Saygo

Чайная церемония

3 posts in this topic

Японская чайная церемония 茶の湯

Японская чайная церемония начала складываться в XII веке под влиянием дзен-буддизма. В начале XVI века для церемонии стали использовать чайный домик, которому, в соответствии с принципом ваби - стремлением к простоте, был придан вид крестьянского дома с соломенной крышей. Церемония была усовершенствована в конце XVII века мастером чайной церемонии Сэн-но Рикю. Он доработал чайный домик и ввел в практику создание сада и каменной дорожки, ведущей к домику. Сэн-но Рикю формализовал этикет церемонии и даже определил характер беседы на разных ее этапах. Новации Рикю придали новое значение саби - принципу изысканности и красоты, воплощенному в чайной церемонии. Так чайная церемония из совместного чаепития превратилась в мини-спектакль, в котором каждый предмет, каждое действие имеют символический смысл. Японцы говорят, что "чайная церемония - искусство воплощения изящества Пустоты и благости Покоя".

user posted image

Чайная церемония представляет встречу хозяина - чайного мастера, и его гостей для совместного отдыха, наслаждения красотой, беседы, сопровождаемой питьем чая. Церемония проводится в специально оборудованном месте и состоит из нескольких действий, совершаемых в строгом порядке. Из разновидностей чайной церемонии шесть являются традиционными: ночная, на восходе солнца, утренняя, послеобеденная, вечерняя и проводимая по особым случаям. По правилам, чайную церемонию проводят в специально огороженном месте, куда гости входят через деревянные ворота. За оградой находится сад и несколько строений - "прихожая", где гость может оставить вещи и переменить обувь, а также павильон, где гости собираются перед началом церемонии. Сам чайный домик - тясицу, расположен в глубине сада. Чтобы попасть туда, нужно пройти через сад по выложенной камнем дорожке. Чайный сад представляет в миниатюре фрагмент горного склона, поросшего лесом. В саду растут вечнозеленые кустарники, бамбук, сосны, кипарисы, расположены камни, поросшие мхом, и старые каменные фонари. В конце дорожки, ведущей к домику, расположен каменный колодец, из которого гости берут воду для омовения.

Чайный домик имеет вид простого крестьянского дома под соломенной крышей. В нем всего одна комната. Вход в домик узкий и низкий, так что пройти можно, только сильно наклонившись. Такой вход заставляет поклониться любого, независимо от общественного положения. Внутреннее убранство домика просто - стены отделаны серой глиной, пол устлан татами. Самая важная часть домика - ниша в стене, токонома, расположена напротив входа. В нише перед церемонией хозяин помещает курильницу с благовониями, цветы и свиток с изречением, которое он подбирает для каждой церемонии. В центре комнаты находится бронзовый очаг, на котором готовится чай. Перед церемонией пепел выкладывают в очаге в форме "долины с двумя горами", на него кладут угли и разводят огонь. Для церемонии используется утварь: шкатулка для хранения чая, котел или чайник, в котором кипятится вода, общую чаша для совместного питья чая, чаши для каждого из гостей, ложка для насыпания чая и мешалка, которой хозяин размешивает чай во время приготовления. Все предметы должны быть старыми, простыми и скромного вида.

user posted image

Перед церемонией гости собираются в "прихожей". Им подается горячая вода в небольших чашках. Назначение этого этапа - создать у гостей общее настроение, связанное с предстоящей церемонией. Затем гости отправляются через сад к чайному домику. Созерцая растения и камни сада, гости настраиваются на сосредоточение и освобождают сознание от всего суетного. В конце дорожки, перед чайным домиком, гостей встречает хозяин. После взаимного приветствия гости подходят к каменному колодцу и совершают обряд омовения. Вода зачерпывается маленьким ковшиком на деревянной ручке, гость омывает руки, лицо, прополаскивает рот, после чего омывает после себя ручку ковшика. После омовения гости проходят в чайный домик. Обувь оставляют у порога. К приходу гостей огонь в очаге уже горит, котел с водой стоит над огнем. Хозяин входит в чайный домик после гостей, причем немного погодя, чтобы дать гостям возможность рассмотреть свиток с изречением, букет цветов и курильницу в нише. Войдя в домик, хозяин кланяется гостям и занимает место - напротив гостей, около очага. Пока вода в котле нагревается, гостям подается легкая еда, состоящая из простых, не сытных, но изысканных блюд. Затем гости выходят из чайного домика, чтобы размять ноги и подготовиться к совместному питью чая. В это время хозяин меняет свиток в токонома на композицию цветов или веток.

user posted image

Наступает самая важная часть церемонии - приготовление и питье густого порошкового зеленого чая. Гости вновь собираются в чайном домике, и хозяин приступает к приготовлению чая. Весь процесс проходит в молчании. Гости наблюдают за действиями хозяина и вслушиваются в шум закипающей воды, струй пара из котла и звуков от приготовления чая. Хозяин сначала проводит символическое очищение используемой утвари, затем приступает к приготовлению чая. Это самая медитативная часть церемонии. Чай засыпается в грубую керамическую чашу, туда же заливается небольшое количество кипятка, содержимое чаши размешивается бамбуковой мешалкой до появления зеленой матовой пены. Затем в чашу добавляется еще кипяток, чтобы довести чай до нужной консистенции. Чашу с приготовленным чаем хозяин с поклоном подает гостям, начиная с самого старшего или самого почетного гостя. Гость кладет на левую ладонь шелковый платок - фукуса, принимает чашу правой рукой, ставит ее на левую ладонь и, кивнув следующему по порядку гостю, отпивает из чаши. Затем он кладет фукуса на циновку, обтирает край чаши бумажной салфеткой и передает чашу следующему. Каждый гость повторяет ту же процедуру, после чего чаша возвращается к хозяину.

Когда чаша обошла всех гостей, хозяин снова передает ее гостям, теперь уже пустую, чтобы каждый мог внимательно рассмотреть чашу, оценить ее форму и почувствовать в своей руке. С этого момента начинается следующая часть церемонии - хозяин готовит легкий чай в отдельной чашке для каждого из гостей. Начинается беседа. Обсуждают свиток в токонома, изречение, написанное на нем, красоту цветочной композиции, чашу, другую утварь, сам чай. Перед подачей легкого чая гостям подаются сласти. Хозяин вновь предлагает осмотреть утварь, использованную для приготовления чая на этот раз. По завершении беседы хозяин, с извинением покидает чайный домик, что означает конец церемонии. В отсутствие хозяина гости осматривают очаг, на котором готовился чай, еще раз обращают внимание на цветы в токонома, которые к моменту завершения церемонии должны раскрыться. Раскрывшиеся цветы служат напоминанием о времени, проведенном вместе участниками церемонии. Пока гости покидают чайный домик, хозяин находится вблизи от его входа, молча кланяясь уходящим. После ухода гостей хозяин некоторое время сидит в чайном домике, вспоминая прошедшую церемонию и восстанавливая в памяти оставшиеся от нее ощущения. Затем он уносит всю утварь, убирает цветы, протирает татами в домике и уходит. Важно, чтобы церемония не оставила внешних следов и сохранилась лишь как след в памяти участников.

