Чжан Гэда сказал:

Что говорит только о том, что удерживать оккупированные территории надежно и создать реальные предпосылки для овладения страной можно только в одном случае - есть сильные союзники внутри этой самой страны.

1) калибр на самом деле имеет значение. Поэтому и старались сохранить тупоконечный патрон - хоть как-то компенсировать косяк с калибром.

2) конструкция недорогая, но и устаревшая, даже несмотря на модернизацию 1938 г. Как и наша винтовка Мосина, несмотря на модернизацию в 1930 г. Это непреложная истина.

 

Это больше подспорье, а для усмирения надо прежде всего время и продуманная стратегия действий. В Ливии тоже не было поддержки особой, поэтому возились долго. В Югославии слишком большой был клубок национальных, конфессиональных и политических противоречий... там сам бог велел это все использовать с максимальной пользой.

Убойной силы было более чем достаточно для действий пехоты.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Только что, Darkfisher сказал:

А Румынии что-то не нашел в виде отдельной темы

Просто давно не было сообщений о румынах (ох и люблю славных потомков Гугуцэ!), поэтому она вниз ушла.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Только что, Darkfisher сказал:

Это больше подспорье, а для усмирения надо прежде всего время и продуманная стратегия действий.

Поэтому в Эфиопии они ничего и не достигли.

Во всяком случае, обещанный дуче рай на тему "всем голодранцам по ферме и по десятку рабов" оказался неосуществимым и в результате Италия снабжала продовольствием свои войска в Эфиопии не за счет местных ресурсов, а за счет поставок из метрополии.

Только что, Darkfisher сказал:

В Ливии тоже не было поддержки особой, поэтому возились долго.

Тем не менее, завоевание ее они начали в ходе итало-турецкой войны 1911 г. (где имели тотальное техническое превосходство), и уже к 1935 г. располагали большими контингентами ливийских аскари.

Что говорит о том, что с Ливией и ливийцами они смогли как-то найти модус вивенди. Как и с кем - отдельный и небезынтересный вопрос.

Только что, Darkfisher сказал:

В Югославии слишком большой был клубок национальных, конфессиональных и политических противоречий... там сам бог велел это все использовать с максимальной пользой.

Собственно, что подтверждает это:

Только что, Darkfisher сказал:

Это больше подспорье, а для усмирения надо прежде всего время и продуманная стратегия действий.

 

Только что, Darkfisher сказал:

Убойной силы было более чем достаточно для действий пехоты.

Это о чем?

Share this post


Link to post
Share on other sites
47 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Все хромало. И конструкция, и начинка, и количество пистолет-пулеметов.

Какой итальянский истребитель был сравним, скажем, со "Спитфайром"?

Список асов в студию. Иначе - бла-бла-бла.

 

Это все слова, конкретики не вижу. Насчет кол-ва пп я уже написал, а если быть точнее с конца 1942 г. командир отделения был вооружен "Береттой" 38 или 42. Это видно и по фото и видео-хронике кстати.

Да тот же "Макки" 202.

В Реджиа Аэронаутико долгое время не было системы учета и подтверждения личных побед пилотов. На начальном этапе войны сбитые самолеты противника обычно делились между всеми пилотами, участвовавшими в бою. Позднее ситуация изменилась и были разработаны правила подтверждения побед. Нередко командиры требовали подтверждения свидетельств со стороны наземных частей, ПВО и т.д.

Асы Победы
Тересио Мартиноли 22
Франко Лучини 21 + 1 в Испании
Леонардо Ферулли 20+1 в Испании
Франко Бислери 19
Луиджи Горрини 19
У го Драго 17
Марио Висинтини 16+1 в Испании
Марио Белагамби 14
Луиджи Барон 12
Луиджи Гианелла 12
Атиллио Сансон 12
Карло Магнаджи 11
Джорджио де Бирона 11
Марио Веронесси 11
Амедео Бенаги 10
Фернандо Малвези 10
Джулио Рейнер 10
Джузеппе Роберто 10
Карло де Поджио Суаза 10
Массимо Сальваторе

10

 

Edited by Darkfisher
правка

Share this post


Link to post
Share on other sites
31 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Посмотрите - в конце XIX в. прекрасный пример - Догали.

Т.ч. не будьте голословным - вы так яро защищаете итальянцев, что перегибаете палку. Надо отдать должное храбрости тех же стрелков, бившихся у Догали, но вляпаться в такое положение - это недооценка противника и пренебрежение разведкой.

Почему-то у итальянцев их очень много было. Результаты ПМВ показали, что из серии 12 битв на Изонцо выиграны только 5, а война так и не оказалась перенесена на территорию Австро-Венгрии. Результаты ВМВ показали, что больших успехов итальянцы даже на второстепенных фронтах не добились.

О чем это говорит? Что-то было не так в консерватории. Возможно - в отношении стратегического планирования и управлении войсками. А просто блажить, что итальянцы круче всех, пренебрегая фактами - так до причин и не доищемся.

Имевший приказ Гитлера (не порицание, а приказ)...

А наши-то чем не угодили? 

И что же в Догали? Обычный эпизод колониальных компаний, что-то похожее на уничтожение британского отряда махдистами. Тут разведка ни при чем. Стойкость не поможет, когда более чем 10 кратное превосходство туземцев.

Ну не больше чем у всех участников той же Первой Мировой войны. На тер-ию Австро-Венгрии таки итальянцы вошли в 1916-17 гг. А так вообще все страны Антанты воевали на своей тер-ии вплоть до 1918 года почти ...и Франция, и Россия... про сербов, бельгийцев, румын уже скромно промолчу...

Я вовсе не утверждаю что итальянцы круче, я опровергаю совсем другие вещи.

А Баратьери значит действовал без приказов свыше.

А что мало наши военачальники напортачили? По-моему более чем достаточно.

Share this post


Link to post
Share on other sites
22 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Поэтому в Эфиопии они ничего и не достигли.

Во всяком случае, обещанный дуче рай на тему "всем голодранцам по ферме и по десятку рабов" оказался неосуществимым и в результате Италия снабжала продовольствием свои войска в Эфиопии не за счет местных ресурсов, а за счет поставок из метрополии.

Тем не менее, завоевание ее они начали в ходе итало-турецкой войны 1911 г. (где имели тотальное техническое превосходство), и уже к 1935 г. располагали большими контингентами ливийских аскари.

Что говорит о том, что с Ливией и ливийцами они смогли как-то найти модус вивенди. Как и с кем - отдельный и небезынтересный вопрос.

Собственно, что подтверждает это:

Это о чем?

Организованное сопротивление крупных феодалов итальянцы к 1938 году подавили. Через лет 10 усмирили бы они Эфиопию, время опять-таки нужно было.

Ну через 20 лет они закончили с сенуситами, после этого стали уже вместо только кнута и пряник использовать.

Об убойной силе пули 6.5-мм

Share this post


Link to post
Share on other sites
49 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Ну вот, приехали - сначала Италия - образец во всем, потом, как оказывается, уступает даже недавно вставшему на путь индустриализации СССР...

Дело не в том, чтобы переписать историю (я этим не занимаюсь) - дело в том, что надо более справедливо оценивать ситуацию. Итальянцы были итальянцами - методичное несение службы, планирование и аналитика было слишком скучным для многих офицеров и генералов. Проблемы интеграции в единое государство тоже были не изжиты до конца. Экономика была развита (это и сейчас заметно) неравномерно и, в целом, на долгую войну не была рассчитана. В результате ухитрились при неблагоприятных условиях ввязаться в ВМВ и получить все, что заслужили.

Вообще-то я говорил не про Италию в том сообщении, а про Румынию, Венгрию и пр... страны :))

Насчет планирования и аналитики... как раз у итальянцев были сильные традиции и хорошая школа. Вот только с высшим генералитетом сложилась к началу Второй Мировой нехорошая ситуация, в основном либо старье либо королевские выдвиженцы.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Только что, Darkfisher сказал:

Это все слова, конкретики не вижу. Насчет кол-ва пп я уже написал, а если быть точнее с конца 1942 г. командир отделения был вооружен "Береттой" 38 или 42. Это видно и по фото и видео-хронике кстати.

Командир отделения - это 1 из 10 (условно) в строевых частях.

Берем штаты советского стрелкового полка на 5 апреля 1941 г. - на 3182 человека 313 пистолет-пулеметов. Это практически 10% от общей (!) численности полка. Плюс СВТ и АВС - 984 шт. Организационно это выглядело так:

Цитата

Взвод состоял из четырёх стрелковых отделений, каждое возглавлялось сержантом, которому по штату полагалась самозарядная винтовка. Остальные, кроме командира миномётного отделения, были рядовыми: пулемётчик (пистолет и ручной пулемёт), помощник пулемётчика (самозарядная винтовка), два автоматчика (пистолеты-пулемёты) и шесть стрелков (винтовки).

Т.е. уже на весну 1941 г. советские войска значительно превосходили итальянцев в автоматическом стрелковом вооружении (на отделение из 11 человек 1 ручной пулемет, 2 пистолет-пулемета, 2 самозарядные винтовки). И это учитывая тот факт, что автоматическое стрелковое оружие не было по достоинству оценено в РККА до начала ВОВ.

С 12 октября 1941 г. даже специально создали отельную роту автоматчиков - 100 человек - в составе стрелкового полка.

С 15 июля 1843 г. были введен доп. изменения в связи с увеличением количества пистолет-пулеметов в составе вооружения стрелкового полка.

Только что, Darkfisher сказал:

Да тот же "Макки" 202.

С "гомеопатических дозах" (с)

На Восточном фронте максимально - 12 шт., в Северной Африке - максимально 93 шт. Вооружение - слабее противника, немного лучше скорподьемность и маневренность за счет использования немецкого двигателя.

Очень существенно! Я бы сказал - просто очень решающе!

Только что, Darkfisher сказал:

В Реджиа Аэронаутико долго время не было системы учета и подтверждения личных побед пилотов.

Т.е. они были такие глупые, что даже румыны считали, а итальянцы - нет?

Только что, Darkfisher сказал:

Асы Победы

Да, только вот список румынских асов раза в 2,5 больше...

Один Кантакузин наворотил ЗНАЧИТЕЛЬНО больше, чем самый результативный итальянский ас... Скажем так, он один заменил 3 итальянских асов первой десятки. 

Share this post


Link to post
Share on other sites
Только что, Darkfisher сказал:

Организованное сопротивление крупных феодалов итальянцы к 1938 году подавили. Через лет 10 усмирили бы они Эфиопию, время опять-таки нужно было.

Странно, что амхарские феодалы этого не заметили.

Например, Абэбэ Арегай (один из крупнейших руководителей партизанского движения в Эфиопии) как воевал - так и воевал.

К 1939 г. снова началось разрастание движения и к началу 1941 г. Годжам почти не контролировался итальянцами. Поэтому именно в Годжам прибыл в январе 1941 г. ныгус нэгэст.

Только что, Darkfisher сказал:

Ну через 20 лет они закончили с сенуситами, после этого стали уже вместо только кнута и пряник использовать.

Результат какой? Через 20 лет они получили неосвоенную страну, но уже через 4 года (1935) вляпались в новую?

Что-то явно не так в консерватории!

Только что, Darkfisher сказал:

Об убойной силе пули 6.5-мм

Я и говорю - специально тупую пулю оставили. Чтобы как-то компенсировать то, что калибр слабоват.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Только что, Darkfisher сказал:

И что же в Догали? Обычный эпизод колониальных компаний, что-то похожее на уничтожение британского отряда махдистами. Тут разведка ни при чем. Стойкость не поможет, когда более чем 10 кратное превосходство туземцев.

Какого отряда и где?

Насчет стойкости - тут есть тема, где все прекрасно разложено. Какие соотношения в колониальных войнах являются благоприятными, какие - нет.

А разведка? Ну, например, де Христофори пренебрег сведениями о том, что рядом - большое войско раса Алулу. И пошел "укреплять гарнизон". На что надеялся? Что проскочит?

В результате имеем Площадь Пятисот в Риме. А могли и не иметь.

Только что, Darkfisher сказал:

Ну не больше чем у всех участников той же Первой Мировой войны. На тер-ию Австро-Венгрии таки итальянцы вошли в 1916-17 гг. А так вообще все страны Антанты воевали на своей тер-ии вплоть до 1918 года почти ...и Франция, и Россия... про сербов, бельгийцев, румын уже скромно промолчу...

Итальянцы показали очень слабые результаты, имея против себя ограниченные контингенты не самой сильной из Центральных держав - это факт.

Что были хорошие, достойно сражавшиеся подразделения - тоже факт. Но не они решали участь 7 из 12 сражений на Изонцо, а, скорее, затыкали собой дыры.

Только что, Darkfisher сказал:

Я вовсе не утверждаю что итальянцы круче, я опровергаю совсем другие вещи.

Какие? Что в стране было все очень не гладко (и экономика, и социалка, и развитие военного управления)? 

Только что, Darkfisher сказал:

А Баратьери значит действовал без приказов свыше.

Хочу видеть приказ Криспи генералу Баратьери принять бой именно 1 марта 1896 г. 

Только что, Darkfisher сказал:

А что мало наши военачальники напортачили? По-моему более чем достаточно.

А сравнить, в каких условиях? Просто посмотреть - было ли у Италии свое "22 июня 1941 г."?

Share this post


Link to post
Share on other sites
Только что, Darkfisher сказал:

Вообще-то я говорил не про Италию в том сообщении, а про Румынию, Венгрию и пр... страны :))

Т.е. вы все же видите, что к четверке ГАФч добавить можно с очень большими оговорками только "и"?

Только что, Darkfisher сказал:

Насчет планирования и аналитики... как раз у итальянцев были сильные традиции и хорошая школа. Вот только с высшим генералитетом сложилась к началу Второй Мировой нехорошая ситуация, в основном либо старье либо королевские выдвиженцы.

Собственно, я 100500 раз говорил - что-то в консерватории не так. 

Планировать войну в Эфиопии, когда ее "съесть" можно было и экономически, причем еле отойдя от замирения Ливии - это было крайне рискованно. И не дало никаких плодов, кроме бешеной нагрузки на экономику. Но высшее руководство, несмотря на то, что воинственный настрой в народе резко упал после того, как наделы в Эфиопии стали выделяться преимущественно под могилы, ввязалось поочередно в разборки в Испании, объявило летом 1940 г. войну АиФ, сильно настроив англичан на радикальное решение проблемы, а потом полезло в Грецию и уж совсем непонятно зачем влезло в СССР.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Итальянские войска прекрасны уже тем, что темпы наступления иногда у них были завязаны на темпы строительства водопровода, который они тянули за наступающими войсками...

Или начать наступление, и закончить его... в 300км ПОЗАДИ позиций начала наступления - это очень по-итальянски.
 

Создать самый тяжёлый ручной пулемёт Второй Мировой с самым коротким стволом и самой низкой точностью и дальностью стрельбы - это очень по-итальянски.

Создать станковый (!!!) пулемёт с кассетными питанием на 20 патронов - это эпик вин!

Использовать в пустыне, где песок, пулемётную систему с принудительной смазкой патронов - это белиссимо!

Отправить в пустыню экспедиционный корпус, не обеспечив автотранспортом не только личный состав, но даже подвоз воды, питания и боеприпасов - это Италия, детка!

Итальянская авиация - это отдельные слёзы. Запустить в серийное производство бомбардировщик, который развинчивался в полёте от вибраций - это Италия!
Использовать крупнокалиберный пулемёт, патрон которого в два раза слабее нормального, у которого поражающая способность практически как у обычного, а скорострельность как у пушки - это Италия!

Создать истребитель размером с сарай и массой как у штурмовика, который проигрывал бы практически всем одногодкам по всем параметрам - это тоже Италия.


Танки для войны в пустыне с картонной бронёй, кипящими радиаторами и песком в моторе - это, кстати, тоже Италия! Чтобы выйти из строя им противник не нужен, хватало самой пустыни.

 

Единственное, что надо отметить по нашей пехоте. Всё-таки высокая насыщенность войск самозарядными винтовками, характерная для лета 1941 года, после разгрома войск по центральному направлению по сути закончилась. Дальше уже перешли на трио: мосинка-ДП-ППШ.
Ну и пуля итальянской винтовки была достаточно эффективна, не смотря на малый калибр. На дистанциях действительного огня особой разницы по поражающим свойствам не было.

Share this post


Link to post
Share on other sites
1 час назад, Kordhard сказал:

Итальянские войска прекрасны уже тем, что темпы наступления иногда у них были завязаны на темпы строительства водопровода, который они тянули за наступающими войсками...

Или начать наступление, и закончить его... в 300км ПОЗАДИ позиций начала наступления - это очень по-итальянски.
 

Создать самый тяжёлый ручной пулемёт Второй Мировой с самым коротким стволом и самой низкой точностью и дальностью стрельбы - это очень по-итальянски.

Создать станковый (!!!) пулемёт с кассетными питанием на 20 патронов - это эпик вин!

И где же они тянули водопровод за наступающими войсками? Итальянцы остановились осенью 1940 г. у Сиди-Баррани не из-за водопровода.)))

Вообще-то англичане сами перешли в наступление, итальянцы к этому времени не вели наступательных действий. А откатиться за две недели от Белостока до Днепра это по-каковски? )) Причем откатиться это мягко сказано...

Ну что-то вы загнули насчет веса уж точно... даже взять немецкий MG34 весит больше 12 кг, британский Bren столько же весил что и Бреда 10 кг, ДП чуть меньше...

Насчет дальности стрельбы: прицельная дальность Бреда М30 - 800 м, скорострельность 500 выстр/мин. Британский Bren: прицельная дальность 600 м, скорострельность 500 выстр/мин, советский ДП: прицельная дальность 800 м, скорострельность 500-600 выстр/мин, но в боевых условиях снижалась до 80

К положительным качествам пулемета "Бреда" М37 можно отнести быстросменность тяжелого ствола (массой 4,5 кг) с воздушным охлаждением, допускавшего ведение стрельбы длинными очередями. Изменением объема газовой камеры можно было регулировать темп стрельбы. В этом образце конструкторы отказались от встроенной масленки, так как было предусмотрено предварительное страгивание гильзы, и патронник имел канавки Ревелли. На пулемете, помимо механического рамочного прицела, могли устанавливаться оптические прицелы.
Пулемет «Бреда» М37 получился действительно надежным оружием. Станковые пулеметы «Бреда» пользовались высокой репутацией на фронте, эксплуатируясь в самых разнообразных климатических условиях с хорошими результатами.

Share this post


Link to post
Share on other sites
2 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Командир отделения - это 1 из 10 (условно) в строевых частях.

Да, только вот список румынских асов раза в 2,5 больше...

Один Кантакузин наворотил ЗНАЧИТЕЛЬНО больше, чем самый результативный итальянский ас... Скажем так, он один заменил 3 итальянских асов первой десятки. 

Вообще-то в германской армии точно такой же был паритет к июню 1941 г., т.е. МП 38/40 являлся штатным оружием командира пехотного отделения, остальные шутце был вооружены карабинами. Насчет Красной Армии... всю эту роскошь быстро утратили за несколько месяцев и потом долго наверстывали. Даже летом 1943 г. не смогли еще толком насытить автоматикой фронтовые части.

Так это ж просто фрагмент, полный список итальянцев больше 50-ти летчиков. Да, у румын три аса набили здорово, а вот остальные на таком же уровне.

Share this post


Link to post
Share on other sites
1 час назад, Kordhard сказал:

Итальянская авиация - это отдельные слёзы. Запустить в серийное производство бомбардировщик, который развинчивался в полёте от вибраций - это Италия!

Создать истребитель размером с сарай и массой как у штурмовика, который проигрывал бы практически всем одногодкам по всем параметрам - это тоже Италия.

Танки для войны в пустыне с картонной бронёй, кипящими радиаторами и песком в моторе - это, кстати, тоже Италия! Чтобы выйти из строя им противник не нужен, хватало самой пустыни.

Про какой бомбардировщик идет речь?

Такой же вопрос по поводу истребителя??

Ох уж эта "картонная броня" )) Еще сказали бы бумажная.  Нормальная броня в сравнении с однотипными танками. А насчет моторов и песка... с этим все столкнулись в Северной Африке и британцы со своими Крусейдерами А9, А10 и немцы с "тройками" и итальянцы с М13/40.... Итальянцы стали устанавливать фильтры, а танки М14/41 уже все шли в "тропическом" исполнении.

Share this post


Link to post
Share on other sites
2 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Какого отряда и где?

Насчет стойкости - тут есть тема, где все прекрасно разложено. Какие соотношения в колониальных войнах являются благоприятными, какие - нет.

А разведка? Ну, например, де Христофори пренебрег сведениями о том, что рядом - большое войско раса Алулу. И пошел "укреплять гарнизон". На что надеялся? Что проскочит?

Итальянцы показали очень слабые результаты, имея против себя ограниченные контингенты не самой сильной из Центральных держав - это факт.

Что были хорошие, достойно сражавшиеся подразделения - тоже факт. Но не они решали участь 7 из 12 сражений на Изонцо, а, скорее, затыкали собой дыры.

 

Уничтожение отряда Хикса при Эль-Обейде в 1881 году. Сюда же напрашиваются войны с зулусами и неудачи англичан.

Много позже Баратьери в своих мемуарах признался, что определенную ставку он делал на раскол в лагере Менелика, считая, что дадут себя знать старые распри. «Никто не считал возможным, а для тех, кто знает Абиссинию, это до сих пор ос­тается загадкой,— пишет он,— что такое огромное сосредоточе­ние людей из различных отрядов, при наличии столь разноре­чивых феодальных настроений сможет сохранять единство» [91, с. 320]. Со своей стороны, эфиопы всячески старались дезин­формировать противника, поставляя ему самые различные слу­хи. То лазутчики сообщали о болезни Менелика, то утверждали, что часть эфиопской армии, в частности годжамцы во главе с ныгусом Тэкле Хайманотом, взбунтовалась и отправилась до­мой (подробнее см. [246, с. 212]). Все это создавало у италь­янского командования впечатление, что противник ослаблен и в случае внезапной атаки можно рассчитывать на успех.

25 февраля генерал Баратьери получил от премьер-министра Италии Криспи телеграмму, в которой содержалось требование перейти к решительным действиям. «Это не война, а военная чахотка, — говорилось в телеграмме, — мелкие столкновения, в которых нам противостоят незначительные отряды противника... Мы готовы на любые жертвы, чтобы спасти честь армии и пре­стиж монархии» (цит. по [88, с. 192—193]).

Итальянское наступление было единственной реальной помощью русским войскам, которая выявилась в снятии с русского фронта первоначально 2, а потом в течение всего летнего периода кампании ещё 8 — 10 австрийских дивизий.[12]  Это слова А.М. Зайончковского.

А вообще в тех горных условиях вряд ли другие армии показали бы лучшие результаты в наступлении.

Share this post


Link to post
Share on other sites
3 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Странно, что амхарские феодалы этого не заметили.

Например, Абэбэ Арегай (один из крупнейших руководителей партизанского движения в Эфиопии) как воевал - так и воевал.

К 1939 г. снова началось разрастание движения и к началу 1941 г. Годжам почти не контролировался итальянцами. Поэтому именно в Годжам прибыл в январе 1941 г. ныгус нэгэст.

Результат какой? Через 20 лет они получили неосвоенную страну, но уже через 4 года (1935) вляпались в новую?

Что-то явно не так в консерватории!

Я и говорю - специально тупую пулю оставили. Чтобы как-то компенсировать то, что калибр слабоват.

Заметили и очень даже, в 1938 г. объединенные отряды восставших в Годжаме были разбиты и рассеяны в результате нескольких операции итальянских войск. Только с вступлением англичан партизанские группы вновь стали организовываться в крупные отряды.

Share this post


Link to post
Share on other sites
3 часа назад, Чжан Гэда сказал:

Т.е. вы все же видите, что к четверке ГАФч добавить можно с очень большими оговорками только "и"?

Да, вижу именно так!

Share this post


Link to post
Share on other sites
26 минуты назад, Darkfisher сказал:

Да, у румын три аса набили здорово, а вот остальные на таком же уровне.

Учитывая уровень Румынии...

1 час назад, Kordhard сказал:

Или начать наступление, и закончить его... в 300км ПОЗАДИ позиций начала наступления - это очень по-итальянски.

Ну, все бывает, однако повторюсь - эфиопская кампания 1935-1936 и ряд действий в Восточной Африке 1940 и Испании 1937-1939 - очень неплохи. Но на этом успехи резко тормозятся.

Потом начинается что-то похожее на цирк ужасов.

1 час назад, Kordhard сказал:

Создать станковый (!!!) пулемёт с кассетными питанием на 20 патронов - это эпик вин!

ЕМНИП, еще одна страна Оси имела с кассетным питанием на 25 патронов. Япония.

1 час назад, Kordhard сказал:

Единственное, что надо отметить по нашей пехоте. Всё-таки высокая насыщенность войск самозарядными винтовками, характерная для лета 1941 года, после разгрома войск по центральному направлению по сути закончилась. Дальше уже перешли на трио: мосинка-ДП-ППШ.

Естественно, но при этом доля ППШ постоянно росла и быстро заменила утраченные СВТ и АВС.

1 час назад, Kordhard сказал:

Ну и пуля итальянской винтовки была достаточно эффективна, не смотря на малый калибр. На дистанциях действительного огня особой разницы по поражающим свойствам не было.

Только для этого использовали патрон старого типа. Что у нас сняли с вооружения после РЯВ.

44 минуты назад, Darkfisher сказал:

А откатиться за две недели от Белостока до Днепра это по-каковски? ))

Эммм, итальянцы хоть раз под такой замес попадали?

45 минуты назад, Darkfisher сказал:

но в боевых условиях снижалась до 80

У остальных повышалась?

32 минуты назад, Darkfisher сказал:

Вообще-то в германской армии точно такой же был паритет к июню 1941 г., т.е. МП 38/40 являлся штатным оружием командира пехотного отделения, остальные шутце был вооружены карабинами.

Как-то странно наши отмечали огромное превосходство немцев в автоматическом оружии летом 1941 - летом 1942 гг.? Наверное, казалось? 

33 минуты назад, Darkfisher сказал:

Даже летом 1943 г. не смогли еще толком насытить автоматикой фронтовые части.

Ну да, аж по роте автоматчиков дополнительно ввели в сп в 1942 г. (при этом штатные пистолет-пулеметы не убрали), а в гвардейских сп - аж по 2 роты...

5 минут назад, Darkfisher сказал:

Уничтожение отряда Хикса при Эль-Обейде в 1881 году.

А когда египтяне превратились в англичан?

6 минут назад, Darkfisher сказал:

Сюда же напрашиваются войны с зулусами и неудачи англичан.

Это Изандлвана? Единственный случай, при 10-кратном превосходстве зулусов. Кстати, повторить такое зулусы не смогли. И популярность Кечвайо резко упала, т.к. потери были огромны.

Скажем, рядом был Рорке Дрифт, где рота англичан прекрасно отбилась, нанеся зулусам гигантские потери. 

Англичане, кстати, в XIX в. прославились именно тем, что больших и ярких побед имели немного, но и катастрофических поражений довольно успешно избегали. При этом выполняли поставленную цель.

8 минут назад, Darkfisher сказал:

Много позже Баратьери в своих мемуарах признался, что определенную ставку он делал на раскол в лагере Менелика, считая, что дадут себя знать старые распри.

Вернее, тешил себя надеждой - несколько ранее "перебежчики" из эфиопского стана покинули его и стали резать передовые посты итальянцев. Это его ослепление мнимым положением дел отмечали все без исключения исследователи.

 

9 минут назад, Darkfisher сказал:

25 февраля генерал Баратьери получил от премьер-министра Италии Криспи телеграмму, в которой содержалось требование перейти к решительным действиям. «Это не война, а военная чахотка, — говорилось в телеграмме, — мелкие столкновения, в которых нам противостоят незначительные отряды противника... Мы готовы на любые жертвы, чтобы спасти честь армии и пре­стиж монархии» (цит. по [88, с. 192—193]).

Приказ-то где?

9 минут назад, Darkfisher сказал:

А вообще в тех горных условиях вряд ли другие армии показали бы лучшие результаты в наступлении.

Австрийцы-то показали. Как-никак, большую часть эпопеи на Изонцо выиграли они. Что-называется, "спустились с гор" - вот фото Удине, характерное:

g.jpg.188dcce63f78a39d5d6183f13bbc9d68.j

Напоминаю - Удине является столицей Фриулии. Плоское, аки доска, место. Горы не причем (это уже к Сен-Даниэлю какие-то горки начинаются).

Только что, Darkfisher сказал:

Заметили и очень даже, в 1938 г. объединенные отряды восставших в Годжаме были разбиты и рассеяны в результате нескольких операции итальянских войск.

А в 1939 г. Годжам контролируется партизанами снова.

В конце 1938-1939 г. был небольшой спад движения. Но д'Аоста поспешил в Рим отрапортоваться о победах - Чиано Галеаццо цинично отметил в дневнике, что в эти победы верит только сам д'Аоста...

Только что, Darkfisher сказал:

Только с вступлением англичан партизанские группы вновь стали организовываться в крупные отряды.

К наступлению англичан итальянцы Годжам не контролировали. Наступление началось в январе 1940 г., к этому времени не только Годжам, но и другие "старые христианские провинции" (Бегемдыр, Шоа и т.п.) уже имели огромное пространство, свободное от итальянцев.

К началу 1941 г. сложилась классическая ситуация - итальянцы держат города, села контролируют эфиопы разных народностей.

Только что, Darkfisher сказал:

Да, вижу именно так!

Ну, т.е. почетное место во главе евроголоты Италия все же держит? ;)

Т.е. Италия уверенно идет позади Германии, Франции, Англии и Чехословакии, но впереди Польши, Румынии, Болгарии и прочих кукурузных армий? ;)

А ведь есть еще СССР, который еще недавно с сохой ходил, а на 1941 г. по основным ТТХ своего вооружения крыл Италию как бык овцу...

 

Share this post


Link to post
Share on other sites
14 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Как-то странно наши отмечали огромное превосходство немцев в автоматическом оружии летом 1941 - летом 1942 гг.? Наверное, казалось?

В общем - да. "У противника всегда оружие более автоматическое". Англичане тоже про орды японских автоматчиков в 1942-м рассказывали. Немцы и не пытались заменить винтовку на ПП. Сначала возня с автоматическими винтовками (как и СССР, как США), под конец войны широко пошли "штурмгеверы". 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Kordhard, было бы очень интересно выслушать обстоятельства всех поименованных тобой "особенностей" итальянской боевой практики и полета конструкторской мысли.

Ты же знаешь, я люблю критический взгляд на вещи ;)

Darkfisher, у нас есть темы про 1 и 2 итало-эфиопские войны:

http://istorja.ru/forums/topic/2217-pervaya-italo-efiopskaya-voyna-1895-1896/

http://istorja.ru/forums/topic/2209-vtoraya-italo-efiopskaya-voyna-1935-1941-gg/ 

О Судане и других колониальных столкновениях в Африке:

Прошу соответствующие вопросы переносить для обсуждения туда.

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites
Только что, hoplit сказал:

В общем - да.

В том-то и дело, что нет. Впереди шли части, гораздо более насыщенные машинен-пистолями, чем те, что занимали тыловые позиции и охраняли коммуникации. А в среднем по больнице - да, маловато может показаться.

STG-44 - это уже очень круто, т.к. пошел промежуточный патрон с вытекающими последствиями. Наши, как известно, только в АК-47 это реализовали (автоматы Федорова не будем рассматривать - он хоть и проектировал специальный патрон для них изначально, да был вынужден под японский винтовочный адаптировать конструкцию).

 

Share this post


Link to post
Share on other sites
5 минут назад, Чжан Гэда сказал:

В том-то и дело, что нет. Впереди шли части, гораздо более насыщенные машинен-пистолями

Оргштат таких "более насыщенных частей" найдёте? Или немецкий документ о создании временной группы автоматчиков? 

7 минут назад, Чжан Гэда сказал:

STG-44 - это уже очень круто

А до этого - база в виде 98k и, в гомеопатических дозах, ПП, АВ и первые образцы под промежуточный патрон, типа StG-43. 

Не привечали немцы ПП, при том, что стоили они меньше обычных винтовок...

Share this post


Link to post
Share on other sites
53 минуты назад, Чжан Гэда сказал:

Учитывая уровень Румынии...

Эммм, итальянцы хоть раз под такой замес попадали?

У остальных повышалась?

Как-то странно наши отмечали огромное превосходство немцев в автоматическом оружии летом 1941 - летом 1942 гг.? Наверное, казалось? 

Ну да, аж по роте автоматчиков дополнительно ввели в сп в 1942 г. (при этом штатные пистолет-пулеметы не убрали), а в гвардейских сп - аж по 2 роты...

 

Вот как раз авиация у румын была очень даже ничего, да и мессеры тут кстати оказались, на них родимых летали самые результативные асы.

Учитывая соотношение сил и техники в июне 1941 г., Красная Армия не выглядела мальчиком для битья, а как раз наоборот. А в реальности - катастрофа!!!

Ну редко у какого пулемета падала до такой степени. Ствол у ДП был слишком тонкостенный, да и замена его была очень уж трудоемкой операцией.

У страха как говорится глазки.... а если серьезно, грамотная и самое важное на практике чрезвычайно успешная система управления подразделениями в бою. Эффективная организация огневого воздействия на противника оказывало такое воздействие, отсюда такие байки про фрицев, шедших в полный рост и строчащих во все стороны из автоматов. Помню как разговаривал с дядькой, он воевал в партизанском отряде им. Чкалова в Налибокской пуще в 1942-44 гг. (это у нас в Беларуси). Так его слова, когда натыкались на засаду... сразу все сперва старались определить и не отвечали, если палили во все стороны без разбору - самахова (самооборона по белоруски), если опять-таки стреляли хрен знает куда, но чувствовалось что хотя бы стрелять умеют - полиция скорей всего из местных, а если пулеметик стелет так что головы не поднять, да еще снайпер работает... немцы 100%.

Да, приняли решение, на бумаге... а реально только через год к этому пришли. В Сталинграде только более-менее удалось подбросить пп.

Edited by Darkfisher
правка

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now

  • Similar Content

    • Витин М. Г. Манолис Глезос
      By Saygo
      Витин М. Г. Манолис Глезос // Вопросы истории. - 1967. - № 9. - С. 141-154.
      "Вся моя жизнь отдана служению родине. Горе народа - это мое горе. Я слышу биение его сердца".
      Манолис Глезос
      В майскую ночь 1941 г., в первые недели немецкой оккупации Греции, в Афинах случилось чрезвычайное происшествие. Поднятый оккупантами над Акрополем флаг фашистской Германии был сорван и бесследно исчез. Виновники по приказу Гитлера заочно были приговорены к смерти. Военные власти искали их повсюду, но найти не смогли.
      Только несколько лет спустя, уже после освобождения Греции от немецкой оккупации, стало известно, что фашистский флаг на Акрополе сорвал девятнадцатилетний патриот Манолис Глезос со своим товарищем. С тех пор имя Глезоса стало известно во всем мире. Его в народе назвали рыцарем Акрополя. Но подвиг на Акрополе был всего лишь началом той борьбы за свободу и независимость своей родины, за которую военные суды греческой реакции выносили Манолису Глезосу смертные приговоры. И тогда греческий народ, мировая и советская общественность единодушно поднимались на защиту Манолиса. Усилиями многих миллионов людей доброй воли удавалось вырывать его из рук палачей, спасать от смерти и освобождать из тюремных застенков. Жизнь Манолиса Глезоса - это подвиг во имя свободы и счастья греческого народа.