(По Резникову К. Ю.)

1 person likes this

Share this post


Link to post
Share on other sites


Петрушкин И.Е. Путь чая

Несмотря на то, что чай применяли в Китае с давних времен, впервые систематизация знаний о нем, местах его произрастания, приготовления воды для него и о том, что сейчас, собственно, называется чайной церемонией, была произведена Лу Юем (733–804) в его знаменитом «Каноне чая» («Ча цзин»). Лу Юй родился в Фучжоу в годы расцвета культуры династии Тан, детство провел в буддийском монастыре, но в 20 лет сбежал оттуда с труппой бродячих артистов. В странствиях протекли семь лет, Лу Юй объездил всю Поднебесную, по дороге собирал различные виды чая, изучал местные обычаи употребления этого напитка, пробовал воду. Затем Лу Юй поселился отшельником в горах, где написал свой «Ча цзин» и другие произведения, в т.ч. весьма изысканные стихи. Танский государь Дай-цзун (762–779) неоднократно пытался призвать его на службу, однако Лу Юй каждый раз не являлся ко двору, предпочитая безмятежную жизнь меж гор и рек. После кончины Лу Юй стал почитаться как божество, покровитель ча и – искусства приготовления чая. При проведении чайных церемонии его изображение часто располагают рядом с чайными принадлежностями, ему же ставится первая чашка чая. Лу Юй заложил основы и принципы чайной культуры в Поднебесной, которая за последующие 1200 лет претерпела и существенные изменения: развивались технологии обработки чайного листа и изготовления чайной посуды, изменялось и само чайное действо. Современный вид чайное искусство приобрело в конце эпохи Мин (1368–1644) — начале эпохи Цин (1644–1911). С тех пор различают несколько общих методик чайной церемонии: от древней варки – до различных способов заваривания чая на чайной доске ча бань; при этом в разных китайских провинциях существует множество местных обычаев приготовления напитка.

При заваривании чая китайцы всегда ставили на первое место качество воды. О чудесных способностях Лу Юя оценивать чай и воду ходили легенды. Однажды правитель округа, наслышанный о мастере, приехал к нему в гости. Послали за водой из Наньлина, которая, как говорили, обладала чудесными свойствами. Когда гонец вернулся, то сказал, что нанял лодку и черпал лучшую воду на середине реки. Лу Юй зачерпнул жидкость, чтобы перелить в котел, и заметил, что ее брали у берега, а затем, дойдя до половины, остановился, воскликнув: «А вот настоящая наньлинская вода!». Тогда посыльный упал на колени и признался, что, приставая к берегу, по неосторожности пролил часть и набрал несколько черпаков на мелководье. Разумеется, присутствующие пришли в восторг от величайшей прозорливости мастера.

Вторым по важности компонентом чайного действа является приготовление кипятка. Лу Юй выделял несколько стадий закипания: сперва потихоньку нарастает «шум ветра в соснах», затем на поверхности появляются мелкие пузырьки — «крабьи глаза», затем пузырьки покрупнее — «рыбьи глаза»; когда побежали «жемчужные нити», кипяток нужно снимать с огня — это самая лучшая пора для заваривания чая. Когда вода бурлит, «вздымаются волны» — эта вода уже старая, тяжелая и годится не для чая, а только для супа.

Наиболее распространенной и всеобъемлющей является классификация чая по степени ферментации. Ферментация – это технологический процесс обработки свежего чайного листа, в результате которого получается сухой чай – субстрат для приготовления напитка. По степени ферментации различают чаи белые, зеленые, желтые, у лун (букв. «черный дракон»), красные и черные (пуэр). Белый чай, как следует из названия, наименее ферментирован (около 5%). Чайный лист лишь подвяливается на солнце и сушится. У следующей группы чаев, зеленых, ферментация порядка 30%. Это наиболее многочисленная и любимая в Китае разновидность чая. Чаи желтые и у лун отличает не столько степень, сколько технологические особенности ферментации. В результате получаются чаи с неповторимым вкусом и ароматом. Например, высокосортный те Гуань-инь («железная Богиня милосердия») из категории у лун имеет ярко выраженный аромат цветущего июньского разнотравья. Принято считать, что китайский красный чай дянь хун («юньнаньский красный», земля Дянь — старое название пров. Юньнань) – это то, что европейцы называют черным чаем. Однако дянь хун существенно разнится от распространенных на Западе и изготовленных по упрощенной технологии индо-цейлонских сортов черного чая даже внешним видом: его удлиненные слегка скрученные чаинки – золотистого, а не черного цвета, а привкус и аромат чернослива или сухофруктов служат достойной заменой привычной терпкой горечи. Самая сильная ферментация у сортов пуэр – единственного чая, вкус и полезные свойства которого, как и у вина, со временем не ухудшаются, а возрастают (в Китае сохранились образцы этого чая эпохи Цин, которым теперь больше века). Наряду с ними, существуют цветочные чаи с добавлением цветков жасмина, хризантемы, персика и т.д., прессованные чаи. Каждый вид включает в себя множество названий, а те в свою очередь делятся на сорта в зависимости от времени сбора и качества листа. Одних только «знаменитых» (мин) зеленых чаев, полностью несхожих ни по вкусу, ни по виду чайного листа, в Китае несколько десятков. Например, сиху лун цзин — зеленый чай «колодец дракона» (лун цзин), собранный в окрестностях озера Сиху, имеет одиннадцать сортов, последние три считаются наивысшими, элитными.

Лучшими по времени сбора считаются весенние – цветочные, зеленые, желтые и белые чаи, а также красные, которые собирают летом, и осенние – у лун. Причем элитные весенние цветочные сорта должны «отле­жаться» с цветами не менее ста дней, поэтому на рынок они поступают в сентябре. Чтобы отличить свежий чай от старого и настоящий от фальшивого, надо знать, что листья свежего чая имеют яркий цвет, красивую форму и довольно плотную структуру (у плохого чая листья тусклые, твердые, раз­ной формы). Свежий чай на ощупь мягкий и «живой», если его помять в пальцах или растереть на ладо­ни, он не сразу раскрошится (старый чай легко превращается в порошок). Однако если при тестировании чая на ощупь образуются шарики и комочки, значит, чайный лист не досушен и его трудно будет хра­нить. При заваривании свежий чай быстро дает ярко выраженный, чистый аромат, листья разворачиваются, чайный раствор прозрачен. У свежего чая мягкий вкус, у старого – запах приглушен, листья вялые, он дает мутный настой глухого желтого оттен­ка. Известно, что чай легко впитывает запахи и влагу, поэтому быстро теряет свои качества и вкус при неправильном хра­нении. В сыром листе начинаются процессы токсичного перерождения, поэтому чай следует держать в сухом проветриваемом месте, в непрозрачной герметичной посуде, лучше всего — из фарфора (в железной или деревянной посуде чай держать не следует); также имеет смысл хранить отдельно чаи разных видов и качест­ва. В любом случае, чай не хранится долго – лучше всего использовать чай в течение месяца после покупки, но, разумеется, это правило не касается сортов пуэр, из которых можно составить коллекцию и пить их годами. В остальных случаях при длитель­ном хранении из чая улетучиваются ароматические вещества, хлорофилл и танин постепенно окисляются, а вместе с ними постепенно уходят вкус, аромат и прозрачность настоя.