      В Эгейском море, омывающем берега Греции, есть группа Цикладских островов. Эти живописные острова - живые свидетели истории. На каждом из них находятся остатки древних греческих городов или храмов. С островами Эгейского моря связана мифология древней Эллады. По преданию, на них жили и совершали свои подвиги многие мифологические герои. Одним из самых больших Цикладских островов является Наксос. На нем, на склоне высокой горы, расположено селение Апирантос. Здесь в семье Николаоса и Андромахи Глезос 26 августа 1922 г. родился мальчик, названный Манолисом, На острове Наксос прошло все его детство. Впечатлительный, задумчивый черноголовый мальчик с большими серо-голубыми глазами пытливо изучал свои родные места. Он любил этот остров с глубокими пещерами, с зелеными долинами виноградников, окруженный бескрайними морскими далями. Жители Наксоса обитают в небольших домиках, сверкающих белизной. Но Манолис с детства видел, сколько людского горя скрывается за этими белыми стенами. Тяжела работа на наждачных рудниках невдалеке от селения Апирантос. Высокая гора, скрывающая залежи наждака, прорезана глубокими галереями. Не раз Манолис сам проходил с фонарем далеко в глубь горы, чтобы увидеть, как добывают наждак. Твердые, как металл, черные камни наждака приходится взрывать. Он видел, что вечером, когда заканчивается работа, из горы выходят изможденные и обессиленные рабочие. Там они оставляют частицу своей жизни. А кругом нужда. Ее испытывали и те жители острова, которые работали на виноградниках и занимались рыболовством.
      Во многих домах слышался плач детей, так как не было хлеба, чтобы их накормить. Впоследствии Манолис Глезос в письме к московским школьникам писал, что первую социальную грамоту он постиг в родном селении. "Детский голодный плач впервые поставил передо мной социальный вопрос. Он заставил меня задуматься о жизни и справедливости, он стал путеводителем всей моей жизни. Этот детский крик сделал из меня борца за счастье моего народа. Этот душераздирающий детский плач придавал мне силы. Он помог мне выдержать долгие годы, проведенные в тюрьмах, и прямо смотреть в глаза смерти - ведь меня трижды приговаривали к смертной казни"1.
      Отец Манолиса был моряком. Нередко уходившие в море катера бывали, застигнуты внезапным штормом, и тогда можно было ждать беды, В такие дни маленький Манолис с матерью выходили на берег моря и вместе с другими жителями деревни под дождем и ветром со страхом ждали возвращения своих близких.
      Манолис рано пошел учиться. Учительницей в местной школе была его мать. Она пользовалась в селении большим уважением. Манолис обожал свою мать. Она не только учила детей читать и писать, но прививала им любовь к родине, к своему народу. Манолис вспоминал, как с одухотворенным лицам мать рассказывала им, школьникам, о культуре Древней Греции, о героическом прошлом греческого народа, о тяжелых веках турецкого рабства, о борьбе народа за свободу и независимость.
      Власти не особенно заботились о просвещении жителей острова. Школа, в которой было всего две классные комнаты, редко ремонтировалась и в зимние месяцы подолгу оставалась без топлива. Она стояла на самом краю селения, на горе, обдуваемая со всех сторон ветрами. Дети сильно страдали от холода и во время перемен старались хоть немного согреться: спрятав руки под мышки, они ритмично толкали друг друга, напевая песенку.
      Когда Манолис учился еще в начальной школе, семью постигло большое горе: умер отец. Жить на небольшое жалованье матери стало трудней. Через несколько лет мать Манолиса вышла замуж за приехавшего в школу учителя Димитрокалиса. Этот сухой человек не вызывал больших симпатий у Манолиса и его младшего брата Никоса. Однако отчим относился к ним хорошо и считал, что дети должны продолжать образование. На имевшиеся у него небольшие сбережения Манолиса и Никоса отправили в Афины, где они поступили в гимназию. Манолису было тогда тринадцать лет. Мать Манолиса ждала ребенка и с переездом в Афины задержалась. Она приехала туда уже с дочерью Василики, сводной сестрой Манолиса. В Афинах семья Манолиса поселилась в рабочем квартале Метаксургион. Узкие, грязные, пыльные улицы этого квартала с небольшими серыми домами были резкой противоположностью широким просторам острова Наксос. В этом рабочем квартале, где Манолис прожил многие годы, он узнал трудную жизнь рабочих. Манолис понял, что организованность рабочих, их борьба за свои политические и экономические права делает их жизнь не такой горькой, как жизнь тружеников греческих островов.
      Самым большим удовольствием для Манолиса в Афинах было посещение Акрополя, куда он ходил по воскресеньям, когда за вход не надо было платить. Все здесь поражало юношу с острова Наксос: величие храма Парфенона с его массивными мраморными колоннами, изящные линии храма Эрехтейона с кариатидами, простота небольшого храма богини Ники. На Акрополе не было такого уголка, который не осмотрел бы Манолис. Пытливость и любознательность помогли ему узнать о пещере Агравлос в северо- западной части подножия Акрополя, из которой" старый, забытый ход вел на Акрополь.
      В Афинах Манолис стал свидетелем падения молодой республики, которой исполнилось только десять лет. Наступил 1935 год. Пришедшие к власти реакционные круги делали все, чтобы восстановить монархию. С этой целью был организован плебисцит, результаты которого грубо фальсифицировались, и изгнанный ранее король Георг II с почетом возвратился в Афины. В начале 1936 г. проводились парламентские выборы, в ходе которых республиканцы получили большинство мест в парламенте. Коммунистическая партия призывала политические партии к объединению, чтобы отразить угрозу фашизма, но либералы остались глухи к этим призывам. Реакция перешла в наступление. Премьер-министром король назначил генерала Метаксаса, известного своей приверженностью фашизму. Прошло несколько недель, и против рабочих стало применяться оружие. В мае 1936 г. в Салониках была расстреляна мирная демонстрация рабочих-табачников, требовавших увеличения заработной платы. В знак протеста по всей стране прошла волна забастовок. Это напугало короля и правящую верхушку. Получивший от короля разрешение на свободу действий генерал Метаксас под предлогом "коммунистической опасности" 4 августа 1936 г. совершил переворот и установил фашистскую диктатуру. В стране было введено осадное положение. По улицам Афин патрулировали танки, город заполнили войска. Конституция была отменена, парламент распущен, политические партии и демократические организации запрещены, компартия объявлена вне закона. Генерал Метаксас упразднил профсоюзы, отменил рабочее законодательство, запретил забастовки. Все прогрессивные газеты были закрыты, и установлена строгая цензура. Во время переворота полиция арестовала несколько сот коммунистов и заключила их в тюрьмы. Тысячи арестованных демократов были сосланы на безводные острова. Была проведена чистка государственного аппарата и органов народного просвещения. Старые учебники истории и литературы заменялись новыми. Манолис видел, какие страшные изменения внесла в жизнь диктатура Метаксаса. В гимназии пришлось учить историю по учебникам, из которых было вычеркнуто всякое упоминание о демократии. Из библиотеки гимназии были изъяты многие книги греческих философов и историков. Не обошли фашистские цензоры и произведений великого трагика древности Софокла (они подвергались тщательному пересмотру); трагедия "Антигона" подлежала изъятию, так как в ней многое было признано революционным. Трудно жилось в то время семье Манолиса. Мать Манолиса с маленьким ребенком на руках не могла найти работу. Сбережения отчима быстро таяли; за учение в гимназии Манолиса и Никоса надо было платить. Для того, чтобы продолжать образование, Манолис с братом вынуждены были пойти на работу. Целыми вечерами они мыли посуду в большой аптеке на площади Омония, самой оживленной площади Афин, или разносили лекарства заказчикам. Однако гимназия давала лишь общее образование, а Манолису нужно было специальное образование, чтобы получить профессию. Его привлекали экономические науки. Он оставляет гимназию и поступает в коммерческую школу.
      Обстановка в стране между тем продолжала обостряться. Правительство Метаксаса кричало о "коммунистической опасности", преследовало демократов, проводило фашизацию страны. В то же время оно ничего не предпринимало для предотвращения действительной угрозы, нависшей над Грецией. 28 октября 1940 г. фашистская Италия напала на Грецию. Правительство Метаксаса не верило в победу над агрессором и считало, что будет сделано лишь несколько выстрелов "во имя спасения чести греческого оружия". Но греческий народ решил иначе. Он сказал "нет" итальянскому фашизму. В это тяжелое для страны время коммунисты показали свою преданность родине. Они с энтузиазмом шли на фронт и героически сражались против фашистских захватчиков. Общий патриотический подъем захватил и Манолиса. Вместе с братом Никосом они явились на призывной пункт и заявили о своем желании поступить в армию добровольцами. Они просили, чтобы их поскорей отправили на фронт. На призывном пункте чиновники насмешливо посмотрели на не достигшего еще призывного возраста Манолиса и совсем юного Никоса и посоветовали им идти домой. "Не беспокойтесь, - сказали они, - когда понадобитесь, мы сами вас позовем".
      Итальянские войска в Албании терпели от греческой армии одно поражение за другим и оказались в критическом положении. Но тут гитлеровцы пришли на помощь своему союзнику. 6 апреля 1941 г. фашистская Германия напала на Грецию. Греческая армия оказала гитлеровским войскам упорное сопротивление на Македонском фронте. Там еще шли бои, а военное министерство уже дало приказ о безоговорочной капитуляции. Англичане, взявшие обязательство защищать Грецию, отвели свои немногочисленные войска на остров Крит, куда бежал и король со своим правительством. Вскоре король и правительство выехали в Египет. В 8 часов утра 27 апреля передовые моторизованные немецкие части вступили в Афины, а через полчаса на древнем Акрополе рядом с греческим был вывешен немецкий военный флаг. Это было огромное полотнище длиной в 6 и шириной в 4 метра, со свастикой посредине. Такой флаг уже висел над Варшавой и Парижем, а теперь он был поднят над Афинами как символ порабощения греческого народа. Захватив Грецию, гитлеровцы приступили к установлению там "нового порядка". Начался систематический грабеж страны. Из Греции вывозилось все, что в какой-то степени представляло ценность для немцев: продовольствие, промышленное сырье, скот, подвижной состав, культурные ценности. В стране наступил голод.
      Семья Манолиса разделяла судьбу греческих тружеников. Манолис с братом, подобно многим афинским подросткам, вынуждены были как-то добывать себе пропитание. Они пытались продавать на улицах сигареты, засахаренный миндаль, но все кончалось неудачей, и они жили впроголодь. Но Манолиса мучил не только голод. Он ненавидел оккупантов, бесцеремонно хозяйничавших в стране. Ему ненавистен был фашистский флаг, заслонявший голубое небо над Акрополем. Манолиса возмущали убеждения отчима, который говорил: "Сильны немцы. Всю Западную Европу они захватили. А что мы можем сейчас сделать? Смириться нам надо и ждать". Бурю протеста вызывали эти слова у Манолиса. "Смириться, ждать помощи от союзников? Нет, что-то не то", - думал Манолис.
      Был у него товарищ Апостолос Сантос, с которым его связывала старая школьная дружба. Учился Сантос в школе правоведения, а жил в том же районе, что и Глезос. Друзья часто встречались и подолгу бродили по городу. Подходили они и к Акрополю, над которым висел фашистский флаг. Они видели, как немецкая солдатня вечером шла в древний театр Ироду Аттику, расположенный у подножия Акрополя. Еще недавно Манолис слышал со сцены этого театра слова великих трагиков древности, а теперь оттуда доносились визгливые напевы шансонеток, развлекавших захватчиков. На улицах Афин они видели солдат, вернувшихся с албанского фронта. Многие были оборванные, голодные. По обочинам тротуаров инвалиды катили свои коляски. Сотни беженцев из провинции, лишенные крова, просили милостыню. Афины жили тревожной жизнью. В столице был введен комендантский час. После 23 часов хождение по улицам было запрещено. Город патрулировался немецкими солдатами и греческими полицейскими.
      Во время этих прогулок по городу Манолису и Апостолосу пришла мысль проникнуть на Акрополь и сорвать фашистский флаг. Друзья хорошо знали Акрополь, неприступный с трех сторон. По его отвесным стенам никому наверх не подняться. Единственный путь был со стороны Пропилеев. По нему в обычное время посетители поднимались на Акрополь. Но сейчас эта дорога была закрыта, а обочины ее заминированы. Возле Пропилеев была поставлена немецкая охрана, а невдалеке от Парфенона установлены замаскированные зенитки. Никто из греков под угрозой расстрела не мог подняться на Акрополь. Немногим известно, что Глезос и Сантос поднимались на Акрополь дважды. Манолис однажды рассказывал нам, что первый раз он с другом поднялся туда вечером 9 мая2. Но тогда они увидели на Акрополе палатки и бродивших между ними немецких солдат. О том, чтобы добраться до фашистского флага, нечего было и думать. Прошло немного времени. 30 мая немецкие войска захватили Крит. Вся территория Греции теперь была оккупирована. "Крит - капут. Греция - капут". Немецкое командование рапортовало Гитлеру в Берлин о своей победе. Но именно в этот вечер Манолис и Апостолос решили повторить свою попытку проникнуть на Акрополь и сорвать фашистский флаг. Уходя из дома, Манолис подошел к матери и, целуя ее, сказал: "Мама, я принесу тебе сегодня подарок". Мать молча обняла и крепко поцеловала сына.
      Как и в первый раз, друзья решили проникнуть на Акрополь по подземному ходу, ведущему из пещеры Агравлос. На Афины стали спускаться сумерки, когда молодые патриоты подошли к пещере, находящейся на северо-западной стороне Акрополя, возле небольшой сосновой рощи, О существовании пещеры немцы не знали, и она не охранялась. В пещере было два внутренних хода. Один вел глубоко в подземелье к храму Агравлос, другой - наверх, в Акрополь. Манолис сказал другу, что в древние времена в храме Агравлос воины, принимавшие впервые оружие, давали клятву верности родине. Друзья мысленно повторили клятву древних воинов. Подъем наверх по полуразрушенной лестнице был очень труден. Земля под ногами осыпалась. Многих ступенек не хватало, и иногда приходилось висеть на руках над глубоким колодцем. Поднявшись на Акрополь, друзья осмотрелись. Немецкая охрана находилась у входа возле Пропилеев, откуда слышались солдатские голоса и женский смех. Вблизи никого не было. Взошла луна, освещая мраморные храмы на Акрополе и разбросанные повсюду огромные кольца древних колонн. С большой предосторожностью молодые патриоты приблизились к тому месту, где висели слегка колеблемые ветром греческий и немецкий флаги. Флагшток немецкого флага, держащегося на проволоке, был очень высоким. Сорвать с него огромное полотнище со свастикой было трудно. Пришлось поочередно подниматься на флагшток, раскачивать его. Только после больших усилий Манолису и Апостолосу удалось сорвать фашистский флаг, который упал, накрыв их обоих. Освободившись от флага, друзья обнялись, потом, взявшись за руки, начали топтать ненавистный символ фашизма. Они разорвали флаг на несколько кусков и сбросили их на дно колодца подземного хода. Себе они оставили по небольшому куску центральной части флага со свастикой.
      Спуск с Акрополя был труден, но друзей воодушевляло чувство исполненного долга. Наконец, счастливые, они спустились вниз и быстро пошли домой по дороге, проходившей недалеко от центра. На улице Ирму их остановил полицейский-грек. С подозрением он оглядел их грязные пиджаки и вымазанные в земле руки, посмотрел на часы. Было 0 часов 10 минут. Начался день 34 мая. Сантос объяснил, что они с товарищем были на карнавале, но, торопясь поскорей домой, лезли через рвы и овраги. Полицейский отпустил их, посоветовав не попадаться никому на глаза. Дома Манолиса с беспокойством ожидала мать. Увидев испачканного в земле сына, она бросилась к нему. Манолис молча расстегнул пиджак, и мать увидела небольшой кусок разорванного немецкого флага. Она поняла все. "На, мама, спрячь эту тряпку. До победы". Утром Манолис с матерью поднялись на крышу дома. Над Акрополем не была фашистского флага, там развевался только греческий национальный флаг. Манолис взглянул на мать. Его светлые глаза были полны любовью. Он обнял ее и тут при ярком свете утра заметил, что голова матери стала белой. За эту ночь в тревоге за сына она совсем поседела.
      Утром 31 мая по всем радиостанциям Греции передавалось экстренное сообщение немецкого военного командования. "В ночь с 30 на 31 мая, - говорилось в нем, - на Акрополе неизвестными лицами был сорван немецкий военный флаг. Производится тщательное расследование. Виновные в этом преступлении и их сообщники подлежат смертной казни"3. По приказу Гитлера солдаты воинской части, охранявшей Акрополь, были расстреляны, а офицеры отправлены на фронт. Виновные в срыве немецкого флага не были найдены. Манолис Глезос и Апостолос Сантос дали друг другу обещание никому не говорить о событиях майской ночи на Акрополе. И они держали свое слово. Пока Греция была оккупирована немцами, имена героев Акрополя оставались неизвестными.
      О подвиге юных патриотов на Акрополе написано много. Однако в этих описаниях есть неточность. Даже в Греции многие считают, что друзья поднялись на Акрополь по стене. Когда впоследствии у Манолиса спрашивали, как ему удалось взобраться по неприступной, отвесной стене, он, застенчиво улыбаясь, отвечал: "Я не муха", - но не касался подробностей. Герой Акрополя не любит рассказывать о своем подвиге, который он считает обычным поступком патриота. "Тем, что мы сорвали фашистский флаг и уничтожили его, - говорил Манолис, - мы лишь выразили желание греческого народа, чтобы немецкие оккупанты были изгнаны с родной земли. Если бы это не сделали мы, фашистский флаг сорвали бы другие"4. Подвиг на Акрополе вызвал глубокий отклик в Греции. Он звал народ к борьбе, к сопротивлению захватчикам; он вселял надежду на победу над фашизмом у порабощенных фашистской Германией народов Европы.
      Великая освободительная война Советского Союза против фашистских агрессоров вдохновляла греческих патриотов, Манолис стремится к активной деятельности. Вместе с одним товарищем он решил бежать из Греции в какую-нибудь из стран антигитлеровской коалиции. В порт Пирей, граничащий с Афинами, в те годы продолжали заходить нейтральные торговые суда. И вот на один из таких пароходов, готовящихся к отплытию, пробирается с одним из своих товарищей Манолис. Им удалось укрыться в трюме, и они с нетерпением ждали отплытия. Но на судне оказались какие-то неполадки в машинном отделении, и его выход задержался. Так прошел день, потом второй. Беглецы испытывали муки голода и жажды. Выбраться из трюма они не могли, так как он был наглухо закрыт. Оккупационные власти обычно делали поверхностный осмотр судна перед его отплытием, и содержание трюмов не проверялось. Но на этот раз осмотр проводился тщательно. Таможенники и полиция спустились в трюм, и Манолис с товарищем были обнаружены. Полицейские высадили их на берег и с кандалами на руках отправили в военную комендатуру. Там Манолиса подвергли длительному допросу и зверски избили. Манолис молчал. Его перевели в тюрьму, где допросы и избиения повторялись много раз. От зверских побоев у Манолиса началось кровохарканье, заболели легкие. Тяжело больного юношу перевезли в тюремную больницу "Сотирия" в пригороде Афин. Болезнь развивалась. Временами Манолис терял сознание. Ему казалось, что все кончено и сама его жизнь теряет смысл.
      Тем временем в стране продолжало развиваться движение Сопротивления: компартия призывала все политические партии, все патриотические силы объединиться в единый патриотический фронт. По ее инициативе 27 сентября 1941 г. создается Национально- освободительный фронт (ЭАМ). "Все греки сейчас хорошо понимают, что нет жизни без свободы. Нас убедили в этом голод, живые скелеты на улицах, иссохшие тела и голодные глаза детей. Теперь нам нужно понять, что свобода не даруется. Она завоевывается в борьбе. Дарованная свобода - это прикрытое рабство. Только народ, который борется за изгнание иноземных захватчиков, может добиться свободы"5. Вскоре под руководством ЭАМ создается Народно-освободительная армия Греции (ЭЛАС). Она начинает вооруженную борьбу против фашистских захватчиков.
      Весть о создании ЭАМ, о его патриотических действиях распространялась всюду. Она проникала даже сквозь тюремные стены. Впоследствии Манолис рассказывал друзьям, что известие о создании ЭАМ было для него животворящей силой. Он почувствовал, как все кругом меняется, что жизнь приобретает смысл. И тогда у него возникло твердое решение выздороветь и бежать из тюрьмы, бежать, чтобы бороться за свободу народа. Через несколько месяцев Манолис с помощью товарищей совершает побег из тюремной больницы. Еще не оправившись полностью от болезни, он начинает работать в юношеской патриотической организации. Руководители этой нелегальной организации оценили журналистские способности Манолиса. Ему поручается работа в нелегальной печати. Он пишет статьи, обращения, лозунги. В нелегальную деятельность он вовлекает своего брата Никоса. Все шире развертывается в стране патриотическое движение. 23 февраля 1943 г. была создана Объединенная всегреческая организация молодежи (ЭПОН), в короткий срок превратившаяся в массовую организацию. Элониты с воодушевлением участвовали в движении Сопротивления, мужественно сражались в рядах ЭЛАС.
      После создания ЭПОН Манолис активно работает в ее рядах. Расширяется и его деятельность в нелегальной печати. Он участвует в организации подпольных типографий, достает бумагу для нелегальных изданий, создает группу по распространению подпольной печати. Эта работа требовала не только хороших организаторских способностей, но и большой выносливости. И Манолис часто работал сверх сил, не считаясь со своим подорванным здоровьем. А когда его спрашивали о здоровье, Манолис со своей застенчивой улыбкой говорил, что он чувствует себя хорошо. Подпольной кличкой Манолиса была "Нолис". Так называла его в детстве мать. Среди участников афинского подполья Манолис Глезос пользовался уважением. В нем ценили его журналистский талант, его трудолюбие, искренность, сердечность, скромность и простоту. В это время он вступает в Коммунистическую партию Греции.
      В сентябре 1943 г. исполнилось два года со времени организации ЭАМ, армия которого вела победные бои с фашистскими захватчиками. И тогда Манолис вновь тайно поднялся на Акрополь, и оттуда засверкали три дорогих для каждого греческого патриота буквы - ЭАМ. Военные оккупационные власти вновь грозили виновникам смертью, но обнаружить их не могли. Глезосу обычно удавалось скрываться от преследователей, хотя выполняемые им задания были иногда весьма опасны. Все же в конце 1943 г. Манолис был арестован и заключен в тюрьму. К счастью, оккупационные власти не располагали сведениями о деятельности Манолиса. Вскоре с помощью товарищей ему удалось бежать из заключения.
      В начале 1944 г. семью Манолиса постигло тяжелое горе. Немцы арестовали Никоса Глезоса. Он учился в то время в педагогическом училище и участвовал в подпольной работе. Мать знала об этом.
      "Ты смотри, - говорила она Никосу, - если фашисты узнают, что ты писал лозунги на стенах домов, они тебя не пощадят". Но Никос подходил к ней и ласково говорил: "Мама, но ведь это ты научила меня любить свою родину".
      Однажды при блокировании немцами рабочего квартала Афин Никос был задержан. Предатель в маске указал на него, и Никос был отправлен в концлагерь Хайдари, находившийся на окраине Афин. Вскоре немцы начали массовые расстрелы узников этого концлагеря. 10 мая 1944 г. Никое был расстрелян вместе с другими патриотами на стрельбище в афинском квартале Кесарьяни. По дороге к месту расстрела Никос сбросил кепку, переданную потом матери. На подкладке было написано: "10.5.1944. Мама, любимая. Целую тебя, шлю привет. Сегодня меня расстреляют. Умираю за греческий народ. Глезос Никос"6. Манолис глубоко переживал гибель любимого брата.
      Многочисленные групповые казни патриотов, массовые аресты, уничтожение целых городов и селений не могли спасти немецких оккупантов от возмездия. Воодушевленная победами Советской Армии на Балканах, Народно-освободительная армия Греции освобождала один за другим греческие города. 4 ноября немцы окончательно были изгнаны из Греции. Эта победа не принесла, однако, свободы греческому народу, у которого оказался другой враг. 16 октября 1944 г. в Греции высадились английские войска, главной целью которых было подавление национально-освободительного движения, восстановление довоенных порядков, превращение Греции в английский военный плацдарм. Вскоре англичане повели себя как оккупанты. Английское командование отдало частям ЭЛАС приказ о их роспуске и разоружении, сохраняя в неприкосновенности реакционные греческие части, прибывшие вместе с англичанами. Приказ о роспуске ЭЛАС вызвал огромное возмущение греческого народа. В знак протеста 3 декабря на улицах Афин была проведена мощная мирная демонстрация, в которой участвовало свыше 500 тыс. человек, в том числе много женщин и детей. Полиция открыла по демонстрантам огонь, десятки людей были убиты и свыше 150 человек ранены. Против демократов были пущены в ход английские войска, самолеты, танки, пушки. Частей ЭЛАС в Афинах не было, поэтому сопротивление английским войскам, полиции и жандармерии оказали резервисты ЭЛАС и афинские добровольцы. В боях на улицах Афин участвовал и Манолис Глезос. 33 дня демократы оказывали сопротивление английским войскам, получившим от Черчилля приказ: "...патронов не жалеть и действовать в Афинах как в завоеванном городе". Только численное превосходство английских войск и преимущество в технике заставили сражавшихся демократов оставить Афины. После заключения 11 января 1945 г. перемирия военные действия прекратились. 12 февраля 1945 г. между руководителями национально- освободительной борьбы и представителями греческого правительства при гарантии англичан в Варкизе было подписано соглашение. Оно предусматривало отмену военного положения, амнистию жертв террора, освобождение заложников, установление в стране гражданских свобод: свободы слова, печати, собраний, профсоюзов. Правительство обещало распустить имеющиеся в стране вооруженные отряды и создать новую армию. Со своей стороны командование ЭЛАС должно было сдать оружие и распустить армию. Руководители народно-освободительной борьбы выполнили свои обязательства. ЭЛАС была демобилизована, а оружие сдано. В то же время греческое правительство грубо обмануло демократов. Под защитой английских экспедиционных войск в стране восстанавливались законы и порядки периода диктатуры Метаксаса. Все ставилось под контроль военных властей, полиции и жандармерии; гражданские свободы были отменены, демократов сажали в тюрьмы и ссылали на безводные острова.
      Особенным нападкам со стороны реакции подвергалась Коммунистическая партия Греции, возглавлявшая национально-освободительную борьбу греческого народа. Коммунистов обвиняли в бездействии и даже говорили, что немецкий флаг на Акрополе был сорван националистами. Тогда Глезосу и Сантосу, который тоже участвовал в Сопротивлении и был офицером ЭЛАС, пришлось нарушить обещание хранить тайну своего подвига. Манолис рассказал, как и кем был сорван фашистский флаг на Акрополе. Этот рассказ, опубликованный 25 марта 1945 г. одновременно в центральном органе греческой компартии "Ризоспастис" и в буржуазной газете "Элефтерия", вызвал восторженные отклики. Газета "Элефтерия" в статье "Достойные" писала тогда: "Только случайность, счастливое стечение обстоятельств привели к тому, что наша газета смогла назвать имена этих неслыханно скромных героев. Своими действиями они открыли период движения Сопротивления, благодаря которому мы теперь можем жить на свободной родине. С глубоким волнением сообщаем мы греческому народу их имена. Вечная слава двум героям". Социалистическая газета "Махи" на другой день так комментировала рассказ Глезоса о срыве фашистского флага. "Глезос - национальный герой. Придет время, когда историки приступят к написанию самых свежих страниц истории Греции, и тогда Глезос будет, упомянут там, где не найдется места ни для одного министра, ни для одного премьер-министра или других именитых лиц. Комментарий газеты "Ризоспастис" относительно подвига на Акрополе был кратким. "В тех условиях, - писала газета, - это было безумством. Но если люди не были бы способны на такие безумства, не стоило бы и жить". С этого времени имя Манолиса Глезоса стало известно во всем мире.
      Еще во время народно-освободительной борьбы против фашистских захватчиков Манолис встретил в Афинах девушку Тасию с острова Миконос. Она была работницей и участвовала в движении Сопротивления. В ней он нашел и друга и жену. После разгрома гитлеровской Германии Манолис с весны 1945 г. вновь начинает работать в печати. Он становится одним из редакторов газеты "Ризоспастис". На страницах демократической печати Манолис неоднократно выступает в защиту свободы и демократии, против намерений англо-американцев превратить Грецию в свою военную базу на Балканах. Газета "Ризоспастис" писала о свирепствовавшем в стране белом терроре. К середине 1946 г. около 100 тыс. демократов были арестованы и находились в тюрьмах или концлагерях, свыше 30 тыс. подверглись пыткам, около 1500 человек были убиты и более 7 тыс. демократов ранены. Реакционное правительство при поддержке англичан вело подготовку к реставрации монархии. 1 сентября 1946 г. был проведен фальсифицированный референдум. В результате его в Греции была восстановлена монархия, и король возвратился в Афины. В своих статьях Глезос рассказывал, как проводившие референдум власти фальсифицировали его результаты и обманули народ. Непрекращающийся белый террор грозит демократам физическим уничтожением, и греческие патриоты вновь берутся за оружие. В ряде районов страны появляются партизанские отряды, начинается вооруженная борьба против господствовавшей в стране реакции. 28 октября 1946 г. разрозненные партизанские отряды объединяются в Демократическую армию Греции. В стране началась гражданская война. В начале 1947 г., выражая ненависть греческого народа к оккупантам, Манолис Глезос вновь поднимается на Акрополь и зажигает там светящуюся надпись: "Англичане, убирайтесь домой!". Среди жителей районов, прилегающих к Акрополю, полиция произвела аресты. Тогда Манолис направил начальнику полиции Афин такое письмо: "Ставлю Вас в известность, господин директор, что надпись на Акрополе "Англичане, убирайтесь домой!" зажжена мной. Это заставил меня сделать долг патриота. Освободите невинно арестованных людей. Если я заслужил наказание, арестуйте меня. Манолис Глезос"7. Греческие власти не осмелились тогда арестовать Манолиса, но они исподволь готовили над ним расправу.
      После провозглашения 12 марта 1947 г. "доктрины Трумэна", предусматривавшей наряду с другими мероприятиями американскую помощь Греции и Турции, началась новая волна репрессий против демократов. В концлагерях на островах Макронисосе, Юре, Агиосе, Эвстратиосе и других тысячи патриотов были подвергнуты страшным пыткам и истязаниям. Генералов и офицеров ЭЛАС арестовывали и заключали в концлагеря. Были арестованы, преданы суду и сосланы все члены ЦК ЭАМ и ЭПОН; активистов и рядовых членов этих организаций полицейские власти преследовали, арестовывали, убивали. Усилилось гонение на демократическую печать. Все 60 демократических провинциальных газет, издававшихся в Греции, были запрещены, а 44 издателя этих газет приговорены на многие годы тюремного заключения. Многие редакторы и типографские рабочие демократических газет были убиты. Чтобы сохранить видимость демократии, власти разрешили издание в Афинах двух левых газет - "Ризоспастис" и "Элефтери Эллада". Однако распространение этих газет за пределами Афин было запрещено, а сотрудники газет подвергались постоянным репрессиям. Манолис Глезос работал тогда на трудном посту главного редактора газеты "Ризоспастис". Вместе с директором газеты Манолис часто привлекался к ответственности по обвинению в нарушении закона о печати. Его судили девять раз, из которых три раза - военным трибуналом. Суды не раз приговаривали Манолиса к условному тюремному заключению и крупным денежным штрафам. Не страшась репрессий, Манолис в своих статьях продолжал разоблачать монархистские власти как виновников гражданской войны в Греции. С обычным для него спокойствием он вел трудную работу в редакции, ободряя своим оптимизмом работников газеты. "В редакции мы переживали трудные минуты, - писал Манолис одному из друзей, - но не думай, что мы теряли тогда присутствие духа. Если в такое время утратишь чувство юмора и радость борьбы, то утратишь все. Я твердо верю, что придет время, и все мы вновь соберемся вокруг длинного стола - места ежедневных редакционных совещаний". Когда королевские власти убедились, что "Ризоспастис" и "Элефтери Эллада" продолжают выходить, несмотря на ограничительные меры, и число их читателей увеличивается, эти газеты в нарушение конституции были запрещены. С 18 октября 1947 г. издание демократических газет в Греции прекратилось. Поводом к закрытию "Ризоспасгиса" послужило опубликование в газете в октябре 1947 г. статьи одного из руководящих работников компартии, призывавшей бороться за свободу и независимость страны. Против Глезоса, как главного редактора газеты, власти возбудили судебное преследование за нарушение III декрета от 18 июня 1946 г. о чрезвычайных мерах - по установлению порядка и безопасности. Нарушение этого декрета каралось смертью. В создавшихся условиях Манолис, оставаясь в Афинах, вынужден был перейти на нелегальное положение, но и тогда он продолжал вести большую работу. 27 декабря 1947 г. правительство приняло чрезвычайный закон N 509, по которому Коммунистическая партия Греции была объявлена вне закона, а все прогрессивные организации, сотрудничавшие, по мнению властей, с КПГ, подвергались преследованиям. К нарушителям закона применялись самые суровые наказания - смертная казнь, пожизненное заключение и т. д. Этот антиконституционный закон немедленно вступил в силу, и многие тысячи демократов были привлечены к ответственности за его нарушение.
      2 марта 1948 г. Манолис Глезос вместе с некоторыми другими демократическими деятелями пытается нелегально покинуть Грецию. Небольшой моторный катер, на котором демократы намерены, были добраться до Италии, покинул порт Пирей рано утром. На море лежал туман, и была надежда, что катеру удастся проскользнуть мимо сторожевых военных кораблей, патрулировавших воды Сароникского залива. Но владелец катера оказался провокатором. Он сообщил полиции о выходе катера, и сторожевое судно его задержало. Военная охранка арестовала всех пассажиров катера, в Пирее они были переданы в руки тайной полиции. Начинаются ежедневные ночные допросы, пытки, избиения. Правая нога Манолиса была сломана. Против него еще раньше было возбуждено судебное дело за нарушение III декрета, и после четырехмесячного пребывания в подвалах тайной полиции и в тюрьме он был предан в июле 1948 г. суду Чрезвычайного военного трибунала. На этот раз королевские власти решили расправиться с Манолисом. Реакционная печать, зная о любви греческого народа к национальному герою, старалась заранее обработать общественное мнение и подготовить его к суровому приговору Глезосу. Правая газета "Катимерини" тогда писала: "Необходимо разъяснить общественному мнению, что срыв немецкого флага на Акрополе в первые недели оккупации не только не был героическим подвигом, а, наоборот, был трусливым поступком, поступком объективно предательским в отношении нашего народа". Здание суда, где проходил судебный процесс над Глезосом, и прилегающие к нему улицы охранялись усиленными нарядами войск и полиции. Зал суда был заполнен преимущественно переодетыми офицерами, полицейскими и жандармами. Королевский прокурор и свидетели обвинения, являвшиеся полицейскими провокаторами, обрушили на суде на голову Глезоса все, какие только они могли придумать, обвинения. Ему поставили в вину не только нарушение III декрета, но и активное участие в движении Сопротивления и борьбу против немцев его брата Никоса. Даже подвиг на Акрополе обвинители использовали для того, чтобы потребовать смертной казни Глезосу. В своей речи королевский прокурор, сотрудничавший с немцами в период оккупации, сказал: "Господа судьи. Мы должны вернуться к маю 1941 г., к тому времени, когда этот преступный человек (театральным жестом он показал на Глезоса) стал повинен в самом низком и позорном поступке, порвав на куски немецкий флаг над Акрополем. Обвиняемый действовал так из ненависти к греческому народу и тем самым дал немцам первый предлог для притеснения нашего ни в чем не повинного народа. Он заслуживает смерти. Его голова должна пасть".
      Во время суда Глезос был совершенно спокоен. Он решительно осуждал антинародную политику правительства и открыто заявлял судьям о своих политических убеждениях. Обращаясь к судьям, Манолис закончил свою заключительную речь такими словами: "Я спокойно жду вашего решения. Я знаю, что вы всего лишь исполнители приказов Гитлера. Во время оккупации за патриотические действия он заочно приговорил меня к смерти. Теперь вы только беретесь исполнить его приговор".
      Приговор был предрешен заранее. Чрезвычайный военный трибунал приговорил Глезоса к смерти. До приведения в исполнение смертного приговора Глезоса посадили в застенок средневековой крепости на острове Корфу. Там ждали своего последнего часа 600 демократов. Тюремные палачи зверствовали. Они издевались над заключенными, дубинками избивали борцов за свободу родины, приговоренных к смерти. Несмотря на то, что здоровье Манолиса было подорвано, что у него начался открытый туберкулез легких, кровохарканье, воспаление печени, он не терял хладнокровия и мужества. Вместе с несколькими ожидавшими смерти журналистами он даже обсуждал вопросы журналистики. Греческий народ и мировая общественность выступили тогда в защиту Манолиса Глезоса. Тысячи телеграмм, выражающих протест, поступали из разных стран в адрес греческого короля и правительства. Правительство не решилось тогда отдать приказ о приведении в исполнение смертного приговора Глезосу. Но не отказалось от мысли его уничтожить.
      В феврале 1949 г. Глезос, который продолжал оставаться в тюрьме, вновь привлекается к суду. На этот раз его обвиняют в дезертирстве, в попытке нелегально бежать из Греции для продолжения коммунистической деятельности за границей. Свидетелями обвинения были те же полицейские провокаторы, что и на суде полгода назад. Королевский прокурор требует смертной казни обвиняемому. Чрезвычайный военный суд вторично приговаривает героя Акрополя к смерти. Прямо из зала суда закованного в кандалы Манолиса привезли в закрытой машине в тюрьму Аверов, находящуюся недалеко от центра греческой столицы, и поместили в одну из трех камер смертников. Они находились в подземелье, куда вели четыре ступени. В эти узкие и тесные камеры дневной свет не проникал. Кроватей и матрацев там не было. Смертнику тюремщики бросали на цементный пол только солдатское одеяло. Заключенные называли эти камеры Голгофой. Приговоренных расстреливали обычно на рассвете. Уходя на казнь, патриоты посылали привет оставшимся товарищам: "Прощайте, братья". Заключенные отвечали: "Прощайте, прощайте" - и гневно кричали тюремщикам: "Позор, позор!" В камере смертников Манолис провел десять дней, и каждое утро он ждал смерти. В эти дни, говорил Манолис много позже, он особенно сильно жалел, что ему не пришлось испытать самого волнующего человеческого чувства - чувства отцовства.
      О своих переживаниях Манолис рассказал в письме к вдове своего погибшего друга журналиста Костаса Видалиса, тайно пересланном из тюрьмы Аверов. Это письмо позднее было опубликовано в греческой и советской печати.
      "Мы идем по этой дороге, залитой нашей кровью, не сгибаясь, с высоко поднятой головой. Мы знаем, за что мы боремся, и что мы отдаем родине. Мысль о подвиге, готовность пожертвовать собой владеют здесь каждым из нас. На суд мы идем, как на приступ, в тюрьме мы сражаемся до последнего патрона. Наша зрелая мысль победила смерть, и наше могучее сердце встречает ее безбоязненно. Минуты, когда заключенные уводят на казнь, полны величественного человеческого героизма. Палач выходит на тюремный двор, чтобы объявить имена. Мгновенно все проникается тишиной. Кого в эту ночь призовет к себе смерть? И вот ты видишь: в глазах уходящих на смерть сверкает бесстрашие, на лицах остающихся - смертельная боль за друзей. Но я не смогу, не сумею описать тебе эти сцены. Поэтому я посылаю тебе письмо, надписанное мною в камере смертников. Я провел там десять дней, и каждое утро вместе с моими товарищами одевался, чтобы идти на казнь. Все эти десять дней мы, заключенные, думали, что сегодня последний раз видим небо. И тогда, наедине с самим собой в ожидании смерти, я написал четыре стихотворения. Я посылаю тебе одно из них.
      Оно называется "Палач зовет" - зовет на казнь.
      Наши сердца закалены, как сталь.
      Мы, не дрогнув, стоим перед тобой, палач.
      Приближайся, выбирай.
      Он обходит нас, опустив глаза.
      И внезапно кричит: Ты... и ты... и ты.
      Его голос полон злобы.
      Мрак нависает, как туча, и закрывает нас.
      И вдруг, как молния.
      Его прорезает смелый голос:
      "Яссас, адельфья"8.
      Так уходят на казнь, Марика. Манолис"9.
      Движение греческой, мировой и советской общественности в защиту Манолиса Глезоса было настолько велико, что власти и на этот раз побоялись казнить Глезоса. Вместе со взрослыми в защиту Манолиса выступили и московские школьники, и он всегда с волнением вспоминает об этом. Смертный приговор был отменен, но власти продолжали держать Манолиса в заключении. Долгие годы провел он в разных тюрьмах, тоскуя по свободе. Однажды ночью заключенных посадили в наглухо закрытую машину и повезли. В машине было тесно, заключенные дремали, сидя на полу. Когда стало светать, Манолис увидел рядом с собой полоску света. Он стал на колени и прильнул к узкому отверстию в задней стене машины. Были видны небольшие куски дороги, неба, гор. Машину трясло и подбрасывало на ухабах. Колени затекли и ныли, а он все смотрел - ему хотелось увидеть море. Манолис увидел его на каком-то крутом повороте и был счастлив.
      Гражданская война в Греции в октябре 1949 г. закончилась. Демократическая армия Греции прекратила борьбу, чтобы спасти страну от полного разорения. Но реакция не унималась. Террор против демократов продолжался: выдающиеся деятели национального Сопротивления, чьими подвигами гордился греческий народ, сидели в тюрьмах и концлагерях. В то время правительство США вело в районе Средиземного моря широкие военные приготовления и старалось вовлечь Грецию в агрессивный Североатлантический блок. Коммунистическая партия, находившаяся на нелегальном положении, перегруппировывает демократические силы, сплачивает их в общий фронт борьбы за демократию и мир. В Греции возникает новая партия, объединяющая прогрессивные силы страны, - Единая Демократическая левая партия (ЭДА). Манолис Глезос и многие другие деятели демократического движения, находившиеся в тюрьмах и концлагерях, продолжают участвовать в борьбе греческого народа. Они вступают в партию ЭДА. Их призывы к борьбе в защиту мира и демократии не могут задержать тюремные стены, и народ слышит их. В сентябре 1951 г. в стране проводились парламентские выборы. Глезос, находившийся в тюрьме, был избран в Афинах депутатом парламента от партии ЭДА. За него было подано 29 тыс. голосов, то есть в три раза больше того числа, которое требовалось для избрания. От партии ЭДА было избрано 9 депутатов, и все они находились в заключении. Своим избранием народ выражал им доверие и обязывал правительство и судебные власти в соответствии с конституцией освободить их, чтобы они могли выполнять долг народных представителей.
      Однако правительство генерала Пластироса, пришедшее в власти, не выполнило своих предвыборных обещаний об умиротворении страны и проведении амнистии. Оно освободило из тюрьмы немецкого генерала Андрэ, палача Крита, но отказалось амнистировать демократов, приговоренных к смерти на основе лживых заявлений полицейских провокаторов. Более того, вопреки конституции, в угоду хозяйничавшим в стране американцам правительство сочло недействительным избрание Манолиса Глезоса и других депутатов от партии ЭДА. В знак протеста против антиконституционных действий правительства Манолис Глезос 8 октября 1951 г. объявил голодовку. Одновременно он направил главам правительств четырех великих держав и генеральному секретарю, ООН обращение, в котором разоблачал произвол правительства Пластироса и требовал восстановления попранной справедливости. Манолис находился в то время в тюрьме Аверов. Здоровье его было подорвано условиями тюремного режима, развивался открытый процесс туберкулеза легких. Уже в первые дни голодовки у Манолиса сильно повысилась температура, а на пятый день он впал в бессознательное состояние. Заключенные в тюрьме Аверов отказывались от пищи в знак солидарности с голодающим Глезосом. В его защиту по всей Греции были созданы народные комитеты. Мировая и советская печать много писала о голодовке Глезоса, выступала в его защиту, требовала восстановления попранных депутатских полномочий.
      Делегация молодежи Афин принесла Глезосу в тюрьму белого голубя - символ мира. Сотни писем шли в адрес Глезоса от рабочих организаций. "Прекрати голодовку, Манолис, - писали рабочие крупной афинской фабрики, - твое здоровье не позволяет тебе продолжать голодовку, а наши враги только и ждут случая, чтобы избавиться от тебя, расправиться с тобой. Не действуй им на руку. Мы избрали тебя депутатом и рано или поздно освободим тебя. Ты нужен нам, мы любим тебя". Тяжелое состояние здоровья голодающего Глезоса и протесты греческой и мировой общественности заставили правительство дать туманные обещания. По настоянию руководства партии ЭДА Глезос после 12 дней прекратил голодовку. Однако правительство не только отказалось признать избрание Глезоса депутатом парламента, но продолжало держать его на строгом тюремном режиме.
      В то время положение в стране оставалось напряженным. Террор против демократов продолжался. Власти организовывали новые судебные процессы, цель которых - опорочить деятельность Коммунистической партии и демократических организаций. Смертный приговор выносится выдающемуся деятелю демократического движения Никосу Белояннису. Вместе с другими политическими заключенными Манолис Глезос выступает в защиту Белоянниса. Правительство остается глухим к протестам греческой и мировой общественности. Король отвергает просьбу о помиловании, и Белоянниса расстреливают. Однако ни террор, ни преследования, ни угрозы военного трибунала не могли остановить роста народного движения за мир, за демократию, за экономические права, за проведение всеобщей амнистии.
      Летом 1954 г. Манолис Глезос был освобожден из тюрьмы, где он провел шесть лет. Глезос сразу же включается в активную политическую борьбу. Он начинает сотрудничать в демократической печати и участвует в работе партии ЭДА. Вскоре он становится членом Административного комитета партии, а несколько позднее - секретарем по организационным вопросам. С середины 1956 г. Глезос - директор еже дневной демократической газеты "Авги", органа партии ЭДА. В своих статьях и выступлениях перед народом Манолис Глезос разоблачает антинародную проамериканскую политику правительства Караманлиса, политику, создававшую напряженность на Балканах. Глезос никогда не забывает о находившихся в тюрьмах политических заключенных, а борется за их освобождение. Демократические силы страны все более крепнут. Партия ЭДА усиливает свое влияние в народе - и не только в городе, но и в деление. В 1965 г. Глезос стал отцом. Своего сына Манолис и Тасия назвали Никосом, в память о брате Манолиса, погибшем от рук фашистских палачей. В ноябре 1957 г. Глезос был приглашен в Советский Союз на празднование 40-й годовщины Октябрьской революции. То, что он увидел в Москве, глубоко поразило Глезоса и, как он сам нам говорил, дало ему новые силы для борьбы за счастье своего народа.
      Весной 1958 г. правительство Караманлиса вынуждено было подать в отставку. Король распустил парламент, и на май были назначены внеочередные парламентские выборы. На этих выборах Глезос был, выдвинут кандидатом в депутаты от партии ЭДА по избирательному округу Цикладских островов. Население этих островов находилось под сильным влиянием реакционных партий, и было ясно, что кандидат ЭДА не будет избран депутатом в этом округе. Но Глезос сам настоял на том, чтобы баллотироваться не в Афинах (как ему предлагали, и где его избрание было бы обеспечено), а на Цикладских островах, откуда он был родом, и где его хорошо знали. Там Глезос мог собрать больше голосов, чем любой другой кандидат ЭДА, что имело большое значение для партии. И действительно, Глезос собрал много голосов, хотя и не был избран депутатом. Позднее он рассказывал, что присутствовавшие на избирательных митингах крестьяне подходили после к нему и говорили, что они любят его и хотели бы за него голосовать, но полиция угрожает расправой тем, кто не будет поддерживать правительственную партию.
      Эти парламентские выборы показали большой рост демократических сил в стране. Несмотря на террор и фальсификацию, от партии ЭДА в парламент были избраны 79 депутатов из 300, и ЭДА стала первой и ведущей партией оппозиции. Это напугало греческую реакцию и ее американских покровителей. Пришедшее к власти обновленное правительство Караманлиса стало проводить кампанию террора против левых сил, сделав это основой своей внутренней политики. Для нанесения решающего удара по демократическим силам, и в первую очередь по партии ЭДА, правительство организовало крупную политическую провокацию. 5 декабря 1958 г. недалеко от помещения партии ЭДА был арестован Манолис Глезос. На первом же допросе в тайной полиции ему было предъявлено обвинение в нарушении закона N 375, принятого еще в декабре 1936 г., в период фашистской диктатуры Метаксаса. Этот закон предусматривал наказания за преступления, угрожающие внешней безопасности страны. Глезос обвинялся в том, что он поддерживал связь с руководящими деятелями КПГ, нелегально прибывающими в страну, что он принадлежал к шпионской сети и способствовал сбору сведений военного и экономического характера, касающихся безопасности страны. В обвинении говорилось, что с этой целью Глезос вечером 16 августа 1958 г. встретился с членом Политбюро ЦК КПГ Колияннисом в доме сводной сестры Глезоса Василики Долианиту, где Глезос и Колияннис совещались всю ночь и весь следующий день. На это Глезос ответил: "Я категорически отвергаю предъявленное мне обвинение. Я протестую против закона, на основании которого меня привлекают к ответственности, равно как и против данных, которые составляют обвинение. Я отрицаю факты, с помощью которых пытаются обосновать предъявленное мне обвинение. Я заявляю, что вся моя жизнь посвящена делу независимости, целостности и благосостояния родины. Считаю, что сам характер обвинения не имеет иной цели, кроме как воспрепятствовать нормальному демократическому развитию страны"10.
      Глезоса долгое время держат в одиночных камерах, переводят из одной тюрьмы, а другую, ограничивают его встречи с защитниками. Сразу же после ареста Глезоса вице- министр безопасности устраивает для журналистов пресс-конференцию и, не располагая еще материалами следствия, объявляет Глезоса шпионом. Официальные лица грозят ему смертной казнью. "Дело" Глезоса по обвинению в шпионаже связывается с делами 12 других лиц, арестованных еще до него за нарушение того же закона N 375. Оно начинает разбираться в афинском военном суде 9 июля 1959 года. Фальшивое обвинение национального героя Манолиса Глезоса в шпионаже возмутило греческий народ и мировую общественность. На его защиту поднимаются видные политические деятели, международные юристы, простые люди доброй воли всех стран. Создается международный комитет защиты Глезоса. Председатель Президиума Верховного Совета СССР, выражая чувства советского народа, направил греческому королю послание, в котором выразил надежду на освобождение Глезоса. В защиту Глезоса выступает Международная организация журналистов, которая присвоила Глезосу еще до его ареста Международную премию журналистов за 1958 год, учитывая его активную журналистскую деятельность, которая в рамках Устава Объединенных Наций значительно способствовала поддержанию мира во всем мире и развитию дружественных отношений между народами. За несколько дней до начала суда Глезос направил премьеру Караманлису из тюрьмы открытое письмо. В нем он раскрыл подлинные цели организаторов судебного процесса: отвлечь внимание народа от жизненно важных для Греции проблем - атомных баз, нужды, безработицы, репрессий. Глезос указывал на страшную опасность, нависшую над страной, которой Греция может избегнуть только в том случае, если ее судьбами будет распоряжаться народ в условиях полной демократии.
      Судебный процесс над Глезосом и другими обвиняемыми продолжался 15 дней. В ходе его выяснилась вся беспочвенность предъявляемых Глезосу обвинений. Полицейские лжесвидетели позорно провалились. На суде было установлено, к каким террористическим методам прибегала греческая охранка для того, чтобы заставить сводную сестру Глезоса и ее мужа дать ложные показания против Манолиса и тем самым предоставить возможность полиции его арестовать и организовать судебный процесс. На суде сводная сестра Глезоса и ее муж публично отказались от показаний, данных под давлением в охранке. Спокойным и мужественным было поведение на суде Манолиса Глезоса. Когда адвокаты и свидетели защиты начинали говорить о его героическом подвиге на Акрополе в майскую ночь 1941 г., он скромно просил об этом не упоминать. На вопрос одного журналиста: "Может ли человек, совершивший героический подвиг, делать в дальнейшем все, что ему вздумается?" - Глезос ответил: "Нет. Героический подвиг во имя родины не освобождает от ответственности за действия против родины. Родина - это не банк, в который делаешь вклад, чтобы получить проценты. Но жертва во имя родины несовместима с предательством"11. В своей защитной речи Глезос отверг возведенное на него фальшивое обвинение в шпионаже. "Вся моя жизнь, - сказал Манолис, - отдана служению родине. Горе народа - это мое горе. Я слышу биение его сердца. И все знают, что я непримирим, когда надо защищать интересы народа"12.
      Во время суда над Глезосом у советской общественности возникла идея выпустить почтовую марку с портретом Глезоса, которая напоминала бы всем людям доброй воли о необходимости бороться за свободу греческого героя. Советские художники вскоре создали такую марку. На голубом, цвета греческого неба фоне марки - портрет Манолиса Глезоса. Его лицо задумчиво, взгляд устремлен вдаль. В глубине виден Акрополь с величественным Парфеноном. В правом углу марки изображена лавровая ветвь - символ мира. В верхней части надпись: "Свободу герою греческого народа Манолису Глезосу. 1959". Тираж этой марки разошелся в несколько дней.
      Полнившийся в защиту Глезоса мощный голос людей доброй воли заставил организаторов политической провокации пересмотреть свои планы. Никто из обвиняемых не был приговорен к смертной казни, некоторые были оправданы. Формулировка обвинения Глезоса была изменена. Военный суд признал его виновным в том, что он "не донес полицейским властям о пребывании в Греции Колиянниса", и приговорил к 5 годам тюремного заключения, 4 годам ссылки на остров Агиос Эфстратиос и к последующему лишению политических прав на 8 лет. Еще до суда в афинской и в советской печати было опубликовано письмо матери Глезоса. "С глубокой душевной болью хожу я снова к той же тюрьме, к которой ходила во время оккупации. И я не знаю, найду моего сына живым или мертвым. Мысли путаются у меня в голове, и мне кажется, что из тюремных ворот выглянет гитлеровский палач. Однако... к моему величайшему несчастью, я встречаю там надзирателя-грека - я, греческая мать, которая ждала, что отечество высоко оценит заслуги моего сына в движении Сопротивления. Сердце сжимается у меня от боли, и я плачу, когда об этом думаю. Сын мой все тот же: в своем сердце он нес и несет любовь к Греции. Он, неугасимый, как огонь, всегда готов отдать жизнь за родину. Почему же тогда его арестовали? Рабы Гитлера во время оккупации предавали его военному суду и приговаривали к смертной казни. Почему же теперь, когда в нашей стране уже нет немецкой оккупации, его пять раз судили военным судом и дважды приговаривали к смертной казни?"13.
      После суда над Глезосом правительство не отказывается от своих планов расправиться с героем Акрополя. Длительное пребывание Глезоса в тюрьмах привело к обострению туберкулезного процесса. После суда он был заключен в тюрьму на острове Корфу и лишен медицинской помощи. Желая унизить Глезоса (а в его лице и все движение Сопротивления), а также лишить его заботы, внимания со стороны товарищей, Манолиса поместили вначале в общую камеру с уголовниками. Не ограничиваясь этим, правительство организовывало против Глезоса новые судебные процессы, привлекая его к ответственности за прошлую деятельность в качестве директора газеты "Авги". Один из таких процессов состоялся на острове Крите, в городе Кания, куда тяжело больного Глезоса везли с острова Корфу. По 14 часов в день его держали на палубе судна. Дело было зимой, дул сильный ветер, временами возникал шторм. Сопровождавший Глезоса жандарм не снимал с него наручники, даже во время принятия пищи Глезос отказался от еды в наручниках, заявив, что он не скотина, которая может щипать траву со связанными ногами. Власти хотели использовать этот случай как оскорбление жандарма при исполнении обязанностей.
      Только после энергичных протестов самого Глезоса и выступлений греческой и мировой общественности против варварского отношения властей к герою Акрополя он был переведен в тюрьму на острове Эгина. Этот остров находится всего в нескольких десятках километров от Афин, и там были многие политические заключенные. Это облегчило положение Глезоса и дало ему возможность иметь свидания с матерью, женой и сыном. В каких только тюрьмах не пришлось побывать Тасии Глезос за долгие годы тюремного заключения Манолиса! Ее глаза краснели от бессонницы, ноги бывали до крови стерты от каменистых дорог, ее нестерпимо мучила жажда в летние дни, когда она сидела у тюремных ворот под палящим солнцем. Но все страдания забывались во время короткого свидания с мужем. Однажды, когда сын Никос уже подрос, Тасия взяла его с собой на свидание с Манолисом. И когда Никос увидел отца, от которого его разделяли две железные решетки, он в страхе спросил: "Пала, как ты попал в эту клетку?" И Манолис, улыбаясь сыну, ответил: "Вот подрастешь, сынок, я тебе все расскажу". С тех пор как Глезос вновь оказался в тюрьме, греческий народ не переставал бороться за его освобождение и за всеобщую амнистию Греции. В этой борьбе активное участие принимали женщины - матери, жены, сестры, дочери политзаключенных. Не страшась политических репрессий, они выходили на улицы Афин, шли к парламенту и требовали от правительства и депутатов положить конец полицейскому произволу, освободить их близких, провести амнистию. И в первых рядах демонстрантов была Тасия Глезос. В одной из стычек с полицией Тасия была ранена.
      По инициативе видных общественных деятелей и депутатов парламента был создан комитет за освобождение Глезоса. По призыву этого комитета несколько сот тысяч человек поставили свои подписи под требованием освободить Манолиса Глезоса. На парламентских выборах в октябре 1961 г. Глезос был, выдвинут кандидатом в депутаты от партии ЭДА по афинскому избирательному округу. Несмотря на террор и преследование демократов во время выборов, за Глезоса голосовало свыше 60 тыс. человек. Такого числа голосов не получил ни один из кандидатов буржуазных партий. Однако верховный избирательный суд не утвердил избрание Глезоса депутатом парламента, и его место занял другой кандидат в депутаты от партии ЭДА. Деятельность Манолиса Глезоса в защиту мира, свободы и независимости страны, в защиту политических и экономических прав трудящихся, за проведение в стране всеобщей амнистии и нормализации внутриполитического положения не прекращалась и в тюрьме. Свидетельством этому являются его многочисленные пламенные обращения и призывы к греческому народу, ко всем людям доброй воли, опубликованные в греческой, мировой и советской печати.
      Борьба за свободу Глезоса не была бесплодной. 15 декабря 1962 г. герой Акрополя получил свободу. Прямо из тюрьмы, не заезжая даже домой, Манолис явился на проходивший в Афинах съезд партии ЭДА и был восторженно встречен делегатами. Здесь Глезос вновь был избран в руководящий орган партии ЭДА. В апреле 1963 г. Глезосу за выдающиеся заслуги в борьбе за сохранение и укрепление мира была присуждена международная Ленинская премия "За укрепление мира между народами" за 1962 год. В июле 1963 г. Глезос второй раз приехал в Советский Союз. В Москве ему был торжественно вручен диплом лауреата международной Ленинской премии. Теплыми словами благодарности ответил Манолис на признание его заслуг в деле борьбы за сохранение и укрепление мира. Верный своим принципам жить просто и скромно, он передал всю полученную им денежную премию лауреата своему родному селению Апирантос на острове Наксос для постройки там библиотеки, названной именем Никоса Глезоса. Будучи в СССР, Манолис Глезос посетил также Ленинград и Волгоград и везде рассказывал о борьбе греческого народа за мир и демократию, призывал поднять голос в защиту еще томящихся в греческих тюрьмах политических заключенных. "О тех, кто остался еще за решеткой, я могу говорить недели, месяцы, целые годы, потому что эти люди долгие и долгие годы сидят в тюрьмах. За эти годы сгнили даже тюремные двери и их меняли, а люди, люди все еще сидят в заключении. Только цемент, камни и железные решетки держат этих непреклонных людей вдали от близких, от жизни. Когда я выходил из тюрьмы, мои товарищи просили о многом. Но только люди, отрезанные от жизни целую жизнь, могли сказать: "Манолис, мы хотим, чтобы ты посмотрел на море, мы забыли, какого оно цвета... Мы хотим, чтобы ты прошелся по земле, по лесам, по полям и лугам и увидел цветы, мы забыли их запах. Мы хотим, чтобы ты услышал шум волн, мы забыли звуки жизни..." Нужно, чтобы эти люди вышли из тюрьмы, от небытия к жизни. Ведь они томятся в застенках только потому, что они верны гуманизму, и страдают только потому, что горячо любят свою родину, свой народ". Голос Глезоса в защиту политических заключенных, за восстановление демократии в Греции, за мир и дружбу между народами слышали во многих столицах мира, в том числе в Вене, Риме, Париже и Лондоне.
      Положение в Греции в то время было напряженным. Чтобы подавить стремление греческого народа найти демократическое решение острейших проблем страны, власти пошли на организацию политических убийств. В Салониках был убит выдающийся борец за мир я демократию депутат Ламбракис. Его похороны вылились в мощную демонстрацию протеста против антинародной политики правительства. Правительство Караманлиса вынуждено было подать в отставку. Народ требовал проведения парламентских выборов, и правящие круги вынуждены были с неохотой пойти на это.
      Выборы в ноябре 1963 и в феврале 1964 г. привели к поражению реакции. К власти пришло правительство Союза Центра, получившего на февральских выборах 53% голосов. Это правительство, хотя и провело ряд мер по демократизации страны и некоторому улучшению положения трудящихся, было непоследовательно в своей политике. Но даже и эти весьма ограниченные меры обеспокоили королевский двор, греческую реакцию и американцев. В штабе греческой армии, подчиненной военному командованию НАТО, модернизируется план "Прометей", подготовленный на случай войны и предусматривавший массовые аресты демократов и установление в стране фашистских порядков. Однако король и реакция опасались тогда пустить его в ход и избирают другой путы 15 июля 1965 г. происходит дворцовый переворот. Без ведома парламента король смешает лидера партии Союз Центра Г. Папандреу с поста премьер-министра и назначает нового премьера. Греческий народ был возмущен дворцовым переворотом и пренебрежением короля к принципам парламентаризма и потребовал проведения новых парламентских выборов. На протяжении двух последующих лет король вынужден был сменить четыре правительства, упорно отказываясь разрешить проведение парламентских выборов. Только когда стало ясно, что правая партия Национальный радикальный союз (ЭРЭ) не сможет получить в парламенте необходимого вотума доверия, и, учитывая, что по конституции откладывать выборы дальше нельзя, король согласился на их проведение. Парламентские выборы были назначены на 28 мая 1967 года. Политические партии стали готовиться к ним. Для короля, для греческой реакции и американцев было ясно, что правая партия ЭРЭ потерпит поражение на выборах, и тогда началась активная подготовка заговора. Над страной нависла опасность государственного переворота. Руководители демократического движения понимали это и в своих выступлениях в печати и в парламенте предупреждали народ о грозящей опасности.
      Все эти годы Манолис Глезос вел неустанную борьбу как внутри страны, так и за границей за мир и демократизацию Греции. По приглашению различных демократических организаций он часто ездил в другие страны, где выступал на съездах и митингах по актуальным вопросам международного демократического движения. В конце 1966 г. он вновь занялся своей любимой журналистской работой, возглавив руководство газетой "Авги". В личной жизни Манолиса за это время произошло большое, радостное событие: в 1965 г. у него родилась дочь Мария.
      21 апреля 1967 г. на улицах Афин заскрежетали гусеницы танков. Отряды специально подготовленных войск, входящих в систему НАТО, заняли основные правительственные учреждения, телеграф, радиостанции, связь между городами была прервана. Армейские бронетранспортеры, мчавшиеся по Афинам, были битком набиты арестованными гражданскими лицами, мужчинами и женщинами. Демократов тысячами свозили на спортивные стадионы и оставляли там под военной охраной. Были арестованы выдающиеся деятели литературы и искусства. Это осуществлялся план "Прометей" В Греции с одобрения короля произошел фашистский переворот. Выборы в парламент были отменены. К власти пришла военная хунта. Газета "Авги" и многие другие были закрыты.
      В квартиру к Манолизу Глезосу солдаты в черных беретах и полицейские ворвались в два часа ночи. Они не стали ждать, пока откроют дверь, а просто взломали ее. Манолису не разрешили одеться. Прямо в пижаме его потащили в машину и вывезли за город в уединенный дом, охраняемый парашютистами. Солдаты арестовали также Тасию Глезос, привезли ее на спортивный стадион, откуда вместе с другими отправили на каторжный остров Юра. Двух плачущих детей, на глазах у которых произошел арест отца и матери, солдаты оставили на попечение портье. Вскоре Манолис был перевезен в подвалы Асфалии - политической полиции, в которых ему уже не раз приходилось бывать. Начались допросы, избиения. Над Глезосом вновь нависла угроза смерти. Известия о фашистском перевороте в Греции и о готовящейся расправе над Глезосом со стороны военной хунты вызвали волну протестов во всем мире. И вновь советский народ выступил в защиту национального героя Греции. Советское правительство передало заявление греческому правительству, в котором оно высказывало беспокойство за судьбу Глезоса и уверенность, что его жизни не будет грозить опасность. После допросов в Асфалии Глезос был направлен вместе с некоторыми видными демократическими деятелями на остров Юра, а потом вновь посажен в одиночную камеру Асфалии. Но где бы ни находился сейчас Манолис Глезос, он услышит, как он слышал и раньше, голос миллионов людей в его защиту: "Свободу Манолису Глезосу! Свободу герою Акрополя!"
      Примечания
      1. Архив пионерского отряда 49-й московской школы.
      2. Многие факты, приведенные в очерке, рассказаны лично Глезосом во время неоднократных дружеских бесед с автором.
      3. "Акрополис", 1.VI.1941.
      4. К. Бирка. Эпопия тис этникис антистасис. (Эпопея национального сопротивления). Афины. 1960, стр. 519.
      5. "Ст'армата! Ст'армата!" ("К оружию! К оружию!"). Т. 1. Афины. 1964, стр. 111.
      6. Там же, стр. 366.
      7. К. Бирка. Указ. соч., стр. 520.
      8. "Прощайте, братья". - Греч.
      9. "Известия". 9.VII.1959.
      10. "Дело Манолиса Глезоса". М. 1960, стр. 40.
      11. Там же, стр. 143.
      12. Там же, стр. 379.
      13. "Известия". 9.VII.1959.
    • Григулевич И. Р. Инквизиция перед судом истории
      By Saygo
      Григулевич И. Р. Инквизиция перед судом истории // Вопросы истории. - 1968. - №№ 10, 11, 12.
      Корни спора
      Неужели вновь привлекают инквизицию к суду истории? - может с недоумением спросить читатель, прочтя заголовок очерка. Разве инквизиция не была многократно судима историками разных стран, эпох и направлений? Разве о ней не написаны горы различных трудов? Стоит ли вновь воскрешать ее преступления? Что нового можно сказать о ней? Да и изменят ли любые суждения автора давний приговор, уже вынесенный инквизиции историей? Подобного рода сомнения одолевают не только читателей, но и исследователей, намеревающихся проникнуть в лабиринты истории в поисках еще не раскрытых тайн инквизиции. В целом литературу по инквизиции обозреть почти невозможно. Далеко не полная библиография по истории инквизиции, составленная голландцем Е. ван дер Векенэ, насчитывает около двух тысяч названий1. Среди этого моря книг - и источники, и свидетельства современников, и полемические трактаты, и пикантные очерки, вроде сочинения француза Роланда Гагей "Сексуальный облик инквизиции". И тем не менее мы далеко не все знаем о деятельности "священного трибунала". Многие архивы инквизиции еще недоступны исследователям. В начале XX в. известный апологет папства Людвиг фон Пастор, пользовавшийся доверием церковных кругов, отмечал, что даже ему не разрешили заглянуть в инквизиционные дела, хранящиеся в Ватиканском архиве. "Продолжая держать в строгой тайне исторические документы 350-летней давности, - писал он, - конгрегация священной канцелярии наносит тем самым вред не только исторической науке, но и самой себе, ибо общественное мнение будет и впредь считать все, даже самые тяжкие, обвинения против римской инквизиции оправданными"2. И в наши дни Ватиканский архив продолжает держать под замком дела, относящиеся к деятельности конгрегации "священной канцелярии" - этой инквизиции нового и новейшего времени.
      Хотя слово "инквизиция" стало нарицательным, однако об этом историческом учреждении в деталях известно сравнительно немного. Между тем деятельность инквизиции на протяжении многих веков оказывала огромное влияние на судьбы народов всех континентов, тормозя и задерживая их борьбу за освобождение от социального и духовного гнета. В чем же секрет долговечности этого учреждения, одно название которого внушало ужас всему христианскому миру? Каковы причины его появления и упадка? Кем были его руководители: "жертвами долга", фанатиками, готовыми пойти на самые чудовищные преступления, чтобы защитить церковь от мнимых или подлинных врагов, или бездушными церковными полицейскими, послушно выполнявшими предписания своего начальства? Кто были сами жертвы? Кого и за что преследовала инквизиция? На все эти вопросы призван ответить историк "священного трибунала", О преступлениях инквизиции следует писать в наше время еще и потому, что у нее до сих пор не перевелись ретивые защитники и что ее испытанные методы продолжаю? пользоваться успехом среди современных "псов господних", охраняющих капиталистический строй с не меньшим остервенением, чем когда-то монах Доминик, основатель одноименного ордена, защищал феодальный порядок. Двести лет назад издатель "пособия", составленного испанским инквизитором Николасом Эймеричем (вторая половина XIV в.). писал: "Возможно, найдутся честные люди и чувствительные души, которые будут обвинять нас в том, что мы обнародовали ужасные картины, написанные ранее. Они спросят, какую пользу или какое удовольствие можно получить от того, что ознакомишься со столь отвратительными вещами? Чтобы отвести их упреки, нам будет достаточно отметить: именно потому, что эти картины являются отвратительными, нам необходимо выставить их напоказ, дабы они вызвали ужас. Ведь эти жестокости находили в течение столетий поддержку у народов, которые мы именуем воспитанными и которые считают себя нравственными; кроме того, во многих странах Европы эти ужасные порядки еще считаются священными; в других же только недавно разрешено подвергать их критике и возмущаться ими. Наконец, нас может оправдать хотя бы такой факт: в 1768 г. в Париже была опубликована апология св. Варфоломея. Таким образом, все еще полезно писать об инквизиции"3. Современный историк инквизиции может привести еще более веские доводы. Разве не существует преемственной связи между кострами средневековой инквизиции и крематориями нацистских лагерей, между застенками "священного трибунала" и полицейскими застенками современного капиталистического общества, между средневековыми процессами над ведьмами и охотой за ними, практикуемой в наше время под сводами вашингтонского Капитолия?
      Незримые, но крепкие нити связывают настоящее с прошлым. Эсэсовский палач из драмы Рольфа Хоххута "Наместник" заявляет священнику Рикардо Фонтане: "Мы являемся доминиканцами технического века... Это ваша церковь показала, что можно сжигать людей, как уголь. Только в Испании, не прибегая к помощи крематориев, вы превратили в пепел 350 тысяч человек, предав их почти всех живыми огню..."4. Столь же обоснованный упрек могли бы сделать в адрес католической церкви и весьма набожные американские поборники христианских ценностей, сжигающие во Вьетнаме напалмом женщин, детей и стариков. Следует ли удивляться, что инквизиция и сегодня находит защитников, сторонников и апологетов, которые пытаются преуменьшить ее преступления, оправдать их, показать "благотворность" для судеб человечества кровавых деяний инквизиции, "гуманность" инквизиторов? У каждого из многочисленных адвокатов инквизиции свои аргументы в ее защиту. Одни утверждают, что инквизиция якобы действовала непродолжительное время, что она никого не калечила и не казнила; этим занимались-де светские власти. Папский престол, по их мнению, имел к инквизиции весьма отдаленное отношение, а если испанская инквизиция и лютовала, то за это несет ответственность королевская власть, которой была подотчетна инквизиция, а вовсе не папа, столь же далекий формально от ее деятельности, как и от деятельности фашистских концентрационных лагерей в годы второй мировой войны. Другие защитники инквизиции пытаются возложить ответственность за преступления средневековых палачей на их же жертвы, которые-де своим неповиновением "вынуждали" церковь к жестокой расправе с ними.
      Вот как трактует инквизицию официальная ватиканская "Католическая энциклопедия": "В новейшее время исследователи строго судили учреждение инквизиции и обвиняли ее в том, что она выступала против свободы совести. Но они забывают, что в прошлом эта свобода не признавалась и что ересь вызывала ужас у благомыслящих людей, составлявших, несомненно, подавляющее большинство даже в странах, наиболее зараженных ересью. Не следует, кроме того, забывать, что в некоторых странах трибунал инквизиции действовал самое непродолжительное время и имел весьма относительное значение. Например, в испанских владениях в Южной Италии он существовал только в XIII и XIV вв., еще меньше - в Германии. В самом Риме он быстро сошел со сцены; например, процесс против Лютера в 1518 г. было поручено вести не инквизиционному трибуналу, а генеральному прокурору апостолической камеры"5. Авторы этой статьи умалчивают об инквизиционных процессах против Джордано Бруно, Галилео Галилея, Томмазо Кампанеллы и многих других жертв римской инквизиции. Они делают вид, что им ничего не известно о преступлениях папской инквизиции - конгрегации "священной канцелярии". Одним словом, церковные апологеты изображают инквизицию не такой уж страшной, как ее будто бы хотят представить противники католической церкви, а к ним церковники причисляют всех, кто подходит с объективных позиций к изучению деятельности "священного трибунала". Вопрос о месте инквизиции в истории, целях и методах ее деятельности и поныне волнует исследователей. Инквизиция - это еще не закрытая страница истории, и спор о ней продолжается.
      От Адама и Евы до..?
      Существуют различные мнения о том, что следует понимать под инквизицией. Если инквизиция - осуждение и преследование господствующей церковью инакомыслящих (еретиков), то хронологические рамки этого института охватывают всю историю церкви, от ее возникновения и до наших дней, ибо епископы со времен первоначального христианства и поныне имеют право наказывать вероотступников. Если же толковать инквизицию в более узком смысле, подразумевая под этим термином деятельность особых церковных трибуналов, преследовавших еретиков, то рамки ее сужаются от возникновения названных трибуналов в XIII в. и до их повсеместной ликвидации в первой половине XIX века. Однако, кроме местных инквизиционных трибуналов, действовавших в различных странах, существовал в системе папской курии верховный инквизиционный трибунал - конгрегация римской и вселенской инквизиции ("священная канцелярия"), учрежденная папой Павлом III в 1542 г. и просуществовавшая под различными наименованиями вплоть до 1966 г., когда она была реорганизована в конгрегацию по делам веры и лишена судебных функций.
      Сторонников "широкой" и "узкой" трактовки инквизиции можно найти среди как церковных, так и светских авторов. Первым сформулировал "широкую" точку зрения на историю инквизиции сицилийский инквизитор испанец Луис Парамо в опубликованном в 1598 г. в Мадриде трактате "О происхождении и развитии святой инквизиции". Родоначальником инквизиции, уверял он, был сам господь бог, первыми еретиками - Адам и Ева. Бог, утверждал Парамо, изгнал из рая провинившихся перед ним Адама и Еву, учинив им тайный допрос и суд. "Инквизиторы, - полагал Парамо, - следуют точно такой же процедуре, которую они переняли от самого бога"6. Фиговые листья, которыми прикрыли свою наготу Адам и Ева после неосмотрительного вкушения от запретного плода, Парамо считал первым "сан-бенито" - позорящим одеянием, носить которое приговаривались жертвы инквизиции, а изгнание прародителей рода человеческого из рая он квалифицировал как первую конфискацию "вечного блаженства", прототип более осязаемых конфискаций, применявшихся впоследствии инквизицией до отношению к имуществу своих жертв. Но все это богу, по-видимому, показалось недостаточным: он осудил людей терпеть вплоть до "страшного суда" бесчисленные болезни, эпидемии, потопы, землетрясения, холод, голод, войны; рождаться в жестоких муках, добывать себе хлеб насущный в поте лица своего и испытывать животный страх перед смертью. Даже земная жизнь праведника полна всевозможных мытарств, терзаний и испытаний. Но если так беспощадно поступил бог со всем родом человеческим, включая праведников, утверждали средневековые апологеты инквизиции, то его гнев по отношению к непокорным и строптивым потомкам Адама и Евы не знал предела. Разве не уничтожил он посредством потопа все человечество, пощадив только Ноя и его семью? Разве не сжег он живьем все население Содома и Гоморры, пролив на них "дождь, серу и огонь"7? Разве не истребил он 14700 человек, осмелившихся роптать против Моисея во время странствований израильтян в пустыне? Разве не послал он ядовитых змиев на тех, кто "малодушествовал" в пути8? Разве не убил он 50070 жителей города Вефсамиса только за то, что они "заглядывали в ковчег господа"?
      Библейский бог был не только беспощадным и сверх меры жестоким к тем, кто отходил от его заповедей или ошибочно толковал его таинственные "неисповедимые пути". Он требовал от своих последователей такой же беспощадности ко всем вероотступникам, в особенности в тех случаях, когда они пытались "совратить" правоверных. "Если, - поучал бог своих последователей в Ветхом завете, - будут уговаривать тебя тайно брат твой, сын матери твоей, или сын твой, или дочь твоя, говоря: "Пойдем и будем служить богам иным, которых не знал ты и отцы твои", - то не соглашайся с ним и не слушай его; и да не пощадит глаз твой, не жалей его, не прикрывай его, но убий его; твоя рука прежде всех должна быть на нем, чтобы убить его, а потом руки всего народа"9. Иисус Христос, согласно Парамо, был "первым инквизитором Нового завета. Он приступил к обязанностям инквизитора на третий день своего рождения, когда сообщил через трех королей-волхвов, что явился на свет, и потом, когда умертвил Ирода, заставив червей съесть его... После Иисуса Христа св. Петр, св. Павел и другие апостолы занимали должность инквизиторов, которую они передали последующим папам и епископам". "Древо инквизиции зеленело и цвело, - не без удовлетворения отмечал Парамо, - и расходились его корни и ветви по всему миру, и приносило оно сладчайшие плоды"10. Ссылки на Библию позволяли церковникам более позднего времени доказать "законное", "божественное" происхождение "священного трибунала", а также его "извечный характер".
      Однако современные церковные историки, учитывая одиозную славу инквизиции, предпочитают рассматривать ее в "узком" аспекте. Одним из первых сформулировал эту точку зрения французский епископ Дуэ. Не отрицая, что церковь всегда выступала против инакомыслящих, он в то же время утверждал: отличительной чертой инквизиции являются не столько характер преступления, судебная процедура или форма наказания, сколько наличие постоянного судьи, наделенного специальными полномочиями для преследования еретиков11. Современный историк инквизиции американский прелат Шэннон разделяет это мнение. Инквизиция, пишет он, "являлась учреждением, установленным святым престолом, со специально назначенными судьями для расследования, суда и вынесения приговора еретикам"12. Следует отметить, что самый термин "инквизиция" (от латинского inquisitio - расследование) появляется с возникновением инквизиционных трибуналов.
      Нельзя, естественно, согласиться с мнением Парамо, относившим начало инквизиции к расправе, учиненной "всевышним" над Адамом и Евой. Но не следует и сводить ее историю только к деятельности местных "священных трибуналов". С самого возникновения христианской церкви епископы были наделены инквизиторскими "полномочиями"- расследовать, судить и карать еретиков, и они пользовались данными полномочиями на протяжении всей истории церкви. Этими "правами", согласно поныне действующим каноническим законам, они теоретически обладают и сегодня. Такие же "права" имели и имеют вселенские соборы. Если исходить из этих фактов, то следует признать, что "священные трибуналы" были наиболее "совершенной", но отнюдь не единственной формой инквизиции. Буржуазная и церковная историография не склонна объективно объяснять причины появления и столь длительное существование инквизиции, различные формы ее деятельности. Антиклерикальные историки объявляют инквизицию следствием органической порочности католической церкви и свойственного якобы только ей одной духа нетерпимости, игнорируя то обстоятельство, что еретиков с не меньшим ожесточением преследовала протестантская, православная и другие христианские церкви, а также и прочие религии. Современные церковные защитники инквизиции, хотя и высказывают лицемерное сожаление о ее "крайностях", выдают этот институт за инструмент "божественного провидения", с помощью которого церковь якобы спасала общество от разложения и маразма, а в Испании даже будто бы способствовала национальному сплочению и единству государства.
      Пытаясь во что бы то ни стало оправдать преступную деятельность инквизиции, ее апологет Жозеф де Местр писал в начале прошлого столетия, что она, подобно всем институтам, созданным для свершения великих дел, "возникла неизвестно как"13. Между тем причины, вызвавшие инквизицию, вовсе не являются загадочными. Они кроются в самой социальной сущности христианской религии, отстаивавшей, с одной стороны, интересы эксплуататорских классов, а с другой стороны, апеллировавшей к обездоленным массам, составлявшим основной контингент верующих. Одна из особенностей христианства состоит в том, что его всегда раздирали острейшие противоречия, проявлявшиеся сперва в виде ожесточенной и беспощадной борьбы между различными направлениями, которые боролись за преобладание над верующими, а затем между господствующей верхушкой и оспаривавшим ее "законность" и "праведность" бесчисленным количеством самых разнообразных оппозиционных течений, отражавших настроения обездоленных масс и объявлявшихся этой верхушкой незаконными и еретическими. Связав свою судьбу с эксплуататорскими слоями общества, церковь оказалась бессильной построить обещанное ею "божье царство" на Земле, покончить с социальным неравенством, с эксплуатацией человека человеком. Она оказалась органически неспособной одеть, обуть и накормить всех страждущих, утешить всех скорбящих, утолить всех, алчущих справедливости. Вот та питательная среда, которая порождала на протяжении столетий самые разнообразные христианские ереси, оспаривавшие авторитет и власть церкви. Поэтому ересь, точно неотступная тень, следует за церковью на всем протяжении ее истории. Поэтому она многолика и неистребима. Ее нельзя было побелить ни уговорами, ни угрозами, ни заклинаниями, ее не удалось уничтожить ни огнем, ни мечом.
      Научно объяснить существование ересей и преследовавшую их инквизицию можно, только исходя из марксистско-ленинского понимания исторического процесса. Ключ к выявлению сути этих явлений следует искать в классовой борьбе, раздиравшей феодальное общество, и в том преобладающем положении, которое занимала в нем католическая церковь, окружавшая, по меткому выражению Ф. Энгельса, "феодальный строи ореолом божественной благодати"14. К. Маркс и Ф. Энгельс первыми вскрыли социальную подоплеку средневековых ересей. Ф. Энгельс показал, что "все выраженные в общей форме нападки на феодализм и прежде всего нападки на церковь, все революционные - социальные и политические - доктрины должны были по преимуществу представлять из себя одновременно и богословские ереси"15. Отражая в различные исторические эпохи противоречивые интересы социальных групп и прослоек, ереси выступали как против церковной иерархии, так и против несправедливостей существовавшего эксплуататорского строя. Они были своеобразной формой классовой борьбы, характерной для феодального мира, мыслившего почти всегда религиозными категориями. Отсюда ожесточенный характер борьбы между церковью и ересями, отражением которой являлась религиозная нетерпимость, свойственная враждовавшим сторонам. Нередко ереси выражали взгляды той или другой прослойки горожан или крестьян, национальные либо местные интересы. Иногда они отражали настроения и отсталых слоев общества. Имелись еретические секты, за которыми стояли деклассированные элементы, искавшие "спасения" в религиозно-анархических формулах. На эти внешне несхожие и часто беспощадно боровшиеся не только с официальной церковью, но и друг с другом ереси каждая эпоха накладывала свой особый отпечаток, обусловливала им различные социальные проекции и уготавливала разные судьбы.
      Преследуя еретиков, инквизиция защищала в первую очередь интересы светских и церковных феодалов. Но этим ее репрессивные функции далеко не ограничивались.
      Как отмечал К. Маркс, в период разложения феодального строя инквизиция становится в руках абсолютной власти мощным инструментом подавления оппозиции. С начала XVI в. Испания и Португалия использовали инквизицию в целях колониального порабощения народов Америки и Азии. В период Ренессанса инквизиция вела борьбу против гуманистического и рационалистического мировоззрения. В XVIII в. она объявила войну просветителям и философам-материалистам, а в начале XIX в. - патриотам, выступавшим в защиту независимости колоний. Затем папская конгрегация инквизиции направила свое оружие против зарождавшегося рабочего движения. Наконец, в XX в. ее главный враг - коммунизм. Таким образом, инквизиция в течение своей многовековой истории служила феодализму, абсолютистскому государству и капитализму, в частности колониализму, то есть интересам тех эксплуататорских классов, которые преобладали в той или другой стране в ту или другую историческую эпоху. Если в средние века деятельность инквизиции была связана с застенками, пытками, аутодафе, то в новое и новейшее время, когда буржуазия, отделив церковь от государства, взяла на себя ее палаческие функции, инквизиция действует более утонченными и коварными методами. Ее главным орудием становится индекс запрещенных книг, в который заносятся произведения многих выдающихся прогрессивных ученых и мыслителей. В. И. Ленин отмечал, что "все и всякие угнетающие классы нуждаются для охраны своего господства в двух социальных функциях: в функции палача и в функции попа"16. Церковь посредством инквизиции совмещала в себе обе эти функции до тех пор, пока буржуазия не лишила ее вместе с земельными угодьями и функции палача, оставив ей только обязанности попа. Такова вкратце историческая траектория инквизиции, среди "клиентов" которой числились средневековые еретики и вероотступники; личные враги пап и церковных иерархов; население, насильственно обращенное в католичество, порабощенные народы в колониях; гуманисты, выступавшие с критикой религиозного мракобесия; враги абсолютистской власти; просветители, философы-материалисты и великие ученые; борцы за независимость; сторонники отделения церкви от государства; писатели-реалисты; первые рабочие деятели, социалисты, коммунисты и прогрессивные мыслители современности. Инквизиция никогда не преследовала и не предавала анафеме колонизаторов, капиталистов, империалистов, фашистов и прочих врагов рода человеческого. Именно в этом обстоятельстве следует искать как причины долговечности этого поразительного по своей живучести террористического института, так и объяснения его падения. Когда под мощными ударами Великой Октябрьской социалистической революции впервые в истории в одной из мировых держав рухнул "извечный" для церкви порядок социального бесправия и господства эксплуататоров и человечество тем самым вступило на реальный путь, ведущий к построению справедливого общества на Земле, конгрегация инквизиции развила бурную деятельность, чтобы приостановить победную поступь социализма. Это были предсмертные конвульсии организма, агония которого длилась еще долго и мучительно. Но никакие "чудеса", никакие мистические заклинания, никакие трюки с переодеванием не могли вернуть ему былую мощь. И вот, наконец, во второй половине XX в. "священную канцелярию" - это отвратительное чудовище, порожденное вековыми суевериями и предрассудками и искусственно взращенное когда- то власть имущими, Ватикан ликвидировал. Это событие прошло почти не замеченным в мире, давно уже считавшем только что усопшего трупом. Его матерь, католическая церковь, похоронив его, исторгла из своей старческой груди вздох облегчения. Так завершилась многовековая история инквизиции, террористическая деятельность которой не смогла в конечном счете воспрепятствовать поступательному движению общества. Это наглядный урок всем тем современным имитаторам "святого дела", которые пытаются средствами полицейского террора и охранки спасти капиталистический мир от неминуемой гибели.
      Катары
      Трибуналы инквизиции возникли как следствие ожесточенной борьбы католической церкви с катарской ересью, пустившей столь глубокие корни и столь широко распространившейся в христианском мире, что некоторые авторы называют ее "революцией". Термин "катар" (по-гречески "чистый") в специальном значении появился в первой половине XI века. Вскоре он стал синонимом еретика вообще. Об учении катаров нам мало что известно. Их писания были почти полностью уничтожены церковниками. Что касается церковных источников, то в них больше клеветы и вымысла, чем достоверных фактов. Если судить только по ним, то придется сделать вывод, что папство осуждало ереси, даже не имея точного представления об их содержании. Католический богослов Шэннон, изучавший документы папской курии, относящиеся к средневековым ересям, отмечает, что они дают только крайне схематичное и неудовлетворительное представление о еретических учениях этого периода17. Судя по тем скудным данным, которыми мы располагаем, катары выступали против официальной церкви с позиций первоначального христианства. Они считали, что добро (бог - творец невидимого, идеального, справедливого мира) и зло (дьявол - создатель всего материального) являются извечными началами. Тело человека создано дьяволом; в нем, как в темнице, заключена душа - творение бога18. Зло на Земле, всякого рода притеснения, несправедливости, социальное неравенство вызваны дьяволом. А так как церковь оправдывала господствовавший несправедливый строй, то она являлась пособницей и соучастницей преступлений "князя преисподней". Катары отрицали частную собственность, не признавали церковную обрядность и иерархию, выступали за строгое соблюдение обета целомудрия. Они делились на наставников - "совершенных" и просто верующих. Первые должны были являть собой пример евангельских добродетелей. Праведный образ жизни "совершенных", контрастировавший с разнузданными нравами, свойственными церковникам, был лучшей формой наглядной агитации в пользу катаров. Новая ересь, возрождавшая на практике идеалы первоначального христианства, привлекала городских плебеев и крестьян, искавших избавления от непосильных феодальных повинностей. "Совершенные" давали обет не есть мяса, сыра, яиц, молока. Рыбу, однако, употребляли, ибо зарождается она "не половым путем". Они обязывались не убивать, не лгать, воздерживались от клятв. При посвящении "совершенные" давали еще одно важное обязательство: не отрекаться от своей веры "из страха перед водой, огнем или любым другим видом наказания", представляя собой легкую добычу для их преследователей. Попав в руки противников, они мужественно отстаивали свои взгляды и не теряли присутствия духа во время пыток и даже при сожжении на костре.
      Рядовым катарам было дозволено пользоваться мирскими благами, сохранять семью и собственность. Однако "спастись", обрести царство небесное они могли, лишь перейдя в разряд "совершенных". Для этого "совершенные" осуществляли над ними обряд "утешения". Как правило, большинство катаров принимало такое "утешение" на смертном одре. Производя этот обряд, "совершенный" спрашивал верующего, желает он стать проповедником или мучеником. Если он предпочитал последнее, то ему накладывали на уста подушку и молились, пока он не отходил в "лучший" из миров. Этот обряд ("испытание") был основан на вере катаров в то, что мучение, претерпеваемое перед смертью, освобождало верующего от загробных мук. Поэтому добровольное лишение себя жизни посредством голода, яда, истолченного стекла или открытия вен было весьма распространено среди катаров. Родственники умирающего, со своей стороны, старались ускорить его конец, полагая, что этим они исполняют свой долг по отношению к нему19. "Совершенных" даже в период наибольшего влияния катаров насчитывалось всего около 4 тыс. человек. Но это были истинные фанатики, оказывавшие огромное влияние на своих последователей. Когда началась борьба с катарами, церковники с особым ожесточением преследовали "совершенных", уничтожение которых лишало рядовых катаров "утешения", а значит, и "спасения".