Наиболее древней и традиционной посудой для чаепития считается чайная керамика. В Китае полагают, что лучшая утварь производится в г. Исине пров. Цзянсу, где находятся уникальные месторождения цветных глин. Знаменитые исинские чайники выдерживают высокую температуру и не пропускают воду, хотя и не покрыты глазурью (повторить эту технологию за пределами Китая пока не удалось). Работы известных исинских мастеров по традиции ценятся на вес золота, хотя заметная роль в чайной церемонии с эпохи Мин (1368–1644) отводится и фарфоровой утвари. Изобретение фарфора прославило Китай на весь мир, причем большую роль в его распространении на Западе, видимо, сыграла именно мода на употребление чая. Окраска чайных чашек обычно подчеркивает или слегка меняет благородный оттенок чая, а любование цветом напитка составляет неотъемлемую часть ритуала. После XII в. в моду вошла посуда черного цвета, а в XIV в., когда искусство чаепития ча и приблизилось к современному, стали использовать белый фарфор, как в наши дни. Первые в мире приборы для чаепития из стекла, относящиеся к эпохе Тан (618–907), были обнаружены при раскопках на территории буддийского храма Фамэнь в пров. Шэньси. Прозрачная посуда позволяет наблюдать за всеми стадиями заваривания чая, доставляя эстетическое наслаждение процессом раскрытия чайных листьев, однако стеклянная посуда сравнительно хрупка и сильно нагревается, что делает ее не совсем удобной по сравнению с керамической и фарфоровой утварью. Как отмечается в трактатах, свойство керамики – удерживать, а фарфора – отдавать, поэтому пить любой чай предпочтительно из больших керамических или маленьких фарфоровых чашек. Что касается заваривания чая, то все зависит от его вида: фарфор лучше сохраняет и передает аромат жасминового чая; для приготовления чая у лун идеальна исинская керамика; красному чаю подобает как фарфоровая пиала с крышкой гай вань, так и исинский чайник; молодые зеленые и белые чаи рекомендуется заваривать в фарфоре или стекле. Зеленый лун цзин(«колодец дракона») и желтый Цзюньшань инь чжэнь («серебряные иглы гор Цзюньшань») следует заваривать в высоком прозрачном стакане, при этом почки инь чжэня поднимаются и опускаются на дно до трех раз в вертикальном положении, радуя глаз любителя чая этой чудесной картиной. Что касается чая пуэр, то его лучше не заваривать, а варить старинным методом, описанным Лу Юем в «Ча цзине».

С ранних времен чай использовался в качестве лекарственного растения, и о его полезных свойствах много написано в фармакологических сочинениях. В «Шэнь-нун бэнь цао цзин» («Канон Шэнь-нуна о кореньях и травах»), одной из самых ранних из дошедших до нас фармакопеи, созданной не позднее начала эпохи Хань (206 г. до н. э. — 220 г.), говорится, что чай «добавляет человеку ума, дает возможность меньше спать, делает тело легким и проясняет зрение… устраняет мокроту и жар, придает силы». Современные специалисты в области традиционной китайской медицины отмечают, что правильно подобранный чай благотворно воздействует на потоки жизненной энергии цив меридианах, регулирует баланс инь-ян в организме, а сам процесс чайной церемонии успокаивает дух и служит сильным антистрессовым средством. Если рассматривать внешние факторы, влияющие на выбор напитка, то это, прежде всего, погода. Слабо ферментированные белые и зеленые чаи традиционно считаются более «иньскими», их рекомендуется употреблять в летнюю жару, тогда как красные чаи и пуэр больше подходят для зимних холодов. Жасминовый чай и большинство сортов у лун хорошо сбалансированы в пропорции инь-ян,их лучше всего пить весной и осенью. Однако главенствуют в выборе чая все-таки «внутренние факторы», т.е. состояние самого человека. Если надо устранить лишний жар, избыток ци в сердце, подъем ци в голову, приводящие к повышенному кровяному давлению, следует выбирать «иньские» чаи. Напротив, вялость, слабость, гипотонию, вызванные недостатком ян ци в организме, компенсируют употреблением красного чая. Однако все вышесказанное относится только к качественному горячему чаю. Модный на Западе холодный чай, по мнению современных медиков-традиционалистов, наоборот, вызывает застой холода и образование мокроты.

Причину распространения по всему миру обычая заваривать сухие листья камелии китайской смело можно отнести на счет удивительных и уникальных свойств этого растения. Если говорить о некитайской культуре чая, то здесь в первую очередь заслуживают внимания две дальневосточных страны: Япония и Вьетнам. Первые представления о чайной церемонии Европа получила из Японии, а та в свою очередь заимствовала это искусство, как и сам чайный куст, из Китая эпохи Тан (618–907). Далее развитие чайной церемонии, благодаря культурным особенностям двух народов, шло в этих странах различными путями. В Китае упор был сделан на получение максимального удовольствия и пользы от самого чая: его вкуса, аромата и энергии. Тогда как в Японии основное внимание уделяется ритуалу, который доведен до высшего совершенства; сам чай имеет меньшее значение, чем подготовка к чаепитию. В отличие от Японии, Вьетнам не создал своей культуры чая, целиком позаимствовав ее у великого северного соседа. Однако климат этой страны породил своеобразные, не сравнимые даже с южнокитайскими разновидности чая. И хотя на мировом рынке вьетнамские чаи не играют особой роли, элитные сорта из этой страны заслуживают отдельного внимания со стороны знатоков.

Европа начала пить чай в начале XVII в. благодаря стараниям португальских и голландских купцов, но массовое употребление чая на Западе началось тогда, когда к торговле чаем подключилась британская Ост-индская компания. Она же начала выращивать чай в Индии и на Цейлоне, чтобы уничтожить китайскую монополию на поставку этого продукта и снизить цены на чай. Производство чая в этих странах было поставлено на поток. Британцы постарались максимально упростить и механизировать весь процесс от сбора листа до упаковки готового чая. В 1872 г. Эдвард Муни в своем эссе «О культивировании и изготовлении чая» писал: «К счастью для чайного производства при совершенствовании мануфактуры изготовление хорошего чая становится очень простым процессом». В итоге по производству чая Индия обогнала даже Китай (который находится теперь на втором месте), однако «триумф количества» обернулся «трагедией качества» – магазины оказались завалены дешевым, низкосортным, механически собранным и обработанным чаем. Последний удар по чайным вкусам Европы был нанесен в годы первой мировой войны, когда началось производство чая в пакетиках. По меткому выражению Б. Шоу «чай сделал Англию великой империей и он же ее развалил», когда чаепитие окончательно выродилось в явление массовой культуры.