      Наряду с катарами большое распространение во Франции, Швейцарии, Италии, Германии, Чехии, Испании получило вальденское учение, основателем которого был лионский купец Пьер Вальде, находившийся под влиянием идей Арнольда Брешианского. Как известно, Арнольд Брешианский резко выступал против католического духовенства, критикуя епископов за "безобразную жизнь". Он развивал учение о евангельской бедности, требуя лишить духовенство собственности и светской власти. Его учение выражало стремление бюргерства к независимости от светской власти духовных феодалов и созданию "дешевой церкви". Первая вальденская община возникла в 1176 году. Ее участники вначале были известны как "лионские бедняки". Вальденсы требовали от церкви отказа от собственности, в первую очередь от церковной десятины, высказывались за ликвидацию сословия священников и выдвигали тезис о необходимости слушаться только бога, а не людей. Церковь опасалась еретиков прежде всего потому, что ересь привлекала народные низы. Как свидетельствует современник, Монета из Кремоны, "среди бедняков было много таких, которые умирали с голода и которых приводили в ужас и возмущение несметные богатства церкви. С напряженным вниманием и с внутренним волнением слушали они "слово божье", исходившее из уст еретиков, требовавших отказа церкви от мирских наслаждений и возврата к временам, когда бедность считалась величайшей добродетелью. Что же удивительного в том, что городская голь шла в секту катаров и другие еретические секты и пополняла их ряды свежими силами?"20.
      Церковь и феодалы с большим ожесточением преследовали эти ереси. При их подавлении впервые были применены массовые казни еретиков посредством сожжения. По решению местного собора, созванного в Орлеане по приказу короля Франции Роберта II (996 - 1031 гг.), в 1022 г. были приговорены к сожжению десять руководителей катаров, отказавшихся отречься от своих взглядов. В числе осужденных оказался Этьен, духовник королевы Констанции, супруги короля Роберта II. Сообщая об этом факте, генеральный секретарь испанской инквизиции Х.-А. Льоренте отмечал: "До какой крайней свирепости может довести людей слепое рвение, показывает королева, которая исповедовалась в своих грехах у ног священника Этьена, а теперь не побоялась поднять на него руку и жестоко ударить его по голове палкой в тот момент, когда он выходил из собора, чтобы отправиться на место казни. Осужденные уже были охвачены пламенем, как вдруг многие из них закричали, что заблуждались и желают подчиниться церкви; но было уже поздно: все сердца были закрыты для жалости"21. В Кельне и Бонне также были осуществлены массовые казни еретиков. Вскоре этому примеру последовала Италия. В 1034 г. в Милане по приказу епископа Ариберта были публично сожжены вожак местных катаров Хиральдо да Монферте и многие его сторонники. Постепенно казни еретиков стали в XI в. в католических странах Западной Европы привычным явлением.
      Преследования еретиков не приносили существенных результатов, ибо условия, порождавшие ереси, не только не менялись к лучшему, а постоянно ухудшались. Еретиков сравнительно легко подавляли силой, вожаков сажали в тюрьму или казнили, а рядовых, как правило, переселяли, конфискуя их собственность. Вслед за репрессиями следовало затишье, еретики уходили в подполье, в малодоступные сельские или горные районы. Но проходило некоторое время, и ересь вспыхивала с новой силой, теперь уже в другом месте и иногда под новым названием. В начале XII в. Францию вновь сотрясают массовые еретические движения, направленные против церковной обрядности и церковной знати. На юге это движение возглавлял Петр де Брюи и его ученик Генрих, на севере - Танхельм, имевший многих последователей среди ремесленников Фландрии. В 1113 г. ересь, отрицавшая частную собственность, охватила область Суассона, а затем Периго22. Возмущение поведением церковных иерархов, их продажностью и распущенностью проявилось и в движении патаренов в Милане и других североитальянских городах, охватившем городские низы в середине XI века. Патария, как и большинство еретических сект того времени, осуждала симонию (продажа и покупка церковных должностей), накопление церковниками богатств, требовала безбрачия клира. Патаренам удалось удержать одно время перевес в Милане, они изгнали из города архиепископа и его приближенных, закрыли церкви. Вначале папский престол поддержал патаренов, стремясь с их помощью подчинить своему контролю сепаратистскую высшую церковную иерархию города. Когда же движение приобрело слишком радикальный характер, папство предало его. Вождь патаренов Ариальд был схвачен церковниками и зверски убит. Патарены подверглись преследованиям, их выселили из Милана, и они рассеялись по разным областям Северной Италии. Однако было бы ошибочным считать, что церковь на этом этапе боролась с еретическими движениями только при помощи насильственных средств. Папство делало попытки "оздоровить" прогнивший церковный организм, залечить некоторые его видимые язвы. Такой попыткой была клюнийская реформа западной церкви, осуществленная в X - XI вв. и значительно укрепившая экономическую мощь церкви и авторитет папства. Клюнийские реформаторы настаивали на независимости духовенства от светских феодалов, выступали против светской инвеституры23 церковных иерархов, что делало последних вассалами государей, неподконтрольными папству. Они осуждали симонию, превращавшую церковь, по выражению папы Григория VII (1073 - 1085 гг.), в "содержанку на службе дьявола"; бичевали распущенность нравов и жажду мирских богатств у клириков и монахов, требуя смирения, послушания, соблюдения обета безбрачия и отказа от личной собственности. Клюнийскую реформу поддерживала феодальная знать, стремившаяся подчинить своему влиянию монастыри. В результате многие реформированные монастыри оказались в зависимости от местных феодальных сеньоров, одаривавших их землями и деньгами24. Однако наряду с этим папству удалось создать новые, непосредственно ему подчиненные монастырские ордена, такие, как цистерцианский и картезианский, с очень жесткими уставами. Но, какие бы строгие нормы поведения ни устанавливались монахам, какими бы карами ни угрожала им церковь за "моральное разложение", они оказались неспособными быть исключением из общего церковного правила и были не в силах преодолеть свои "плотские слабости". Церковь учреждала все новые ордена, отчасти в надежде, что они будут праведнее прежних. Но картина продолжала оставаться удручающей.
      В последней четверти XII в. центром катарской ереси становится южная Франция, где города освободились от феодальной зависимости еще в прошлом столетии. "В Лангедоке, - отмечал К. Маркс, - держались остатки римских городских прав и муниципального управления; как раз города, пострадавшие потом всего больше от жестокого преследования еретиков, [здесь] не были так разъединены, как немецкие и итальянские, и не так были отрезаны от деревни; они были также защищены от сеньоров... Даже в Тулузе, резиденции могущественного графа, управляли независимый магистрат и свободный комитет горожан... В таком цветущем состоянии была южная Франция от Альп до Пиренеев"25. На юге Франции, в Лангедоке, еретиков поддерживали не только народные массы, но и дворянство, не желавшее уступать свои права церковным иерархам. Церковь, претендовавшая на львиную долю доходов от торговли и ревностно накапливавшая богатства, вызывала возмущение ремесленников и торговцев. Катары, осуждавшие тунеядство церковников и призывавшие их к отказу от мирских наслаждений, находили поддержку во всех слоях общества. Вот почему попытки церковников расправиться с катарами "мирными" средствами - отлучениями и анафемами - не приносили желаемого результата. Напрасно громили учение катаров в своих проповедях верные папскому престолу проповедники, тщетно отлучали их от церкви вселенские и местные соборы. Число сторонников катаров непрестанно росло. Шэннон отмечает по этому поводу: "Политика, основанная на предпосылке, что большинство еретиков были простаками, впавшими в ересь по неведению, и что проповедь верного учения церкви быстро образумит их и вернет к вере их отцов, была осуждена на провал, ибо опыт показал необоснованность этих благочестивых надежд. Определенные действия папства, направленные на преодоление пороков церковной иерархии и клира в зараженных ересью районах, совершались слишком поздно и в ничтожных масштабах, чтобы помочь беде"26.
      Еще аббат Бернар Клервоский (1091 - 1153 гг.), глава так называемой "теократической партии" во Франции, настойчиво ратовал за физическое истребление непокорных еретиков при помощи светской власти, надеясь подчинить последнюю церкви. По Бернару, церкви следовало отыскивать и изобличать еретиков, а светской власти по указанию церкви уничтожать их. Если светская власть пойдет навстречу велениям церкви о борьбе с еретиками, то тем самым она признает свое подчиненное положение по отношению к церкви и главенство папского престола. Требуя от светской власти уничтожения еретиков, Бернар одновременно отстаивал право папского престола владеть обоими "мечами" - духовным и материальным. Хотя папа уступает второй из них светской власти, он, по словам Бернара, сохраняет за собой право использовать его там и тогда, где и когда сочтет это нужным27. Бернар Клервоский выдвинул стройную программу воинствующего католицизма, принятую затем на вооружение папами. Он требовал беспощадной борьбы с народными ересями и массового сожжения еретиков, "изобличенных и нераскаявшихся"; неустанной борьбы с коммунальным движением городов, нарушавшим церковные интересы и лишавшим духовных сеньоров их прежних доходов; активного противодействия византийской церкви в целях установления власти пап как в пределах самой Византийской империи, так и на всем Ближнем Востоке; истребления всех "язычников", то есть славян, живших на землях к востоку от Эльбы, арабов, турок-сельджуков и других народов, в том числе населявших Египет, Палестину и Сирию, и захвата во славу церкви территорий, принадлежавших "язычникам"; абсолютного преобладания власти духовной над властью светской и полного политического господства пап над западноевропейскими государями; сохранения вечной и нерушимой монополии церкви в области образования и беспощадной расправы со всеми представителями духовной культуры крестьянских масс, а также ранней городской культуры, нарушавшими эту церковную "монополию"; наконец, всемерного укрепления католической церкви на Западе (путем возвышения папства, создания новых монашеских духовно-рыцарских орденов, а также реформы белого духовенства) и превращения ее в силу, способную выполнить выдвигаемую "теократической партией" программу28. Как следует из программы Бернара, преследование еретиков было одним из непременных условий подчинения светской власти папству. Это помогает уяснить место и значение будущей инквизиции в общей политике папского престола. Создавая инквизицию, папство надеялось, в частности, использовать ее для упрочения своих позиций по отношению к светской власти.
      Первая попытка мобилизовать церковь на искоренение ереси, пустившей глубокие корни в Лангедоке, путем массового истребления вероотступников была предпринята папой Александром III на III Латеранском соборе в 1179 году. Кроме привычных уже в таких случаях анафем в адрес вероотступников, собор объявил крестовый поход против них. На соборе было обещано отпущение грехов на два года всем участникам похода и "вечное спасение" тем, кто погибнет в борьбе с еретиками. Руководство походом было поручено аббату Генриху Клервоскому, возведенному по этому случаю в кардинальское звание. Этот первый поход против альбигойцев (так стали именовать катаров, твердыней которых в Лангедоке был город Альби)29 собрал сравнительно небольшое число участников. Опустошив несколько областей Лангедока, воинство Генриха вскоре разъехалось по домам, а сам он вернулся в Рим, чтобы принять участие ввиду смерти Александра III в избрании нового папы. Им стал Луций III (1181 - 1185 гг.), такой же сторонник энергичных мер против еретиков, каким был и его предшественник. Новый папа созвал собор в Вероне в 1184 г., на котором издал буллу об искоренении различных еретических учений. Булла предписывала епископам подвергать еретиков высылке, конфисковывать их имущество и осуждать на "вечное бесчестие". Она призывала очистить католические кладбища от оскверняющих останков еретиков и предать их сожжению. Хотя в булле и не говорилось о физическом уничтожении вероотступников, все же она преследовала именно эту цель. Подразумевалось, что еретики окажут сопротивление решениям собора, превратившись тем самым в бунтовщиков, а это даст повод светским властям истребить их. Веронский собор одобрил буллу Луция III. Папе удалось также заручиться поддержкой императора Фридриха I Барбароссы (1152 - 1190 гг.), обещавшего выполнять указания папских легатов о борьбе с вероотступниками. Булла Луция III послужила также "законным" основанием различным монархам для ограбления еретиков под видом искоренения ереси.
      Война против альбигойцев
      В 1194 г. король Арагона Альфонс II, действуя под давлением папского престола, объявил еретиков государственными преступниками и предписал им к определенному сроку покинуть пределы королевства. Верующим за общение с еретиками грозили обвинение в государственной измене и. конфискация имущества. Король разрешил своим подданным грабить еретиков, не покинувших его владения, однако запретил убивать или увечить их. Сын Альфонса Педро II пошел дальше: он распорядился сжигать на костре упорствовавших еретиков и наказывать сеньоров, не проявлявших достаточного рвения в искоренении ереси. Подавление ереси в пределах Арагонского королевства было, конечно, "похвальным делом" с точки зрения папского престола, но далеко не решало проблемы ересей в целом. Основную опасность представляли катары Лангедока: отсюда ересь распространилась на другие районы Франции и Италии, угрожая свести на нет угрозы, содержавшиеся в булле Луция III. Правителем графства Тулузского, расположенного на территории Лангедока, стал в 1194 г. Раймонд VI, который, опасаясь, с одной стороны, папских притязаний, с другой - посягательства французского короля на его территорию, относился с большой симпатией к катарам и оказывал им покровительство. Не располагая поддержкой светских властей, местная католическая иерархия была не в состоянии успешно бороться с катарами. Требовались более энергичные действия, чтобы покончить с этой опасностью. Подобные действия осуществил папа Иннокентий III, избранный на этот пост на пороге XIII века. Родом из графской семьи, обладавшей обширными земельными владениями близ Рима, Иннокентий III (1198 - 1216 гг.) получил образование в Болонском и Парижском университетах. Результатом его схоластических штудий был трактат "О презрении к миру и о бедственном состоянии человека", в котором он пытался доказать, что все слои общества в равной мере страдают за первородный грех. Весьма реалистическое описание страданий эксплуатируемых феодалами крестьян показывает, что автор хорошо был знаком с окружавшей его действительностью. Он писал: "Холоп вечно служит, терпит угрозы, обременяется барщиной, удручается побоями, лишается своего достояния; если нет у него своего добра, то его принуждают приобретать, а если есть какое-либо имущество, то его у него отнимают. Виноват господин - холоп за него отвечает, а виноват холоп - пеня с него идет в карман господину"30.
      Иннокентий III проявил себя сторонником крайних притязаний папства. Об этом он дал знать при своем посвящении в папы, избрав для проповеди библейский текст: "Смотри, я поставил тебя в сей день над народами и царствами, чтобы искоренять и разорять, губить и разрушать, созидать и насаждать". Себя Иннокентий именовал "царем царей, владыкой владык, священником во веки веков". Это он является изобретателем нового папского титула - "наместник Иисуса Христа на Земле". Став папой в 38-летнем возрасте, Иннокентий III развил кипучую деятельность, целью которой было превратить папский престол в вершителя судеб всего христианского мира. Он заключал союзы с монархами, отлучал неугодных, интриговал, увещевал, взывал, агитировал, рассылая ежегодно сотни посланий церковным иерархам и светским государям. Его легаты, облеченные неограниченными полномочиями, терроризировали многие районы Италии, Германии и Франции. Короли Англии, Арагона, Болгарии и Португалии признавали себя его вассалами. Иннокентий III был инициатором IV крестового похода, участники которого вместо освобождения "гроба господня" опустошили христианскую Византию, захватили и разграбили Константинополь (1204 г.). Он же одобрил в 1202 г. создание ордена меченосцев и благословил их на завоевание Ливонии, а в 1215 г. призвал немецких рыцарей к крестовому походу на пруссов.
      В 1198 г. Иннокентий III направил во Францию эмиссаров Ренье и Ги с полномочиями организовать преследование катаров. В инструкции им папа приказывал: "Употребляйте против еретиков духовный меч отлучения, и если это не поможет, то употребляйте против них железный меч"31. Папским эмиссарам не удалось добиться каких-либо существенных успехов, так как светские власти явно саботировали их деятельность. В 1203 г. их заменили цистерцианские монахи Петр де Кастельно и Арнольд Амальрик, которым были даны полномочия "разрушать повсюду, где были еретики, все, подлежащее разрушению, и насаждать все, подлежащее насаждению". В помощь этим монахам были направлены проповедники из Испании, среди которых выделялся своим рвением августинский монах Доминик де Гусман (1170 - 1221 гг.), впоследствии основатель ордена доминиканцев. Папские легаты обещали сеньорам и французскому королю за участие в репрессиях против еретиков имущество последних и прощение всех грехов. В личном послании французскому королю Филиппу II Августу папа увещевал его поднять меч на "волков, опустошающих стадо господне". Монахи - агенты легатов, подражая своим врагам, босые, в лохмотьях, бродили по Лангедоку, призывая население к расправе над еретиками. Однако их усилия не приносили результатов. Французский король не решался вторгнуться во владения графа Тулузского, а местное население, хотя и не препятствовало выступлениям папских агентов, не оказывало им активной поддержки. Папские легаты приходили в отчаяние. Петр де Кастельно был убежден, что "дело Христа не преуспеет в этой стране до тех пор, пока один из нас не пострадает за веру"32. Его слова оказались по-своему пророческими.
      Кастельно отлучил графа Раймонда от церкви за нежелание сотрудничать в преследовании еретиков. В ответ один из приближенных Раймонда 15 января 1208 г. убил папского легата. Узнав об этом, Иннокентий III немедля обратился с гневным посланием к верующим христианского мира, призывая к мщению, к крестовому походу против графа Раймонда и его подданных. В послании папа заявлял: "Объявляем по сему свободными от своих обязательств всех, кто связан с графом Тулузским феодальною присягою, узами родства, союза или какими другими, и разрешаем всякому католику, не нарушая прав сюзерена (то есть французского короля), преследовать личность сказанного графа, занимать его земли и владеть ими. Восстаньте, воины Христовы! Истребляйте нечестие всеми средствами, которые откроет вам бог! Далеко простирайте ваши руки и бейтесь бодро с распространителями ереси; поступайте с ними хуже, чем с сарацинами, потому что они сами хуже их. Что касается графа Раймонда... выгоните его и его сторонников из их замков, отнимите у них земли для того, чтобы правоверные католики могли занять владения еретиков"33. Иннокентий так пытался объяснить, почему "всемогущий" бог заинтересован в столь могучем воинстве для расправы с еретиками: "Помните, что ваш создатель, сотворив вас, нуждался в ваших услугах. Но, хотя он прекрасно может обойтись без вашей помощи и теперь, все же ваше участие поможет ему действовать с большим успехом, так же как ваше бездействие ослабит его всемогущество"34. Участникам похода папа обещал не только прощение грехов, но даже освобождение от уплаты процентов по долгам, пока они будут истреблять еретиков.
      На этот раз Иннокентию III удалось сколотить в Северной Франции армию из авантюристов, охочих до чужого добра, во главе с Симоном де Монфором. Не решаясь на войну с Монфором или рассчитывая перехитрить его, Раймонд проявил раскаяние: по требованию папского легата он сдал без боя крестоносцам семь важнейших крепостей и обещал выполнять все требования Иннокентия III. Его заставили явиться в Сен-Жиль, город, где якобы был убит Кастельно, и предстать обнаженным по пояс перед папским легатом, который встретил его в окружении епископов при большом стечении народа на паперти местного собора. Легат петлей надел на шею Раймонда епитрахиль (часть облачения священника, представляющая собой длинную ленту, надеваемую на шею) и повел его как бы на поводу в собор, в то время как присутствовавшие били кающегося вельможу прутьями по плечам и спине. У алтаря он получил прощение, затем его заставили спуститься в склеп и поклониться гробнице Кастельно, душа которого, как утверждали церковники, "возликовала", узрев такое унижение своего заклятого врага. Между тем сопротивление крестоносцам в Лангедоке возглавил племянник графа Раймонда Рожер. Против него двинулось войско крестоносцев в 20 тыс. всадников и 200 тыс. пеших воинов, напутствуемое очередным посланием Иннокентия III: "Вперед, храбрые воины Христа! Спешите навстречу предтечам антихриста и низвергните служителей ветхозаветного змия. Доселе вы, быть может, сражались из-за преходящей славы, сразитесь теперь за славу вечную. Вы сражались прежде за мир, сражайтесь теперь за бога. Мы не обещаем вам награды здесь, на Земле, за вашу службу богу с оружием в руках; нет, вы войдете в царство небесное, и мы уверенно обещаем вам это"35.
      Сея по дороге смерть и разрушение и не встречая серьезного сопротивления со стороны катаров, которым вера запрещала убивать, крестоносцы захватили город Безье, сожгли его и вырезали все его население - 60 тыс. человек. Когда крестоносцы спрашивали папского легата Арнольда Амальрика, как отличать еретиков от правоверных католиков, тот отвечал: "Бейте всех подряд, а господь отличит своих!" Симон де Монфор проявлял к своим жертвам не меньшее "милосердие". Он не щадил даже тех, кто выражал желание вернуться в католицизм. Приказав казнить одного такого отступника, Монфор заявил: "Если он лжет, это послужит ему наказанием за обман, а если говорит правду, то он искупит этой казнью свой прежний грех". Вслед за Безье настал черед Каркассона, где Рожер сосредоточил главные силы. Крестоносцы осадили город, в котором укрылись тысячи людей из окрестных селений. Каркассон был хорошо укреплен. Крестоносцы пошли на хитрость. Они предложили Рожеру начать переговоры о мире, а когда он явился в их лагерь, предательски схватили его и вскоре объявили, что он "умер от дизентерии". Оставшись без предводителя, осажденные приняли условие крестоносцев - покинуть город (мужчины в одних штанах, женщины - в рубашках). Ворвавшись в Каркассон, крестоносцы разграбили его. Отрицать их зверства клерикальные историки не в состоянии. Зато они не скупятся на комментарии. Вот, например, как рассуждает по поводу кровавых "подвигов" крестоносцев в Лангедоке Шэннон: "Это был жестокий век, и в армии крестоносцев отсутствовал даже минимум дисциплины и порядка, свойственных феодальным ополчениям. В результате, когда это воинство ворвалось с севера в города Лангедока, нельзя было ожидать от военных командиров, чтобы они направляли свои стрелы только на одних "совершенных". Таким образом, слишком часто правоверные католики гибли вместе с еретиками. Хотя личные или даже групповые трагедии в этих условиях были понятны, однако подавление, грабеж и убийства правоверных взывали к решительному осуждению, и римские папы громко протестовали против таких эксцессов"36. Как следует из комментария Шэннона, зверства крестоносцев в Лангедоке были вызваны "объективными условиями", римские же папы осуждали эксцессы, правда, творимые только против правоверных католиков. Но, спрашивается, кто организовал крестовый поход против альбигойцев, как не сам папа, римский? Кто в течение двадцати лет призывал крестоносцев огнем и мечом искоренять еретиков и обещал им за это царство небесное, как не папы римские? Разве не они, не церковь в целом несут ответственность за геноцид, совершенный крестоносцами в Лангедоке по отношению к катарам? Преподобный Шэннон признал бы это, если бы он писал свой трактат в поисках исторической истины, а не для того, чтобы скрыть ее, прикрываясь туманом ложной объективности.
      Вскоре после падения Каркассона среди крестоносцев начались раздоры из-за дележа награбленного. Часть их покинула Лангедок, вернувшись восвояси. Чтобы удержать в Лангедоке Монфора, Иннокентий обещал наделить его частью владений графа Тулузского и приказал церковникам передавать ему конфискованные у еретиков ценности. Не довольствуясь этими подачками, Монфор под видом искоренения ереси продолжал грабить города и селения Лангедока. Между тем Раймонд укрепил свои позиции в Тулузе, откуда вел сложную игру с Иннокентием III. Папа настаивал, чтобы граф самолично искоренял ересь, угрожая в противном случае лишить его всех владений и привлечь к суду как еретика. Раймонд обещал последовать совету Иннокентия III, но никакого рвения в преследовании еретиков не проявлял. По приказу папы Монфор попытался взять Тулузу, но потерпел поражение. Раймонду удалось заручиться поддержкой, арагонского короля, которому было выгодно сохранение Тулузского графства в качестве буфера между его владениями и владениями французского короля. Последний, в свою очередь, не сидел сложа руки, а активно помогал Монфору, которому удалось в конце концов нанести поражение Раймонду и вынудить его бежать в Англию. Наконец-то Иннокентий III мог считать себя победителем. Он расправился не только с катарами и их покровителями в Лангедоке. В папских владениях он также навел "порядок", очистив их от патаренов и подчинив непокорные коммуны, оказывавшие покровительство еретикам. При этом тысячи еретиков были изгнаны из городов, лишились имущества и средств к существованию, многие упорствовавшие были казнены. И все же эти реальные успехи не могли скрыть не менее реальных недостатков и пороков, продолжавших разъедать и подтачивать организм католической церкви. Иннокентий III созвал для обсуждения церковных дел XII (IV Латеранский) вселенский собор. Он открылся в Риме в 1215 году. Это был самый представительный из всех имевших до него место соборов католической церкви. Кроме патриархов Константинополя, захваченного крестоносцами, и Иерусалима, в нем участвовали 71 митрополит, 412 епископов, более 800 аббатов и приоров, множество других церковных иерархов. Сюда прибыли также представители ряда европейских монархов. Тайно явились на собор граф Тулузский и его сын Раймонд-младший, надеясь вымолить у Иннокентия III и соборных отцов прощение и возвратить хотя бы часть своих владений. Повестка дня собора предусматривала обсуждение следующих вопросов: отнятие св. Земли у "неверных", церковная реформа, злоупотребления духовенства и как с ними бороться, искоренение ереси и "умиротворение душ". Собор окончательно лишил Раймонда его владений, обещав частично вернуть их сыну, если он "будет того достоин". Собор принял постановление по борьбе с ересью (канон 3), обязывавшее светские и церковные власти неустанно преследовать еретиков. Вот текст этого документа, послужившего юридическим основанием для учреждения инквизиции: "Мы отлучаем и предаем анафеме всякую ересь, выступающую против святой веры, ортодоксальной и католической... Мы осуждаем всех еретиков, к какой бы секте они ни принадлежали; разные по обличию, все они связаны между собой, ибо тщеславие всех их объединяет. Все осужденные еретики должны быть переданы светским властям или их представителям для понесения достойного наказания. Клирики будут предварительно лишены сана. Собственность осужденных мирян будет конфискована, клириков же - поступит в пользу той церкви, которая платила им жалованье. Просто подозреваемые в ереси, если они не смогут доказать своей невиновности и опровергнуть выдвигаемых против них обвинений, будут подвергнуты анафеме. Если они пребудут под анафемой год и своим поведением за этот срок не докажут своей благонадежности, то пусть их судят как еретиков. Следует предупредить, вызвать и в случае надобности заставить наложением канонических наказаний светские власти, какое бы положение они ни занимали, если они хотят быть верными церкви и считаться таковыми, - сотрудничать в защите веры и изгонять силой из подвластных им земель всех еретиков, объявленных таковыми церковью. Впредь всякий при вступлении на светскую должность должен будет дать такое обязательство под присягой. В том же случае, если светский правитель, которого церковь предупреждала и от которого она требовала принять меры против еретиков, не проявит должного рвения в очищении своих земель от этой заразной ереси, то таковой правитель будет наказан митрополитом или его заместителем посредством отлучения. Если он в течение года не исправится, о нем будет доложено правящему главе церкви на предмет, чтобы папа освободил его вассалов от подчинения ему и объявил его земли свободными для занятия правоверными католиками, которые после изгнания еретиков вправе завладеть ими, дабы обеспечить на них чистоту веры. Если правитель не окажет сопротивления и не будет препятствовать этим действиям, то права на эти земли будут за ним сохранены. Это же правило будет применено к тем областям, которые не имеют правителя. Католики, участники крестовых походов против еретиков, будут пользоваться такими же индульгенциями и святыми привилегиями, как и те, кто оказывает помощь в освобождении св. Земли.
      Всех, кто разделяет веру еретиков, дает им пристанище, помогает и защищает их, мы предаем отлучению и объявляем, что если они в течение года не откажутся от своих пагубных взглядов, то будут автоматически объявлены бесчестными и лишены права занимать какие-либо публичные или выборные должности, быть избираемыми на эти должности, а также лишены права выступать в роли свидетелей. Кроме того, они будут лишены права завещать и наследовать. Все освобождаются от каких-либо обязательств по отношению к ним, в то время как их обязательства по отношению к третьим лицам сохраняются... Что касается тех, кто ослушается приказов церкви и будет поддерживать с еретиками связи, то они будут отлучены до тех пор, пока не исправятся. Клирики откажут этим прокаженным в причащении, не разрешат предавать их христианскому погребению, отвергнут их подаяния и пожертвования; а если не сделают этого, то сами будут лишены своих должностей, которые могут быть им возвращены только после особого помилования святым престолом... Кроме того, каждый архиепископ и епископ или лично, или через архидиакона, либо другого доверенного лица обязан посещать раз или два раза в году свою епархию, если известно, что в ней укрываются еретики; там он, если сочтет нужным, под присягой обяжет трех или больше заслуживающих доверия лиц обследовать все население и донести епископу о тех, кто является еретиками, участвует в секретных сборищах и отходит в своей жизни от обычаев, свойственных поведению верующих. Пусть епископ вызовет к себе обвиняемых, и если они не смогут оправдаться от выдвинутых против них обвинений или вновь совершат прежние ошибки, то следует применить к ним канонические наказания. Любой, кто нарушит в преступном упорстве данную им присягу или откажется присягать, будет объявлен еретиком. Мы желаем, объявляем и приказываем всем епископам, обязанным повиноваться согласно их обету строгого послушания приказам церкви, внимательно следить за осуществлением этих мероприятий в их епархиях, если они желают избежать канонических наказаний. Если епископ проявит небрежность или любую медлительность в искоренении в своей епархии еретического брожения, признаки которого налицо, то он будет снят с епископальной должности и заменен человеком, способным и полным рвения к искоренению ереси"37.
      Это решение IV Латеранского собора имеет очень важное значение для установления ответственности церкви за преследование инакомыслящих. Апологеты церкви утверждают, что физически еретиков преследовали светские власти и что, мол, церковь за это вовсе не несет ответственности. Но ведь весь смысл борьбы папского престола с графами Тулузскими заключался в том, чтобы заставить их участвовать в репрессиях против еретиков. Приведенный выше текст 3-го канона показывает, что церковь обязывала к этому всех светских правителей, угрожая им в противном случае отлучением и лишением владений. Можно ли после этого утверждать, не греша против истины, что церковь не несет никакой ответственности за преследование еретиков светскими властями?
      Собор обязал каждого верующего исповедоваться у своего приходского священника не реже одного раза в год и причащаться по крайней мере к пасхе. Не выполнившие этих обрядов верующие объявлялись еретиками и лишались церковного погребения. Совершенно очевидно, что, принимая это решение, церковь имела в виду использовать исповедь в качестве источника сведений о еретиках, а причащение - для давления на колеблющихся в вере своих последователей. На соборе обсуждались и другие меры по борьбе с ересью. Иннокентий III и многие церковные иерархи отдавали себе отчет в том, что одна из причин успеха ереси заключалась в упадке морального авторитета духовенства, в частности в разложении старых монашеских орденов. К тому же монастыри, как правило, больше подчинялись воле местных сеньоров, чем Риму. Папский престол не мог рассчитывать на действенную поддержку таких монастырей в борьбе за превосходство над светской властью. Собор принял ряд постановлений, которые давали папе право реорганизовать существовавшие монашеские ордена, однако запрещали учреждать новые, непосредственно подчинявшиеся папе, во избежание чрезмерного усиления его власти. Тем не менее, не успел собор закончить свою работу, как в 1216 г. новый папа, Гонорий III, учредил орден проповедников (доминиканцев), организатором которого был испанский августинец Доминик де Гусман, принимавший активное участие в преследовании катаров в Лангедоке.
      "Псы господни"
      Доминик прослыл бездушным фанатиком, готовым на любое преступление во имя торжества "святого дела". Бертран Рассел отмечает, что Доминику была свойственна только одна человеческая слабость: ему больше нравилось разговаривать с молодыми женщинами, чем со старыми38. Доминик правильно подметил, что сила катаров заключалась в том, что они обладали забытым церковниками даром проповеди и знали назубок древние церковные тексты, давно находившиеся в забвении. Он задумал создать орден, члены которого посвятили бы себя исключительно выявлению и разоблачению еретиков и защите папского престола от их критики. Члены ордена приняли в качестве формы белое одеяние, прежнюю обувь заменили сандалиями, которые носили на босу ногу. По внешнему облику они стали походить на "совершенных" катаров. Доминиканцы давали обет бедности, что должно было способствовать укреплению их авторитета среди верующих. Орден был построен наподобие строго централизованной военной организации во главе с генералом, подчиненным непосредственно папе римскому. Первичной организацией ордена являлась монастырская община; ряд таких общин образовывал "провинцию". Члены монастырской общины избирали приора, который утверждался "провинциалом". Последний избирался монастырскими приорами и получал санкцию генерала ордена, которого, в свою очередь, выбирали "провинциалы"; окончательное же решение оставалось за папой римским. Эмблемой ордена была собака с пылающим факелом в зубах. Доминиканцы называли себя "псами господа" (Domini canes), что одновременно было созвучно имени основателя их ордена. Вскоре после учреждения ордена они прибрали к своим рукам французские и итальянские университеты. Доминиканцы принимали активнейшее участие в подавлении еретических движений. Отмечая "заслуги" ордена на этом кровавом поприще, папский престол возвел Доминика в ранг "святых" в 1234 г., спустя всего лишь 13 лет после его смерти. Железная дисциплина и поистине собачья преданность папскому престолу быстро превратили доминиканцев в ударную силу католической реакции. Не удивительно, что именно эта "стража христова" (одно из наименований доминиканского ордена) возглавила инквизицию и была использована папством для проникновения в некатолические страны. В 1233 г. доминиканцы появились на Руси, основав под Киевом монастырь. Вскоре они проникли в Чехию, Польшу, Прибалтику. В 1247 г. папа направил их с миссией к монгольскому великому хану, в 1249 г. - в Персию. В 1272 г. они обосновались в Китае, пробрались в Японию и другие азиатские страны. Доминиканцы проникли и в Африку. Позднее, в XVI в., они принимали активное участие в завоевании и порабощении испанцами и португальцами американского континента.
      Если доминиканцы превратились в своего рода духовную элиту католической церкви, то другой орден, францисканский, также возникший в начале XIII в., должен был привлечь на сторону церкви плебейские элементы. "Чем шире разливалось море ересей, - отмечает советский исследователь инквизиции С. Г. Лозинский, - тем упорнее искала церковь средства борьбы с ними, и если меч и огонь были наиболее излюбленными ее орудиями, то это не исключало иные методы лечения "страшной еретической язвы", действительной причиной которой было прежде всего тяжелое материальное положение крестьян и деклассированных городских элементов средневекового общества"39. Именно "иным методом" и явилось монашеское движение, зачинателем которого стал итальянец Франциск Ассизский, в миру Джованни Бернардоне (1182 - 1226 гг.). Его отец был торговцем сукна. Молодой Бернардоне вел праздный образ жизни, одно время жил во Франции (отсюда его прозвище - Франциск). Вернувшись в родной город Ассизе, Бернардоне отказался от мирских благ и встал на путь строгого аскетизма. Франциск учил, что человек должен относиться к своему телу, как к ослу, и соответственно "подвергать его тяжелой ноше, часто бить бичом и кормить плохим кормом". Правда, перед смертью он выразил сожаление, что, "истязая себя в здоровом состоянии и в болезни, он таким изнурением согрешил против брата своего, осла". Смирение и терпение - вот высшие идеалы, по разумению Франциска. Ему приписывают следующие слова: "Высшая радость состоит не в том, чтобы творить чудеса, излечивать хворых, изгонять бесов, воскрешать мертвых, она также не в науке, не в знании всех вещей и не в увлекательном красноречии, она - в терпении, с которым переносятся несчастья, обиды, несправедливости и унижения"40. Он призывал верующих отказаться от частной собственности, оказывать друг другу помощь и добывать себе пропитание физическим трудом. Эта проповедь идеалов первоначального христианства, созвучная еретическим учениям вальденсов, с которыми францисканцев роднило и внешнее сходство - черные или серые рясы, вначале вызывала к Франциску настороженное отношение церковных иерархов. Однако большой успех его проповедей среди населения и тот факт, что Франциск в отличие от еретиков не только не выступал с критикой официальной церкви, но, наоборот, всемерно подчеркивал свою лояльность по отношению к папскому престолу, обеспечили ему поддержку Иннокентия III, который разрешил Франциску основать нищенствующий монашеский орден "миноритов", построенный по тому же принципу, что и доминиканский. Франциск основал также "второй орден" - для женщин и так называемый "третий орден" (терциарии), членам которого при соблюдении францисканского аскетического устава разрешалось жить в миру, иметь семью и не носить монашеского одеяния. При поддержке папского престола минориты не замедлили превратиться в космополитическую массовую организацию. В конце XIII в. у них уже было свыше тысячи монастырей в различных европейских странах.
      Папский престол оказывал всяческое покровительство доминиканцам и францисканцам. Их деятельность не подлежала контролю местных епископов. Они имели право свободно передвигаться по всем странам, заслужив в народе название папских лазутчиков. Они могли исповедовать, накладывать и снимать епитимий и отлучения, жить среди еретиков, притворяясь такими же, если это было в интересах "святого дела". Их руководители быстро делали церковную карьеру, щедро награждались кардинальскими званиями и нередко избирались папами. Это и понятно, ведь "социальная" деятельность названных орденов в сочетании с террористической - инквизицией, к которой оба ордена имели непосредственное отношение, несомненно, способствовала в XIII в. спасению католической церкви от развала, угрожавшего ей из-за морального разложения самих церковников, антипапской политики многих королевских дворов, стремившихся освободиться от опеки церкви, и ересей, чреватых народной революцией. Подвижничество францисканцев, однако, оказалось столь же скоротечным, как и подвижничество доминиканцев. Прошло всего несколько десятилетий, и у этих орденов от нищенства остались только униформа да название. Папские и светские дарения привели к тому, что францисканцы и доминиканцы превратились в обладателей огромной недвижимой собственности, латифундий, сокровищ. Оба ордена соперничали между собой, что было на руку папам, ибо это позволяло им контролировать и тех и других. В XVI в. эти ордена придут в такой упадок, что папство будет вынуждено для своего спасения создать новый, во сто крат превосходивший своих предшественников по коварству, ханжеству и лицемерию, - орден иезуитов.
      Хотя формально богатства орденов считались собственностью папского престола и находились якобы только во временном их владении, это обстоятельство, а также участие руководителей орденов во всевозможных политических интригах в интересах власть имущих не могли не вызвать со временем недовольства среди рядовых монахов. Особенно глубокие трещины появились во францисканском ордене. В отличие от доминиканцев, рекрутировавшихся из зажиточных слоев населения, большинство францисканцев составляли выходцы из плебейских низов города и деревни. В результате францисканский орден не только участвовал в подавлении "чужих" еретических движений, но порой вынужден был подавлять крамолу в своих собственных рядах, что делалось, как обычно в таких случаях, с еще большей жестокостью, чем по отношению к "чужакам". Сам Франциск незадолго до смерти покинул основанный им орден, убедившись, что он пошел вовсе не по заданному им пути. Впрочем, это не помешало папскому престолу возвести и его в сонм "святых". Другим представителям францисканской ереси так не повезло. Спиритуалов, или обсервантов, как стали именовать францисканцев, придерживавшихся евангельских добродетелей не в теории, а на практике, инквизиция преследовала как самых опасных еретиков. Им навешивали различные еретические ярлыки, их обвиняли в том, что они являются последователями Иоахима Флорского, цистерцианского монаха, обличавшего в конце XII в. церковь с позиций первоначального христианства и положившего начало иоахимистской секте, осужденной IV Латеранским собором. Францисканский орден не только породил оппозицию снизу - спиритуалов, но и вызвал к жизни целую плеяду мыслителей, бросивших вызов церковной схоластике и заложивших основы материалистического мировоззрения, таких, как Роджер Бэкон, Дуне Скот, Уильям Оккам, Раймонд Луллий, произведения которых подверглись анафеме, а сами они были отлучены от церкви за свои еретические воззрения.
      Вернемся, однако, к альбигойской трагедии. Итак, IV Латеранский собор не вернул Раймонду его владений в Лангедоке, хотя старый граф и его 18-летний сын Раймонд-младший исповедались во всех прегрешениях и клялись, что не будут впредь щадить еретиков. Но папский престол уже не нуждался в их услугах. Кроме того, землями Лангедока прочно завладели Монфор и его приближенные, которые, конечно, и не помышляли возвращать их своим недавним противникам. Раймондам не оставалось другого выхода, как продолжить борьбу. В своих бывших владениях они подняли знамя восстания. Местное население, изнывавшее от грабежей и расправ крестоносцев, с энтузиазмом поддержало своих прежних правителей. Война Раймондов с Монфором разгорелась с новой силой. Раймонды, опиравшиеся на народную поддержку, в течение нескольких лет удерживали Тулузу. В 1218 г. при осаде этого города Монфор был убит, а его брат и старший сын тяжело ранены. Война продолжалась с переменным успехом еще несколько лет. В 1222 г. умер Раймонд VI. Церковники отказались его хоронить. Останки графа Тулузского пребывали в склепе одной из церквей в течение почти полутора веков. Теперь войну продолжили Раймонд VII и сын Монфора Амори. В 1227 г. Амори призвал на помощь войска французского короля Людовика IX (1215 - 1270 гг.), обещав ему отдать свои владения. Соответствующее соглашение было подписано в том же году в г. Мо. Вмешательство Людовика IX вынудило Раймонда VII капитулировать. Мир был куплен дорогой ценой: по Парижскому трактату 1229 г. дочь Раймонда VII, провозглашенная наследницей его владений, была выдана замуж за брата короля Людовика IX. В результате этого брака владения Раймонда VII после его смерти перешли к французской короне. Папский престол одобрил сделку, добившись предварительно от Раймонда VII и Людовика IX формального обязательства преследовать ересь согласно постановлениям IV Латеранского собора, которые с весьма существенными добавлениями были приняты на местном соборе в Тулузе в 1229 г. и включены в Парижский трактат. Добавления эти заключались в следующем: епископам вменялось в обязанность в каждом приходе назначать одного или нескольких священников с инквизиторскими функциями разыскивать и арестовывать еретиков, хотя право суда над ними оставалось за епископом. Добровольно раскаявшиеся еретики подлежали высылке в другие области и были обязаны, если епископ не решит иначе, носить на одежде спереди и сзади отличительный знак - крест из цветной материи. Те же, кто раскается из-за боязни смертной казни, подлежали тюремному заключению "вплоть до искупления греха". Приходским священникам приказывалось вывешивать на видном месте списки всех прихожан. Прихожане (юноши с 14-летнего и девушки с 12-летнего возраста) были обязаны публично предать анафеме ересь, поклясться преследовать еретиков и присягнуть на верность католической вере. Такая присяга повторялась через каждые два года; отказавшиеся присягать навлекали на себя обвинение в ереси. Все жители должны были исповедоваться трижды в год -на рождество, пасху и троицын день. За выдачу еретика церковь обещала платить доносчику четыре серебряные марки. За помощь еретикам виновный лишался имущества и передавался в распоряжение сеньора, который мог сделать с ним, "что пожелает". Дом еретика сжигался, собственность его конфисковывалась. Примиренный с церковью еретик терял гражданские права. Еретикам- врачам запрещалось заниматься лечебной практикой. Местные власти под страхом отлучения от церкви и конфискации имущества обязывались следить за исполнением этих решений Тулузского собора41. Следует отметить еще одно нововведение: верующим запрещалось иметь Библию и читать ее, даже на латинском языке, что становилось прерогативой исключительно духовенства. Этот запрет церковь не замедлила распространить на католиков и в других странах. Решения Тулузского собора представляют важный этап, завершением которого явилось установление постоянно действовавшего и независимого от местной церковной иерархии инквизиционного трибунала.
      "Сия неистребимая мерзость"
      В результате 20-летней кровопролитной войны крестоносцы истребили в Лангедоке свыше миллиона мирных жителей, превратив его цветущие города и селения в руины. Катары были в буквальном смысле стерты с лица Земли. Почему же ряд исследователей утверждает, что альбигойская война "все еще продолжается"?42 Потому, что и в наше время находятся сторонники "истинной веры", которые осуждают катаров, клевещут на них, пытаясь таким образом оправдать их палачей, а может быть, и самый принцип истребления всех тех, кто оспаривает угодный церкви социальный порядок. Еще церковник Вакандар в начале XX в. оправдывал истребление катаров тем, что их вероучение носило якобы "антисоциальный" характер. Подобного рода оправдания геноцида, учиненного церковью и ее союзниками, приводятся и в наше время. Так, французский историк Фернан Ниэль считает, что доктрина катаров была "опасной, аморальной, антисоциальной", что альбигойцы были "анархистами, угрожавшими обществу", что их "истребление спасло человечество"43. Невольно возникает вопрос, а не стремились ли авторы такой аргументацией натолкнуть своих читателей на мысль, что и сегодня можно "спасти" эксплуататорский социальный порядок, уничтожая "анархистов"?
      Итак, кровопролитная война в Лангедоке закончилась полной победой папского престола, вынудившего светскую власть участвовать в искоренении ереси, чему она долго сопротивлялась, потому что истребление части населения не отвечало ее материальным интересам. Однако династические расчеты и стремление расширить свои владения одержали верх над соображениями морального и иного порядка. Кроме того, светские правители обрели в инквизиции инструмент, способствовавший укреплению их собственного влияния. Это понял Людовик IX, которому церковь в знак признательности присвоила звание "святого". К такому же выводу пришел император Фридрих II Гогенштауфен (1212 - 1250 гг.), внук Барбароссы. Фридрих II был просвещенным человеком и весьма критически относился к вопросам веры. Ему даже приписывали авторство еретического памфлета "О трех обманщиках", в котором подвергались едким насмешкам Моисей, Христос и Мухаммед. Папский престол непрестанно враждовал с Фридрихом II, видя в нем серьезного соперника в борьбе за политическое влияние в христианском мире. Григорий IX, племянник Иннокентия III, избранный папой в 86-летнем возрасте и доживший до ста лет, дважды отлучал Фридриха II от церкви. Одолеть интриги Рима Фридрих II оказался не в силах. Относительное спокойствие он купил себе обещанием расправиться с еретиками. Такое обещание было дано императором в 1224 г. в Падуе, когда он огласил эдикт о борьбе с ересью, предусматривавший наказание различными карами, вплоть до смертной казни, еретиков, осужденных церковью и переданных на расправу светскому правосудию. Светская власть должна была по требованию церковников или просто ревностных католиков арестовывать и судить всех, подозреваемых в ереси. Еретики, примиренные с церковью, принуждались участвовать в розыске других еретиков; совершивший отречение от ереси перед казнью, а затем вторично, по "выздоровлении", впавший в нее безотлагательно предавался смертной казни. Преступление в оскорблении божия величества сильнее преступления в оскорблении человеческого величия, гласил эдикт. Так как бог наказывает детей за грехи отцов, чтобы научить их не подражать своим "преступным" родителям, то и дети еретиков до второго поколения лишались права занимать общественные или почетные должности. Исключение делалось только для детей, сделавших донос на своих отцов.
      Существенным с точки зрения истории инквизиции элементом эдикта было согласие императора оказывать всемерную поддержку и покровительство доминиканским монахам в преследовании ереси. "Мы хотим, - заявлял император, - чтобы все знали, что мы взяли под свое особое покровительство монахов ордена проповедников, посланных в наши владения для защиты веры против еретиков, а также и тех, кто будет им помогать в суде над виновными, будут ли эти монахи жить в одном из городов нашей империи, или переходить из одного города в другой, или сочтут нужным возвращаться на прежнее место; и мы повелеваем, чтобы все наши подданные оказывали им помощь и содействие. Поэтому мы желаем, чтоб их принимали всюду с благорасположением и охраняли от покушений, которые еретики могли бы против них совершить; чтобы та помощь, в которой они нуждаются для выполнения своего дела в миссии, порученной им ради веры, была им оказана нашими подданными, которые должны арестовывать еретиков, когда они будут указаны в местах их жительства, и держать их в надежных тюрьмах до тех пор, пока они, осужденные церковным трибуналом, не подвергнутся заслуженному наказанию. Делать это надо в убеждении, что содействием этим монахам в освобождении империи от заразы новой установившейся в ней ереси совершается служба богу и польза государству"44. Этот эдикт явился большой победой церкви, ибо распространял на всю Священную Римскую империю сформулированное на IV Латеранском соборе положение об ответственности светской власти за искоренение ереси. Теперь обязанность преследовать еретиков была возложена на всех, начиная от императора и кончая крестьянином, под угрозой всевозможных духовных и телесных кар, какими располагала церковь в XIII веке45. Поощрение Фридрихом II и Людовиком IX преследования еретиков создало благоприятные условия для учреждения инквизиционных трибуналов, действовавших под непосредственным контролем папского престола. В феврале 1231 г. Григорий IX издал очередной эдикт ("генеральную конституцию"), вновь отлучавший еретиков от церкви и призывавший церковные и светские власти преследовать и подавлять их. В том же году римский сенатор (губернатор Рима, подчиненный папе) Аннибале назначил специальных инквизиторов с полномочиями арестовывать и судить еретиков. Вскоре папа послал инквизиторов с такими же полномочиями в Майнц, Милан и Флоренцию. Следующим этапом в установлении инквизиции были две буллы Григория IX, датированные 20 апреля 1233 года. В них преследование еретиков во Франции возлагалось на монахов доминиканского ордена. Первая из этих булл была обращена к епископам Франции. "Видя, что вы поглощены вихрем забот, - писал в ней папа, - и что с трудом можете дышать под гнетом тяготящих вас тревог, мы находим полезным облегчить ваше бремя, чтобы вы могли легко переносить его". "Облегчение" заключалось в посылке на подмогу епископам доминиканских монахов с неограниченными полномочиями по преследованию еретиков. Епископы, считавшиеся по церковной традиции неограниченными хозяевами своих епархий, не желали разделять власть с нищенствующими монахами, не говоря уже о том, что они сами испытывали немалый страх перед этой тайной папской полицией, которая при желании могла зачислить в еретики не только строптивых, но и недостаточно ретивых епископов. Поэтому папа увещевал епископов "во имя уважения, которое вы питаете к св. престолу", дружески принять его посланцев и помогать им, "дабы они могли хорошо выполнить свою задачу". Вторая булла предназначалась "приорам и братьям ордена проповедников, инквизиторам". В ней Григорий IX уполномочивал доминиканцев "во всех местах, где вы будете проповедовать, в случае, если грешники, несмотря на предупреждение, будут защищать ересь, - навсегда лишать духовных их бенефициев и преследовать их и всех других судом безапелляционно, призывая на помощь светскую власть, если в этом встретится надобность, и прекращая их упорство, если нужно, посредством безапелляционного наложения на них, духовных, наказания"46. Эта булла фактически уполномочивала доминиканский орден вести борьбу с ересью во всем христианском мире. Обе буллы Григория IX подтверждались последующими папами, вносившими в их тексты лишь частичные изменения и уточнения.
      В современной католической литературе утверждается, что инквизиция якобы была учреждена папством только после того, как "традиционные" для церкви методы убеждения еретиков путем увещевания и отлучения не оправдали себя. Согласно Шэннону, папы Иннокентий III, Гонорий III и Григорий IX пытались бороться с ересью и восстановить единство церкви через "укрепление епископальной бдительности. Однако все традиционные методы были исчерпаны, не принеся желаемых результатов"47. Приведенные факты опровергают подобного рода измышления. Именно упомянутые выше папы были застрельщиками физического истребления катаров, сторонниками насильственных способов борьбы с ересью. Более того, инквизиция оформлялась не в процессе борьбы с ересью, а после разгрома катаров, когда последние уже перестали представлять какую-либо опасность для церкви. В 1252 г. папа Иннокентий IV (1243 - 1254 гг.) издал буллу, оформившую создание инквизиционных трибуналов. Булла учреждала в епархиях специальные комиссии (по борьбе с ересью) в составе 12 правоверных католиков, двух нотариусов и двух или более служащих, возглавляемые епископом и двумя монахами нищенствующих орденов. Расходы по работе этих комиссий ложились на светскую власть. Комиссиям поручалось арестовывать еретиков, допрашивать их, конфисковывать их имущество. Приговор выносили епископ и два монаха, они же по своему усмотрению могли менять состав комиссий. Светская власть и все верующие были обязаны содействовать деятельности этих инквизиционных трибуналов. Если при задержании еретиков местное население оказывало сопротивление, то за это отвечала вся община. Дома еретиков подлежали разрушению. По требованию инквизиторов светские власти были обязаны пытать тех, кто отказывался выдавать еретиков. Светским властям вменялось вносить эти распоряжения в сборники местных законов, изъяв из последних все то, что противоречило булле. Властям предписывалось под присягой и под угрозой отлучения от церкви соблюдать указания последней по искоренению ереси. Всякая небрежность в их исполнении квалифицировалась как клятвопреступление, ответственные за нее предавались "вечному позору" и наказывались штрафом в 200 марок, им угрожало "подозрение" в ереси, что было чревато потерей должности и лишением права занимать какую-либо должность в будущем. Эта булла также подтверждалась последующими папами, причем папа Климент IV (1265 - 1268 гг.) уже титуловал руководителей комиссий епископа и его коллег - монахов инквизиторами, непосредственно возлагая на них всю ответственность за борьбу с ересью.
      Этим законодательным актам папского престола по созданию органов инквизиции и определению их полномочий сопутствовала бурная практическая деятельность по подавлению еретиков во всех странах, на которые простиралось влияние католической церкви. Все недовольные существовавшим порядком, любой человек, осмелившийся критиковать распущенность, продажность и алчность духовенства, всякий, кто высказывал сомнение по поводу истинности церковных догм, - всем им инквизиция угрожала беспощадной расправой. В XIII в. не было такого уголка в католической Европе, где бы не пылали костры, на которых сжигались мнимые или подлинные еретики. В Южной Франции папские инквизиторы продолжали выкорчевывать ересь на протяжении всего XIII столетия. Не менее энергично действовали они и в городах Северной Франции. Королевская власть постепенно взяла под свой контроль их деятельность: инквизиторы были подчинены высшим королевским судам, к которым со временем перешли полностью функции инквизиторских трибуналов. Таким образом, во Франции инквизиция превратилась в послушное орудие королевской власти, способствуя укреплению абсолютизма. Такой же процесс подчинения инквизиции королевской власти имел место и в некоторых иных странах. Так, в Венеции и других итальянских республиках светская власть также подчинила своему контролю деятельность этого террористического органа.
      Необходимость введения инквизиции для борьбы с еретиками обосновывалась теологами при помощи различного рода богословских аргументов и ссылок на библейские тексты. За применение к еретикам силы, вплоть до их физического уничтожения, ратовал еще "блаженный" Августин (354 - 430 гг.), возведенный церковью в ранг "святого" и почитаемый ею по сей день как непреложный богословский авторитет. Его доводы были двоякого вида: церковные и светские. С одной стороны, ссылаясь на библейские тексты, свидетельствующие о расправах с божьего "попущения" с вероотступниками, Августин присовокуплял от себя следующее соображение: христианская любовь к ближнему обязывает не только помогать, но и принуждать вероотступника спасти самого себя, если он добровольно не отрекается от своих пагубных воззрений. Августин уподоблял еретиков заблудшим овцам, а церковников - пастухам, обязанность которых - вернуть этих овец в стадо, пуская в ход, если надо, кнут и палку. Порка не такое уж строгое наказание; ведь порют же своих непокорных детей родители, а непослушных учеников - воспитатели; даже епископы, возглавляющие, светские суды, присуждают к порке некоторых правонарушителей48. Законно поэтому применять и пытки, наносящие вред лишь грешной плоти - "темнице души", если с их помощью можно возвратить еретика на путь истинный. Согласно библейскому учению, неверная жена подлежит наказанию. С тем большим основанием следует наказывать изменяющего церковным догматам вероотступника. Неважно, что еретик откажется от своей ложной веры из-за страха перед наказанием: "Совершенная любовь в конечном счете победит страх". Церковь вправе заставить силой своих блудных сынов вернуться в ее лоно, если они понуждают других губить свои души. Логический вывод из такого умствования: лучше сжечь еретика, чем дать ему возможность "костенеть в заблуждениях". "Они (еретики. - И. Г.) убивают души людей, в то время как власти только подвергают пыткам их тела; они вызывают вечную смерть, а потом жалуются, когда власти осуждают их на временную смерть"49. По Августину, наказание ереси не зло, а "акт любви". Исчерпав таким образом богословские аргументы в пользу своего тезиса и как бы сомневаясь, все же в их убедительности, Августин рассматривал этот тезис и с практической, точки зрения. О действенности мер судят по их результатам. Применять насилие к вероотступникам церкви выгодно, ибо это приносит желаемый эффект. Создай умному человеку благоприятные возможности, и он станет еще умнее. Угроза пыток и смерти ставит вероотступника перед выбором: пребывать в своем заблуждении, пройти "через горнило мучений" и лишиться жизни или "стать умнее", то есть отречься от ложных учений и подчиниться авторитету церкви. Многие еретики избегают сделать такой выбор из-за свойственной людям в делах веры нерешительности или опасений заслужить презрение своих сторонников. Чтобы решиться на такой шаг, им нужен толчок, а его можно вызвать с помощью "сильных лекарств", рекомендуемых Августином.
      Эта аргументация в пользу применения насилия против еретиков была существенно дополнена другим крупнейшим церковным авторитетом, Фомой Аквинским (1225 - 1274 гг.), удостоенным, как и его предшественник, звания "святого". Фома Аквинский в сочинении "Сумма богословия" утверждал, что еретиков законно принуждать к соблюдению тех обязательств, которые они с крещением приняли на себя по отношению к церкви. Ибо если принятие веры есть акт свободной воли, то сохранение этой веры - дело необходимости. Ересь есть грех: те, кто его совершает, заслуживают не только отлучения от церкви, но и смерти. Извращать религию, от которой зависит вечная жизнь, поучал этот теолог, гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивомонетчиков, как и других злодеев, светские государи наказывают смертью, то еще справедливее казнить еретиков, коль скоро они уличены в ереси. Церковь, убеждал Фома Аквинский, исполненная христианского милосердия, дважды увещевает еретика раскаяться. "Если же еретик и после этого продолжает упорствовать, церковь, не надеясь на его обращение и заботясь о спасении других, "отсекает" его от себя посредством отлучения, а затем передает его светскому суду, чтобы он устранил его из мира, предав смерти... Если бы и все еретики были истреблены подобным образом, это не было бы противно велениям божьим"50. Фома Аквинский создал свою теорию добра и зла, посредством которой пытался объяснить, каким образом "всемогущий" вообще мог допустить появление ересей. Зло - словно рана в теле человека, утверждал Фома. Оно сопутствует совершенству. Наличие зла позволяет различить добро, а искоренение зла укрепляет добро. Подобно тому, как лев питается ослом, так и добро питается злом. Вот почему богу невозможно создать человека без червоточинки, как нельзя создать квадратный круг. Из этого следовал вывод: с одной стороны, ересь - "неистребимая мерзость", а с другой - церковь должна "питаться еретиками во имя спасения всех верующих".
      К концу XIII в. католическая Европа была покрыта сетью инквизиционных трибуналов. Их деятельность была не только непрерывна, но и постоянна. Эти два обстоятельства отнимали у еретиков надежду выиграть время и скрыться, переходя из одной страны в другую. Инквизиция представляла собой настоящую международную полицию в ту эпоху. "Руки инквизиции были длинны, память ее непогрешима, и мы без труда понимаем, какой мистический ужас внушала инквизиция благодаря, с одной стороны, таинственности, окружавшей ее деятельность, а с другой - благодаря своей сверхъестественной бдительности... Один удачный арест еретика, сопровождаемый признанием, вырванным пыткой, мог раскрыть следы сотен людей, считавших себя до того времени в безопасности; и каждая новая жертва давала новый ряд разоблачений. Еретик жил как бы на вулкане, который во всякое время мог начать извержение и поглотить его"51. В глазах многих людей инквизиция стала как бы всеведущей, всемогущей и вездесущей.
      Система и аппарат
      Инквизиция была создана для искоренения ереси средствами насилия. "Задача инквизиции, - писал французский инквизитор XIV в. Бернар Ги, - истреблений ереси; ересь не может быть уничтожена, если не будут уничтожены еретики; еретики не могут быть уничтожены, если не будут истреблены вместе с ними их укрыватели, сочувствующие и защитники"52. Церковный историк Шэннон утверждает, что ересь понималась церковью как намеренное отрицание артикулов католической веры и упорное отстаивание "ошибочных воззрений". Еретиком же считался верующий, знакомый с католической доктриной и тем не менее отрицавший ее и проповедовавший нечто, ей противоречащее53. Однако официального определения, что считать ересью и кого следует именовать еретиком, в средние века не существовало. Эти понятия произвольно толковались инквизиторами, которые преследовали как "подлинных" еретиков, так и тех, кто по самым разнообразным причинам был не угоден церкви или светским правителям. Кроме того, тысячи ни в чем не повинных людей становились жертвами инквизиции в результате политических интриг, наговоров, чрезмерной подозрительности инквизиторов, их алчности или карьеристских побуждений.
      Деятельность инквизиции еще раз опровергала культивировавшуюся в течение столетий богословами легенду о христианской религии как религии всеобщей любви, милосердия и всепрощения. Подвергая свои жертвы чудовищным пыткам, сжигая их на костре, обвиняя их часто без всякого основания в нелепых преступлениях и пороках, церковь тем не менее утверждала, что она делает это во имя христианского милосердия, спасает самое ценное в человеке - его душу и обеспечивает ей вечное, хотя и потустороннее, блаженство. Это было "новое" издание традиционного христианского учения о достижении царства небесного путем принятия мук и страданий на Земле: разве Христос, проповедовала церковь, не взошел на Голгофу, не дал себя распять, чтобы искупить грехи человеческие? Что же щадить еретиков, агентов дьявола, врагов христианского благочестия? Так поступала та самая церковь, которая во время своего зарождения и становления обещала добиться всеобщего счастья путем непротивления злу и любви к ближнему. Теперь же она следовала доктрине, согласно которой цель оправдывает средства.
      Как же была устроена эта дьявольская машина, именовавшаяся инквизицией? "Устройство инквизиции, - писал Г. -Ч. Ли, - было настолько же просто, насколько целесообразно в достижении цели. Она не стремилась поражать умы своим внешним блеском, она парализовала их террором"54. Верховным главой инквизиции являлся папа римский. Ему служила и подчинялась эта машина, созданная церковью и существовавшая с ее благословения. "Монахи и инквизиторы, - признает Шэннон, - хотя и назначались на эти должности своим непосредственным начальством, в правовом отношении зависели непосредственно от папства. Инквизиционный же трибунал как чрезвычайный суд не подлежал цензуре и контролю ни со стороны папских легатов, ни со стороны руководителей монашеских орденов, назначавших инквизиторов"55. Даже в таких странах, как Испания и Португалия, где инквизиция непосредственно зависела от королевской власти, ее действия были немыслимы без одобрения папского престола. Если бы эти действия не совпадали с интересами и политической ориентацией папства и шли с ними вразрез, то, разумеется, "святой" престол не преминул бы заявить об этом во всеуслышание. Однако с такими протестами папы римские никогда не выступали. Более того, публично или тайно Рим всегда одобрял деятельность инквизиции в католических странах, и не было случая, чтобы папа предпринял какие-либо меры для защиты ее многочисленных жертв. Когда же инквизиция прекращала по тем или иным причинам свою деятельность, то это происходило, как правило, не по воле папства, а вопреки ей.
      Папство породило инквизицию, и оно же при желании могло бы ее уничтожить. Но, произведя это чудовище на свет, римские папы не думали от него избавляться. Уж слишком удобным оказался для них "священный трибунал", террористическая деятельность которого упрощала до предела отношения церкви с ее паствой. Однако действенность инквизиции таила в себе серьезную опасность для церковного организма. В самом деле, если с враждебными, недовольными, сомневающимися элементами можно было расправиться при помощи насилия, то отпадала необходимость в обновлении и пересмотре уже отживших церковных доктрин и понятий. Инквизиция, заменившая полемику с противником физической расправой с ним, способствовала идейному окостенению церкви, лишала ее мировоззрение динамичности и возможности маневра. Церковь побеждала, но отставала от жизни. Ее победы производили на первый взгляд внушительное впечатление, но это была опасная иллюзия, ибо победоносные действия инквизиции не разрешали существовавших противоречий, а только загоняли их в глубь церковного организма. Там они копились, подготавливая новый мощный взрыв - протестантскую ересь, более грозную и опасную для церкви, нежели "еретическая революция" XIII века.
      Инквизиторы назначались папой римским и подчинялись только ему одному. Руководить армией инквизиторов, рассеянных по христианским странам, наводнявших с середины XIII в. своими сообщениями Рим и запрашивавших его инструкций, самому папе практически было невозможно. Еще Урбан IV (1261 - 1264 гг.) назначил своего приближенного кардинала Каэтано Орсини главным инквизитором и поручил ему решать все текущие дела, связанные с деятельностью инквизиций в разных странах. Этот пост позволил Орсини сосредоточить в своих руках столь огромную власть, что после смерти Урбана IV он через некоторое время добился своего избрания в папы, приняв имя Николая III (1277 - 1280 гг.). Орсини, став папой, в свою очередь, назначил главным инквизитором своего племянника кардинала Латино Малебранку, которого он готовил себе в преемники. Это ожесточило других кардиналов, и на очередных выборах папы Малебранка не был избран. После его смерти пост главного инквизитора оставался некоторое время свободным. Он был занят еще только один раз, при Клименте VI в середине XIV столетия. Под давлением соперничавших кардиналов папство было вынуждено отменить эту должность, дававшую слишком большую власть ее обладателю. После этого деятельностью инквизиции стали руководить различные учреждения римской курии. В ответ на протестантский раскол в XVI столетии в системе курии было создано в 1542 г. папой Павлом III специальное учреждение - Верховная конгрегация священного трибунала инквизиции, которая возглавила борьбу с ересью в мировом масштабе. Она быстро превратилась в первую не только по рангу, но и по подлинному значению и влиянию конгрегацию в системе римской курии и просуществовала, меняя наименования, вплоть до II Ватиканского вселенского собора, решением которого была преобразована в 1966 г. в Конгрегацию вероучений.
      Что же представляли собой инквизиторы? Их поставляли главным образом два монашеских "нищенствующих" ордена - доминиканцы и францисканцы. Климент V установил минимальный возраст инквизитора - 40 лет. Как правило, это были коварные, жестокие, беспощадные, тщеславные и алчные на мирские богатства фанатики и карьеристы. Происхождения они были самого разного. Доминиканец Роберто ле Бург, раскаявшийся катар, был назначен в 1233 г. инквизитором в район Луары и отличился особой кровожадностью. Два года спустя он был повышен в должности и стал инквизитором всей Франции (за исключением южных провинций). За массовые казни и грабежи его прозвали "антиеретическим молотом". Возникла опасность, что жестокости, чинимые ле Бургом, могут вызвать всеобщее восстание в стране, и это вынудило папу римского сместить его. Ле Бург был арестован и осужден на пожизненное заключение за свои преступления. В истории инквизиции это был единственный случай, когда церковные власти наказали инквизитора. С некоторыми инквизиторами расправлялось само население. В 1227 г. рыцарь Конрад де Марбург был назначен инквизитором в Германию. Шесть лет свирепствовал этот изувер, пока не был убит родственниками одной из своих многочисленных жертв. Такой же конец был уготован выступавшему в 1232 г. в роли инквизитора на севере Италии доминиканцу Петру Веронскому, на совести которого были тысячи загубленных жизней. Церковь провозгласила его "императором мучеников", возвела в ранг "святого" и объявила наравне со "святым" Домиником учредителем одноименного ордена, покровителем инквизиционных палачей.
      Доминиканец Бернар Ги в 46-летнем возрасте стал инквизитором в Тулузе в 1306 году. Он вошел в историю как "теоретик" инквизиторов, автор руководства для этих изуверов, в котором рекомендовал при допросах обвиняемых пользоваться различными коварными приемами с целью вынудить их к признанию. Особенно жестоко Ги преследовал иудеев. Николас Эймерич, также из доминиканцев, испанец, служил во второй половине XIV в. инквизитором в Тарагоне (Испания). Он был ревностным последователем Фомы Аквинского. Эймерич написал 37 богословских трактатов, в том числе знаменитое инквизиционное "Наставление инквизиторам", состоящее из подробного описания всевозможных ересей и практических советов коллегам по профессии, касающихся розыска, допросов, пыток и казни еретиков. Однако всех церковных палачей затмил своей жестокостью первый испанский генеральный инквизитор Томас да Торквемада, который за 18 лет своей "деятельности" (1480 - 1498 гг.) сжег 10220 человек живыми и 6860 изображений отсутствующих либо умерших еретиков, 97321 человека осудил на ношение позорного платья "санбенито", конфискацию имущества, пожизненное тюремное заключение и прочие кары56.
      Инквизиторы были наделены практически неограниченными полномочиями. За свои действия они отвечали только "перед богом", то есть ни перед кем. В 1245 г. Иннокентий IV предоставил инквизиторам право прощать друг другу и своим подчиненным все проступки, связанные с их "профессиональной" деятельностью. Они освобождались от повиновения своим руководителям по монашескому ордену, им разрешалось по их усмотрению являться в Рим с докладом папскому престолу. Согласно каноническому праву, всем, кто препятствовал деятельности инквизитора или подстрекал к этому других, грозило отлучение от церкви. "Ужасная власть, - отмечает Г.-Ч. Ли, - предоставленная, таким образом, инквизитору, становилась еще более грозной благодаря растяжимости понятия "преступление, выражавшееся в противодействии инквизиции"; это преступление было плохо квалифицировано, но преследовалось оно с неослабной энергией. Если смерть освобождала обвиненных от мщения церкви, то инквизиция не забывала их, и гнев ее обрушивался на их детей и внуков"57.
      Действовали инквизиторы в тесном контакте с местным епископом, который освящал их террористические акции и всемерно содействовал им. Обращаясь к епископу, папа называл его "мой брат", а к инквизитору - "мой сын". Таким образом, инквизитор приходился как бы племянником епископу. Эти "племянники" получили с введением инквизиции такую власть над верующими, о которой раньше епископы и не мечтали. Однако, как ни привлекала инквизиторов власть над людьми, как ни велики были материальные выгоды, связанные с их палаческой работой, все-таки пост епископа являлся более почетным и приносил больший доход, а главное, был пожизненной синекурой, в то время как должность инквизитора считалась временной. Инквизиторы сменялись со сменой пап, которые, в свою очередь, долго не задерживались на "святом" престоле, так как избирались в преклонном возрасте. Обычно инквизитор мечтал завершить свою карьеру получением епископской кафедры.
      В тех случаях, когда у инквизиторов было много дел, соответствующий монашеский орден выделял в их распоряжение помощников, выступавших в роли их заместителей. Инквизитор имел также право назначать в другие города своего округа уполномоченных, которые вели слежку и осуществляли аресты подозреваемых в ереси лиц, допрашивали, пытали и даже выносили им приговоры. В XIV в. в помощь инквизиторам стали назначаться советники-юристы (квалификаторы), как правило, тоже церковники, в задачу которых входило так составить обвинение и приговор, чтобы они не противоречили светскому законодательству. По существу, квалификаторы служили ширмой для беззаконий инквизиции, прикрывали юридически ее преступления. Они были лишены возможности ознакомиться с делом подсудимого: им давалось только краткое резюме показаний его и свидетелей, часто без упоминания имен якобы для того, чтобы "эксперты" могли высказать более объективно свое мнение. В действительности это делалось с той целью, чтобы скрыть имена доносчиков. Квалификаторы указывали, являются ли высказывания, приписываемые обвиняемым, еретическими или они только приближаются к ереси. Они же устанавливали, следует ли считать автора высказываний еретиком либо лишь подозревать его в этом преступлении и в какой степени. От заключения квалификаторов зависела судьба подследственного. Но даже если бы квалификаторы и захотели высказать объективное суждение о том или другом деле, они были лишены этой возможности ввиду полной своей зависимости от инквизитора. По сути дела, квалификаторы являлись служащими трибунала инквизиции, от которого получали жалованье, и принадлежали к одному и тому же ордену, что и инквизиторы. Эти "boni viri" ("надежные мужи", как их называли) были сообщниками палачей инквизиции. И тем не менее церковные историки пытаются превратить их чуть ли не в прообраз присяжных заседателей. Такое мнение высказывает, например, французский аббат Э. Вакандар. Правда, он вынужден признать, что учрежденный папами институт квалификаторов не дал положительных результатов. Но это не помешало ему присовокупить: "И все же мы должны во имя справедливости признать, что папы делали все возможное, чтобы оградить трибуналы инквизиции от несправедливых действий его отдельных судей, требуя от инквизиторов советоваться как с "boni viri", так и с епископами"58. Приходится только удивляться "благородству" римских пап, породивших чудовище в виде трибунала инквизиции и пытавшихся, правда безуспешно, превратить его в эталон справедливости и праведности...
      Инквизиторов с самого начала их деятельности обвиняли в том, что они, пользуясь отсутствием какого-либо контроля, фальсифицировали показания обвиняемых и свидетелей. Поэтому папы римские ввели в аппарат инквизиции новых персонажей - нотариуса и понятых, должных якобы способствовать беспристрастности следствия. Нотариус скреплял своей подписью показания обвиняемых и свидетелей, что делали и понятые, присутствовавшие при допросах. Это придавало следствию видимость законности и беспристрастия. Нотариус, как правило, принадлежал к духовному званию и, хотя его должность утверждалась папой, находился на жалованье у инквизитора; понятыми выступали чаще всего монахи из доминиканского ордена. Они, как и все подвизавшиеся на инквизиционном поприще, обязывались под угрозой жестоких наказаний сохранять в строгой тайне все касающееся деятельности "священного трибунала". Находясь, таким образом, в полной зависимости от воли инквизитора, нотариус и понятые ставили свою подпись под любым составленным инквизицией протоколом.
      Другими важными звеньями в аппарате инквизиции были прокурор, врач и палач. Прокурор, один из монахов на службе инквизиции, выступал в роли обвинителя. Врач следил за тем, чтобы обвиняемый не скончался "преждевременно", во время пыток. Врач также полностью зависел от инквизиции. По существу, он был помощником палача, от искусства которого часто зависели результаты следствия. Роль палача в комментариях вряд ли нуждается. Кроме руководящего аппарата трибунала, имелся подсобный, состоявший из тайных доносчиков, тюремщиков, слуг и другого обслуживающего персонала. Их называли "родственниками", или фискалами. Тайные доносчики, соглядатаи, шпионы рекрутировались из всех слоев населения. Их можно было найти в королевской свите, среди торговцев и военных, в среде художников и поэтов, дворян и простолюдинов. В это число входили также почтенные аристократы и горожане, принимавшие участие в аутодафе. Их задача заключалась в том, чтобы уговаривать осужденных публично покаяться, исповедоваться, примириться с церковью. Они сопровождали жертвы инквизиции на костер, помогали его разжечь, подбрасывали хворост в огонь. Подобная "честь" оказывалась только особо достойным прихожанам. Ряды добровольных сотрудников инквизиции исчислялись тысячами. "Родственники" инквизиции, как и все ее служители, фактически пользовались правом безнаказанности. Им разрешалось всегда носить оружие, они были неподсудны светскому и духовному судам. Всякое оскорбление, оказанное служителям инквизиции, рассматривалось как попытка помешать ее деятельности и как поступок в интересах распространения еретической "скверны". Поставленные, таким образом, в исключительное положение, "родственники" могли делать с беззащитным народом все, что угодно. Легко представить себе, какими вымогательствами занимались они, угрожая арестами и доносами. Ведь попасть в руки инквизиции было величайшим несчастьем как для правоверного католика, так и для еретика59. В сельской местности роль ищеек выполняли приходские священники, которым помогали два помощника из мирян. Инквизиция считалась тогда высшим органом государства. Ей были обязаны повиноваться все духовные и светские власти. Любое промедление в исполнении ее приказов или сопротивление ее деятельности могли привести виновного на костер.
      Донос и самообвинение
      Чтобы искоренить вероотступников, следовало прежде всего их обнаружить. В первой половине XIII в., когда инквизиция начала террористическую деятельность, поиск еретиков не представлял большого труда, ибо катары, вальденсы и другие еретики не скрывали своих взглядов и открыто выступали против официальной церкви. Однако после массовых казней альбигойцев, сопровождавшихся кровавыми расправами над последователями еретических учений на севере Франции, в Италии и на землях Священной Римской империи, еретики вынуждены были скрывать свои подлинные убеждения и даже соблюдать католические обряды. Выражаясь современным языком, еретики стали конспирироваться, ушли в подполье. Инквизиторам было уже не просто обнаружить врагов церкви под личиной правоверных, а иногда даже и ревностных католиков. Но с течением времени инквизиторы и их помощники приобрели навыки сыска и сноровку, накопили опыт по раскрытию врагов католической церкви, изучили их уловки, посредством которых те скрывали свою деятельность от бдительного ока церковных преследователей. Для привлечения еретиков требовались основания. Таким основанием в делах веры служило обвинение одним лицом другого в принадлежности к ереси, в сочувствии или помощи еретикам. Кто и при каких обстоятельствах выдвигал подобного рода обвинения? Допустим, в определенную область, где, по имевшимся сведениям, еретики пользовались большим влиянием, посылался инквизитор. Он извещал местного епископа о дне своего прибытия с тем, чтобы ему была оказана соответствующая торжественная встреча, обеспечена достойная его ранга резиденция, а также подобран обслуживающий персонал. В том же извещении инквизитор просил назначить по случаю его прибытия торжественное богослужение и собрать всех прихожан, обещая им индульгенции за присутствие. На этом богослужении местный епископ представлял населению инквизитора, а последний обращался к верующим с проповедью, в которой объяснял цель своей миссии и требовал, чтобы в течение шести или десяти дней все, имеющие сведения о еретиках, донесли ему об этом. За отказ сотрудничать с инквизицией верующий автоматически отлучался от церкви. Снять же такое отлучение имел право только инквизитор, которому, естественно, виновный должен был оказать за это немало услуг. Тот, кто откликался в установленный срок на призыв инквизитора и доносил на еретиков, получал награду в виде отпущения грехов сроком на три года. В той же проповеди инквизитор объяснял верующим суть различных ересей; признаки, по которым можно обнаружить еретика; хитрости, на которые последние пускаются, чтобы усыпить бдительность преследователей; наконец, способ или форму доноса. Инквизиторы предпочитали лично получать от доносчиков информацию, обещая держать в тайне имя фискала, что имело свое значение, ибо доносчику часто грозила смерть от руки родственников или друзей загубленных им жертв.
      Печальная слава, сопутствовавшая инквизиции, создавала среди населения атмосферу страха, террора и неуверенности, порождавшую волну доносов, подавляющее большинство которых было основано на вымыслах или нелепых, а порой и смехотворных подозрениях. Люди спешили "исповедаться" перед инквизитором, желая оградить в первую очередь самих себя от обвинений в ереси. Многие использовали эту возможность для мести, сведения счетов со своими противниками, конкурентами и соперниками. Особенно старались доносчики, действовавшие из корыстных побуждений в надежде получить за выдачу еретиков часть их состояния. Немало поступало и анонимных доносов, которые также учитывались инквизитором. В тех местах, где инквизиция превращалась в постоянно действующий трибунал, отпущение грехов верующим сопровождалось требованием разоблачения врагов церкви. В Испании доносы никогда не сыпались так часто, как во время пасхальных причастий, к которым допускались только исповедовавшиеся, получившие отпущение грехов после выдачи еретиков или подозреваемых в ереси. "Эта эпидемия доносов, - пишет Х.-А. Льоренте, - являлась следствием чтения предписаний, производившихся в течение двух воскресений великого поста в церквах. Одно предписание обязывало доносить в шестидневный срок под страхом смертного греха и верховного отлучения на лиц, замеченных в проступках против веры или инквизиции. Другое объявляло анафему на тех, кто пропустит этот срок, не являясь в трибунал для подачи заявлений, и все ослушники обрекались на страшные канонические кары..."60.
      Приходские священники и монахи также были обязаны доносить инквизиции о всех подозреваемых в ереси. Исповедальня служила неисчерпаемым источником для такого рода доносов. Подобного же рода рвение должны были проявлять и светские власти. Инквизиция делила доносчиков на две категории: на тех, кто выдвигал конкретные обвинения в ереси, и тех, кто указывал на подозреваемых в ереси. Разница между этими видами доноса заключалась в том, что первые были обязаны доказать обвинение, в противном случае им угрожало как лжесвидетелям наказание; вторых это не касалось, ибо они, выполняя свой долг правоверных сынов церкви, сообщали лишь свои подозрения, не вдаваясь в их оценку. О последнем заботилась инквизиция, решая, заводить ли дело на основе таких подозрений или оставить их временно без внимания. Отказ доносчика в пользу обвиняемого от своих показаний не учитывался; учитывалось только его предыдущее показание, враждебное обвиняемому. Хотя доносчиками, как и обвиняемыми, могли стать мальчики с 14 лет и девочки с 12 лет, в действительности же принимались показания и малолетних, которые тоже могли быть обвиненными в ереси. К ответственности привлекали и беременную женщину, и глубокую старуху, и ребенка, и всех их могли подвергнуть пыткам и бросить в костер. Инквизиция вовлекала, по существу, все слои населения и людей всех возрастов в преследование и травлю инакомыслящих. Бесконечная цепь обвинений, питавших инквизицию делами против еретиков, возникала потому, что почти каждый донос имел своим следствием арест подозреваемого в ереси, допрос которого за редчайшими исключениями наводил на след других мнимых или подлинных еретиков (или им сочувствовавших) и сообщников, а их арест, в свою очередь, вовлекал еще новые имена, и так далее.
      Был еще один источник, питавший "делами" ненасытное чрево "священного трибунала", - художественные, философские, политические и другие произведения, в которых высказывались "крамольные" мысли и идеи. Несоответствие этих произведений принципам католической ортодоксальности служило основанием для привлечения их авторов к судебной ответственности. Таких авторов допрашивали, пытали, осуждали и весьма часто сжигали, как об этом свидетельствует, например, судьба Джордано Бруно. Считалось, что наиболее богоугодный способ обезвредить еретика - заставить его самого добровольно явиться в инквизицию, покаяться, отречься от своих заблуждений и в доказательство своей искренности выдать известных ему единомышленников. Но как добиться этого? При помощи тех же испытанных средств: страха, запугивания, угроз, террора. Инквизитор в обращении- проповеди, призывая верующих посылать ему доносы на вероотступников, одновременно объявлял для последних "срок милосердия", который длился от 15 до 30 дней. Если в течение этого "льготного" периода еретик добровольно отрекался от ереси в пользу католической церкви и выдавал своих сообщников инквизиции, то он мог спасти свою жизнь, а может быть, и имущество. Правда, если он обладал крупным состоянием, то инквизиция под предлогом, что вероотступник раскаивался не по велению совести, а по "низменным" соображениям, из-за страха быть разоблаченным или из желания обмануть церковь неискренним признанием с целью сохранить свое имущество, обирала его до нитки. И все же инквизиция всегда находила слабых и трусов, готовых добровольно каяться не только в своих собственных грехах, но и возводить напраслину на своих родственников, друзей и знакомых, лишь бы самим спасти собственную жизнь и состояние. "Легко представить себе, - пишет Г. -Ч. Ли, - какой ужас охватывал общину, когда в ней неожиданно появлялся инквизитор и выпускал свое обращение. Никто не мог знать, какие толки ходили о нем; никто не мог знать, к чему прибегнут личная вражда и фанатизм, чтобы скомпрометировать его перед инквизитором. И католики и еретики имели равное основание волноваться. Человек, который почувствовал склонность к ереси, не имел уже более ни минуты покоя при мысли, что слово, сказанное им мимоходом, могло быть перенесено во всякое время его близкими и его самыми дорогими друзьями; под влиянием этой мысли он уступал перед чувством страха и выдавал другого из боязни быть выданным самому. Григорий IX с гордостью вспоминает, что в подобных случаях родители выдавали своих детей, дети - своих родителей, мужья - жен, жены - мужей. Мы смело можем верить Бернару Ги, что всякое разоблачение вело за собой новые, пока в конце концов вся страна не покрывалась невидимой сетью; он добавляет при этом, что многочисленные конфискации, бывшие следствием этой системы, также играли здесь видную роль"61.
      Для инквизиции было характерно преследование инакомыслящих и по этническому признаку. Так, в Испании и Португалии иудеи и арабы, принявшие христианскую веру, а впоследствии и их потомки подвергались преследованиям и гонениям только на основании их национальной принадлежности. Их не спасало ни верноподданническое отношение к королевской власти, ни искренние усилия ассимилироваться с местным населением, переняв не только его веру и обряды, но также язык и обычаи. Если они не могли заполучить сертификат "чистоты крови", свидетельствовавший, что среди их предков не было иудеев и арабов, инквизиция в любой момент могла привлечь их к ответственности и лишить состояния. Такие сертификаты можно было купить за очень большие деньги. Но это таило в себе другую опасность. Инквизиция знала о продаже подобных свидетельств, и ложный сертификат мог сам по себе служить вещественным доказательством виновности его обладателя.
      Наконец, неисчерпаемым источником для сочинительства дел по обвинению в ереси служили сами архивы инквизиции. Николас Эймерич поучал: "Если донос лишен каких бы то ни было признаков истины, инквизитор все равно не должен вымарывать его из своей книги, ибо то, что нельзя обнаружить сегодня, можно обнаружить завтра"62. Дела всех, кто попадал в поле зрения инквизиции, заносились в специальные списки, или реестры. Составлялись списки на подозреваемых в ереси, на осужденных, на раскаивавшихся и примирившихся с церковью, на беглецов. Копии этих списков рассылались по католическим странам и использовались местными инквизиторами для фабрикации новых дел. Подобного рода информация представляла для инквизиторов особую ценность в периоды спада их деятельности. Когда в той или другой стране или районе "священный трибунал" в действительности искоренял ересь, его непомерно разросшийся аппарат оставался фактически не у дел. Тем не менее он не только не прекращал террористической деятельности, а продолжал, используя вышеупомянутые списки, изыскивать себе новую работу, чтобы оправдать свое существование. Именно тогда наступала пора всевозможных выдуманных дел, воскрешались старые, не доказанные ранее обвинения, вновь арестовывались выпущенные в прошлом на свободу лица, использовались слухи, сплетни, "косвенные улики" для осуждения ни в чем не повинных людей. Даже устраивались процессы над давно умершими, которые, естественно, не могли защитить или оправдать себя. Однажды запущенная, инквизиционная машина уже не могла не работать. Как ненасытный Молох, она требовала все новой и новой крови, которую ей поставляли еретики, подлинные или сфабрикованные ею же самой.
      Предварительное следствие
      Получив донос или показания арестованного против третьего лица, инквизитор начинал предварительное следствие. Он вызывал на допрос свидетелей, могущих подтвердить обвинение, собирал сведения о преступной деятельности подозреваемого и его высказываниях, направлял запросы в другие инквизиционные трибуналы на предмет выявления дополнительных улик. После этого собранный материал передавался квалификаторам, которые формулировали обвинение против подозреваемого в ереси. Следовал затем арест подозреваемого. Обвинение в ереси, основанное на предположениях и косвенных уликах (например, случайное общение с еретиком, проживание с ним в одном доме), служило достаточным поводом для ареста. В Испании на арест "влиятельных лиц" требовалось предварительное согласие Верховного совета инквизиции. Арестованного помещали в секретную тюрьму инквизиции, где он содержался в полной изоляции от внешнего мира, в сыром и темном каземате, часто закованный в кандалы или посаженный на цепь. Смерть обвиняемого или его сумасшествие не приостанавливали следствия.
      Донос (и тем более самообвинение) являлся для инквизиторов доказательством виновности обвиняемого. Церковь рассматривала каждого верующего потенциальным еретиком, ибо, по ее мнению, дьявол пытался под покровом ереси сбить всех верующих с истинного пути. Донос же считался чуть ли не мистическим актом провидения. Доносчик выступал в роли оракула, глаголящего истину. Конечно, можно было бы рассуждать и иначе. Ведь доносчик мог действовать тоже "по наущению дьявола". Но такая интерпретация доноса лишила бы инквизицию ее многочисленных жертв. Поэтому целью следствия было не проверить донос, а непременно добиться признания обвиняемого в инкриминируемом ему преступлении, его раскаяния и "примирения" с церковью. Если же инквизиция и собирала улики, то только для того, чтобы убедить обвиняемого в необходимости признания собственной вины и раскаяния. Иначе говоря, фабрикуя улики, изобличавшие арестованного в ереси, инквизиторы действовали "в его же интересах", трудились во спасение его души. Спасти же свою душу, а тем более жизнь еретик мог только путем безоговорочного признания своей вины, путем подтверждения выдвинутого против него обвинения. Иначе говоря, улики были нужны инквизиторам и для того, чтобы лишить обвиняемого всяческой надежды на спасение иным способом, кроме чистосердечного раскаяния и "примирения" с церковью. Улики в виде свидетельских показаний, ложных или соответствовавших действительности, должны были сломить заключенного, лишить его воли к сопротивлению, заставить его сдаться на милость своего истязателя-инквизитора.