В Россию чай попал едва ли не раньше, чем в Европу, оказавшись ещё в 1618 г. среди даров русскому царю Михаилу Федоровичу (1596–1645, правил с 1613). Очень быстро напиток обрел популярность в России, и к концу XVIII в. страна потребляла 3 млн. фунтов чая ежегодно. Позднее события развивались так же, как и в Европе: были заложены собственные плантации и сократился импорт из Китая, (впоследствии дефицит почти целиком покрывался обилием дешевого и низкокачественного грузинского и азербайджанского чая.

Литература:

Петрушкин И. Путь чая сегодня. «ДаоДэ», 2008, № 4; Тан Синъюй. Китайский чай: от лекарства к напитку. «Китай», 2005, № 11, 12; У Жусун и соавт. «Искусство войны Сунь-цзы» и искусство исцеления. М.–СПб., 2004; LiuToung. Chines tea. Beijing, 2005; Тан Цуньцай и соавт. Юй ча и цзянь шан. Шанхай, 2004.

Ст. опубл. в разделе «Культура чая»: Духовная культура Китая: энциклопедия: в 5 т. / гл. ред. М.Л. Титаренко; Ин-т Дальнего Востока. — М.: Вост. лит., 2006–. Т. 6 (дополнительный). Искусство / ред. М.Л. Титаренко и др. — 2010. — 1031 с. С. 458-460.

Share this post


Link to post
Share on other sites

В.П.Мазурик. Путь чая

Совместное творение природы и человека, чай давно уже стал свя­зующим звеном в культурах разных стран и континентов, не утратив при этом свой изначальный южноазиатский аромат.

«Чай и Дзэн – одного вкуса», – любил повторять японский мастер чайного действа Сэн Сотан (1578–1658), а в Китае, где в южных обла­стях он составлял часть природной флоры, сами слова ча «чай» и Чань (яп. Дзэн) имеют схожее звучание.

«Запад видит в культуре Востока одни причуды», – пожаловался в своей знаменитой «Книге чая» (Нью­Йорк, 1906) Окакура Тэнсин (1862–1913), – а между тем так ли уж совершенна его собственная система ценностей? Если Японию милостиво включили в число «циви­лизованных стран» только после кровопролития в Китае и победы в войне с Россией, то не лучше ли, оставаясь в глазах запада «варвара­ми», терпеливо дожидаться эпохи, в которой искусство и духовность займут, наконец, достойное место? Когда же европейцы разглядят в Японии не только Бусидо (Путь воина – кодекс самурайской чести), но и Садо (Путь чая), и не пора ли им Бахусу и Марсу предпочесть Царицу Камелий?

Чай давно уже не новинка в западном меню. После того как корабли голландской ист-­индской компании впервые привезли его в Европу, он быстро распространился на ее территории, утвердив­шись во Франции в 1636 году, в Англии – в 1650, а в России в 1638, когда посол Василий Старков доставил его от монгольского Алтын­-хана в Москву и придворные лекари установили, что это «целебное зелье против насморков и головоболений». А в 1679 году другой русский посол Николай Спафарий во время своего трехлетнего пребыва­ния в Китае заключил договор о регулярных поставках чая в Россию и написал первый русский трактат о чае как «питие добром и, когда привыкнешь, гораздо укусном».

В России чай поначалу не приняли, пожалуй, только раскольники, утверждавшие, что он «проклят на трех соборах, а кофе – на семи», и потому «кто пьет чай, тот спасенья не чай». Сторонники нового напитка не замедлили возразить, что «чаем на Руси еще никто не подавился». Впрочем, даже крайние либералы, возможно, поперхну­лись бы любимым напитком, узнай они, что по японской традиции мальчиков начинали учить чайному действу с 6­-го дня 6­го месяца 6­-го года их жизни – культурный шок от несоответствия знаковых систем вещь серьезная! Но теперь уже невозможно представить себе Россию без самовара, как Англию без «файв­о­клока». И всюду чай ассоциируется с дружеской беседой, атмосферой покоя и непринуж­денности.

В Китае же чай – патриарх среди напитков. Предания относят начало чаепития ко временам творения неба и земли, связывая его с именем прозрачно­нефритового, буйвологолового Государя Солнца Янь­ди по прозвищу Божественный Оратай (Шэньнун), зачинателя медицины, земледелия и создателя системы Ицзин. Однажды, гла­сит легенда, Янь­ди велел вскипятить воду для дворцового ритуала. Несколько листочков, случайно занесенных в котел ветром, придали воде удивительный привкус, который столь восхитил государя, что он повелел ввести этот напиток по всей стране.

В Японии известнее чайная легенда о 28­-летнем буддийском пат­риархе Бодхидхарме, в 527 году прибывшем в Гуаньчжоу из Южной Индии. Девять лет просидел он в медитации лицом к стене в мона­стыре Шаолинь на горе Сунь­шань, получив за это прозвище «шрама­на, созерцающий стену», а впоследствии создал учение Чань­буддиз­ма из элементов махаянской доктрины и даосской натурфилософии. По этой легенде Бодхидхарма в гневе вырвал и выбросил свои веки, помимо его воли закрывшиеся в минуту дремоты. Из них­то и вырос чайный куст, отвар листьев которого, размером в веко, помогал мона­хам бороться со сном во время молитвенных бдений. Чайный ритуал и впрямь впервые появился именно в чаньских монастырях.

Упоминания в литературе о чае в эпоху династии Чжоу (1122–247 гг. до н.э.) или во времена правления ханьского импера­тора Сюань­ди (74–47 гг. до н.э.) считаются недостоверными, но уже в период Троецарствия (220–280) он прочно вошел в обычай. В эпоху Цзинь (265–420) встречаются уже чайные лавки чадянь и коллектив­ные чаепития. Именно в это время, как полагают историки, возника­ет название ча (диалектные варианты – чья, чха, цха, тья и т.д.; устаревшие чтения – тоу, це, чун, кха, мин и т.д.), записываемое древним иероглифом, в котором идеограмма «человек» расположена между

элементами «трава» и «дерево» (ср. японскую народную загадку о чае: «Сидит между травой и деревом»).

Чай, как известно, имеет форму не только кустарника, но и дерева до 15 метров высотой.