      Откуда брались такого рода улики? Их, кроме доносчиков, поставляли лжесвидетели, являвшиеся тайными осведомителями инквизиции. То были убийцы, воры и другие деклассированные элементы, показания которых не имели юридической силы в светских судах даже в средневековье. Против обвиняемого принимались свидетельства его жены, детей, матери, отца, братьев, сестер и прочих родственников, а также слуг. Однако их показания в пользу обвиняемого не учитывались, ибо считалось, что благожелательные показания могли быть порождены родственными узами или зависимостью свидетеля от обвиняемого. Показания раскаявшихся еретиков, а также лиц, отлученных от церкви, и сообщников обвиняемого принимались во внимание лишь в том случае, если они подтверждали обвинение. "Ибо, - как объяснял Николас Эймерич, - показания еретика в пользу обвиняемого могут быть вызваны ненавистью к церкви и желанием помешать наказанию преступлений, совершенных против веры. Подобные предположения не могут возникнуть, если еретик дает показания против обвиняемого"63. Имена доносчиков и свидетелей держались в тайне не только от квалификаторов, но и от подсудимых и их защитников, если таковые имелись. Если им и сообщались данные обвинения, то в измененной форме, не позволявшей установить подлинного имени свидетеля или доносчика. Например, если свидетель показал, что ему обвиняемый высказывал еретические взгляды, то последнему это сообщалось так: имеются показания какого-то лица, которое слышало, как обвиняемый высказывал еретические взгляды третьему лицу64.
      Современные апологеты инквизиции не в состоянии отрицать эти факты, обличающие далеко не "священные" методы деятельности "священного трибунала". Но они все же пытаются оправдать эти методы. Например, испанский иезуит Бернардино Льорка, автор книги об испанской инквизиции, рассуждает таким образом: вопрос заключается в том, признаем ли мы законной необходимость насильственного преследования ереси путем различного рода наказаний, включая пытки и казнь виновного. Если на этот вопрос дать положительный ответ, то следует признать законной деятельность инквизиции во всех ее неприглядных деталях. Теперь эта деятельность кажется чудовищной, ибо в настоящее время отрицается необходимость в инквизиции и в насильственном преследовании ереси. Подавляющее же большинство богословов прошлого считали инквизицию нужной, защищали и оправдывали ее методы, в частности утаивание имен доносчиков и свидетелей и полных текстов их показаний. "Инквизиция, - заявляет иезуит Льорка, - не может быть подлинно действенной, если не держит в тайне своих свидетелей. Это было очевидным с самого начала ее деятельности"65.
      Очные ставки свидетелей обвинения с арестованными запрещались. Единственной причиной для отвода свидетелей считалась личная "смертельная" вражда. Для этого перед началом следствия обвиняемому предлагали составить список его личных врагов, которые могли бы из соображений мести дать против него ложные показания. Если среди названных лиц значилось имя доносчика или свидетеля, то их показания теряли силу. Однако арестованному инквизиторы этого не сообщали. Они продолжали настаивать на обвинениях даже в тех случаях, когда выяснялось, что это клевета или вымысел доносчиков. К тому же со временем право отвода было обставлено такими рогатками, что воспользоваться им обвиняемому практически не представлялось возможным. Обвиняемый должен был доказать, что доносчик действительно находился с ним в отношениях смертельной вражды. А в роли судей, решавших, была ли между ними такого рода вражда, выступали те же инквизиторы, которые рассматривали все попытки арестованного отвести свидетелей обвинения как коварные увертки и хитроумные трюки с целью запутать следствие и скрыть правду. Все свидетели были, по существу, свидетелями обвинения. Обвиняемый не мог выставить свидетелей в свою защиту потому, что инквизиция обвинила бы их в потворстве и в сочувствии ереси. Правда, случалось, что свидетель менял свои показания, но инквизиция принимала во внимание только такие изменения в показаниях, которые отягощали вину обвиняемого. Необходимо отметить и то обстоятельство, что строптивый свидетель, действовавший вопреки указаниям инквизиторов, сам мог стать жертвой обвинения в ереси. Любой свидетель находился всецело во власти инквизиции, он давал клятвенное обещание, что будет хранить свои отношения с инквизицией в строгой тайне. Ему не у кого было искать помощи и защиты. Инквизиторы под предлогом, что он нарушил обет молчания или пытался ввести следствие в заблуждение, могли подвергнуть его пытке, чтобы добиться угодных им показаний. Строптивого свидетеля инквизиция могла обвинить в лжесвидетельстве и осудить на тюремное и даже пожизненное заключение или на ношение на одежде позорных знаков, изображавших чертей и языки "адского пламени". Никаких ограничительных сроков для проведения следствия не существовало. Инквизиторы имели право держать обвиняемого в тюрьме до вынесения приговора и год, и два, и десять лет, и всю его жизнь. К тому же он сам обязан был оплачивать свое пребывание здесь из своих же средств, секвестр на которые накладывался инквизицией при его аресте. Разумеется, если арестованный не представлял особого интереса для инквизиторов или у него не было состояния, позволявшего длительное время содержать его в тюрьме за его же счет, то судьба его решалась без особых проволочек. Защитники инквизиции утверждают, что ее методы соответствовали обычаям эпохи. Но это неверно. Достаточно указать хотя бы на практику светских судов в Милане в первую половину XIV века. Истец был обязан дать подписку и представить ручательство, что в случае недоказанности обвинения он сам будет наказан и возместит обвиняемому убытки. Последний имел право взять себе защитника и потребовать сообщения имен свидетелей и их показаний. Начав дело, судья под угрозой штрафа в 50 ливров должен был окончить его в течение 30 дней.
      Следующим этапом в инквизиционной процедуре являлся допрос обвиняемого, основная цель которого заключалась в том, чтобы добиться от него признания, а следовательно, и отречения от еретических воззрений и примирения с церковью. Допрос основывался на предположении виновности допрашиваемого, что оказывало, отмечает Г.-Ч. Ли, "огромное и печальное влияние на всю юридическую систему Центральной Европы в течение целых пяти столетий"66. Обвиняемый в ереси, утверждал инквизитор Николас Эймерич, сам был обязан доказать свою невиновность, а не наоборот! Он поучал: "Хотя в гражданских делах обвиняемый может не свидетельствовать против самого себя и не раскрывать факты, которые могут служить доказательством его вины, такая обязанность существует в вопросах ереси"67. Естественно, что большинство обвиняемых в ереси клялось в своей невиновности, в верности церковным канонам, выдавало себя за ревностных католиков. Одни это делали потому, что действительно так думали, другие - с тем, чтобы скрыть свои подлинные взгляды. Инквизиторы же и тех и других предавали аутодафе (публичная церемония осуждения и наказания еретиков).
      Однако ошибочно думать, что главной целью инквизитора было бросить еретика в костер. Основным он считал превращение вероотступника из "слуги дьявола" в "раба господня". Инквизитор стремился "спасти" еретика, добиться от него раскаяния, отречения от "пагубных" верований, примирения с церковью. Но, чтобы такое превращение действительно произошло и не было бы очередным обманом "лукавого", обвиняемый должен был в доказательство искренности своего раскаяния выдать своих единомышленников. Бернар Ги приводит в своем "пособии" для инквизиторов следующий примерный текст клятвенного обещания, которое заставляли произнести раскаявшегося еретика его мучители в рясах: "Я клянусь и обещаю до тех пор, пока смогу это делать, преследовать, раскрывать, разоблачать, способствовать аресту и доставке инквизиторам еретиков любой осужденной секты, в частности такой-то, их "верующих", сочувствующих, пособников и защитников, а также всех тех, о которых я знаю или думаю, что они скрылись и проповедуют ересь, их тайных посланцев, в любое время и всякий раз, когда обнаружу их"68.
      Допрос начинался с того, что обвиняемого заставляли под присягой дать обязательство повиноваться церкви, правдиво отвечать на вопросы инквизиторов, рассказать все, что он знает о еретиках и ереси, и признать законным и справедливым любое наказание, к которому он будет присужден инквизицией. После такой присяги какой-либо ответ обвиняемого, не устраивавший инквизитора, давал повод последнему обвинить свою жертву в клятвопреступлении, лжесвидетельстве, отступничестве и ереси. Инквизитор избегал выдвигать конкретные обвинения в адрес еретика, ибо не без основания опасался, что его жертва будет готова дать любые требуемые от нее показания, лишь бы поскорее избавиться от своего мучителя. Инквизитор задавал десятки самых разнообразных, часто не имеющих никакого отношения к делу вопросов с тем, чтобы запутать допрашиваемого, уличить его в противоречивых показаниях, заставить наговорить с перепугу нелепости, покаяться в мелких грехах и пороках. Достаточно было инквизитору добиться признания в богохульстве, несоблюдении того или иного церковного обряда или нарушении супружеской верности, как, ухватившись за это, он вынуждал затем свою жертву признать и другие "прегрешения".
      Умение вести допрос считалось главным достоинством инквизитора. Со временем возникла своеобразная необходимость в создании детальных инструкций и руководств, в которых суммировался опыт инквизиторов и приводились варианты допросов, предназначенных для последователей различных сект. Составители этих инквизиционных пособий исходили из предпосылки, что их жертвы являются бессовестными лжецами, хитрейшими лицемерами, "слугами дьявола", которых следовало разоблачить и заставить сознаться в своих "отвратительных преступлениях" любыми средствами и во что бы то ни стало. Бернар Ги отмечал, что невозможно составить раз и навсегда данную схему допроса. В таком случае, писал он, сыны преисподней быстро приноровятся к ней и научатся без труда избегать расставляемые инквизиторами силки69. Вот примерный образец допроса, которым рекомендовал руководствоваться тот же Ги: "Когда приводят еретика на суд, то он принимает самонадеянный вид, как будто бы он уверен в том, что невиновен. Я его спрашиваю, зачем привели его ко мне. С вежливой улыбкой он отвечает, что ожидает от меня объяснения этого. Я: "Вас обвиняют в том, что вы еретик, что вы веруете и учите несогласно с верованием и учением святой церкви". Обвиняемый (поднимая глаза к небу с выражением энергичного протеста): "Сударь, вы знаете, что я невиновен и что я никогда не исповедовал другой веры, кроме истинно христианской". Я: "Вы называете вашу веру христианской потому, что считаете нашу ложной и еретической. Но я спрашиваю вас, не принимали ли вы когда-либо других верований, кроме тех, которые считает истинными римская церковь?" Обвиняемый: "Я верую в то, во что верует римская церковь и чему вы публично поучаете нас". Я: "Быть может, в Риме есть несколько отдельных лиц, принадлежащих к вашей секте, которую вы считаете римской церковью? Когда я проповедую, я говорю многое, что у нас общее с вами, например, что есть бог, и вы веруете в часть того, что я проповедую; но в то же время вы можете быть еретиком, отказываясь верить в другие вещи, которым следует веровать". Обвиняемый: "Я верую во все то, во что должен веровать христианин".
      Я: "Эти хитрости я знаю. Вы думаете, что христианин должен веровать в то, во что веруют члены вашей секты. Но мы теряем время в подобных разговорах. Скажите прямо: веруете ли вы в бога-отца, бога-сына и бога-духа святого?" Обвиняемый: "Верую". Я: "Веруете ли вы в Иисуса Христа, родившегося от пресвятой девы Марии, страдавшего, воскресшего и восшедшего на небеса?" Обвиняемый (быстро): "Верую". Я: "Веруете ли вы, что за обедней, совершаемой священнослужителями, хлеб и вино божественной силой превращаются в тело и кровь Иисуса Христа?" Обвиняемый: "Да разве я не должен веровать в это?" Я: "Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы веровать, а веруете ли?" Обвиняемый: "Я верую во все, чему приказываете веровать вы и хорошие ученые люди". Я: "Эти хорошие ученые принадлежат к вашей секте; если я согласен с ними, то вы верите мне, если же нет, то не верите". Обвиняемый: "Я охотно верую, как вы, если вы поучаете меня тому, что хорошо для меня". Я: "Вы считаете в моем учении хорошим для себя то, что в нем согласно с учением ваших ученых. Ну, хорошо, скажите, верите ли вы, что на престоле в алтаре находится тело господа нашего Иисуса Христа?" Обвиняемый (резко): "Верую в это". Я: "Вы знаете, что там есть тело и что все тела суть тела нашего господа. Я вас спрашиваю: находящееся там тело есть истинное тело господа, рождавшегося от девы, распятого, воскресшего, восшедшего на небеса и т. д.?" Обвиняемый: "А вы сами верите этому?" Я: "Вполне". Обвиняемый: "Я тоже верю этому".
      Я: "Вы верите, что я верю, но я вас спрашиваю не об этом, а о том, верите ли вы сами этому?" Обвиняемый: "Если вы хотите перетолковывать все мои слова по-своему, а не понимать их просто и ясно, то я не знаю, как еще говорить. Я человек простой и темный и убедительно прошу вас не придираться к словам". Я: "Если вы человек простой, то и отвечайте просто, не виляя в стороны". Обвиняемый: "Я готов". Я: "Тогда не угодно ли вам поклясться, что вы никогда не учили ничему не согласному с верою, признаваемой нами истинной?" Обвиняемый (бледнея): "Если я должен дать присягу, то я готов поклясться". Я: "Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы дать присягу, а о том, хотите ли вы дать ее". Обвиняемый: "Если вы приказываете мне дать присягу, то я присягну". Я: "Я не принуждаю вас давать присягу, ибо вы, веря, что клясться запрещено, свалите грех на меня, который принудил бы вас к нему; но если вы желаете присягнуть, то я приму вашу присягу". Обвиняемый: "Для чего же я буду присягать, раз вы не приказываете этого?" Я: "Для того, чтобы снять с себя подозрение в ереси". Обвиняемый: "Без вашей помощи я не знаю, как приступить к этому". Я: "Если бы мне пришлось приносить присягу, то я поднял бы руку, сложил бы пальцы и сказал: "Бог - мой свидетель, что я никогда не следовал ереси, никогда не верил тому, что не согласно с истинной верой".
      Тогда он бормочет, как будто не может повторить слов, и делает вид, что говорит от имени другого лица так, что, не принося настоящей присяги, он в то же время хочет показать, что дает ее. В других случаях он обращает присягу в своего рода молитву, например: "Да будет мне свидетелем бог, что я не еретик". И если его после этого спрашивают: "Поклялись ли вы?", то он отвечает: "Разве вы не слышали?" Прижатый к стене, обвиняемый обращается к милосердию судьи и говорит ему: "Если я согрешил, то я согласен поклясться; помогите мне смыть с себя несправедливое и недобросовестное обвинение". Но энергичный инквизитор не должен позволять останавливать себя подобным образом, он должен неуклонно идти вперед, пока не добьется от обвиняемого сознания в заблуждениях или по меньшей мере открытого отречения под присягой, так что если позднее обнаружится, что он дал ложную клятву,, то его можно будет, не подвергая новому допросу, передать в руки светской власти. Если обвиняемый соглашается клятвенно подтвердить, что он не еретик, то я говорю ему следующее: "Если вы собираетесь дать присягу для того, чтобы избежать костра, но ваша присяга меня не удовлетворит ни десять, ни сто, ни тысячу раз, ибо вы взаимно разрешаете друг другу известное число клятв, данных в силу необходимости. Кроме того, если я имею против вас, как думаю, свидетельства, расходящиеся с вашими словами, ваши клятвы не спасут вас от костра. Вы только оскверните вашу совесть и не избавитесь от смерти. Но если вы просто сознаетесь в ваших заблуждениях, то к вам можно будет отнестись со снисхождением"70.
      Такая или подобная схема допроса могла запутать как "виновного" в ереси, так и любого иного человека, попавшего в инквизиторские тенета. Но все же добиться признаний только путем хитроумно и коварно построенной схемы допроса инквизиторам удавалось далеко не всегда. Тогда пускались в ход другие, не менее действенные средства - ложь, обман, запугивание. Чтобы добиться желаемого эффекта, инквизитор не останавливался перед прямой фальсификацией фактов. К обвиняемому в камеру подсаживали специально натренированных провокаторов, которые, прикидываясь его единомышленниками и доброжелателями, стремились получить против него новые улики или убедить его "сознаться". Инквизиторы использовали жену и детей обвиняемого, слезы и отчаяние которых могли сделать жертву более сговорчивой. "После угроз, - пишет Г.-Ч. Ли, - прибегали к ласкам. Заключенного выводили из его смрадной тюрьмы и помещали в удобной комнате, где его хорошо кормили и где с ним обращались с видимой добротой в расчете, что его решимость ослабнет, колеблясь между надеждой и отчаянием".
      У инквизиторов было множество и других средств для того, чтобы сломить волю подсудимого. Они могли без следствия и суда держать его годами в тюрьме, где он был как бы заживо погребен. Инквизиторы располагали временем, они умели ждать. Они могли вынести даже ложный смертный приговор, чтобы заставить жертву в порыве отчаяния "заговорить". Они помещали обвиняемого, как это делалось в Венеции, в камеру с подвижными стенами, которые, сближаясь, неминуемо угрожали раздавить узника, или бросали жертву в камеру, постепенно заливаемую водой. Они держали обвиняемого в сыром, темном и зловонном подземелье, где крысы и насекомые превращали его жизнь в сущий ад. Тюрьмы инквизиции, указывает Г.-Ч. Ли, "были вообще невероятные конуры, но всегда существовала возможность, если это было в интересах инквизиции, сделать их еще более ужасными. Строгая тюрьма и суровая жизнь - положение узника на цепи, полумертвого от голода, в яме без воздуха - считалось прекрасным средством добиться признания"71.
      "Акт милосердия"
      Все эти бесчисленные средства инквизиторского воздействия приносили свои плоды, и многие узники кончали тем, что признавали не только действительные, но и вымышленные "преступления" против веры. Многие, но не все. Причем, как правило, чем серьезнее было обвинение, тем труднее инквизиторам удавалось добиться признания. Но последним, кроме признания, требовались еще и выдача вероотступником соучастников и, наконец, отречение его от "греховных заблуждений" и примирение с церковью. А это давалось еще труднее, чем признание. Когда инквизиторы приходили к заключению, что уговорами, угрозами, хитростью невозможно сломить обвиняемого, они прибегали к пыткам, исходя из посылки, что физические муки просвещают разум значительно эффективнее, чем муки моральные. Применение инквизицией пыток на протяжении многих веков и во многих странах - одно из ярчайших доказательств неспособности церкви одержать верх над своими идейными противниками чисто богословскими методами, силой убеждения. Теперь церковники в свое оправдание говорят, что, дескать, пытки не ими были выдуманы; что они будто бы с незапамятных времен применялись светскими властями; что церковь-де только следовала их примеру, Эти лица, однако, забывают, что церковь подводила теоретический фундамент под пытки, представляя самую человеческую жизнь величайшей пыткой, наказанием за первородный грех Адама и Евы, по сравнению с чем истязание "бренного" тела во имя спасения души рассматривалось как акт милосердия по отношению к еретикам.
      Нынешние богословы, оправдывающие применение пыток инквизицией ссылкой на подобную же практику светских властей, по-видимому, не отдают себе отчета в том, что они сами развенчивают миф о "божественном характере" церковного института. Хороша же "матерь божия" (так богословы именуют церковь), если она, следуя недостойному примеру светских властей, прибегает к услугам палача, истязаниями и пытками убеждая противников в своей правоте! Нельзя не отметить и того обстоятельства, что в XVIII в., когда передовые люди Европы осуждали пытки, церковь продолжала их защищать. Даже во второй половине XIX в. папа Пий IX в своем печально знаменитом "Списке важнейших заблуждений нашего времени", опубликованном в 1864 г., осудил тех, кто утверждал, что церковь не имеет права применять к своим противникам насилие. Хотя к пыткам церковники прибегали по отношению к подозреваемым в ереси еще до установления инквизиционных трибуналов, узаконил пытки уже папа Иннокентий IV. Он предписал в булле "Для искоренения" (1252 г.): "Заставлять силой, не нанося членовредительства и не ставя под угрозу жизнь (какое проявление отеческой заботы о грешнике! - И. Г.) всех пойманных еретиков, как губителей и убийц душ и воров священных таинств и христианской веры, с предельной ясностью сознаваться в своих ошибках и выдавать известных им других еретиков, верующих и их защитников, так же, как воров и грабителей мирских вещей заставляют раскрыть их соучастников и признаться в совершенных ими преступлениях"72. Последующие папы подтверждали эту буллу. Александр IV, Урбан IV, Климент IV уполномочивали инквизиторов пытать еретиков, чтобы добиться от них признаний, выдачи сообщников и отречения от еретической веры. Причем инквизиторам разрешалось лично присутствовать во время истязаний и руководить ими73.
      Хотя далеко не во всех делах по обвинению в ереси упоминается о пытках, это вовсе не означает, что к ним прибегали лишь в исключительных случаях. Церковный историк инквизиции Э. Вакандар вынужден признать: отсутствие во многих делах указаний на пытки объясняется тем, что показания, данные в результате пыток, считались недействительными, если они не подтверждались обвиняемым "добровольно" сутки спустя. Это подтверждение регистрировалось в протоколе с указанием, что оно было сделано добровольно, без применения угроз и насилия74. В таких случаях предшествующие показания, данные под пыткой, часто просто уничтожались. Пытки, применявшиеся инквизицией к своим жертвам, вызывали повсеместно ужас и возмущение, и церковь не могла не считаться с этим. Однако соборы и папы римские высказывались не за отмену пыток, а за их применение "с гарантиями справедливости". Так, Вселенский собор 1311 г. постановил, что пытки могут производиться только с согласия епископа. Но подобное условие не облегчало участь жертв инквизиции. Власть "священного трибунала" была столь всеобъемлющей, а внушаемый им страх так велик, что епископы смиренно одобряли все действия инквизиторов. К тому же разве инквизиторы действовали не в интересах тех же епископов, авторитет и власть которых они защищали? Другие постановления указывали на то, что пытки должны быть "умеренными" и применяться по отношению к обвиняемому единожды. Но инквизиторы при помощи богословских казуистов, с молчаливого согласия папского престола без труда обходили такого рода ограничения. Например, чтобы не испрашивать согласия епископа на пытку, инквизиторы заявляли, что постановления собора от 1311 г. относятся к обвиняемым, а не к свидетелям. Подвергая свидетелей пытке по своему усмотрению, инквизиторы утверждали, что то же можно делать с обвиняемыми, которые при допросах превращаются в "свидетелей" по своему собственному делу или по делам других. О том, что понимать под "умеренной" пыткой, решали сами инквизиторы. Они считали, что обвиняемого можно пытать до тех пор, пока от него не будут получены необходимые показания. Только после этого пытка была бы "неоправданной" жестокостью. Столь же простыми были уловки относительно указания об однократном применении пытки. Инквизиторы объявляли пытку "незаконченной", "прерванной" и возобновляли ее по своему усмотрению до тех пор, пока жертва не давала нужных показаний или когда они убеждались в том, что пыткой нельзя сломить подсудимого.
      Обвиняемый, отказавшийся давать под пыткой нужные инквизиции показания, считался изобличенным, упорствующим и нераскаявшимся еретиком. В таких случаях его ждали отлучение от церкви и костер. Не меньшее ожесточение вызывал у инквизиторов и тот обвиняемый, который давал под пыткой требуемые от него показания, а затем отказывался подтвердить их. Такой непокорный считался "вновь впавшим в заблуждение" и как таковой подвергался новым суровым пыткам с тем, чтобы добиться от него "отречения от своего отречения". Инквизиция стремилась окутать покровом тайны все свои преступления. Ее сотрудники давали строжайший обет соблюдать секреты "священных трибуналов". Того же требовали и от жертв. Если примиренный с церковью и отбывший свое наказание вероотступник, обретя свободу, начинал утверждать, что раскаяние было добыто у него путем насилия, пыток и тому подобными средствами, то его могли вновь объявить еретиком и на этом основании отлучить от церкви и сжечь на костре. Церковные апологеты не раз утверждали, что инквизиционные пытки носили "гуманный" характер. Они ссылаются на то, что инквизитор прежде, чем передать обвиняемого палачу, зачитывал ему такое уведомление: "Мы, божьей милостью инквизитор имярек, внимательно изучив материалы дела, возбужденного против вас, и, видя, что вы путаетесь в своих ответах и что имеются достаточные доказательства вашей вины; желая услышать правду из вашего собственного рта и с тем, чтобы больше не уставали уши ваших судей, постановляем, заявляем и решаем такого-то дня и в таком-то часу применить к вам пытку"75. Затем обвиняемого как бы психологически подготавливали к предстоявшим испытаниям: знакомили с инструментами пытки (фактически пугали). Инквизиторы, перед которыми во время допросов всегда лежала библия, обращались к жертвам, не повышая голоса и якобы не подвергая их оскорблениям; палачи призывали свои жертвы к покаянию, смирению, благоразумию, примирению с церковью, обещая взамен всепрощение и вечное спасение.
      Исходя из этих будто бы благочестивых побуждений, они были вынуждены-де карать еретиков решительно и беспощадно. Но эти кары не являются злом, а представляют собой спасительное "лекарство", елей на душевные раны обвиняемых. Инквизиция, утверждали богословы, не мстила, а спасала, не наказывала, а отвоевывала у дьявола человеческую душу, не уродовала, а врачевала души заблудших. Инквизиция, в описаниях теологов, не мрачный застенок с палачами и инструментами пыток, а некое подобие благотворительного института, церковной "скорой помощи". "Сопротивлявшиеся ее благодетельным усилиям, - отмечает Г.-Ч. Ли, - становились виновными в неблагодарности и непослушании, темного пятна которого ничто не могло изгладить. Это были отцеубийцы, недостойные снисхождения, и если их бичевали, то им же еще оказывали этим особую милость"76. Да, инквизиторы не топтали своих жертв ногами, не избивали их палками, не вгоняли им иглы под ногти. Набор палаческих инструментов в камере пыток был весьма "однообразным": дыба, кобыла, плети. Часто применялась пытка водой, жаждой, голодом. После пытки врач даже залечивал раны, ибо на костер надлежало возводить еретика невредимым. Но от этого, естественно, положение узника инквизиции не становилось менее трагичным. Чтобы спастись, подсудимый должен был прежде признать себя виновным в предъявленном ему обвинении, а затем выдать подлинных или воображаемых сообщников. Лишь тогда ему разрешали отречься от ереси и примириться с церковью. Если все это он проделывал охотно и со рвением, то мог отделаться сравнительно легким наказанием. Если же инквизиторам удавалось его сломить только после длительной "обработки", то его ждала более суровая кара. Наконец, если же он упорствовал в "еретических заблуждениях", его бросали на костер.
      Приговор
      Следствие закончено. Теперь трибуналу инквизиции предстояло вынести приговор, который соответствующим образом покарал бы виновного. Создав инквизицию, церковь постоянно доказывала ссылками на библию, на сочинения Фомы Аквинского и других богословских авторитетов свое право применять не только духовные, но и телесные кары к провинившимся в вопросах веры. Иннокентий III в послании к судьям города Витербо от 25 марта 1199 г. так аргументировал необходимость жестокого преследования еретиков: "Светские законы наказывают предателей конфискацией собственности и смертью; из милосердия они щадят их детей. Тем более мы должны отлучать от церкви и конфисковывать собственность тех, кто является предателем веры Иисуса Христа; ибо куда более великий грех нанесение оскорбления божественному величию, чем величию суверена"77. Постановление Тридентского собора (1545 - 1563 гг.) призывало епископов беспощадно наказывать своих прихожан за отступничество от официального вероучения и в то же время относиться к ним с "любовью и терпением". Вот текст этого чисто иезуитского по своему духу постановления, вошедшего составной частью (§ 2244) в ныне действующий кодекс канонического права:
      "Да помнят епископы и прочие прелаты, что они пастыри, а не палачи, и да управляют они своими подданными, не властвуя над ними, а любя их подобно детям и братьям; стремясь призывами и предупреждениями отделить их от зла, дабы не наказывать их справедливыми карами, если они совершат проступки; и если все же случится, что из-за человеческой бренности они совершат проступки, то их следует исправлять, как учил апостол, соблюдая доброту и терпение, при помощи убеждений и горячих просьб; ибо во многих подобных случаях приносит большую пользу благожелательство, чем строгость, призыв к исправлению, чем угроза, милосердие, чем сила; если же серьезность преступления требует наказания, тогда следует применить суровость с кротостью, справедливость с состраданием, строгость с милосердием для того, чтобы, не создавая резких контрастов, сохранилась дисциплина, полезная и необходимая народам, и для того, чтобы те, кто наказан, исправились бы; если же они не пожелают этого, то пусть постигшее их наказание послужит другим оздоровляющим примером и отвратит их от греховных дел"78.
      Это было написано в середине XVI в., когда ярко пылали костры инквизиции в Испании, Португалии и в других странах, где католическая церковь сохраняла свои преобладающие позиции. Собственно говоря, инквизитор, как и любой священник, отлучал нарушителей церковных канонов от церкви и налагал на них другие кары. И все же между инквизитором и священником разница была весьма существенной. Последний не располагал средствами насилия и принуждения, и поэтому его осуждение не производило должного впечатления на "вероотступников". Другое дело - инквизитор, обладавший не только неограниченной властью над телом и душой своих жертв, но и мощными средствами, делавшими эту власть эффективной. Отлучение, провозглашенное инквизитором, грозило костром, в лучшем же случае длительным тюремным заключением и потерей состояния, не говоря уж о моральных и физических пытках. Хотя обвиняемый формально не был лишен возможности нанять себе защитника, как указывает Н. Эймерич, на практике подобное действие исключалось, ибо защитник еретика сам мог быть заподозрен в ереси, арестован и осужден инквизицией. Он вообще не был гарантирован от того, что не повредит своему клиенту. Его тоже могли привлечь к суду в качестве свидетеля, заставив под пыткой рассказать о подлинных взглядах обвиняемого, родственников подсудимого и друзей и выдать имеющиеся у него самого и компрометирующие его подзащитного материалы. В Испании же защитник назначался инквизицией, так что, по сути дела, это был не защитник, а сотрудник инквизиции, помогавший осудить обвиняемого. Такое положение вынужден признать даже иезуит Бернардино Льорка: "Вполне понятно, что, будучи казенным адвокатом, принадлежа, по существу, к числу сотрудников инквизиции, защитник действовал, исходя из тех же принципов, которыми руководствовался и святой трибунал, хотя и представлял интересы обвиняемого и использовал все, что могло бы облегчить его участь. Таким образом, как только выяснялась виновность преступника, адвокат прекращал его защиту, ибо в конце концов его целью, как и инквизиторов, было преследование ереси. Кроме того, и именно по той же причине, один из первых его советов обвиняемому - дать правдивые показания, признаться в ереси, в которой его обвиняли"79.
      Невежество не спасало обвиняемого от кары, ибо, писал Бернар Ги, невежда подлежал осуждению, являясь сыном "отца лжи", то есть самого дьявола. Несколько смягчали участь жертв инквизиции умопомешательство или опьянение, но и в том и в другом случае обвиняемый был обязан согласиться с выдвинутым против него обвинением и признать себя виновным, если хотел избежать костра. От обвинительного приговора жертва инквизиции не могла избавиться, даже покончив жизнь самоубийством. Такой акт считался признанием вины. Еще меньше шансов на оправдательный приговор имелось у тех, кто судился инквизицией заочно или посмертно. Вообще инквизиция никогда не оправдывала свои жертвы. В лучшем случае приговор гласил, что "обвинение не доказано". Это означало, что оно может быть доказанным в будущем. Оправдательный же приговор мог послужить помехой для нового процесса против той же жертвы. Иногда таких "оправданных" выпускали под большой залог на свободу, обязывая их ежедневно являться к дверям трибунала инквизиции и стоять там "от завтрака до обеда и от обеда до ужина" на случай, если инквизицией будут обнаружены новые улики и потребуется вновь водворить этих людей за решетку. В отличие от светских судов приговоры инквизиции, если не шла речь об отлучении и, следовательно, о костре, носили весьма расплывчатый и неопределенный характер. Инквизитор имел право смягчить, увеличить или возобновить вынесенное по приговору наказание. Такой угрозой заканчивался каждый приговор. Поэтому даже после вынесения приговора осужденный не был уверен в том, что его мытарства закончились: инквизитор мог присудить свою жертву к повторным епитимьям (покаяниям), к новому тюремному заключению или даже к костру. Прав был францисканский монах Бернар Делисье, публично заявивший в начале XIV в. в присутствии французского короля Филиппа IV, что инквизиция при существующей системе могла обвинить в ереси самих святых апостолов Петра, и Павла и они были бы не в состоянии защитить себя. Им не предъявили бы никаких конкретных обвинений, не ознакомили бы с именами свидетелей и их показаниями. "Каким же образом, - вопрошал Бернар Делисье, - могли бы святые апостолы защищать себя, особенно при том условии, что всякого, явившегося к ним на помощь, сейчас же обвинили бы в сочувствии ереси?" Приводя эту цитату, Ли присовокупляет: "Все это, безусловно, верно. Жертва была связана путами, вырваться из которых, ей было невозможно, и всякая попытка освободиться от них еще только хуже затягивала узлы"80.
      Инквизиция нередко действовала на основе противоречивых и туманных указаний римских пап и постановлений соборов. Некоторые инквизиторы составляли для своих коллег особое руководство, нечто подобное процессуальным кодексам. В Испании инквизиторы, начиная с Торквемады, издавали инструкции, регулировавшие деятельность "священного трибунала", давали пояснения на запросы провинциальных и колониальных инквизиторов. Отсутствие четкого законодательства приводило к произволу и сказывалось на приговорах. Приговоры инквизиции, как правило, отличались жестокостью. Как отмечает Ли, "ересь была столь тяжелым преступлением, что ее нельзя было загладить ни сердечным сокрушением, ни возвратом к добру. Хотя церковь объявляла, что она с радостью принимает в свои материнские объятия заблудших и раскаявшихся, но тем не менее обратный путь к ней был труден для виновного, и грех его мог быть отмыт только ценою епитимий достаточно суровых, чтобы свидетельствовать об искренности его обращения"81.
      К каким же наказаниям присуждал трибунал инквизиции? В первую очередь к различным епитимьям - от "легких" до "унизительных", затем к тюремному заключению, обычному или строгому, к галерам и, наконец, к отлучению от церкви и передаче осужденного светским властям для сожжения его на костре. Почти всегда эти виды наказаний сопровождались бичеванием осужденных и конфискацией их имущества. Нарбоннский собор (1244 г.) указал инквизиторам, что они не должны щадить мужа ради жены, жену ради мужа, отца ради детей, единственным кормильцем которых он был; ни возраст, ни болезнь не должны были влиять на смягчение приговора. Другой отличительной чертой этого суда было то, что, кроме осужденного, несли наказание его дети и потомки, иногда вплоть до третьего поколения. Они не только лишались права наследства, но и гражданских прав. Им запрещалось занимать государственные должности, быть врачами, аптекарями, адвокатами, нотариусами, менялами, вступать в монашеские ордена, принимать священнический сан. Николас Эймерич обосновывал право инквизиции наказывать детей за преступления отцов следующими соображениями: "Жалость к детям виновного (в ереси. - И. Г.), вынужденных заниматься нищенством, не может смягчить эту строгость, ибо, согласно божественным и человеческим законам, дети несут наказание за ошибки их родителей. Дети еретиков, даже если они католики, не являются исключением из этого правила, и им не следует ничего оставлять (из имущества отца. - И. Г.), даже того, что им полагается согласно естественному закону"82.
      Обычные епитимьи, накладываемые инквизицией, - чтение молитв, посещение храмов, посты, строгое исполнение церковных обрядов, хождение по святым местам, штрафы (пожертвования на "богоугодные" дела) - отличались от такого же рода наказаний, к которым прибегали священники, тем, что инквизиция применяла их к своим жертвам в "лошадиных" дозах. Такие епитимьи превращались в подлинные "подвиги благочестия" и вызывали не только моральные муки наказуемого, но приводили его самого и его семью к полной нищете. Осужденный инквизицией превращался в изгоя. Соседи и знакомые сторонились его, как прокаженного, опасаясь, что он может вновь впасть в ересь и быть привлеченным к суду инквизиции, а тогда вместе с ним могут пострадать его знакомые и друзья, на которых в таких случаях падало подозрение в содействии еретикам. Строгое соблюдение церковных обрядов, чтение молитв (иногда предлагалось повторять в присутствии свидетелей десятки раз в день одни и те же молитвы), изнурительные посты сверх предписанных церковью, пожертвования, частые паломничества к "святым" местам - все это превращалось в тяжелейшее наказание, длившееся иногда годами. Причем малейшее несоблюдение епитимий грозило новым арестом и еще более суровыми карами. В XIII в. популярным наказанием было принудительное участие в крестовых походах, однако инквизиторы впоследствии отказались от таких епитимий, опасаясь, что бывшие еретики окажут пагубное воздействие на крестоносцев.
      Но если столь изнурительными были "легкие" наказания, то можно себе представить, каким бременем ложились на плечи жертвы инквизиции так называемые "унизительные" наказания. В таких случаях ко всем перечисленным выше карам прибавлялось еще ношение позорящих знаков в виде больших холщовых нашивок шафранового цвета в форме креста. В Испании осужденного одевали в желтую рубашку без рукавов с нашитыми на ней изображениями чертей и огненных "языков" из красной материи; на голову осужденный должен был надевать шутовской колпак. Позорящие нашивки осужденный носил дома, на улице и на работе, чаще всего всю свою жизнь, лишь обновляя их. Обладатель подобных нашивок был объектом постоянных издевательств со стороны обывателей, хотя соборы лицемерно призывали верующих относиться к носителям позорных знаков с "кротостью и сожалением". Таким образом, отмечает Ли, "ношение креста, этой эмблемы христианства, было одним из самых тяжких наказаний"83. В числе "показательных" кар, которым подвергались жертвы инквизиции, фигурировало публичное бичевание. Осужденного, обнаженного по пояс, бичевал священник в церкви во время богослужения; его бичевали во время уличных религиозных процессий; раз в месяц он должен был ходить после обедни полуобнаженным в дома, где "грешил", и получать там удары розгой от верующих. Весьма часто осужденный подвергался таким экзекуциям до конца своей жизни. Бичевание применялось столь часто, что в средние века бытовала поговорка: "Можно спастись от инквизиции, избежав костра, но не порки".
      Следующим наказанием была тюрьма, причем пожизненное заключение считалось проявлением высшей степени милосердия. Тюремное заключение было трех видов: каторжная тюрьма, когда заключенного содержали в одиночной камере в ручных и ножных кандалах; строгое тюремное заключение, когда осужденный сидел в одиночной камере в ножных кандалах, иногда прикованный к стене; простое тюремное заключение предусматривало заключение в общих камерах без кандалов. Заключенных содержали на хлебе и воде, постелью им служила охапка соломы. Узникам запрещались контакты с внешним миром. Эймерич считал, что заключенных могут навещать только ревностные католики, ибо осужденные склонны к возврату к ереси и легко "заражают" ею других. Узник инквизиции, разумеется, мог, если располагал скрытыми от нее средствами, подкупить тюремщиков и обеспечить себе некоторые поблажки и льготы. Но это удавалось сравнительно редко, ибо инквизиторы, зная продажность тюремщиков, зорко наблюдали за ними и сурово наказывали уличенных в недозволенных сношениях с узниками. Правда, случалось, что инквизиторы взамен за предательство или другие оказанные им услуги, а иногда из-за недостатка тюремного помещения выпускали на свободу некоторых осужденных. Но это никогда не было их амнистией или реабилитацией. Следуя указаниям, данным Иннокентием IV в 1247 г., инквизиторы, освобождая заключенного, предупреждали его, что при первом же подозрении он будет немедленно возвращен в тюрьму и жестоко наказан без всякого суда и следствия. Вся жизнь такого бывшего узника инквизиции, по словам Ли, "принадлежала молчаливому и таинственному судье, который мог разбить ее, не выслушав его оправданий, не объяснив причин. Он навсегда отдавался под надзор инквизиционной полиции, состоявшей из приходского священника, монахов, духовных лиц и всего населения, которым приказывалось доносить о всяком упущении, сделанном им в исполнении наложенной на него епитимьи, о всяком подозрительном слове и действии, за что он тем самым подвергался ужасным наказаниям как еретик-рецидивист. Ничего не было легче для личного врага, как уничтожить подобного человека, и сделать это было тем легче потому, что доносчик знал, что имя его будет сохранено в тайне. Мы вполне справедливо жалеем жертвы костра и тюрьмы, но было ли их положение более печально, чем участь множества мужчин и женщин, ставших рабами инквизиции после того, как она пролила на них свое лицемерное милосердие?"84.
      В XIII в. инквизиторы, осудив еретика, приказывали разрушить и сравнять с землей его дом. Однако со временем стремление завладеть имуществом осужденных взяло верх, и инквизиция отказалась от такого рода разрушений. В испанских и португальских колониях инквизиторы среди прочих наказаний осуждали свои жертвы на каторжные работы, заставляя их трудиться как рабов в монастырях, или посылали в Испанию служить на галеры, где их приковывали к сиденьям и веслам. В отличие от светских судов, для которых смерть обвиняемого снимала его вину, инквизиция, как уже говорилось выше, судила и преследовала не только живых, но и мертвых. Она расправлялась с ними столь же бесцеремонно, как и с живыми. Она могла обвинить в ереси и человека, давно умершего (сто или даже двести лет тому назад). Основанием для судебного дела могло послужить заявление любого фискала или сфабрикованный с этой целью "обличительный" документ. В таких случаях выносились приговоры, постановляющие сжечь останки еретика и пепел развеять по ветру, имущество же изъять у наследников и конфисковать. Такие процессы чаще всего возбуждались с единственной целью - завладеть имуществом жертвы, к которому инквизиция проявляла порой больший интерес, нежели к спасению душ вероотступников. Деятельность инквизиции, свидетельствует Г.-Ч. Ли, протекала в "безумном вихре хищений".
      Секвестрование имущества автоматически следовало за арестом лица, подозреваемого в ереси, причем конфисковывалось все - от недвижимой собственности до домашней утвари и личных вещей арестованного. Вследствие этого семья жертвы инквизиции оказывалась лишенной средств к существованию; ее ждало нищенство или голодная смерть. В начале массового преследования еретиков на Юге Франции часть конфискованных средств использовалась на строительство тюрем, которых не хватало. В этот период еретики не только сами финансировали строительство своих темниц, но и участвовали непосредственно в их строительстве, что считалось проявлением особой преданности церкви. Впоследствии конфискованные средства делились между инквизицией, городскими властями и епископом. Французская корона и Венецианская республика со временем стали присваивать награбленные инквизицией путем конфискаций средства. В папских владениях львиная доля награбленного поступала в папскую казну. Значительная часть этих средств оседала и в карманах самих инквизиторов, помощников, фискалов и их родственников85. Массовые аресты еретиков, сопровождавшиеся секвестрованием имущества, быстро превращали цветущие экономические районы, каким была Южная Франция в начале XIII в., в руины. "Конечно, - отмечает Ли, - было бы несправедливым говорить, что скупость и жажда к грабежу были главными двигателями инквизиции, но нельзя отрицать, что эти низкие страсти играли видную роль. Все, занимавшиеся преследованием, всегда имели в виду материальную выгоду. Не заинтересованная материально инквизиция не пережила бы первой вспышки фанатизма, породившего ее; она могла бы существовать только в течение одного поколения, а затем исчезла бы и возродилась бы снова с возрождением ереси; и катаризм, против которого не было бы систематического и долгого преследования, мог бы избегнуть полного уничтожения. Но в силу законов о конфискации еретики сами сделались виновниками своего падения. Алчность и фанатизм подали друг другу руку и в течение целого столетия были сильными двигателями жестокого, непрерывного и неумолимого преследования, которое выполнило свои планы и прекратилось только за отсутствием жертв"86.
      О характере наказаний некоторое представление могут дать сведения о 636 приговорах инквизитора Бернара Ги, вынесенных им за 1308 - 1322 гг.: лица, выданные светской власти и сожженные живыми, - 40; вырытые и сожженные останки умерших - 67; осужденные к тюремному заключению - 300; вырытые останки лиц, которые были бы присуждены к тюремному заключению, - 21; осужденные на ношение крестов - 138; осужденные на паломничества - 16; осужденный за неучастие в крестовом походе - 1; беглецы - 36; осужденный за чтение талмуда (иудейской священной книги) - 1; дома, подлежащие разрушению, - 16. Эти данные красноречивы еще и потому, что здесь нет ни одного оправдательного приговора. Приговор "священного трибунала" считался окончательным и обжалованию не подлежал. Теоретически осужденный мог, конечно, обратиться к папскому престолу с просьбой о помиловании или пересмотре дела. Но такие обращения были чрезвычайно редким явлением. Сам осужденный, находившийся в руках инквизиции, был лишен практически возможности обжаловать ее действия. А его родственники или друзья опасались делать это из боязни репрессий со стороны инквизиторов, считавших жалобы на их действия проявлением гордыни и чуть ли не доказательством еретических воззрений. К тому же жалобы подобного рода были совершенно бесполезны: папский престол обычно не отвечал на них.
      Уровень инквизиторского террора не всегда был столь высок, как в XIII в.; на протяжении своей многовековой истории у инквизиции имелись взлеты и падения. Она неоднократно меняла объекты террора и его формы. Но цель ее деятельности всегда оставалась неизменной: укрепление позиций церкви и ее союзников - господствующих эксплуататорских классов путем преследования инакомыслящих, реальных или вымышленных врагов церкви и опекаемого ею несправедливого социального порядка.
      Аутодафе и костер
      Того из вероотступников, кто упорствовал в своих воззрениях и не желал вернуться в лоно католической церкви, того, кто отказывался признать свои прегрешения и примириться с церковью, того, кто, примирившись, вновь впадал в ересь, а также осужденного заочно и пойманного еретика - всех их инквизиция отлучала от церкви и "отпускала на волю"87. Эта невинная на первый взгляд формулировка таила в себе смертный приговор обвиняемому. Осужденный "отпускался на волю" в том смысле, что церковь отказывалась впредь заботиться о его вечном спасении, отрекалась от него. Обретенная таким образом осужденным "воля" влекла за собой не только позорную смерть на костре, ко и вечную "гибель" его души в потустороннем мире. Наказание, невообразимо жестокое для истинно верующего человека, но, по мнению инквизиторов, вполне заслуженное теми, кто отказался от "материнской" опеки церкви, предпочитая "служить дьяволу". Упорствующий еретик не мог рассчитывать на христианское сострадание, милосердие и любовь. Его должна была поглотить не в фигуральном, а в буквальном смысле геенна огненная. Инквизиторы предпочитали, чтобы эта кара налагалась светской властью. Разные авторы по-разному пытались объяснить подобную щепетильность инквизиторов, тем более что католическая церковь не только в далеком прошлом, но и в наше время оставляет за собой право карать вероотступников всеми видами наказаний, не исключая смертную казнь. Считать, что инквизиторы, применявшие самые изощренные пытки к своим жертвам, стеснялись самолично казнить еретиков, вряд ли логично. Объяснение этому следует искать в желании церкви превратить светскую власть в соучастника своих преступлений. Еще до учреждения инквизиции церковь стремилась обязать светскую власть преследовать еретиков. Добиться этого она не смогла и поэтому была вынуждена организовать свой собственный репрессивный орган - инквизицию. Однако зловещую привилегию официально выносить смертные приговоры, казнить еретиков и оплачивать палача88 церковь оставляла светским властям. Итак, если еретик не отрекался от своих "ложных и ошибочных" убеждений, то церковь отрекалась от него, передавая вероотступника гражданским властям с предписанием наказать его. В более поздние времена такого рода обращения сопровождались просьбами проявить к осужденному милосердие. Оно проявлялось в том, что раскаявшегося смертника душили перед казнью или надевали на его шею "воротник", начиненный порохом, чтобы сократить мучения несчастного.
      Нельзя сказать, чтобы светские власти в католических странах всегда беспрекословно и с усердием выполняли навязываемые им церковью карательные функции. В XIII и XIV вв. во многих местах светские власти отказывались по различным причинам "поступать с еретиками, как принято с ними поступать", то есть посылать их на костер. Главная причина заключалась в том, что слепое повиновение приказам инквизиции превращало светскую власть из союзника церкви в ее вассала. Там, где инквизиция была подчинена королевской власти, например, в Испании и Португалии, такого противоречия не возникало. Но во Франции, Германии, итальянских республиках и княжествах, где церковь пыталась взять верх над светской властью, чрезмерное усиление влияния инквизиции постоянно вызывало сопротивление светских властей. На подобные случаи папский престол реагировал решительно и без промедления. Виновные в невыполнении приказов инквизиции, в частности в отказе посылать на костер еретиков, отлучались от церкви; на непокорные города накладывался интердикт (запрещение отправления богослужения и совершения религиозных обрядов); папский престол призывал верующих не платить налоги и не подчиняться таким властям. Утверждение, что церковь не полномочна выдавать еретиков светской власти и требовать от последней предания их смертной казни, было признано Констанцским собором (1414 - 1418 гг.) еретическим и фигурировало в качестве одного из пунктов обвинения, выдвинутого против Яна Гуса. Инквизиция была более заинтересована в отречении еретика от его воззрений, чем в героической смерти этого вероотступника на костре. "Оставим в стороне заботу о возможности спасения души, - отмечает Ли. - Обращенный, выдающий своих соумышленников, был более полезен для церкви, чем обугленный труп; поэтому не жалели усилий, чтобы добиться отречения. Опыт показал, что фанатически настроенные люди часто жаждали мучений и желали скорой смерти на костре; но инквизитор не должен был являться исполнителем их желаний. Он знал, что первый пыл часто уступал действию времени и мучений, поэтому он предпочитал держать упорствующего еретика, одинокого и закованного, в тюрьме в течение шести месяцев или целого года; к нему допускались лишь богословы и законоведы, которые должны были действовать на его ум, или его жена и дети, которые могли склонить его сердце. И только тогда, когда все усилия не приводили ни к чему, его "выпускали на волю", но даже и после этого казнь откладывалась на день, чтобы он мог отречься, что, впрочем, случалось редко, так как не уступившие до этого времени обыкновенно не поддавались никаким убеждениям"89.
      О том, как совершалась казнь еретика, сохранилось большое количество описаний современников. Постепенно выработался своеобразный ритуал, которого инквизиция повсеместно придерживалась. Обычно исполнение приговора назначалось на праздничный день. Население призывалось присутствовать при казни. Уклонение от такого приглашения, как и проявления симпатий или жалости к вероотступнику, могло навлечь подозрение в ереси. В Испании и Португалии, а также в других странах костру предшествовало аутодафе, устраиваемое на празднично убранной центральной площади города, где в присутствии церковных и светских властей, при большом стечении народа совершалось торжественное богослужение, а затем оглашался приговор инквизиции осужденным вероотступникам. Аутодафе устраивалось несколько раз в год, и на нем иногда подвергались экзекуции десятки жертв инквизиции. За месяц до его проведения приходские священники оповещали верующих о предстоящем аутодафе, приглашая участвовать в нем и обещая за это индульгенцию на 40 дней. Накануне аутодафе на улицах развешивались флаги, гирлянды цветов, балконы украшались коврами. На центральной площади воздвигался помост, на котором устанавливались алтарь под красным балдахином и ложи для короля или местного правителя и для представителей светских, военных и церковных властей. Присутствие дам и детей приветствовалось. Так как аутодафе длилось иногда весь день, то у помоста строились общественные уборные. Накануне проходила как бы генеральная репетиция аутодафе. По главным улицам города двигалась процессия прихожан, возглавлявшаяся "конгрегацией св. Петра-мученика" (итальянского инквизитора, убитого в XIII в. за его злодеяния противниками инквизиции). Члены этой конгрегации занимались подготовкой аутодафе: строили помост, подготавливали место для костра (в Испании оно называлось кемадеро - жаровня). Вслед за процессией прихожан следовал персонал местной инквизиции в белых капюшонах и длинных балахонах, скрывавших от людских глаз их лица. Два участника процессии несли зеленоцветные штандарты инквизиции, один из которых водружался на помосте аутодафе, другой - около "жаровни".
      С восходом солнца тюрьма инквизиции гудела, точно улей. Заключенных, понятия не имевших об уготованной им участи, о степени наказания, к которому они присуждены (они узнавали об этом только на аутодафе), стража готовила к предстоявшей экзекуции. Их стригли, брили, надевали на них чистое белье, кормили обильным завтраком, иногда даже угощали стаканом вина. Затем набрасывали им на шею петлю из веревки и в связанные руки давали зеленую свечу. В таком виде осужденных выводили на улицу, где их ожидали стражники и "родственники" инквизиторов. Особо злостных еретиков сажали спиной вперед на ослов. Заключенных вели к кафедральному собору, откуда начиналась процессия. В ней участвовали те же лица, что и накануне. Теперь они шествовали со штандартами приходов, затянутыми в знак траура черной материей. Фискалы несли манекены, изображавшие умерших, сбежавших или непойманных еретиков, осужденных на костер. Процессия, участники которой пели траурные церковные гимны, медленно направлялась к площади, где должно было состояться аутодафе. Монахи, сопровождавшие заключенных, громко призывали их покаяться и примириться с церковью. Горожане наблюдали за процессией из окон домов или с тротуаров. Следуя указаниям церковников, многие из них осыпали заключенных бранью. Однако бросать в еретиков какие-либо предметы запрещалось, ибо практика показывала, что от этого могли пострадать не только жертвы инквизиции, но и сопровождавшая их стража.
      Тем временем на месте аутодафе собирались светские и церковные власти, гости, располагавшиеся на трибунах, а также горожане, заполнявшие площадь. По прибытии процессии к месту экзекуции заключенных усаживали на скамьях позора, установленных на помосте несколько ниже почетных трибун. Затем начиналась траурная месса. За ней следовала проповедь инквизитора, которая кончалась оглашением приговоров. Приговоры, чрезвычайно длинные, изобиловавшие цитатами из библии и произведений "отцов церкви", читались медленно и по-латыни. Осужденные с трудом улавливали их смысл. Если осужденных было много, то на оглашение приговоров иногда уходило несколько часов. Венчалось аутодафе экзекуциями: одних осужденных облекали в "санбенито" и шутовские колпаки, других стегали плетьми, третьих стражники и монахи волокли на "жаровню". Она располагалась на соседней площади, куда вслед за смертниками направлялись церковные, светские власти и рядовые горожане. Здесь накануне сооружался эшафот со столбом в центре, к которому привязывали осужденного; заготавливались дрова и хворост. Сопровождавшие смертников монахи и "родственники" пытались в эту последнюю минуту принудить тех к раскаянию. О желании раскаяться осужденный мог дать сигнал только знаком, так как, опасаясь, что он будет склонять народ в пользу ереси, его вели на казнь с кляпом во рту. Когда зажигался костер, особо уважаемым прихожанам предоставлялось почетное право подбрасывать в огонь хворост, чем они приумножали перед церковью свои добродетели. Согласно преданию, Ян Гус во время своей казни сказал одной старушке, занимавшейся столь богоугодным делом: "О, святая простота!"
      Палачи пытались так соорудить костер, чтобы его огонь не оставил бы и следа от осужденного. Если так не получалось, палачи рубили обуглившиеся останки на мелкие части, кости дробили, и это месиво повторно предавалось огню. Пепел, тщательно собранный, выбрасывали в реку или развевали по ветру. Подобной процедурой инквизиторы пытались лишить еретиков возможности сохранить останки своих мучеников и поклоняться им. Если осужденный на костер умирал до казни, то сжигали его труп. Сожжению предавались и останки тех, кто был осужден посмертно. В испанской и португальской инквизиции было принято сжигать на костре куклы, изображавшие смертников. Такой символической казни подвергались осужденные на пожизненное заключение, а также бежавшие из тюрем или от преследований инквизиции. Костер использовался инквизицией и для уничтожения сочинений вероотступников, иноверцев и неугодных церкви писателей. По указанию инквизиции предавались огню тысячи крамольных богословских сочинений, беспощадно истреблялись коран, талмуд, протестантские издания библии, произведения несториан, манихеев, ариан, катаров и прочих еретиков, почти полностью уничтоженные церковными палачами.
      Считала ли инквизиция себя безгрешной, не способной осудить невинного, бросить в костер ни в чем не повинного человека? Вовсе нет. Николас Эймерич, например, вовсе не отрицал, что среди жертв инквизиции могли оказаться и невинные люди. Но, поучал он, "если невинный несправедливо осужден, он не должен жаловаться на суждение церкви, которая выносила свой приговор, опираясь на достаточные доказательства, и которая не может заглядывать в сердца, и если лжесвидетели способствовали его осуждению, то он обязан принять приговор со смирением и возрадоваться тому, что ему выпала возможность умереть за правду". Возникает вопрос, продолжает рассуждать тот же Эймерич, вправе ли оговоренный лжесвидетелем верующий, пытаясь спасти себя от смертного приговора, признаться в ереси и покрыть себя в результате такого признания позором? "Во-первых, - объясняет инквизитор, - репутация человека - внешнее благо, и каждый свободен пожертвовать ею с тем, чтобы избежать пыток, приносящих страдания, или спасти свою жизнь, являющуюся самым драгоценным из всех благ; во-вторых, потерей репутации не наносится никому вреда". Если же, заключает Эймерич, такой осужденный откажется "пожертвовать своей репутацией" и признать себя виновным, то исповедник обязан его призвать встретить пытки и смерть со смирением, за что ему будет уготовлена на том свете "бессмертная корона мученика"90.
      Террористическая деятельность инквизиционного трибунала, действовавшего на протяжении столетий в ряде стран, наложила отпечаток на светский суд. Как справедливо отмечает Г.-Ч. Ли, до конца XVIII в. в большей части Европы инквизиционное судопроизводство, развивавшееся в целях уничтожения ереси, сделалось обычным методом, применявшимся в отношении всех обвиняемых. В глазах светского судьи обвиняемый был человеком, стоявшим вне закона. Виновность его всегда предполагалась, и надо было во что бы то ни стало хитростью или силой вырвать его признание. Так же относились и к свидетелям. Узник, сознавшийся под пыткою, подвергался новым в надежде, что выдаст "других преступников", которых он мог знать.
      ***
      Описанная система инквизиции действовала в католических странах Европы и в колониях Испании и Португалии на протяжении столетий. С развитием книгопечатания инквизиция особое внимание уделяет преследованию "крамольной" литературы. С этой целью в XVI в. в Риме при конгрегации инквизиции создается специальный департамент цензуры, составлявший "Индекс запрещенных книг", последнее издание которого вышло в 1948 году. В "Индексе" фигурируют гуманисты эпохи Возрождения, просветители XVIII в., крупнейшие писатели, прогрессивные мыслители, виднейшие ученые. За издание и чтение книг, занесенных в "Индекс", на верующих накладывались суровые кары, вплоть до тюремного заключения и сожжения на костре. В XVIII в. инквизиция приходит в упадок. В странах, где укрепляется система так называемого просвещенного абсолютизма, деятельность инквизиции ограничивается. Просветители, идеологи рвущейся к власти буржуазии повсеместно требуют ее запрещения. Наполеон I наряду с другими феодальными институтами отменил инквизицию во всех странах, оккупированных его войсками. В Испании на территории, занятой французскими войсками, инквизиция была запрещена в 1808 году. Кортесы в Кадисе, в свою очередь, отменили инквизицию в 1813 году. С падением Наполеона I и возвращением в Испанию Фердинанда VII инквизиция была восстановлена, но после революции 1820 г. вновь запрещена. Три года спустя Фердинанд VII восстановил "священные трибуналы" под новой вывеской - "хунты по делам веры", возглавляемые епископами. Эти учреждения весьма энергично выполняли свои инквизиторские функции. На их совести лежат два последних аутодафе в Испании. 7 марта 1826 г. отлученный от церкви по обвинению в масонстве и переданный светским властям на расправу, Антонио Каро был публично повешен и затем четвертован в Мурсии. В том же году погибла на эшафоте последняя официальная жертва инквизиции - школьный учитель Каэтано Риполь. Участник освободительной войны испанского народа против Наполеона, Риполь попал в плен к французам и несколько лет провел в заточении во Франции. После падения Наполеона он вернулся на родину, где в небольшом местечке близ Валенсии открыл начальную школу. Инквизиторы арестовали Риполя, обвинив его в том, что он запрещал своим ученикам посещать церковь, молиться, причащаться и исповедоваться. На допросах Риполь заявил, что верит в бога, но не считает себя католиком и отрицает за инквизицией право судить его. В течение двух лет инквизиторы добивались от него отречения и "примирения" с церковью. Риполь мужественно отстаивал свои взгляды. Инквизиционный трибунал объявил его еретиком, "отторг" от церкви и передал его дело "светской руке" - королевскому суду, который приговорил Риполя как "упорствующего и злобствующего еретика" к конфискации имущества, смертной казни через повешение и к символическому сожжению. Последнее выразилось в том, что после повешения труп Риполя был брошен в бочку, разрисованную языками пламени, и в таком виде захоронен на "неосвященной" земле. Аутодафе и казнь над Риполем состоялись на одной из площадей Валенсии 26 июля 1826 года. Монахи, сопровождавшие осужденного на эшафот, пытались вырвать у него отречение обещанием отмены смертной казни, но Риполь предпочел виселицу сделке со своей совестью91.
      Это последнее преступление испанской инквизиции вызвало волну возмущения во всем цивилизованном мире, что заставило Фердинанда VII распустить "хунты по делам веры". Но формально инквизиция продолжала еще существовать. Только после смерти Фердинанда, в 1834 г., она была окончательно отменена и в Испании. В испанской Америке инквизиция была ликвидирована патриотами в процессе войны за независимость (1810 - 1826 гг.). Дольше всего "священные трибуналы" продержались в папских владениях в Италии, где они были восстановлены после падения Наполеона I и упразднены только в 1859 году. А папская конгрегация инквизиции ("священная канцелярия"), действовавшая с 1542 г., была отменена только II Ватиканским собором. Она прекратила свою деятельность лишь в 1966 году.
      Примечания
      1. E. van der Vekene. Bibliographie der Inquisition. Ein Versuch. Hildesheim., 1963.
      2. Ludwig von Pastor. Geschichte der Papste. T.V. Freiburg in Breisgau. 1928, S. 160, 508, 712.
      3. "Le Manuel des Inquisiteurs, a l'usage des Inquisitions d'Espagne et du Portugal. Un abrege de l'ouvrage intitule: Directcrium inquisitorium, compose vers 1358 par Nicolas Eymeric grand Inquisiteur dans le Royaume d'Arragon. On у a joint une courte Histoire de l'etablissement de l'lnquisition dans le Royaume de Portugal, tiree du latin de Louis a Paramo". Lisbonne. S. a., pp. 197 - 198.
      4. R. Hohhuth. Le Vicaire. P. 1963,: p. 224.
      5. "Enciclopedia Cattolica". T.VII. Citta del Vaticano. 1951, p. 47.
      6. "Le Manuel des Inquisiteurs...", pp. 182 - 183.
      7. "Бытие", гл. XIX, стих 24.
      8. "Числа", гл. XXI, стих 5.
      9. "Второзаконие", гл. XIII, стихи 6 - 9; гл. XVII, стихи 1 - 6.
      10. "Le Manuel des Inquisiteurs...", pp. 190, 191.
      11. C. Douais. L'Inquisition, ses origines, sa procedure. P. 1906, p. 40.
      12. A.C. Shannon. The Popes and Heresy in the Thirteenth Century. Villanova, 1949, p. 49.
      13. Joseph de Maistre. Considerations sur la France, suivies de I'essai sur le principe generateur des constitutions politiques, et des lettres a un gentilhomme russe sur l'Inquisition Espagnole. Bruxelles. 1858, pp. 297 - 298.
      14. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 22, стр. 306.
      15. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 7, стр. 361.
      16. В. И. Ленин. ПСС. Т. 26, стр. 237.
      17. A.C. Shannon. Op. cit., p. 8.
      18. H. Sonderberg. La Religion des Cathares. Uppsala. 1945, pp. 37 - 44.
      19. Г.-Ч. Ли. История инквизиции в средние века. Т. 1. СПБ. 1911, стр. 62.
      20. Цит. по: С. Г. Лозинский. История папства. М. 1961, стр. 151 - 152.
      21. Х.-А. Льоренте. Критическая история испанской инквизиции. Т. 1. М. 1936, стр. 46 - 47.
      22. Петр Абеляр. История моих бедствий. Сопроводительная статья: Н. А. Сидорова. Петр Абеляр-представитель средневекового свободомыслия. М. 1959, стр. 186 - 187.
      23. Инвеститура - акт назначения и утверждения, в данном случае - духовного лица, в должности и сане, с пожалованием земельных владений; при этом духовному лицу вручались кольцо и посох как символ духовной власти и скипетр как символ светской власти над передаваемыми ему землями.
      24. О. Г. Чайковская. Клюнийское движение X - XI вв., его социальный и политический характер. "Вопросы истории религии и атеизма". Сборник VIII. М. 1960, стр. 285 - 286.
      25. "Архив Маркса и Энгельса". Т. V, стр. 232 - 233.
      26. A.C. Shannon. Op. cit., p. 24.
      27. В. А. Сидорова. Очерки по истории ранней городской культуры во Франции. М. 1953, стр. 135.
      28. Там же, стр. 133 - 134.
      29. "Наименование еретиков Южной Франции альбигойцами, как указывает русский историк Н. А. Осокин, появляется в первый раз в 1181 г. в хронике одного лимузенского аббата, который, рассказывая о походе папского легата против еретиков-альбигойцев, объединяет под этим наименованием все антицерковные секты на юге Франции, существовавшие там во второй половине XII в. (петробрусиан, генрисиан, катаров, вальденсов и пр.)" (Н. А. Сидорова, Очерки по истории ранней городской культуры во Франции, стр. 87).
      30. Цит. по: В. И. Герье. Папа Иннокентий III. "Книга для чтения по истории средних веков". Вып. II. М. 1897, стр. 385 - 386.
      31. E. Vacandard. The Inquisition. A Critical and Historical Study of the Coercive Power of the Church. N. Y. 1940, p. 44.
      32. Цит. по: М. Покровский. Средневековые ереси и инквизиция. "Книга для чтения по истории средних веков". Вып. П. М. 1897, стр. 669.
      33. Там же, стр. 670.
      34. Pierre des Vaux-de-Cernay. Historia Albigensis. P. 1951, p. 31.
      35. Цит. по: Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 98.
      36. A.C. Shannon. Op. cit, p. 45.
      37. R. Foreville. Latran I, II, III, et Latran IV. P.1965, pp. 348 - 349.
      38. Б. Рассел. История западной философии. М. 1959, стр. 469.
      39. С. Г. Лозинский. Указ. соч., стр. 164.
      40. Г. -Ч. Ли. Указ. соч., стр. 167.
      41. J. Guiraud. Histoire de requisition au moyen age. Vol. I. Origines de I'lnquisition dans le Midi de la France. Cathares et vaudois. P. 1935, pp. 1 - 6.
      42. E. Fornairon. Le Mystere Cathare. P. 1964, p. 7.
      43. F. Niel. Albigeois et Cathares. P. 1955, pp. 7 - 8.
      44. Х.-А. Льоренте. Критическая история испанской инквизиции. Т. I. М. 1936, стр. 66.
      45. Г. -Ч. Ли. История инквизиции в средние века. Т. I. СПБ. 1911, стр. 144.
      46. Там же, стр. 210.
      47. A.C. Shannon. The Popes and Heresy in the Thirteenth Century. Villanova. 1949, p. 25.
      48. E. Vacandard. The Inquisition. A Critical and Historical Study of the Coercive Power of the Church. N. Y. 1940, p. 13.
      49. Ibid., p. 15.
      50. М. Покровский. Средневековые ереси и инквизиция. "Книга для чтения по истории средних веков". Вып. II. М. 1897.
      51. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 232 - 233.
      52. Bernardi Guidonis. Practica Inquisitionis haereticae pravitatis. P. 1886, p. 217.
      53. A.C. Shannon. Op. cit., p. 4.
      54. Г. -Ч. Ли. Указ. соч., стр. 234.
      55. A.C. Shannon. Op. cit, p. 30.
      56. Х.-А. Льоренте. Указ. соч., стр. 200.
      57. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 223.
      58. E. Vacandard. Op. cit., p. 101.
      59. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 241 - 242.
      60. Х.-А. Льоренте. Указ. соч., стр. 208.
      61. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 236.
      62. "Le Manuel des Inquisiteurs, a l'usage des Inquisitions d'Espagne et de Portugal. Un abrege de l'ouvrage intitule: Directorium inquisitorium compose vers 1358 par Nicolas Eymeric, Grand Inquisiteur dans le Royaume d'Arragon. On y a joint une courte Histoire de l'etablissement de l'lnquisition dans le Royaume de Portugal, tiree du latin de Louis a Paramo". Lisbonne. S. a., p. 31.
      63. Ibid., p. 36.
      64. Ibid., p. 43.
      65. B. Llorca. La Inquisicion en Espana. Madrid - Barcelona. 1936, p. 174.
      66. Г.-Ч. Ли. История инквизиции в средние века. Т. 1. СПБ. 1911, стр. 259.
      67. "Le Manuel des Inquisiteurs, a l'usage des Inquisitions d'Espagne et du Portugal. Un abrege de l'ouvrage intitule: Directorium, inquisitorium, compose vers 1358 par Nicolas Eymeric grand Inquisiteur dans le Royaume d'Arragon. On у a joint tine courte Histoire de l'etablissement de l'lnquisition dans le Royaume de Portugal, tiree du latin de Louis a Paramo". Lisbonne. S. a., p. 34.
      68. B. Gui. Manuel de l'Inquisiteurs. Vol. II. P. 1927, p. 29.
      69. Ibid. Vol. I, p. 9.
      70. Ibid., pp. 65 - 71; Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 260 - 261.
      71. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 264, 265.
      72. A.C. Shannon. The Popes and Heresy in the Thirteenth Century. Villanova. 1949, p. 85.
      73. E. Vacandard. The Inquisition. A Critical and Historical Study of the Coercive Power of the Church. N. Y. 1940, pp. 110 - 111.
      74. Ibid., pp. 112 - 113.
      75. "Le Manuel des Inquisiteurs...", p. 78.
      76. Г.-Ч. Ли. Указ соч., стр. 291.
      77. E. Vacandard. Op. cit., p. 45.
      78. "Codice de Derecho Canonico y legislation complementaria". Madrid. 1950, pp. 795 - 796.
      79. B. Llorca. La Inquisicion en Espana; Madrid-Barcelona. 1936, p. 210.
      80. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 284.
      81. Там же, стр. 292.
      82. "Le Manuel des Inquisiteurs...", p. 109.
      83. Г.-Ч. Ли. Указ соч., стр. 297.
      84. Там же, стр. 313.
      85. A.C. Shannon. Op. cit., pp. 98 - 99.
      86. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 335 - 336.
      87. "Le Manuel des Inquisiteurs...", p. 133.
      88. Вот один из таких счетов по сожжению четырех еретиков в Каркассоне 24 апреля 1323 г.:
      дрова                                            55 солидов    6 денариев
      хворост                                         21       "          3       "
      солома                                          2         "          6       "
      4 столба                                       10        "          9       "
      веревки                                         4         "          7       "
      палачу по 20 солидов с головы  80       "
      Итого: 8 ливеров 14 солидов 7 денариев (Г. -Ч. Ли. Указ. соч., стр. 348).
      89. Там же, стр. 341.
      90. "Le Manuel des Inquisiteurs...". pp. 151 - 153.
      91. M. Menendezy Pelayo. Historia de los heterodoxos espanoles. Т. IV. Buenos Aires. 1945, pp. 188 - 189.
    • Черкасов П. П. "Неделя баррикад" в г. Алжире
      By Saygo
      Черкасов П. П. "Неделя баррикад" в г. Алжире // Вопросы истории. - 1979. - № 1. - С. 95-109.
      "Неделя баррикад" - под таким названием вошли в историю Франции события, происходившие с 24 января по 1 февраля 1960 г. в столице Алжира, находившегося в то время еще под французской юрисдикцией. Это было второе (после путча 13 мая 1958 г.) вооруженное выступление ультраколониалистских кругов с целью захвата власти и предотвращения выпадения Алжира из сферы французского колониального господства.
      Мятеж 1960 г. создал кризисную ситуацию во Франции, поставив под вопрос существование режима V республики, утвердившегося после 13 мая 1958 года. Тот факт, что в подготовке и осуществлении мятежа приняли участие некоторые из организаторов предыдущего путча, а с действиями мятежников солидаризировался ряд видных активистов голлистского движения, свидетельствовал о расколе в правящем лагере на две враждебные фракции - сторонников и противников политики де Голля. Этот раскол отражал более глубокое размежевание, происшедшее внутри французской монополистической буржуазии. Наличие непримиримых противоречий, обострившихся в связи с алжирской политикой де Голля, ориентированной на признание за коренным населением Алжира права на самоопределение, проявилось уже хотя бы в том, что борьба по этому вопросу затянулась на три года и неоднократно принимала открыто вооруженный или подпольно-подрывной характер. "Неделя баррикад" и явилась первым актом этой затянувшейся политической драмы.
      Инцидент с Массю
      12 января 1960 г. капитан Отешо, ответственный за связь с прессой в штабе командира армейского корпуса и суперпрефекта г. Алжира генерала Ж. Массю, доложил ему о настойчивых просьбах западногерманского журналиста У. Кемпского организовать его встречу с Массю. Шеф репортерской службы мюнхенской газеты "Suddeutsche Zeitung" интересовался мнением генерала о перспективах решения алжирской проблемы1.
      Встреча состоялась 15 января. Вначале беседа касалась второй мировой войны, затем разговор перешел на алжирские проблемы. Массю неожиданно резко высказался по поводу политики де Голля, заявив, что армия "не понимает более его политики" и что "генерал де Голль стал левым"2. Массю с горечью констатировал: "Армия совершила ошибку", сделав 13 мая 1958 г. ставку на де Голля. Оправданием ее служило лишь одно: "Он был единственным человеком в нашем распоряжении". На вопрос Кемпского, способна ли армия навязать правительству свои концепции, Массю ответил: "У армии есть сила. Она не проявляла ее до сих пор, но в определенных обстоятельствах армия установила бы свою власть"3. В заключение беседы генерал сказал журналисту: "Теперь вы знаете, что я думаю. Единственно, о чем я вас прошу, так это не писать, будто я фашист"4.
      Спустя 48 часов после этой встречи в кабинете Массю раздался телефонный звонок главнокомандующего французскими войсками в Алжире генерала М. Шалля, который предостерегал: "Невероятная шумиха. Кемпский только что послал сообщение о вашей встрече. Нужно, чтобы вы его немедленно опровергли"5. Поздним вечером 18 января премьер-министр М. Дебре получил текст интервью и, не решаясь потревожить президента, сам связался по телефону с генеральным делегатом правительства в Алжире П. Делуврие, потребовав от него выяснения всех деталей и немедленного опровержения. Связавшись затем с Шаллем, Дебре задал ему вопрос: "Верите ли вы, что Массю мог сказать все это?" Шалль счел необходимым отметить, что основные положения текста, возможно, соответствуют действительности, так как позиция Массю в отношении алжирской политики де Голля достаточно широко известна. "Массю должен завтра прибыть в Париж, - сказал в заключение Дебре. - Я вам пошлю формальный приказ рано утром"6.
      В ночь на 19 января работники Генерального штаба усердно трудились над составлением текста коммюнике, дезавуирующего интервью Массю. В коммюнике министерства вооруженных сил, распространенном на следующий день "по просьбе" Массю, опровергалась значительная часть его высказываний. "Говоря о недуге армии, - подчеркивалось в документе, - он (генерал Массю. - П. Ч.) не претендовал на то, чтобы быть ее рупором"7. Утром 20 января в Париж были вызваны все высшие должностные лица французской гражданской и военной администрации в Алжире - Делуврие, Шалль, командиры армейских корпусов, дислоцированных в Оране и Константине, генералы Ф. Гамбьез и Олье. Де Голль назначил на 22 января совещание по алжирской проблеме, на котором должны были быть подведены итоги борьбы с Фронтом национального освобождения Алжира (ФИО) в 1959 г. и обсуждено положение в этой стране. Накануне стало известно, что Массю не получил приглашения участвовать в совещании. "Это означало, - сказал он, - что я уже был устранен из Алжира"8.
      На совещание в Елисейский дворец прибыли Дебре, министр иностранных дел М. Кув де Мюрвиль, Делуврие, начальник штаба ВВС генерал Э. Жуо, генералы Шалль, Гамбьез, Олье и другие. Открывая совещание, де Голль в решительных выражениях подтвердил свое намерение следовать "политике 16 сентября"9. Жуо открыто заявил, что такая политика противоречит интересам Франции10. Карьера начальника штаба ВВС была предрешена: вскоре он будет отправлен на пенсию. Де Голль сообщил о своем решении отозвать генерала Массю из Алжира и поставил вопрос о его дальнейшей судьбе. Шалль, ссылаясь на рост беспорядков, которые могут возникнуть в г. Алжире в связи с отъездом Массю, пытался добиться у де Голля "прощения" генерала. "Я только что подал рапорт об отставке генералу Эли, - сказал главком. - Без Массю я не имею более средств обеспечить порядок в Алжире". "В чем дело? - прогремел голос де Голля. - У вас есть армия, полиция. Вы имеете мою поддержку... Я даю вам генерала Крепэна. Он заменит Массю. Его назначение уже подписано. Это человек, на которого можно положиться. Авторитет государства не позволяет допустить возвращение Массю в Алжир"11. Все же Шаллю удалось добиться для Массю назначения на новый пост в метрополии, а также убедить де Голля дать ему аудиенцию.
      23 января Массю был принят де Голлем. Мнения сторон резко разошлись. В заключение 20-минутной аудиенции президент сказал: "Мой бедный Массю, вы безнадежны"12. По возвращении из Елисейского дворца Массю позвонил в г. Алжир начальнику своего штаба полковнику А. Аргу и сказал ему: "Де Голль ничего не понял"13. Эти слова молниеносно распространились в кругах алжирских ультра, послужив им в какой-то мере сигналом к действию. Правобуржуазная "Le Figaro", отмечая крайне снисходительное отношение властей к "делу Массю", писала в те дни: "Правительство хочет свести инцидент к минимуму"14. В действительности же публичная реакция правительства ни в коей мере не соответствовала его подлинному отношению к инциденту с Массю. Об этом говорит хотя бы такой пример: когда на совещании 36 префектов, состоявшемся 21 января у министра внутренних дел П. Шатенэ, один из них спросил у министра, что он думает о создавшемся положении дел, тот ответил: "Мы находимся в ситуации 12 мая (1958 г. - П. Ч.). Мы вновь переживаем ночь с 12 на 13 мая"15.
      Для более полного представления о значении инцидента с Массю необходимо учитывать то огромное влияние, которым он пользовался в европейских кругах Алжира16, а также тот факт, что Массю выражал отнюдь не только свою точку зрения относительно алжирской политики главы государства. "Заявления генерала Массю, - отмечала "Le Figaro", - соответствуют направлению мыслей армии в Алжире, руководители которой чувствуют теперь, как никогда, что они обмануты Шарлем де Голлем после того, как одержали победу над IV республикой"17. Кемпский, выступая в те дни но лондонскому телевидению, высказал мнение, что Массю хотел "дать предупреждение де Голлю"18. Каковы бы ни были истинные мотивы Массю, его действия послужили сигналом для развязывания в г. Алжире давно зревшего мятежа, подготовленного ультраколониалистскими кругами.
      Анатомия заговора
      "Наш заговор является открытым"19, - демонстративно заявляли лидеры алжирских ультра. К этому можно добавить, что заговор был перманентным с 1956 г., когда началась подготовка свержения IV республики, завершившаяся установлением во Франции V республики20. "Рожденная военно-фашистским путчем, Пятая республика, - отмечает Ю. И. Рубинский, - оказалась еще более благоприятной питательной почвой для все новых и новых заговоров, чем разлагавшаяся Четвертая республика в последние годы своего существования"21. Питательной средой для подобных заговоров долгие годы являлась война французского империализма в Алжире. Эта война, которую Франция вела с 1954 г. ради сохранения Алжира под своей властью, потребовала колоссальных усилий и крайнего напряжения всех людских и материальных ресурсов. Численность французских вооруженных сил в Алжире на заключительном этапе войны составляла около 800 тыс. человек22 (с согласия руководства блока НАТО из Западной Европы в Алжир были, например, переброшены четыре французские дивизии)23. В Алжире было занято 60% всей французской авиации и 90% военно-морских сил. Бюджетные ассигнования на войну составили к моменту ее окончания примерно 50 млрд. франков24. Будучи не в состоянии самостоятельно оплачивать расходы на ведение войны, правительство настойчиво просило помощи у Вашингтона. Правящие круги США, не одобряя вслух алжирскую войну, тем не менее предоставляли просимую помощь в сумме 3,5 млрд. долларов25.
      Алжирская война стоила французскому народу значительных человеческих жертв. Общее число потерь, включая раненых и пропавших без вести, составило 100 тыс. человек, в том числе убитых - 36 895 человек26. После возвращения де Голля к власти летом 1958 г. алжирская проблема заняла центральное место среди многочисленных забот главы правительства V республики. Трезвый анализ положения - осознание невозможности военной победы в Алжире, непосильное бремя расходов на войну, растущая морально- политическая изоляция Франции на международной арене, враждебность широкой общественности продолжению войны, а также стремление ликвидировать очаг постоянной смуты в Алжире, представлявшей серьезную угрозу режиму, - все это привело де Голля к выводу о необходимости поисков мирного решения затянувшегося конфликта. К этому его подталкивали и интересы крупного французского капитала, переходившего с устаревших, колониалистских на новые, неоколониалистские методы эксплуатации бывших колоний, а также взявшего курс на развитие западноевропейской экономической интеграции.
      26 августа 1959 г. де Голль на заседании совета министров впервые открыто поставил вопрос о праве алжирцев на самоопределение 27 . 16 сентября того же года он по радио и телевидению заявил о решении предоставить населению Алжира право самостоятельно выбрать свою судьбу. "На основании учета всех данных - алжирских, национальных и международных, - сказал президент, - я считаю необходимым провозгласить с сегодняшнего дня курс на самоопределение"28. Впервые за 130 лет французского господства в Алжире глава государства высказывал подобные мысли. Прогрессивные силы положительно оценили сдвиг в алжирской политике правительства. Генеральный секретарь Французской коммунистической партии (ФКП) М. Торез писал по этому поводу: "В политике наших властей произошло, во всяком случае на словах, важное изменение. Констатируя в целом провал умиротворения, генерал де Голль признал право алжирского народа на самоопределение... Главное заключается в его согласии с тем, что Алжир - это не Франция, поскольку алжирский народ может и должен сам определить собственное будущее"29.
      В лагере реакции заявление де Голля вызвало бурю негодования. Вице-председатель Национального собрания Франции, один из лидеров ультра, Ш. Баулем, демонстративно сорвал с себя орден командора Почетного легиона и бросил его на стол председателя Национального собрания Ж. Шабан-Дельмаса, одного из ближайших соратников де Голля. 50 крайне правых депутатов покинули зал заседаний с криками: "Измена!" В Париже и г. Алжире состоялись манифестации, организованные националистическими организациями30. Теперь можно совершенно определенно сказать, что именно 16 сентября коалиция, совершившая 13 мая 1958 г. переворот (алжирские ультра, реакционный генералитет, голлисты), дала глубокую трещину, предрешившую вскоре ее раскол. Резкие разногласия вспыхнули и в самой голлистской партии "Союз в защиту новой республики" (ЮНР), внутри которой против курса де Голля в алжирском вопросе выступила фракция, возглавленная Ж. Сустелем, тогдашним министром-делегатом при премьер-министре Дебре.
      Вскоре после 16 сентября начальник Генерального штаба вооруженных сил Франции генерал П. Эли направил президенту секретный доклад, в котором говорилось о враждебном отношении армии к его алжирской политике31. Все свидетельствовало о том, что страна находится накануне политического кризиса. Крайне правая оппозиция в парламенте и армии начала активную подготовку свержения правительства Дебре и устранения де Голля с поста главы государства. Операцию по "законному", парламентскому захвату власти (названную "Вероника" по имени французской тактической ракеты, испытываемой в то время в Сахаре) возглавили лидеры шовинистических групп и организаций депутаты Ж. Бидо, Ж. -Б. Биаджи, Р. Дюше, П. Арриги, А. де Сериньи, А. де Лакост-Лареймонди, Ф. Валантэн и др. Оппозиция выдвинула и своего кандидата на пост президента. Им должен был стать начальник штаба сухопутных вооруженных сил армейский генерал А. Зеллер, поддерживавший тесные отношения с военным губернатором Парижа генералом Р. Салапом и Жуо. После 16 сентября триумвират генералов принял решение об устранении де Голля и установил контакт с правой парламентской оппозицией, а также с алжирскими ультра.
      Операция назначалась на 15 октября 1959 г., когда в Национальном собрании должны были открыться дебаты но алжирскому вопросу. Заговорщики даже распределили министерские портфели. Пост премьера предназначался старому политикану Бидо; во главе министерств должны были стать А. Морис, Дюше, Арриги, де Лакост-Лареймонди, Г. Рибо и другие реакционеры. Но внезапно генерал Зеллер, готовившийся занять Елисейский дворец, узнал, что 1 октября 1959 г. он должен уйти в отставку: службе безопасности стали известны бонапартистские планы начальника штаба сухопутных сил. Заговорщики в смятении. Они в спешке завершали подготовку операции, общий план которой заключался в следующем: 15 октября Национальное собрание должно отклонить политику самоопределения Алжира и вынудить правительство Дебре подать в отставку; де Голль будет обвинен в нарушении конституции, в той ее части, где говорится о территориальной целостности государства, армия же выдвинет Зеллера в качестве нового главы государства.
      Накануне, 15 октября, девять депутатов ЮНР объявили о своем выходе из партии. Однако с самого начала заговорщики терпят неудачу: примеру девяти никто не последовал. Армия соблюдает дисциплину и не поддерживает оппозиционеров. "Генерал Зеллер, выбитый из седла своей отставкой, отказался перейти Рубикон, так как он не являлся более представителем законности"32. 15 октября 1959 г. Национальное собрание 441 голосом против 23 приняло резолюцию, одобрявшую политику главы государства33. Таким образом, заговор реакции в Париже потерпел неудачу. После октября центром деятельности антидеголлевского подполья вновь становится г. Алжир. "Через три месяца здесь кое-что произойдет", - заявил лидер Французского национального фронта (ФНФ) Ж. Ортиз тому же Кемпскому, снова посетившему Алжир осенью 1959 года. Ортиз выразил надежду, что "при определенных обстоятельствах он мог бы получить помощь людьми и оружием из некоторых европейских стран". Ортиз уточнил, что под "определенными обстоятельствами" он подразумевал "отделение (Алжира. - П. Ч.) или гражданскую войну"34.
      Лагерь крайне правой реакции во Франции конца 50-х годов наряду с "законными" партиями и группировками, такими, как "Независимые и крестьяне", "Единство республики" и т. д., включал в себя большое число полулегальных, а часто и подпольных националистических и террористических организаций, объединявших правоэкстремистские круги в метрополии и Алжире. Например, "Движение молодая нация", основанное в 1949 г. братьями Сидо, сыновьями видного вишиста, казненного патриотами движения Сопротивления. Эта организация строила свою деятельность на антипарламентаризме, ксенофобии и антисемитизме. В феврале 1959 г. по инициативе Ф. Сидо и Ф. Ферро была создана "Националистическая партия", запрещенная правительством на шестой день ее существования. Подвизались и такие организации, как "Народное движение 13 мая" ("МП-13") во главе с Р. Мартелем, "Всеобщая ассоциация студентов Алжира" и другие. Все существовавшие в тот период в Алжире шовинистические организации были объединены в "Комитет согласия национальных движений"35. После провала операции "Вероника" алжирские ультра активизировали подготовку собственного выступления, которое первоначально намечалось на апрель 1960 года36. Однако инцидент с Массю спутал все карты и побудил их выступить ранее намеченного срока. Впоследствии организаторы "недели баррикад" отрицали тот факт, что в январе 1960 г. имел место заговор. Ответственность за происшедшие события они перекладывали на правительство. "Заговор подготовлен секретными службами"37, - заявляли П. Пужад и его сторонники.
      Решив объявить курс на самоопределение Алжира, де Голль ясно представлял себе последствия этого шага. Зная о настроениях алжирских французов, а также определенных армейских кругов, президент не мог не предположить возможность открытого вооруженного выступления с целые воспрепятствовать проведению политики самоопределения. Позже он вспоминал: "В начале 1960 г... на алжирском горизонте появляются тучи, предвещавшие грозу"38. В этих условиях нужно было если не предотвратить вспышку, то хотя бы ослабить ее, побудив заговорщиков выступить прежде, чем они соберут достаточно сил. Есть все основания считать, что специальные службы располагали сведениями о готовившемся заговоре. Делуврие трижды предлагал де Голлю арестовать Ортиза и Мартеля, но президент отказывался. "Мой дорогой! - отвечал де Голль, -...арестом вы можете лишь придать этим людям значение и создать им паблисити"39. О подготовке выступления свидетельствовали и действия Ортиза. Как стало известно после январского мятежа, он закупил в Бельгии в конце 1959 г. 2500 пистолетов40. Цель организаторов мятежа состояла в том, чтобы добиться ухода де Голля с поста главы государства и падения Дебре с последующим формированием правительства из сторонников "французского Алжира". Часть руководителей ультра (Лефевр и др.) стремилась к замене режима V республики режимом салазаровского типа; другие думали даже об отделении Алжира от Франции и о создании там самостоятельного государства по образцу ЮАР41.
      Отзыв Массю в Париж предоставил Ортизу и его сторонникам возможность начать планируемую акцию. Выступление было намечено на те дни, когда все политическое и военное руководство было вызвано из Алжира на совещание в Париж. Но из-за ряда технических трудностей, а также возникших разногласий среди лидеров ультра выступление было отсрочено42. Главная роль в мятеже отводилась "отрядам территориальной обороны" - военизированным подразделениям милицейского типа, созданным в конце 1955 г. для борьбы с "террором ФИО". Они подчинялись штабу армейского корпуса в г. Алжире. Незадолго до январских событий де Голль потребовал разоружить моторизованные части территориальных войск, однако его приказ не был выполнен, а вся документация на личный состав этих частей и их вооружение таинственно исчезла. Командующим "отрядами территориальной обороны" в январе 1960 г. был майор запаса кадровый разведчик В. Сапэн-Линьер, бывший резидент французской контрразведки на Ближнем Востоке43.
      После инцидента с Массю ситуация в г. Алжире начала резко обостряться. 18 января мэры 1-го и 4-го округов Лоффредо и Плейбер заявили, что они выходят из голлистской партии "в знак несогласия с нынешней политикой партии в отношении Алжира"44.
      21 января алжирские ультра связались с маршалом Жюэном, генералами Зеллером, Саланом и Жуо на предмет выяснения их намерений относительно планируемого мятежа в Алжире. Жюэн ответил, что он "готов вмешаться в случае катастрофы". Зеллер и Салан после провала плана "Вероника" заняли выжидательную позицию. Жуо был настроен более воинственно, но его активность лимитировалась тем, что он, как и Салан, находился под пристальным наблюдением службы безопасности. В тот же день Тиксье-Виньянкур, бывший защитник Петэна, "адвокат всех вчерашних и завтрашних активистов", заявил в кулуарах Дворца правосудия, что еще до конца недели де Голль покинет Елисейский дворец. Одновременно пронесся слух, что при новом правительстве Тиксье-Виньянкур получит пост генерального прокурора. Адвокат ультра не опровергал этот слух и многозначительно молчал45. Военное министерство в Париже отдало приказ о приведении в состояние повышенной боеготовности танковых частей в Рамбуйе, Сен-Жермен ан Ле, а также танковых дивизий, дислоцированных в ФРГ46. Бидо было вручено правительственное постановление, запрещавшее ему въезд в Алжир впредь до особого разрешения.
      Вечером 23 января в г. Алжире начались студенческие демонстрации под антидеголлевскими лозунгами. В 21 час Генеральная делегация сообщила о встрече Делуврие с представителями алжирских "активистов" и достигнутой договоренности способствовать порядку. Одновременно стала известна инструкция Шалля войскам о поддержании порядка47. Вместе с тем в одном из баров вечером того же дня произошла встреча двух соперничавших между собой вожаков алжирских ультра - Ортиза и П. Лагайярда. Они договорились, что будут действовать параллельно: Лагайярд строит баррикады вокруг университета, а Ортиз занимает здание "Кредитного общества" и близлежащее пространство, где он также возводит кольцевые баррикады. Свидетели позднее будут утверждать, что в ночь на 23 января на крышу здания, где Ортиз разместил свой штаб, были подняты два ручных пулемета48. Лидеры ультра приняли решение продолжать забастовку, которую по их приказу в тот же день объявили владельцы магазинов и предприятий г. Алжира.