С периода Южной и Северной династий (439–589), когда в Китай попал Бодхидхарма, «напиток, подобный пене жидкого нефрита» становится постоянной темой в поэзии. Тогда его еще пили вместе с ли сточками в виде отвара чачжоу.

В правление императора Танской династии (618–907) Сюань Цзуна (712–756) чайные лавки из столицы Чанъань проникли в провинцию (Шань­дун, Пекин, Тяньцзинь и т.д.), чай регулярно употребляли в буддийских храмах, особое распространение получил пресован­ный плиточный туаньча (яп. дантя) и заварной цзяньча (яп. сэнтя). Технология приготовления туаньча была довольно сложной. «Листья чая, – пишет Окакура Тэнсин, – пропаривали, толкли в ступке и, спрессовав в плитку, хранили в таком виде, а затем, вновь измель­чив, кипятили их с рисом, имбирем, солью, апельсиновыми шкур­ками, специями, молоком, а иногда и с луком. Тибетцы и монголы и в наши дни готовят из чая подобный экзотический сироп; и то, что русские кладут в чай лимонные дольки, – также отголосок этой древ­ней традиции, ведь они познакомились с чаепитием у китайских куп­цов в караван­сараях».

Чай с сахаром (существовало даже приветствие: «Чай да сахар!») или с «позолотой» (ромом) тоже следует считать пережиточным явле­нием. Русский обычай пить «вприкуску», по мнению современного чайного патриарха школы Урасэнкэ – Сэна Сосицу, больше соответ­ствует Пути чая.

Функции чая в истории Китая были чрезвычайно разнообразны. Его использовали как целебный напиток, снимающий усталость, осве­жающий дыхание, укрепляющий волю и зрение; применяли как мазь против ревматизма; даосы включали его в состав элексира бессмертия, чаньцы заменяли им виноградное вино на празднике Истинной сере­дины 5­-го числа 5­-й луны и пили его с лепестками хризантем в осенний праздник Двойной девятки (9­-го числа 9­-й луны). Известны подушки из спитого чая, масло для волос, выжимаемое из чайных семян, существу­ет и много других способов употребления этого растения. Так, напри­мер, японский дзэнец Эйсай (1141–1215), основатель школы Риндзай (кит. Линьцзи), рекомендовал юному сегуну Минамото Санэтомо (1192–1219) порошковый чай как средство от похмелья.

Вскоре чай стал проникать в мир поэтической и философской тан­ской символики, в которой синтезированы конфуцианские, даосские и буддийские представления, стремление выразить большое в малом, абсолютное в относительном. В середине VIII века поэт Лу Юй, обо­жествленный впоследствии как дух­-покровитель чая, создал знаме­нитый «Чайный канон» (Ча-цзин) из трех книг и 10 глав, в котором заложены основы классического искусства чая. Первая глава посвяще­

на природе чайного дерева, вторая – орудиям для сбора листьев, тре­тья – методам их сортировки.

Первый, самый качественный сбор в Китае проводился в третьей луне, а затем еще два – в пятой и седьмой. «Идеальные листья, – писал Лу Юй, – должны иметь складки, как на сапогах татарских наездни­ков; завитки, как на подгруднике могучего буйвола; быть ароматны­ми, как туман со дна горного ущелья; блестеть, как озеро, тронутое ветерком; быть влажными и мягкими, как земля после дождя».

В четвертой главе описаны в духе даосской символики 24 предмета чайной утвари от жаровни для кипячения воды до дулань– шкатулки с чайной посудой. Предпочтение чашек голубого, южного фарфора, подчеркивающего зеленый, «нефритовый» цвет чая, Окакура Тэнсин объясняет тем, что Лу Юй пользовался плиточным чаем, приобре­тавшим в белых чашках неприятный красноватый оттенок. Из этих же соображений впоследствии для порошкового сунского чая моуча (яп. маття) более всего подходили темно­синие и темно­коричне­вые чашки, а для рассыпного байхового чая с его золотым оттенком

Минской эпохи годился и белый фарфор.

В пятой главе рассказано о методах приготовления чая. «Главное в чае – вода», – эта японская пословица, несомненно, пришла из Китая, где выбору воды всегда придавали большое значение. На пер­вое место по качеству Лу Юй ставит воду горного ключа, а затем – реки и колодца. Плиточный чай разогревается на огне, пока не ста­нет «мягким, как рука младенца», и растирается в порошок между ли стами особой бумаги. Во время первой стадии кипячения воды, когда «отдельные пузырьки всплывают на поверхности, словно рыбьи глаза», в воду добавляют немного соли (все прочие добавки Лу Юй

исключил); на второй стадии, когда поднимающиеся пузырьки выстраиваются «в цепочки наподобие четок», – сам чай, а на треть­ей стадии, когда поверху ходят большие волны, добавляют ковшик холодной воды, чтобы «вернуть чаю цветенье» (исконный аромат). На этом и завершается приготовление «божественного напитка, способ­ного вместе с прохладным ветерком унести душу поэта на мифиче­скую гору Пэнлай (яп.Хорай), в обитель вечного блаженства».

В оставшихся главах порицается вульгарность обычного чаепития, дается краткий очерк истории знаменитых чайных мастеров, описыва­ются китайские плантации чая и необычные образцы посуды, даются рисунки чайной утвари.

И все же вершина чайной традиции в Китае – это зеленый порош­ковый чай моуча Сунской эпохи (960–1279). Его заливали кипятком прямо в чашке и взбивали бамбуковой кисточкой до появления белесой пены. Никакие добавки отныне не допускались. Несколько изменились принципы отбора листьев и отдельные детали утвари. Но главное – другим стал сам дух чаепития, в чем отразилась иная система духовных ценностей. На смену танскому пантеистическому

символизму пришел мистический реализм нео­конфуцианцев, глубо­ко впитавших чаньские традиции.

«Они стремились осуществить в жизни то, что их предшественни­ки выражали в отвлеченных идеалах», – пишет Тэнсин. Для неокон­фуцианцев физический мир не отражал космического закона, но сам был им. Вечность всего лишь мгновение, и Нирвана всегда дости­жима. Даосская идея о том, что бессмертие реализуется в вечном изменении, проникла во все формы мысли. Интерес сосредоточился на процессе, а не на его результате. Во главу угла было поставлено совершенствование, а не совершенство. Человек стремился к слиянию с природой в беспрерывном процессе ее становления. Новые взгляды породили особое искусство бытия. Сунский поэт Ван Юаньчжи гово­рил, что своей освежающей горечью (один из пяти фундаментальных оттенков вкуса наряду с кислым, соленым, сладким и вяжущим) чай напоминает вкус дружеского совета. А уже упоминавшийся основа­тель школы Риндзай в японском Дзэн­буддизме, монах Эйсай, опираясь на даосское положение о том, что горечь соответствует функции сердца, заключил, что именно терпкий порошковый чай способен восстанавливать в ослабевших сердцах людей эпохи «конца Дхармы» энергию духа – шэнь.