      24 января
      На рассвете 24 января ректор Алжирского университета сообщил по телефону Делуврие, что вооруженные молодые люди, окружив здание, не позволили ему войти в университет. Генеральный делегат тотчас отдал приказ мобильной жандармерии, отрядам республиканской безопасности, парашютистам Иностранного легиона и морской пехоте занять все стратегические пункты г. Алжира49. Рано утром по городу распространялись листовки: "Французы Алжира! Генерал Массю, последний человек 13 мая, последний гарант французского Алжира и интеграции, осмеян и устранен. Де Голль хочет иметь свободные руки для того, чтобы продать Алжир, как он продал Черную Африку... Настал час подняться на борьбу и положить конец предательству. Собирайтесь в 11 часов на плато Глиер, где вы покажете вашу решимость!"50. Листовки были подписаны "Комитетом согласия ветеранов войны", "Федерацией территориальных подразделений" и "Комитетом согласия национальных движений". В густонаселенном европейском квартале Баб-эль-Уэд территориальные ополченцы с утра призывали население направиться в центр города. По громкоговорителю раздавались призывы не поддаваться на увещевания официальной пропаганды и двигаться к центральной площади столицы Форуму. В 11 час. 30 мин. у здания университета собралась многочисленная толпа. В окружении вооруженных телохранителей появился Лагайярд в форме лейтенанта-парашютиста. Толпа скандировала: "Де Голля на виселицу! Да здравствует Массю!" В отдельных местах демонстранты прорвали кордоны полиции51.
      К полудню демонстрантов насчитывалось до 9 - 10 тысяч. Они пробили второе кольцо полицейских кордонов. В полдень штаб мятежников сообщил, что Шалль пригласил на переговоры лидера ФНФ Ортиза. Официальные власти опровергли это сообщение. Впоследствии, на судебном процессе, факт встречи и ее содержание стали известны благодаря показаниям капитана Филиппи из штаба армейского корпуса г. Алжира. Филиппи подтвердил, что в 11 час. 45 мин. 24 января он был вызван к полковнику Аргу, который передал ему приказ Шалля направиться в расположение штаба Ортиза, на бульвар Лаферьер, разыскать лидера ФНФ и убедить его прибыть к главнокомандующему. Некоторое время спустя Ортиз был в штабе Шалля. Они прошли в кабинет52. Детали беседы остались неизвестными. Однако есть основания полагать, что между Шаллем и Ортизом было заключено соглашение: главнокомандующий своей пассивной политикой в отношении мятежников фактически поощрял их на дальнейшие действия. Может быть, он старался заручиться поддержкой главаря мятежников, если их акция примет достаточно широкие масштабы. Обращает на себя внимание та настойчивость, с которой Ортиз стремился увеличить число демонстрантов до 100 тыс., повторяя, как заклинание, одну и ту же фразу: "Когда нас будет 100 тыс., армия встанет на нашу сторону". Впоследствии на вопрос о его беседе с Шаллем Ортиз ответит: "Я позавтракал с генералом Шаллем, и он дал мне зеленый свет"53.
      Затем мятежники создали во главе с Ортизом "руководящий комитет демонстрации". После оформления органа мятежников один из лидеров комитета, Ж. -К. Пере, отдал приказ членам ФНФ "заставить все население выйти на улицы". К 15 час. 30 мин. силам безопасности удалось сломить сопротивление демонстрантов, рвавшихся к зданию радио и телевидения. Через час число мятежников достигло примерно 20 тыс. человек, и только тогда штаб армейского корпуса распространил заявление, гласившее, что армия не поддерживает демонстрантов. Руководители мятежников обратились к населению с призывом начать всеобщую городскую забастовку. Ортиз предпринял усилия для овладения Форумом, где находится монумент павшим, имеющий символическое значение. Ведь именно взятие Форума 13 мая 1958 г. предрешило судьбу IV республики.
      В то самое время, когда Ортиз направлял колонны демонстрантов на Форум, начальника мобильной жандармерии г. Алжира полковника Дебросса срочно вызвал к телефону комендант северной зоны столицы генерал Кост и сообщил, что необходимо остановить мятежников, ибо "демонстрация слишком затянулась и пора ее прекратить. Вас поддержат два полка парашютистов". В 17 час. 54 мин. Дебросс начал операцию. На плато Глиер в это время находилось уже около 6 тыс. человек. В момент, когда подразделение мобильной жандармерии вошло в соприкосновение с передними шеренгами демонстрантов, достигшими монумента павшим, раздались выстрелы из пистолетов и автоматные очереди, застрочил ручной пулемет. Перестрелка велась в течение 40 минут. С той и другой стороны слышались крики и стоны раненых. Позднее возникнет дискуссия относительно того, кто сделал первый выстрел. Мятежники по понятным причинам полностью отрицали свой приоритет. Свидетели рассказывали, что стрельбу начала небольшая группа провокаторов. Жандармы утверждали, что им стреляли в спину54.
      Пытаясь отбросить мятежников, мобильные жандармы понесли значительные потери. Обещанная помощь со стороны 1-го парашютно-десантного полка появилась лишь после того, как перестрелка стала затихать. "Вам потребовалось 45 минут, чтобы преодолеть 400 метров"55, - заявил в ярости Дебросс командиру парашютистов полковнику Дюфуру. На судебном процессе выяснилось, что в течение всей перестрелки парашютисты полка, скомплектованного главным образом из жителей г. Алжира, находились в 500 м от поля боя и не думали вмешиваться. Пара (так во Франции называют парашютно-десантные войска) не скрывали своего недовольства возложенной на них функцией и не имели намерения стрелять в мятежников, штурмуя баррикады, за которыми почти каждый солдат мог встретить своего отца или брата. Кроме того, необходимо учитывать степень "понимания" и симпатий в отношении мятежников, существовавшую у командного состава французской армии в Алжире. Примечательно, что после перестрелки Шалль снял Коста с занимаемой должности за то, что тот послал Дебросса на Форум. Командиру полка "малиновых беретов" полковнику Бруаза, прибывшему к Шаллго с протестом в связи с перестрелкой, главнокомандующий ответил: "Не говорите мне об этом. Я думаю так же и даже хуже, чем вы". А на судебном процессе над организаторами "недели баррикад" Шалль вообще отказался признать их вину. "Я не думаю, - заявил он, - чтобы эти люди были мятежниками"56. Приходится ли после этого удивляться, что Ортиз, Лагайярд и их сообщники в течение семи дней могли практически безнаказанно действовать?
      По официальным данным, в результате вооруженного столкновения сил безопасности с мятежниками 20 человек были убиты и 143 ранены. Потери мятежников составили соответственно 6 и 20, жандармерии - 14 и 12357. Итогом столкновения явилось резкое обострение обстановки. В городе было объявлено осадное положение. В 20 час. по радио выступил Шалль: "Мятеж против французской армии не будет иметь успеха. Порядок будет восстановлен". Ультра по-своему отреагировали на действия властей. "Мы хотим создания правительства национального спасения, - требовал Ортиз, - и не желаем больше разговаривать с Генеральной делегацией"58. В тот же вечер мятежники разоружили на ул. Исли 30 жандармов. Руководство ФИО отдало распоряжение своим сторонникам не вмешиваться в конфликт между французскими властями и ультра59.
      Известия о делах в Алжире застали президента в его загородной резиденции, откуда он срочно возвратился в Париж. Премьер-министр прервал поездку по Бретани и в ночь на 25 января прибыл в Елиссйский дворец, где де Голль передал ему текст своего обращения к нации60. Выступление ультра вызвало немедленную реакцию во Франции. Подавляющее большинство ее общественного мнения решительно осудило очередную вылазку крайне правой реакции. "Эти события, - писал член Политбюро ФКП В. Рочие, - вновь показывают, что алжирская война стала главным источником, питающим фашизм. Настало время покончить с этой несправедливой войной... Настало время покончить со снисходительностью властей в отношении фашистских заговорщиков"61. В поддержку политики самоопределения Алжира высказалось руководство Французской социалистической партии (СФИО), голлистской партии ЮНР и клерикального Народно-республиканского движения (МРП). С мятежниками солидаризировалась лишь незначительная кучка крайне правых. Их настроения отчетливо были выражены в телеграмме, направленной де Голлю депутатом Национального собрания П. Баттести: "Мы с теми, кто на баррикадах".
      Время - против мятежников
      25 января положение в г. Алжире было таким: мятежники действовали в основном двумя группами: Лагайярд забаррикадировался в университете; Ортиз обосновался в помещении "Кредитного общества". Вокруг этих зданий стали возводиться кольцевые баррикады, за которыми находились примерно 5 тыс. человек, в том числе 1200 вооруженных62. Мятежникам противостояли подразделения мобильной жандармерии и отряды республиканской безопасности. Регулярные части, хотя и находились на стороне властей, избегали столкновений с мятежниками. Один из французских историков писал в связи с этим: "Создалось своеобразное равновесие, когда армия ничего не предпринимает, а инсургенты не делают ничего лишнего. Именно это равновесие создало в метрополии впечатление, будто власть в г. Алжире беспомощна и может быть поколеблена, как 13 мая". При всей спорности данной оценки, в первую очередь в отношении мятежников, особое удивление вызывало поведение армии. Хотя ее командование на словах и выступило с осуждением акции Ортиза - Лагайярда, оно ничего не предпринимало для ее пресечения. Во время тайного визита в Алжир премьера Дебре в ночь на 26 января полковник Бруаза заявил ему: "Неужели призвание президента республики состоит в том, чтобы заставить французов стрелять друг в друга? Лично я никогда не выполню приказа взять штурмом баррикады"63. Резюмируя создавшуюся ситуацию, парижская газета "Les Echos" 26 января 1960 г. отмечала: "Армия превратилась в первую и самую мощную партию во Франции".
      Имеются основания полагать, что, если бы мятеж принял более широкие масштабы, армия в Алжире примкнула бы к нему. Однако число мятежников и демонстрантов так и не превысило 20 - 25 тыс. человек, что и побудило реакционный генералитет на этот раз воздержаться от выступления, отсрочив его до более удобного момента. 25 января правительство приняло первые меры по борьбе с мятежом. Ранним утром по радио было зачитано послание президента с призывом к мятежникам "вернуться к национальному порядку". "Мятеж, только что развязанный в Алжире, - внушал де Голль, - наносит тяжелый удар по Франции... В том, что касается меня лично, я выполню мой долг"64. Днем в Елисейском дворце было созвано экстренное заседание совета министров. В правительстве не наблюдалось единства относительно возможного выхода из создавшегося конфликта. Часть министров (Сустель, Корню-Жантий и др.) решительно высказалась против применения силы в отношении мятежников и даже поставила вопрос об отказе от политики самоопределения, провозглашенной президентом. Особенно яростно выступал бывший генерал-губернатор Алжира Сустель. Страсти накалились настолько, что во время заседания президент отдал приказ службе безопасности арестовать Сустеля по выходе из дворца, но затем отменил его. Подводя итог дискуссии, де Голль заявил: "Итак, военные - против политики генерала де Голля. Военные власти города Алжира проявляют себя очень слабо или не проявляют совсем. Моя политика не изменится. Восстание должно быть подавлено. Безнаказанности не должно быть места. Если Шалль не решится действовать, его нужно будет заменить"65.
      А в алжирской столице тем временем кипели страсти. "Мы сложим оружие только в том случае, - заявил Ортиз, - если генерал де Голль откажется от политики самоопределения"66. Поздно вечером 25 января на помощь правительственным войскам прибыли 14-й и 9-й полки 25-й парашютно- десантной дивизии, дислоцированной в г. Константине. Мятежники, со своей стороны, принимали меры по укреплению дисциплины в своих рядах. Лагайярд объявил по радио, что вводит в своем лагере смертную казнь и тюремное заключение для предателей и нарушителей дисциплины67.
      Политическая жизнь в Париже 26 января характеризовалась лихорадочностью и ожиданием больших событий. Ходили слухи об отставке семи министров. Дебре предлагал де Голлю отказаться от курса на самоопределение для того, чтобы удержать армию от выступления на стороне мятежников. Президент ответил: "Я сказал - самоопределение, и я не отступлю... Вы будете рассуждать позже. А сейчас выполняйте то, что я приказал. Настал час, когда нужно бороться". И Дебре под диктовку де Голля стал писать новый текст своего заявления по радио, которое он должен был сделать в 14 часов68. В тот же день между де Голлем и его старым другом Жюэном произошло резкое объяснение. Маршал настаивал на пересмотре алжирской политики и требовал от президента уступить мятежникам. Тот ответил отказом. Некоторые члены правительства считали, что в создавшейся ситуации де Голлю лучше уйти в отставку69. Панические настроения охватили даже ближайшее окружение президента. В парламенте активизировались крайне правые.
      Однако в метрополии действия реакции не были поддержаны ни большинством политических партий, ни тем более массами трудящихся. Политбюро ФКП в заявлении от 26 января подчеркивало, что "единственно возможной позицией в отношении ультра было бы поставить их вне закона раз и навсегда,.. а также разоружить и распустить их организации как в Алжире, так и во Франции. Интересы Франции и ее народа требуют незамедлительно покончить с войной, длящейся уже пять лет и принесшей стране столько несчастий"70. Свое осуждение мятежников выразили руководство СФИО, МРП, Бюро Французской конфедерации христианских трудящихся (ФКХТ). В обращении Национального бюро МРП содержалось "согласие с политикой, определенной генералом де Голлем 16 сентября и одобренной парламентом, политикой, которая отвечает воле подавляющего большинства страны"71.
      Ночь на 27 января прошла в г. Алжире без инцидентов. В лагере мятежников царили порядок и дисциплина; в рядах правительственных войск наблюдалась некоторая расслабленность. Солдаты позволяли населению почти беспрепятственно общаться с мятежниками. В городе три дня не делали уборку, и он был завален мусором. Магазины были закрыты, но рынки торговали. Днем Лагайярд и Ортиз прибыли в штаб армейского корпуса, где вели переговоры о возможности "примирения" и прекращения борьбы на почетных для мятежников условиях. Однако непомерные требования Лагайярда и Ортиза сделали невозможным достижение согласия72. Делуврие продолжал призывать по радио прекратить мятеж и "избежать раскола между г. Алжиром и метрополией"73.
      В это время в Париже было созвано экстренное заседание совета министров для принятия чрезвычайных мер в отношении мятежников. Разногласия в правительстве по-прежнему носили острый характер. Ряд министров снова высказался против применения силы, другие настаивали на решительных мерах для "поддержания авторитета государства"74. Лишь на пятый день мятежа правительство под давлением демократических сил начало полицейско- судебные акции против правых ультра в метрополии. На основании ст. 87 Уголовного кодекса, под которую подпадают действия, имеющие целью "ликвидировать или свергнуть правительство вооруженным путем", судебные органы выдали 80 ордеров на арест крайне правых активистов. Служба безопасности провела серию обысков в Париже, на квартирах функционеров правоэкстремистских организаций. Соответствующие полицейские акции были предприняты также в Бордо, Лионе, Тулузе, Марселе, Лилле, Монпелье, Руане, Ренне, Реймсе, Аижере. При этом в ряде случаев были обнаружены партии оружия, заготовленного правыми экстремистами.
      В авангарде демократических сил, требовавших покончить с мятежам алжирских ультра, шла компартия. 28 января Политбюро ФКП опубликовало "призыв к единству французского народа против алжирских мятежников, за проведение в жизнь самоопределения". "Перед реальностью угрозы, в которую фашизм вовлекает Францию, - говорилось в призыве, - Политбюро Французской коммунистической партии считает необходимым сделать все возможное для объединения всех республиканских сил страны"75. ФКП предложила всем демократическим партиям и организациям немедленно объединиться для отпора алжирским мятежникам и их сторонникам в метрополии. Одновременно Генеральный секретарь ФКП М. Торез обратился е письмом к СФИО, Автономной социалистической партии, Союзу социалистических левых сил, партии радикалов и радикал-социалистов, профсоюзным объединениям - Всеобщей конфедерации труда, ФКХТ, Форс увриер, Федерации национального образования, Национальному профсоюзу учителей, Лиге по правам человека - о проведении совместных действий против фашистской угрозы76.
      Руководство СФИО заняло непоследовательную позицию, оно даже не ответило на письмо Тореза. Осуждая действия мятежников, лидеры социалистической партии предпочитали единству действий демократических партий одностороннее сотрудничество с правительством. Лишь перед лицом всенародной поддержки призыва ФКП об организации всеобщей забастовки СФИО и ее профсоюзный центр Форс увриер призвали своих членов участвовать в предложенной коммунистами забастовке протеста77. "Дорога к миру (в Алжире. - П. Ч.), - отмечала в те дни демократическая газета "La Liberation", - пролегает через полный и окончательный разгром постоянно тлеющего заговора". Остроту возникшей угрозы признавали даже правобуржуазные партии и их органы печати. "Теперь, - писала "Le Figaro" 29 января 1960 г., - речь уже идет не о защите французского Алжира, а о попытке реванша со стороны определенных политических элементов, обманутых, по их мнению, 13 мая, когда они должны были прийти к власти. Для них французский Алжир - всего лишь ширма, за которой они стремятся добиться не только падения де Голля, но и всего режима, который все жееще сохраняет у нас демократию". Наряду с объединением демократических сил происходило сплочение и буржуазных партий, заявивших о своей лояльности правительству, - ЮНР, МРП, партии радикалов и др. Был создан комитет в поддержку генерала де Голля, объединивший представителей властей на местах и часть общественности.
      Тем временем мятежники прилагали усилия для укрепления своих позиций и призывали жителей г. Алжира продолжать "неограниченную забастовку". Муниципальный совет города объявил сбор пожертвований в помощь "национальному движению". За одни сутки было собрано 20 млн. франков78. 28 января, в 19 час., как и во все предыдущие дни, толпа алжирских французов собралась перед зданием "Кредитного общества", чтобы получить от Ортиза очередную дозу пропагандистской зарядки. Как обычно, пара и полиция ничего не предприняли, чтобы помешать этим ежевечерним сходкам. На баррикадах можно было видеть транспаранты с лозунгом "Да здравствует Массю!", явно адресованные армии. Власти по-прежнему ограничивались призывами прекратить забастовку и разобрать баррикады, но эти призывы оставались без последствий.
      29 января характеризовалось усилением нерешительности гражданской и военной администрации г. Алжира. Дело дошло до того, что генеральный делегат и главнокомандующий войсками покинули город и обосновались на базе ВВС в Регайе, в 25 км от столицы. Мятежники, захватившие городскую гостиницу, создали из муниципальных советников дополнительный "руководящий комитет" в поддержку мятежа. Днем генеральный директор алжирской службы безопасности полковник И. Годар начал переговоры с Лагайярдом, который вновь стал диктовать ему условия как равная сторона. Соглашение не было достигнуто79. Из Парижа в Регайю прибыл начальник Генерального штаба Эли, чтобы добиться от армии более определенной позиции в отношении мятежников. Командиры армейских корпусов Константины и Орана генералы Олье и Гамбьез заверили Эли в верности присяге и правительству. Командование алжирского армейского корпуса по-прежнему было пассивно и уклонилось от прямого ответа на вопрос, могут ли баррикады быть взяты штурмом. Лишь офицеры ВВС высказались за ликвидацию баррикад, обещая осуществить ее за несколько часов. Однако Шалль решительно возразил против применения силы80.
      В 20 час. по французскому радио и телевидению выступил де Голль, подтвердивший намерение неуклонно проводить политику самоопределения и призвавший алжирских французов "вернуться к порядку". "Я обращаюсь к армии, - продолжал президент, - замечательные усилия которой обеспечивают нам путь к победе в Алжире, но некоторые элементы которой пытаются думать, что эта война - их война, а не война Франции и что они имеют право пытаться проводить политику, которая не была бы политикой Франции. Я говорю всем нашим солдатам: ваша миссия не допускает каких-либо экивоков и интерпретаций. Ни один солдат не должен даже пассивно присоединяться к путчу. Общественный порядок должен быть восстановлен. Да здравствует республика! Да здравствует Франция!"81.
      На мятежных баррикадах выступление президента республики было встречено криками: "Де Голля на виселицу!" Однако время работало против мятежников. Надежды на поддержку в метрополии бесследно испарились. Армия в Алжире так и не присоединилась к мятежу, хотя и не проявляла должной твердости. А малочисленность мятежников не позволяла им перейти в наступление. В конечном счете кольцевые баррикады, призванные стать опорными пунктами наступательного движения, превратились в гетто для Ортиза - Лагайярда и их сообщников. В полдень 30 января, осознав безнадежность своего предприятия, Ортиз объявил, что 1 февраля забастовка должна прекратиться. "Мы приняли это решение, - заявил представитель Ортиза адвокат Ж. Менэнго, - исходя из интересов населения, а также по экономическим соображениям. Но я вас призываю приходить к нам (на баррикады. - П. Ч.) столь часто, как вы это сможете". Таким образом, мятежники решили продолжать отсиживаться за баррикадами.
      В 14 час. парашютисты 25-й дивизии плотным кольцом окружили укрепленный лагерь Лагайярда, а спустя 15 мин. командир 10-й парашютно-десантной дивизии генерал Грасьё издал приказ о мобилизации военного персонала территориальных войск г. Алжира. Все военнообязанные должны были явиться к 16 час. в расположение штабов своих батальонов. Военные коменданты зон получили категорический приказ взять под прямое командование территориальные подразделения82. Итак, мятежники лишались мощной опоры и важнейшего союзника, и теперь их баррикады оставались без достаточного прикрытия. В 16 час. командир алжирского армейского корпуса Крепэн призвал по радио население "немедленно возобновить работу". Ортиз лихорадочно взывал к французам - жителям г. Алжира поддержать мятежников в надежде, что армия не станет стрелять. В ответ на ультиматум военного командования, переданный Лагайярду в 14 час., этот депутат-ультра отверг его, о чем было объявлено по радио. Среди мятежников еще более усилилось напряжение: в лагере Лагайярда была зарегистрирована попытка самоубийства. В городе ввели комендантский час.
      Утро 31 января началось с распространения подстрекательских листовок. На ул. Исли вспыхнула перестрелка, в результате которой четыре человека были тяжело ранены. В 11 час. 05 мин. от взрыва мощной мины, подложенной в расположение правительственных войск, погибли три парашютиста и сам террорист, 20 человек получили ранения. В полдень представитель Ортиза опроверг слухи о готовящейся капитуляции мятежников. Полковник Годар получил приказ прекратить всякие переговоры и контакты с мятежниками. На помощь силам порядка прибыла моторизованная колонна 13-й полубригады Иностранного легиона, занявшая подступы к центру города. С 18 час. наблюдались случаи ухода территориальных ополченцев с баррикад. 31 января лагерь мятежников покинули 177 солдат территориальных подразделений. Военное командование распространило приказ, гласящий, что 1 февраля территориальные ополченцы должны приступить к исполнению своих обязанностей. Одновременно Крепэн распорядился отключить электричество в лагере мятежников. "Эта ночь будет решающей"83, - сказал Лагайярд. К полуночи мятежники были окончательно изолированы в кольцевых баррикадах. Они, как и правительство, с тревогой ожидали наступления утра 1 февраля, когда во Франции должна была начаться всеобщая забастовка протеста против мятежа, идея которой была выдвинута ФКП и одобрена всеми демократическими партиями и профсоюзами. Под давлением масс правительство приняло также ряд мер по изоляции сообщников мятежников в метрополии.
      Конец мятежа
      На рассвете 1 февраля из дома N 5 по ул. Шарля Пеги осторожно вышел человек. Не привлекая к себе внимания, он затерялся в узких улочках алжирской столицы. Через 10 мин. в этот дом прибыл отряд парашютистов, чтобы арестовать Ортиза - главное действующее лицо мятежа. Однако было поздно. Ортиз исчез, объявившись в скором времени в Мадриде. После бегства вожака мятежники, занимавшие здание "Кредитного общества", без единого выстрела сдались правительственным войскам.
      Лагайярд повел себя иначе. С вечера 31 января он начал переговоры на командном пункте полковника Дюфура. Переговоры продолжались всю ночь и первую половину дня 1 февраля. Со стороны властей они велись на весьма высоком уровне - генералы Крепэн, Грасьё, Афруйу, полковник Мейер и др. Лагайярд выдвинул наглые требования: амнистия мятежникам, предоставление им права покинуть баррикады с оружием в руках, организация с участием Делуврие и представителей мятежников церемонии возложения венков в память жертв перестрелки 24 января, использование отрядов Лагайярда в боевых действиях против Армии национального освобождения Алжира84. Власти сочли возможным согласиться на ряд требований. Перед тем как подписать условия капитуляции, Лагайярд уничтожил имевшуюся у него документацию, и прежде всего фамилии, телефоны и адреса офицеров французской армии, с которыми он имел связь. В полдень он во главе колонны из 650 мятежников сдался властям. Из доставленных в Зеральду мятежников лишь около 100 человек изъявили желание участвовать в боевых действиях, остальные были распущены по домам85. В течение второй половины дня обстановка в городе полностью нормализовалась.
      В то время как власти еще вели переговоры с Лагайярдом, во Франции прошла мощная одночасовая забастовка, в которой приняло участие более 10 млн. человек. Французы сказали свое решительное "нет" планам заговорщиков и потребовали от правительства принятия радикальных мер по пресечению их преступной деятельности. Совет министров, собравшийся в 15 час., постановил созвать чрезвычайную сессию Национального собрания и сената. Правительство запросило у парламента дополнительных полномочий сроком на один год для "восстановления порядка и законности" согласно ст. 38 конституции86. 2 февраля 1960 г. Национальное собрание 441 голосом "за" при 75 "против" и 16 воздержавшихся одобрило предоставление правительству дополнительных полномочий87. На следующий день сенат 225 голосами против 49 также одобрил законопроект88. Коммунисты-депутаты и сенаторы голосовали против, считая, что последний противоречит подлинной демократии и служит лишь еще большему усилению режима личной власти.
      Получив от парламента запрошенные полномочия, де Голль осуществил 5 февраля реорганизацию правительства, из которого были устранены скомпрометированные в ходе "недели баррикад" министры. Был переведен в метрополию ряд офицеров, проявивших в ходе событий нелояльность в отношении правительства. 4 февраля делегат Делуврие подписал постановление о роспуске шести шовинистско-экстремистских организаций - ФНФ, "Студенческое националистическое движение", "Присутствие и защита", "МП- 13", "Движение за установление корпоративного порядка" и "Комитет согласия национальных движений". Одновременно были выданы ордера на арест руководителей этих организаций и лиц, активно действовавших в ходе мятежа. Были приняты меры по перестройке деятельности гражданской и военной администрации. Из Алжира был устранен полковник Годар89.
      К суду военного трибунала по делу о мятеже были привлечены 15 человек90; четыре человека, которым удалось скрыться, подверглись суду заочно (Ортиз, Мартель, Менэнго, еще один из лидеров ультра, Ж. Лакьер). Во время подготовки процесса трем обвиняемым (Лагайярду, Ронда и Сюзини) удалось, не без ведома полиции, бежать в Испанию. Уже поэтому судебный процесс над организаторами "недели баррикад", открывшийся 3 ноября 1960 г., не мог считаться серьезным. Власти явно стремились свести к минимуму морально-политические издержки, понесенные режимом в ходе мятежа. К тому же крайне правая оппозиция служила козырной картой правящих кругов в их игре против демократических сил. Сохранение ее было, до определенного момента, выгодно как оправдание для все более широкого усиления полномочий исполнительной власти. Лишь в одном случае (по поводу Ортиза) суд удовлетворил требование обвинения (смертная казнь), которое не могло быть осуществлено из-за отсутствия подсудимого. Всем остальным участникам мятежа были вынесены мягкие приговоры91.
      Спустив на тормозах дело о "неделе баррикад", правительство надеялось на какое-то примирение с ультра. Однако те и не помышляли ни о каком компромиссе. На пятый день после поражения на стенах г. Алжира появились подстрекательские листовки, утверждавшие, что борьба не окончена. А спустя 14 месяцев после "недели баррикад" Алжир стал очагом нового путча, подготовленного и развязанного реакционной военщиной и поддержанного французскими ультра92.
      Примечания
      1. С. Paillat. Dossier secrete de l'Algerie. 13 Mai 1958/28 Avril 1961. P. 1962, p. 339.
      2. "Suddeutsche Zeitung", 18.I.1960.
      3. Ibid.
      4. "Le Figaro", 22.I.1960; M. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Barricades et colonels. 24 Janvier 1960. P. 1960, p. 35.
      5. С. Paillat. Op. cit., p. 341.
      6. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger. Janvier 1960. P. 1960, p. 64.
      7. "Le Figaro", 21.I.1960.
      8. Цит. no: A. de Serigny. Un proces. Interrogatoires, depositions, requisitoires, plaidoiries extraits de la stenographic et pieces authentiques du proces "des Barricades". P. 1961, p. 108.
      9. 16 сентября 1959 г. де Голль впервые заявил о признании за коренным населением Алжира права на самоопределение.
      10. J.-A. Faucher. Op. cit., p. 91.
      11. М. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 153.
      12. Ibid., p. 175.
      13. С. Paillat. Op. cit., p. 347.
      14. "Le Figaro", 21.I.1960.
      15. J.-A. Faucher. Op. cit., p. 83.
      16. Выпускник Сен-Сира и лейтенант колониальной пехоты в Чаде, майор Массю присоединился в 1940 г. к движению Свободная Франция, поддержав де Голля; я 1944 г. - подполковник 2-й бронетанковой дивизии, впоследствии перешел в парашютно-десантные войска в Северной Африке, участвовал в Суэцкой операции, штурмовал Порт-Саид, затем в г. Алжире стал одним из главных действующих лиц заговора 13 мая, затем был избран ультра на должность председателя алжирского "Комитета общественного спасения". Будучи сторонником де Голля, без колебаний подчинился его приказу и покинул эту должность. Массю - единственный из генералов 13 мая, кого де Голль оставил в Алжире и даже повысил в звании и должности. Массю пользовался абсолютным доверием и поддержкой алжирских французов.
      17. "Le Figaro", 22.I.1960.
      18. "Le Monde", 30.I.1960.
      19. Цит. по: J.-A. Faucher. L'An I du systeme gaulliste. P. 1960, p. 99.
      20. Н. Н. Молчанов. Четвертая республика. М. 1963.
      21. Ю. И. Рубинский. Пятая республика (Политическая борьба во Франции в 1958 - 1963 годах). М. 1964. стр. 205.
      22. М. Egretaud. Realite de la nation algerienne. P. 1961, p. 227; "La Nouvelle critique", Janvier 1961, N 122.
      23. "Проблемы экономики и политики Франции после второй мировой войны". М. 1962, стр. 404.
      24. "L'Humanite", 6.VIII.1959; "Le Monde", 20.III.1962.
      25. "Проблемы экономики и политики Франции после второй мировой войны", стр. 404.
      26. Там же, стр. 405; "Europe - France Outremere", Juin 1962, N 388, p. 2.
      27. Н. Н. Молчанов. Генерал де Голль. М. 1972, стр. 378 - 379.
      28. Ch. de Gaulle. Discours et messages. T. III: Avec le Renouveau. Mai 1958 - Juillet 1962. P. 1970, p. 117.
      29. "L'Humanite", 27.X.1959.
      30. M. et S Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 37.
      31. Ibid., p. 58.
      32. Ibid., pp. 63, 67.
      33. Ibid., p. 64.
      34. "Le Monde", 30.I.1960.
      35. "Le Monde", 6.II.1960.
      36. По другим сведениям, в апреле должно было состояться выступление офицеров-националистов (J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 110).
      37. M. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 84.
      38. Ch. de Gaulle. Memoires d'Espoir. Le Renouveau. 1958 - 1962. P. 1970, p. 83.
      39. Цит. no: M. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 84.
      40. Ibid., pp. 18, 112.
      41. "L'Express", 28.I.1960, N 450, p. 13.
      42. Ibid., p. 11.
      43. "Le Monde", 31.I. -1.II.1960; J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 128.
      44. "Le Monde", 20.I.1960.
      45. М. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., pp. 139, 115.
      46. Ibid., pp. 147 - 148.
      47. "Le Monde", 26.I.1960.
      48. J.-A. Gaucher. Les barricades d'Alger, p. 120.
      49. P. Viansson-Ponte. Histoire de ia Republique Caullienne. T. I: La fin d'une epoque. P. 1970, p. 255.
      50. "Le Figaro", 18.II.1960.
      51. "Le Monde", 26.I.1960; J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 131.
      52. A. de Serigny. Op. cit., pp. 249 - 250.
      53. "L'Express", 28.I.1960, N 450, p. 11; M. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 211.
      54. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger, pp. 149 - 150.
      55. A. de Serigny. Op. cit., p. 212.
      56. Ibid., pp. 244 - 245, 296.
      57. "Le Monde", 2.II.1960.
      58. "Le Figaro", 26.I.I960; "Le Monde", 26.I.1960.
      59. "L'Humanite", 1.II.1930.
      60. "Le Monde", 26.I.1960.
      61. "L'Humanite", 25.I.1960.
      62. "Le Figaro", 26.I.1960; "Le Monde", 26.I.1960.
      63. С. Paillat. Op. cit, pp. 350, 353.
      64. "Le Monde", 26.I.1960.
      65. C. Paillat. Op. cit., pp. 351 - 352.
      66. "Le Figaro", 27.I.1960.
      67. A. de Serigny. Op. cit., p. 274.
      68. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 207.
      69. Ibid.
      70. "L'Humanite", 27.I.1960.
      71. "Le Monde", 27.I.1960.
      72. М. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 334.
      73. J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, pp. 245 - 246.
      74. "Le Monde", 28.I.1960.
      75. La resolution du B. P. du PCF du 28 Janvier 1960. "Cahiers du communisrne". 1960, N 2.
      76. "L'Humanite", 28.I.1960.
      77. "Le Monde". 30.I.1960.
      78. "Le Monde", 29.I.1960.
      79. A. de Serigny. Op. cit., p. 276; J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 302.
      80. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 281.
      81. "Citations du president de Gaulle". Choisies et presentees par J. Lacouture. P. 1968, pp. 95 - 96.
      82. "Le Monde", 31.I-1.II.1900.
      83. "Le Monde", 2.II.1960; J. -A. Faucher, Les barricades d'Alger, p. 327.
      84. С. Paillat. Op. cit., pp. 357 - 358; "Le Monde", 2.II.1960.
      85. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 338; "Le Monde", 4, 7, 8.II.1960.
      86. "Constitution et ordonnances portant lois organiques relatives a la Communaute". P. 1959, p. 14.
      87. "Journal officiel de la Republique Francaise. Debats parlementaires. Assemblee Nationale. Seance du 2 Fevrier". 6 Fevrier 1960, pp. 147 - 148.
      88. "Journal officiel de la Republique Francaise. Debats parlementaires. Senat. Seance du 3 Fevrier". 4 Fevrier 1960, pp. 43 - 44.
      89. "Le Monde", 6 - 8.II.1960.
      90. О. Арнуль, Ж.-М. Демарке, Ф. Фераль, Ж. Гард, С. Журде, П. Лагайярд, Б. Лефевр, П. Мишо, Ж.-К. Пере, М. Рамбер, М. Ронда, Ж.-М. Санн, В. Сапэн-Линьер, Ж.-Ж. Сюзини, А. де Сериньи.
      91. Лагайярд - 10 лет заключения (заочно), Менэнго - 7 (заочно), Мартель - 5 (заочно), Ронда - 3, Сюзини - 2 (условно). Остальные были оправданы (A. de Serigny. Op. cil., p. 442).
      92. См. П. П. Черкасов. Провал генеральского путча в Алжире. "Вопросы истории", 1977, N 9.
    • Хазанов А. М. Португальские конкистадоры в Марокко (XV-XVI вв.)
      By Saygo
      Хазанов А. М. Португальские конкистадоры в Марокко (XV-XVI вв.) // Вопросы истории. - 1976. - № 1. - С. 115-127.
      Марокко явилось первым объектом экспансии Португалии, вышедшей на дорогу колониальных захватов в начале XV века. Вопрос о причинах этой экспансии чрезвычайно искажен буржуазной историографией, которая стремится изобразить завоевание Марокко как "гуманную акцию". Так, А. де Алмада Негрейруш пытался доказать, что в период португальского господства жители Марокко пользовались такими же правами и привилегиями, как и жители" метрополии1. Португальский историк и юрист П. Машиу писал: "История наших поселений в Марокко показывает, что наша оккупация была ограниченной на севере и обширной, блестящей и процветающей на юге... Мы управляли арабами с помощью туземных вождей (шейхав), используя для этого такие средства, которые еще в XIX веке считались наиболее практичными"2.
      Изобретенная буржуазной историографией легенда о "гуманно-цивилизаторских" мотивах и характере колониальных акций Португалии в Марокко ни в какой мере не соответствует исторической действительности. В основе португальской политики в Марокко лежали те же факторы, которые определяли всю ее заморскую экспансию: стремление к наживе, обогащению за счет беспощадного ограбления, уничтожения и подавления народов колонизуемых стран. Но этим не исчерпывались причины экспансии. Марокко представляло для Португалии интерес и с точки зрения своего стратегического положения. Находясь в непосредственной близости от метрополии, оно могло быть удобной базой для развертывания португальской экспансии в Африке. Но больше всего Марокко привлекало Лиссабон с экономической точки зрения. С давних пор португальские купцы закупали здесь хлеб, лошадей и "амбелы" (ткань, покрывало, в которое можно завернуться во время сна и которое могло служить также одеждой). Марокканские порты были крупными торговыми центрами и охотно посещались купцами многих государств. В Арсиле часто бывали европейские и арабские торговцы из ближневосточных стран. В Танжере, Сеуте и Фесе можно было встретить кастильцев и женевцев, привозивших туда английские и фламандские ткани, испанские, португальские вина и оливковое масло, андалузских лошадей и скобяные изделия3. В Агадир и Сафи заходили английские, французские и голландские суда, доставлявшие ткани, а также порох и оружие, которое они обменивали на золото, шкуры, лошадей4. "Итак, с точки зрения португальцев, Марокко рассматривалось не как самоцель, а как часть огромной экономической империи, которую Португалия настойчиво создавала на берегах Атлантики и Индийского океана"5, - справедливо отмечал известный исследователь истории Северной Африки Ш. - А. Жюльен.
      Правящие круги Португалии бросали алчные взоры на Марокко еще на заре колонизации. Повод к экспансии найти было совсем просто: в Марокко жили мавры, то есть "неверные", а дух крестовых походов в Европе был еще достаточно силен. Завоевание Марокко рассматривалось под маркой "службы богу" и получило благословение папы. В 1415 г., уступая нажиму со стороны воинственной португальской аристократии, а также купцов, стремившихся к захвату новых рынков, король Жуан I (1357- 1433 гг.) отправил военную экспедицию в Сеуту. Этот город был выбран в качестве объекта для первого удара только что вылупившегося из яйца и сразу же обнаружившего хищнические повадки и невероятный аппетит португальского колониализма далеко не случайно. Сеута занимала ключевое стратегическое положение, по существу контролируя вход в Средиземное море, и была важнейшим звеном торгового пути, соединявшего Европу с Африкой, причем не только Северной, но и Тропической. Кроме того, Сеута являлась одной из главных военных баз мавров, которые на протяжении столетий вели войны против иберийских (христианских) государств. Наконец, Сеута была важным центром торговли золотом. А поскольку войны с Кастилией, окончившиеся заключением мира в 1411 г., вызвали опустошение казны в Португалии, в Лиссабоне думали о разграблении города. Не случайно автором этой идеи был казначей Ж. Афонсу.
      Прежде чем послать военную экспедицию, Жуан I собрал разведывательную информацию о Сеуте. С этой, целью он послал в Сицилию судно со своими эмиссарами якобы для переговоров относительно женитьбы принца Педру. По пути туда и обратно они смогли побывать в Сеуте, стараясь запомнить каждую мелочь, и привезли ценные сведения военно-политического свойства.
      Первая колониальная экспедиция, организованная "на заре капиталистической эры производства", имела, по сути дела, международный характер. Кроме португальского флота, в ней приняли участие также флоты Галюсии, Бискайи и Англии, где в то же время нанимались в португальскую армию солдаты и закупалось вооружение6. 21 августа 1415 г. после короткого боя Сеута была взята. В ее штурме приняли участие 50 тыс. солдат (в том числе англичане, французы и немцы), доставленных на 200 судах. "Разграбление города было потрясающим зрелищем, - пишет О. Мартинс. - Как центр торговли с Индиями Сеута превосходила Венецию, а та - Лиссабон. Улицы Сеуты напоминали ярмарку. Солдаты с арбалетами, деревенские парни, вывезенные из гор Траж-уш-Монтиш и Бейра, понятия не имели о ценности тех вещей, которые они уничтожали... В своем варварском практицизме они алчно жаждали лишь золота и серебра. Они рыскали по домам, спускались в колодцы, ломали, преследовали, убивали, уничтожали, и все из-за жажды обладания золотом. Они опорожняли винные погреба и магазины, опустошая все. Улицы были набиты мебелью, тканями и покрыты корицей и перцем, сыпавшимися из сваленных в кучи мешков, которые солдатня разрубала, чтобы посмотреть, не спрятано ли там золото или серебро, драгоценности, перстни, серьги, браслеты и другие украшения, а если на ком-нибудь их видели, часто вырывали их вместе с ушами и пальцами несчастных... Всю ночь вокруг Сеуты были слышны... стоны и скорбные призывы матерей и детей"7.
      Кровавая трагедия в Сеуте положила начало величайшей трагедии в истории народов Африки, Азии и Америки. Началась эпоха колониальной экспансии европейских держав. Завоевание Сеуты не принесло, однако, португальским правящим классам особых выгод. После падения Сеуты торговля, которую вели мавры, переместилась в другие порты, и город утратил былое экономическое значение. Жуан I больше не пытался расширить свои завоевания в Марокко, сосредоточив усилия на том, чтобы укрепиться в Сеуте. Но один из его сыновей, тщеславный и энергичный принц Энрике (известен под именем Генриха Мореплавателя), получивший от взятых в Сеуте пленных сведения о богатстве внутренних районов Африки и о легендарном королевстве пресвитера Иоанна8, становится фанатичным проповедником идеи продолжения экспансии в Марокко. Одержимый этой идеей, отметая все возражения, принц стремится к единственной цели - новой экспедиции в Марокко. Даже в своих инициалах (IДА) принц склонен был видеть божественное предначертание, расшифровывая его словами La ida a Africa - "Отъезд в Африку".
      Энрике явился выразителем интересов и настроений мелкопоместного дворянства (фидалгуш) и нарождавшейся торговой буржуазии, которые требовали новых колониальных захватов. Однако многие высшие представители правящих кругов, в том числе сам Жуан I и его сыновья, не были склонны немедленно поддержать принца Энрике, обосновывая свой отказ отсутствием денег в казне. Смерть Жуана I в 1433 г. и вступление на престол его сына Дуарти (1433 - 1438 гг.) пробудили надежды Энрике. Но все его аргументы вновь разбиваются о непоколебимую стену скептицизма осторожного брата, которого поддерживал и инфант Педру. "Предположим, - говорил он, - что вы захватите Танжер, Алкасер, Арсилу. Хотел бы я знать, что вы с ними будете делать? Заселить их, имея такое бедное людьми королевство, как наше, невозможно. Если вы захотите уподобиться тому, кто меняет хороший плащ на плохой капюшон, то вы наверняка потеряете Португалию и не приобретете Африку". Можно себе представить, пишет О. Мартинс, "отчаяние дона Энрике перед этим пассивным сопротивлением... К отцу он питал большое уважение и принимал в расчет его возраст, который давал ему великую надежду на скорую перемену вещей. Но теперь! В самом начале нового царствования! Получить отказ от брата, о слабоволии которого знали все. Такое ослепление и упрямство выводили его из себя. Королевство бедное и маленькое? Так он как раз и хочет, превратить его в большое и богатое"9.
      Дон Энрике хорошо знал, что инфант Педру имел влияние на короля, но он также учитывал, что еще большее воздействие на Дуарти оказывала его властная супруга королева Леонор и что она испытывала неприязнь к своему шурину Педру за то, что тот женился на дочери врага ее семьи. Зная, что королева не упустит случая насолить Педру, Энрике посвятил ее в свои планы и приобрел в ее лице союзницу. 18 сентября 1436 г. родилась инфанта Каталина, и королева воспользовалась радостью супруга, чтобы вырвать у него согласие на экспедицию в Танжер. Сказав "да", король заручился, однако, обещанием дона Энрике, что тот будет в точности следовать королевским инструкциям. После прибытия в Сеуту Энрике должен был разделить свой флот на три части, послав первую на Танжер, другую - на Арсилу и третью - в Алкасер (Альхесирас) с тем, чтобы помешать маврам объединить силы для защиты Танжера. Принцу было предписано предпринять не более трех атак на Танжер и, если крепость не будет взята, вернуться и перезимовать в Сеуте. "Явный страх короля, осмотрительные советы и настойчивость, с которой он рекомендовал дону Энрике их пунктуальное выполнение, показывают его сомнения в осторожности брата. Действительно, дону Энрике было мало дела до благоразумных советов брата... Он помнил о легкости взятия Сеуты; так будет и с Танжером"10.
      27 августа 1437 г. из Лиссабона отплыл флот, который переправлял в Марокко 2 тыс. кавалеристов, 1 тыс. арбалетчиков, 3 тыс. пехотинцев. Через четыре дня войско высадилось в Сеуте, которая вот уже в течение 20 лет отбивала непрекращавшиеся атаки арабов, стремившихся изгнать из крепости чужеземцев. Весть о прибытии португальцев быстро распространилась по всему северо-западному африканскому побережью11. Попытки отговорить Энрике от его затеи ни к чему не привели. На возражение, что его войско слишком мало, чтобы взять Танжер, он отвечал: "Ну и что из того, что мало людей... Зато на это есть воля божья. Даже если бы было еще меньше, я бы все равно двинулся вперед". 8 сентября Энрике, пренебрегая инструкциями короля, проследовал со всем своим флотом от Сеуты к Танжеру, а 20 сентября начал штурм этой крепости. Однако через несколько дней из Арсилы и Алкасера на помощь осажденным прибыли 10 тыс. кавалеристов и 30 тыс, пехотинцев. Они окружили португальскую армию. 9 октября арабы получили новые крупные подкрепления. Со всех концов Магриба (район, охватывающий современные Марокко, Алжир и Тунис) спешили на подмогу Танжеру вооруженные отряды. Португальцы, окруженные многочисленным войском марокканского правителя Абу Закария Яхья аль-Ваттаси, сдались на милость победителя.
      Португальские буржуазные историки предпочитают умалчивать об экспедиции в Танжер не только потому, что она закончилась поражением португальцев, но главным образом из-за того, что с нею связаны пикантные обстоятельства, лишающие всякого правдоподобия бытующую в буржуазной историографии легенду о Генрихе Мореплавателе как об одной из "величайших и благороднейших личностей португальской истории". Досадная для его биографов в этой истории деталь состоит в том, что, сдавшись со всей армией в плен марокканцам, он вступил с ними в переговоры, добиваясь прежде всего собственного освобождения. Марокканцы потребовали возвращения им Сеуты. Энрике принял это условие, отдав в качестве заложника своего брата инфанта Фернанду, и был освобожден. По свидетельству очевидцев, уезжая, Энрике заверил брата, что убедит короля вернуть Сеуту12. Однако по прибытии в Португалию он "забыл" свои обещания и энергично выступил против возвращения Сеуты. Основываясь на документах, португальский автор XVII в. М. де Соуза Фариа писал, что Энрике, "освободившись и оставив в плену дона Фернанду, был, однако, в числе первых, кто стал говорить, что сохранить Сеуту важнее, чем освободить брата"13. После шестилетнего плена дон Фернанду умер в Фесе. Эти действия Генриха Мореплавателя достаточно красноречиво характеризуют родоначальника португальской колониальной империи...
      Обуреваемый жаждой мести, славы и богатства, сын Дуарти король Афонсу V Африканский (1438 - 1481 гг.) в ответ на призыв папы, который после взятия турками Константинополя (1453 г.) объявил новый крестовый поход против "неверных", собрал войско, насчитывавшее 24 тыс. солдат. Возглавив экспедицию и взяв с собой своего сына принца Жуана, а также многочисленных представителей придворной знати, Афонсу повел к берегам Марокко армаду, в которой, по свидетельству некоторых хронистов, было 400 судов14. Этот сверхмощный по тем временам флот внезапно появился в гавани Арсилы 20 августа 1471 года. Войска высадились севернее реки Дульсе и начали штурм крепости. С помощью бомбард им удалось пробить бреши в ее стенах и ворваться в город. Осажденные проявляли чудеса мужества, но в конце концов им пришлось выбросить белый флаг и послать парламентеров. Португальцы отклонили их предложение и начали кровавую резню, не щадя ни детей, ни стариков, ни женщин. Население и гарнизон искали убежище в мечетях. Они дорого продали свои жизни, сопротивляясь, пока могли держать оружие, и перебив многих захватчиков. Как сообщает испанский автор XVI в. Л. Карвахал, среди "португальцев тоже было очень много убитых и раненых, хотя португальские хронисты не упоминают об их количестве, чтобы увеличить славу этой победы". Португальцы же уничтожили 2 тыс. и угнали в неволю 5 тыс. арабов. "Почти все мужчины были убиты, а женщины и дети обращены в рабство"15, - писал Карвахал. В числе последних находились сыновья и жены имама Мухаммеда аш-Шейха, сына Абу Закарии.
      После столь сокрушительного поражения аш-Шейху пришлось согласиться на подписание 20-летнего перемирия с Португалией, которое распространялось только на равнинную часть страны и не касалось городов-крепостей16. Однако Афонсу V воспользовался ловко составленными статьями договора и 29 августа 1471 г. без всякого сопротивления занял Танжер. С этого времени он принял титул "Король Португалии и Алгарве по эту и по ту сторону моря в Африке". Мухаммед аш-Шейх был вынужден признать португальский суверенитет над Сеутой, Аль-Ксар аль-Кебиром (Алькасаркивир), Танжером и Арсилой, взамен чего португальцы обещали ему поддержку в борьбе с претендентами на трон.
      В 1508 г. король Мануэл I решил силой захватить Аземмур. Первая попытка была неудачной, но второй штурм в 1513 г. окончился падением города. Население покинуло его. То же сделали жители соседних городов и деревень, так что вскоре почти вся область обезлюдела, и португальцам приходилось доставлять провизию своим гарнизонам из отдаленных пунктов. Ко времени смерти Мануэла (1521 г.) Португалия владела всем марокканским побережьем Атлантики до Гибралтарского пролива. По словам Ш.-А. Жюльена, "оно представляло для них определенный экономический интерес, так как отсюда они могли закупать внутри страны хлеб, в котором нуждалась метрополия, а также лошадей и шерстяные покрывала, которые они обменивали в Черной Африке на золото и рабов"17. Завоеванным областям Марокко, снабжавшим Португалию хлебом, в Лиссабоне придавали большое значение и всеми средствами старались навечно закрепить их за португальской короной. Именно в придворных кругах, по-видимому, был выдвинут проект объявить старшего сына короля королем Марокко18.
      Однако португальское господство в Марокко не могло быть продолжительным. В отличие от своих феодальных правителей марокканский народ не шел ни на какие компромиссы с чужеземными завоевателями. В глазах широких народных масс португальцы были "неверными", пришедшими для того, чтобы лишить их родины, религии и свободы. Колонизаторов окружали всеобщая ненависть и презрение. В то же время участь марокканцев, живших под португальским гнетом, была очень тяжелой. Они повседневно подвергались физическим и моральным страданиям, унижалось их человеческое достоинство. Мечети и другие "святые места" осквернялись, женщины подвергались насилию со стороны португальских солдат. По словам Ч. Боксера, это было связано прежде всего со склонностью португальцев "рассматривать всех последователей пророка как своих смертельных врагов, будь то мавры, арабы, суахили, персы, индийцы или малайцы"19.
      Обычной практикой конкистадоров были организованные вооруженные нападения на беззащитных мирных жителей с целью грабежа. Португалец, захваченный в плен марокканцами, рассказывал о действиях одного португальского отряда, который, замаскировавшись, расположился около г. Азро: когда с восходом солнца открылись городские ворота, португальцы, убив стражу, ворвались в крепость и вернулись оттуда с богатой добычей - рабами, лошадьми, мулами, верблюдами, нагруженными разнообразными товарами. Хронист добавлял, что он не знает ни одного селения по соседству, которое не было бы подобным же образом разграблено. В хронике Б. Родригеса "Анналы Арсилы" (один из ценных источников по "португальскому периоду" истории Марокко) есть описание учиненной конкистадорами резни в деревне Бенамарес: португальский военачальник М. Маскареньяс "оседлал лошадь... и взял в руки копье, все остальные в ожидании приготовили копья... и, когда подошли Перу де Менезиш и Антониу Коутинью с 50 солдатами,.. все двинулись вперед и начали убивать их (жителей деревни), но ни один мавр не повернулся спиной... Будучи рядом со своими домами и видя своих жен и детей, никто из мавров не обратился в бегство". В этой бойне были перебиты или обращены в рабство все жители Бенамареса.
      Не меньшей свирепостью отличались служившие в португальской армии испанцы. По свидетельству очевидца, наемники с Канарских островов "творили ужаснейшие жестокости, вырывали младенцев из рук матерей, причем один тянул за одну ногу, а другой за другую, и разрубали их саблями с головы до ног"20. Такое обращение не могло не вызвать отпора со стороны местного населения. Оно вело непрерывную героическую борьбу, которая в условиях того времени приняла специфическую форму "джихада" - священной войны мусульман против "неверных". Это движение возникло в долине Дра в Южном Марокко и было возглавлено племенем, из которого вышла династия шерифов Саадийцев. Последние возглавили стихийное движение народных масс за освобождение страны от европейских захватчиков и придали ему организованные формы.
      Было бы, однако, неверным сводить вопрос о происхождении антипортугальской освободительной войны в Марокко к религиозному антагонизму, хотя он, несомненно, существовал. Но, во-первых, он был далеко не единственным и, во-вторых, не столь всеобъемлющим, как это изображают буржуазные историки. Вражда между марокканцами и португальцами возникла не изолированно от нерелигиозных факторов и не изначально. Есть свидетельства, что до XVI в. европейские купцы часто бывали в Марокко, их хорошо там принимали, они свободно разъезжали по стране21. "Марокко нуждалось в европейской торговле, - справедливо отмечают авторы "Истории Марокко". - То, против чего оно выступило, было попыткой установления жестокого господства".
      В основе антипортугальского движения лежали социально-экономические причины, которые сыграли, пожалуй, не меньшую роль, чем факторы религиозного порядка. "Реакция, вызванная португальскими поборами, имела такие масштабы, что она в конечном счете привела к победе... Марокко экономически задыхалось, борьба против португальцев была необходимостью дать воздух ее торговле"22.
      Установив контроль над марокканским побережьем, португальцы приняли все меры к тому, чтобы разрушить существовавшую в Марокко систему социально-экономических отношений и заменить ее новой, которую они навязывали с помощью силы. На побережье ими были созданы укрепленные базы. Отсюда колонизаторы совершали набеги в глубь территории Марокко, грабили население, забирая зерно и скот, уводили марокканцев в рабство23. Они пытались обескровить экономику страны, вывозя в метрополию марокканские богатства. На захваченных землях португальцы сразу стали вводить характерную для них форму торговли, которую правильнее было бы называть грабежом. Марокко явилось тем первым опытным полем, на котором Лиссабон испытал систему хищнической экономики и организованного разбоя, введенную им затем во всех других колониях. Колонизаторы беззастенчиво грабили марокканцев, безвозмездно выкачивали ресурсы страны и в то же время всячески мешали ввозу в нее ряда товаров и продуктов, в которых она крайне нуждалась. Хищническая политика Португалии дезорганизовала хозяйственную жизнь Марокко, подорвала его торговлю и денежное обращение. Традиционная торговля Марокко с Черной Африкой была нарушена. Золото, получаемое благодаря торговле с тропической зоной материка, перехватывалось португальцами, а они отправляли его в метрополию24.
      Тройной гнет колонизаторов - политический, религиозный и экономический - придал антипортугальской борьбе острый характер и широкий размах. Освободительные лозунги этой войны вовлекли в нее различные слои населения - от беднейших крестьян и кочевников-бедуинов до состоятельных представителей феодального к