Японцы познакомились с чаем еще во времена тэндайского про­поведника Сайтё (766–822), по преданию, привезшего его из Китая в 805 го ду. Однако именно сунский чай, тесно связанный с культурой китайского Чань­буддизма и привезенный и посаженный в Японии Эйсаем в конце ХII века, выйдя за стены дзэнских монастырей и про­никнув в кабинеты сёин и гостиные самурайских усадеб и замков, четыре столетия спустя (такой же срок отделяет от этого времени и нас) стал объектом особого действа Тя-но ю.

Причем японцы оказались единственными наследниками бога­тейшей сунской культурной традиции, пришедшей в Китае в упадок после монгольского нашествия в ХIII веке и маньчжурского в ХVI. Привычный для нас байховый чай и способы его заварки, вошедшие в практику со времени Минской династии (1360–1644), по мнению специалистов, есть следствие вырождения чайной культуры. Впрочем, в повседневной жизни с ее суматошным ритмом такой чай предпочитают ныне и практичные японцы.

Считается, что основу храмовых чайных ритуалов в Японии зало­жил создатель еще одной дзэнской школы – Сото (кит. Цаодун), монах Догэн (1200–1253). Значительный вклад внесли также монахи школы Виная (яп. Рицу) Эйдзо (1200–1290) и Нинсё (1217–1303).

Светский же чай, как и у себя на родине, прошел несколько ста­дий развития.

Пышные чайные состязания тято в духе традиционных турни­ров моно-авасэ, проводившиеся в специальных залах или павильонах, от аналогичных китайских форм отличались тем, что участники уга­дывали не источник воды, а название чайной плантации (в богатой водой Японии главной ценностью был сам чайный лист).

В период Хигасияма (последняя четверть ХV в.) на смену тято при­шли не менее роскошные «чайные собрания» (тя-ёриаи или тякай) в гостиных, превращавшиеся порой в настоящие выставки дорогой китайской утвари и сопровождавшиеся различными увеселениями. Но только творчество Мурата Сюко (1423–1502), учившегося у дзэн­ского «юродивого» Иккю (1394–1481) и провозгласившего «тождество вкуса чая и дзэн» (тядзэн итими), его последователя Такэно Дзёоо (1502–1555), развившего стиль ваби, и, наконец, ученика Дзёоо, Сэн­но Рикю (1522–1591), завершившего синтез, привело к созданию клас­сической формы чайного действа. Культура чая в Японии на новом уровне вернулась в породившую ее дзэнскую стихию.

user posted image

Сэн-но Рикю 千利休

Некий поэт, перефразируя известное пятистишие Иккю о сущно­сти сердца, написал:

Тя-но ю то ва

Иканару кото то

Иу бэкэн

Сумиэ ни какиси

Мацукадзэ-но ото

Ты спросишь,

Что такое

Искусство чая?

Шепот ветра в соснах

На рисунке тушью.

Такое определение вполне соответствует дзэнскому принципу «непривязанности к знакам» (фурю мондзи) и «передачи учения вне канона» (кёгэ бэцудэн). Дзэнец Сэнгай Гибон (1750–1837) так проком­ментировал это стихотворение: «То, что чаем не является, и есть истинный Чай». Подобная риторика типична для апофатической дзэн ской апологетики и традиционной японской эстетики сугге­стивного символизма. Отказываясь от попыток описать неописуемое, дзэнцы всегда готовы были подвигнуть всякого желающего к самосто­ятельному поиску озарения сатори, втягивая его в некий активный процесс с помощью провоцирования парадоксальных ситуаций в духе Линьцзи и Иккю, или посредством особых бесед, нарушающих логи­ческие, психологические и прочие стереотипы, или в специальных «стимулирующих» жанрах искусства, с которыми отчасти сопостави­мо и чайное действо.

Что же главное в Тя­но ю, синтезировавшем, кажется, все изве­стные формы культуры – садовое искусство, архитектуру, живопись и каллиграфию, особый стиль аранжировки цветов и керамики, мастерство изысканной сервировки и философской беседы, поэзии и музыки? В более широком смысле, считает Окакура Тэнсин, это вообще идеальная школа жизни, включающая знание законов эконо­мики, гигиены и т.д.

Увидев однажды, как его ученик Сюко готовит чай, Иккю напи­сал: «...чайное действо должно совершаться как буддийское таинство: направив медитирующее сознание на приготовление чая, являть всему живому Дхарму своего сердца – это и есть Путь Чая». Об этом же говорил и Рикю: «Чайный ритуал в хижине – это прежде всего обретение Пути в духовной практике, основанной на учении Будды».

И в современном японском языке одно из значений выражения тя о суру (буквально «заниматься чаем») – совершать буддийскую службу. Причем буддизм здесь понимается по­дзэнски широко, не ассоцииру­ясь ни с одной из его конфессий. Ведь уже при жизни Рикю Чайное действо далеко ушло от времен чаньского наставника Байчжана Цингуя (770–814), когда чаепитие было частью буддийского ритуала и сопровождалось сложными передвижениями с церемониальными

поклонами и приветствиями, ударами колоколов и воскурением бла­говоний, а отсутствие на таком ритуале без уважительных причин грозило ослушнику­монаху изгнанием из монастыря.

К тому же в Японии ХV–ХVI вв. чаем занимались преимущест­венно адепты дзэнской школы Риндзай (особенно в столичном храме Дайтокудзи), которая в отличие от школы Сото, концентрировавшей духовную практику в молчаливой сидячей медитации, как бы раство­ряла ее в различных (в том числе и художественных) формах мирской жизни.

– Что есть Путь? – спросил один монах своего наставника.

– Вся твоя жизнь, – ответил тот.

Для Дзэн вообще не характерно догматическое мировоззрение. Среди «семи гениев» школы Рикю несколько человек приняли кре­щение от католических миссионеров или оказывали новому учению тайную поддержку в период самых жестоких гонений на христиан­ство. Таков, например, князь Укон (1553–1615), нареченный в креще­нии Дон Жюстом. В своем замке он построил храм и семинарию, а из 23 тысяч его вассалов 18 тысяч стали христианами. После того как его крестоносное воинство одержало ряд важных побед, его примеру последовали и другие князья. В результате антихристианских указов

правительства Токугава, напуганного политическими последствиями проповеди миссионеров, князь вместе с сыном Жуаном был выслан в Манилу, где погиб во время мятежа. Один из его последователей, полководец и чайный мастер Макимура Хёбу, крестившись, распустил своих наложниц, оставив одну супругу и прославился весьма строгим образом жизни.

Христианский крест светлым пятном выделяется на темной кера­мике чашек знаменитого чайного мастера Орибэ (1544–1615).

Современный дзэнец Нисибэ Бундзё в предисловии к книге «Дзэн и чай» (Дзэн то тя. Киото, 1975) порицает нынешних чайных мастеров за утрату внутренней духовной связи с Дзэн, приводя в поучение слова христианского Писания: «Стучите, и откроется вам». Уже в средние века монахов наказывали за «злоупотребление» чаем как чисто свет­ским развлечением, и в некоторых храмах по сей день сохранились тщательно замаскированные комнатки для тайных чаепитий, которые могли быть также связаны с собраниями катакомбных христиан.

Чай не обошли вниманием и политики позднего средневековья. Ода Нобунага (1534–1582), «заразившись» им еще на службе у сёгу­на Асикага Ёсиаки, всю жизнь охотился за редкой чайной посудой, а своим вассалам в качестве высшей милости жаловал разрешение на проведение чайного действа. Однажды самурай Такигава Кадзумаса чуть не расплакался от досады, когда за ратные подвиги вместо желанного сосуда для хранения чая получил в награду всего лишь... замок. А полководец Курода Дзёсуй стал крупным чайным мастером после того, как его однажды против воли затащил в чайный домик для конфиденциальной беседы князь Хидэёси (1536–1598), также получивший когда­то от Нобунаги разрешение проводить в своем замке чайное действо. Впоследствии Хидэёси и сам дарил своим вассалам предметы чайной утвари как знаки отличия и повышения в иерархии.

Чайный этикет стиля «ваби» предполагал даже снятие сословных различий, очень жестких в средние века. Особой благосклонностью Хидэёси, например, пользовались киотосский купец Хария Сосюн, знаменитый тем, что кипяток для чая никогда не остывал в его котле, и столичный бедняк Хэтикан, который близ синтоистского храма Китано поставил на улице большой красный зонтик и прямо под ним проводил чаепития, пользуясь тем же котлом, в котором варил для

гостей рис. Как­-то он пригласил к себе самого Рикю, а когда знат­ный гость вдруг свалился в яму, предложил ему баню, после кото­рой чай принес особое ощущение свежести. Впоследствии выясни­лось, что все, вплоть до падения в яму, было спланировано заранее, дабы напомнить старинную традицию фуро-но тя. Думается, русские купцы горячо одобрили бы идею с баней, разумеется, за вычетом такой детали, как яма.

Для дзэнцев же, как и встарь, чай был не просто средством отдох­новения души и тела, но прежде всего одним из эффективных средств достижения сатори. Не случайно чайная тема постоянно присутствует в чаньских катехизисных изречениях гунъань(яп. коан) и диалогах вэньда (яп. мондо).

* * *

Однажды наставник Гуйшань Линъю (771–853) с учеником Яншанем (815–891) собирали чай вместе с другими монахами. «Весь день слышу лишь твой голос, – сказал Гуйшань, – покажись же, хочу видеть твой Изначальный Облик» (просьба явно невыполнимая, ибо сознательно показать Изначальный Облик, предшествующий всем противополож­ностям, невозможно). В ответ Яншань покачал чайный куст, как чело­век, который хочет обозначить место, где находится. Гуйшань сказал: «Монах, ты постиг только проявление, но не сущность». «А как бы ответил наставник?» – спросил Яншань. Гуйшань перестал срывать чайные листы и некоторое время стоял неподвижно. Яншань пере­дразнил учителя: «Наставник, ты постиг только сущность, но не про­явление». «Монах, ты получишь 20 палок», – чисто по­-чаньски похва­лил его учитель.

В другой раз Яншань пришел навестить наставника, когда тот отдыхал днем. Увидев ученика, Гуйшань отвернулся на своем ложе лицом к стене. «Что с вами, наставник?» – спросил Яншань. Тот стре­мительно поднялся и сказал: «Я только что видел сон. Отгадай, какой?» (надо заметить, что в Чань под сном понимается особое безличностное состояние сознания). Яншань немедленно удалился и, возвратившись с вазой для умывания, сказал: «Умойте лицо». В этот момент зашел

еще один монах, Сянъянь. Гуйшань сказал ему: «Он мой сон отгадал, попробуй и ты». Тот так же молча вышел и принес ему чашку свеже­заваренного чая. Гуйшань одобрительно сказал: «В мудрости ты не уступишь ученику Будды Шарипутре».

* * *

К чаньскому наставнику Чжаочжоу Цуншэню (778–897), просла­вившемуся своим диалогом о псе и природе Будды, в его обитель Гуаньинь пришел некий монах. «Бывал ли ты здесь прежде?» – спро­сил его Чжаочжоу. «Бывал», – ответил тот. «Выпей чашку чая», – ска­зал на это мудрец.

Другой посетитель на такой же вопрос дал отрицательный ответ.

«Выпей чашку чая», – сказал Чжаочжоу и ему.

Настоятель храма Гуаньинь, узнав об этом, задумался. Знакомый с условностями чаньского языка, он понимал, что под «здесь» Чжаочжоу разумел свое озаренное состояние духа, а вовсе не храм.

Но можно ли не делать разницы между двумя монахами, давших два противоположных ответа на такой вопрос? Когда он поделился с мудрецом своими сомнениями, Чжаочжоу вдруг сказал: «Послушай, настоятель!» – «Да», – отозвался тот. – «Выпей чашку чая».

* * *

Наставник Лунтань Чунсинь (782–865) в прошлом был торговцем лепешками. Почитая учение Будды, он каждый день посылал в сосед­ний храм сына с десятью лепешками для наставника Тяньхуан Даоу (748–807), а тот каждый раз одну лепешку возвращал мальчику. Когда удивленный торговец спросил чаньца, зачем он это делает, Тяньхуан ответил: «Отдавать тебе твое же – моя миссия».

После этого Лунтань стал его учеником, но долгое время не полу­чал никаких наставлений. Когда через несколько лет он пожаловался на это учителю, Тяньхуан очень удивился, сказав: «О чем ты? За это время не было дня, чтобы я не учил тебя Чань. Когда ты приносил чай, разве я не говорил "спасибо"? Разве я не ел то, что ты подавал? Разве я не склонял голову в ответ на твои приветствия? Почему же ты говоришь, что я не учил тебя?» Лунтань задумался, и тут наставник вдруг крикнул громко и сердито: «Принимай все, что видишь, прямо, без рассуждений!»

При этих словах озарение снизошло на Лунтаня.

Как здесь не вспомнить слова великого японского поэта и дзэн­ского мудреца Рёкана (1758–1831): «Есть трудности – принимай их, болен – принимай и это, пришла смерть – принимай». Однако тот, кто решит, что это манифест фатализма, ошибется.

* * *

Однажды три знаменитых чаньца, Сюэфэн (822–908), Яньтоу (828–887) и Циньшань (IХ в.), столь неразлучные, что их называ­ли общим именем Сюэяньцзинем, сидели вместе, беседуя о Дхарме. В это время наставник Циньшаня, Дуншань Лянцзе (807–869), принес им чай, но Циньшань нарочно даже не повернулся в его сторону, в надежде услышать от него поучение.

«Что с тобой?» – спросил учитель. «Я вошел в состояние медита­ции», – ответил Циньшань. «У медитации нет ворот, – сказал Дуншань, – откуда же ты вошел?» Ответ Циньшаня, к сожалению, неизвестен.

Однажды три друга путешествовали в Цзянси и зашли отдохнуть в чайный домик. Циньшань сказал: «Кто не обладает способностью перевоплощаться и странствовать в эфире, чая не получит». – «Ну, тогда мне чая не видать», – сказал Яньтоу. «Мне тоже», – добивил Сюэфэнь. Наверное, поняв, что над ним подсмеиваются (сверхспособности в Чань признавались весьма несущественным, а порой и досадным побочным следствием озарения, и друзья намекнули, что просто не желают опускаться до таких тем), Циньшань продолжал: «Оба стари­кашки не знают, как следует прилично отвечать». – «Что с тобой?» –

повторил Яньтоу слова учителя Дуншаня.

«Старая ворона в мешке, хоть и жива, а словно дохлая», – ответил Циньшань. Комментаторы полагают, что тем самым он хотел сказать, что постичь недуальность – мало, главное – воплотить это знание в дуальном мире.

* * *

Известный впоследствии наставник Чжан (IХ–Х вв.) еще в быт­ность свою сборщиком хвороста, как­то, отдыхая, пил чай. Его учитель Тоуцзы Датун (819–914), указав на чашку, сказал: «В ней все явления мира». Не успел он договорить, как Чжан опрокинул чашку и спро­сил: «Где теперь все явления мира?» В ответ на провокацию учителя, желающего испытать, как он будет воплощать в жизни знание неду­альности, Чжан решил показать, что ему наплевать на озарение. «Как жаль, целая чашка хорошего чая», – только и сказал учитель.

Схожий диалог произошел в Японии во время катехизисного диспу­та, проведенного 27 числа 1­й луны 1325 года японским императором Годайго во Дворце Чистой Прохлады. Когда один из монахов секты Тэндай продемонстрировал символическую «шкатулку Вселенной», дзэнец Дайто­кокуси (1282–1387) вдруг одним ударом своей бамбу­ковой трости разбил ее, крикнув: «Вселенная разрушена, что даль­ше?» – после чего монах в замешательстве удалился. Наверное, ему

тоже было жаль хорошей шкатулки.

* * *

Лан Шанцзо, ученик известного чаньца Чанцина (854–932) во время чаепития в храме Чжаоцин­юань опрокинул чайник. Присутствовавший при этом другой чанец, наместник провинции Цюань­чжоу, Ван­тайфу мгновенно спросил: «А что это внизу у жаров­ни?» – «Боги очага», – простодушно ответил Лан Шанцзо (ножки жаровни, видимо, были отлиты в форме божков).

«Тогда отчего же опрокинулся чайник?» – спросил Ван­тайфу. В ответ прозвучал расхожий афоризм: «Тысяча дней беспорочной службы чиновника могут быть зачеркнуты промахом одного утра». После этих слов Ван­тайфу, даже не попробовав чая, вернулся домой. Может показаться, что он воспринял ответ в личном плане, тем более что на службе у него, действительно, были неприятности и вскоре он вынужден был уйти в отставку. Но такая реакция была бы недостойна чаньца. Ведь он спросил, отчего ни боги, ни сам Будда не обеспечи­вают совершенство мира, и получил внятный, по чаньским понятиям, ответ – напоминание о том, что существует еще и карма каждого дан­ного момента с ее непостижимыми связями.

Показался ли ему такой ответ банальным, или своим уходом он хотел подчеркнуть, что все противоречия – ничто?

Когда Ван­тайфу удалился, другой участник чаепития, Минчжао сказал: «Лан Шанцзо, ты ведь учишься у Чанцина, а несешь такой вздор». – «А как бы ответил ты?» – спросил его Лан Шанцзо. «Фэйжэнь (букв. «не­человек», существо божественного или демо­нического мира в буддизме) просто воспользовался случаем (невни­мательностью Лан Шанцзо, щелью в его сознании)», – сказал Минчжао, подразумевая, что мир бесов, людей, богов и Нирвана – одно и то же.

Когда об этом случае рассказали Сюэдоу Чжунсяну (980–1052), он заметил: «Если бы я был там, то молча опрокинул бы жаровню» (чтобы вернуть все споры к изначальной точке).

* * *

В отличие от подобных философских притч, японские чайные сюжеты тяготеют, скорее, к психологическим новеллам. Дзэнцы всегда сквозь пальцы смотрели на внешние проявления ритуала, предпочи­тая хранить верность его духу «чистой экзистенции».

* * *

Внук Рикю, Сэн Сотан (1578–1658), провозгласивший Четыре при­нципа Пути Чая: Гармония, Благоговение, Чистота, Покой (ва­кэй­сэй­дзяку), как-­то упрекнул князя Нагаи Синсая за демонстративно скром­ную в аскетическом стиле вабичайную закуску кайсэки, а пришедшему вместе с ним бедняку посоветовал не разыгрывать равнодушие при виде поданных свежих карпов.

* * *

Некто Комбаяси Тикуан из Удзи, пригласивший к себе на чаепи­тие Рикю, так волновался в присутствии великого мастера, что уро­нил черпачок и веничек для взбивания чая. По возвращении ученики Рикю стали посмеиваться над неуклюжим мастером, но Рикю заметил им, что давно уже не получал такого удовольствия от чая, ибо искрен­нее желание хозяина угодить гостям так трогательно ­искренне выра­жалось в его неловкости.

Мацухира Фумаи в «Основах чая» писал, что «оплошность хозяина есть оплошность гостя и наоборот, поскольку они представляют собой как бы одно существо, играющее две разные роли». Это можно срав­нить с театральной эстетикой, полностью соединившей в себе системы Станиславского и Чехова.

По словам нынешнего 15­-го главы школы Урасэнкэ Сэна Сосицу, «чайная комната тясицу» пуста, как сцена символического театра Ноо. Свиток какэмоно в нише – как бы афиша спектакля, объявляющая его тему и жанр. Движения и слова, последовательность появления и исчезновения чайной утвари – все задано этим главным знаком, как исполнение музыкального произведения – его партитурой. Однако условность этого спектакля того же качества, что и условность нашей жизни. В этом спектакле нет зрителей – присутствующие могут быть только его участниками.

Окакура Тэнсин писал, что реальность чайной комнаты не в потолке и стенах, но в заключенном в них пустом пространстве, так же как и реальность чайника и бамбукового черпачка. Такой же всеобъемлющей пустоте (в буддизме шунья) должен уподобиться дух присутствующих.

Однажды к японскому дзэнцу Нанъину, жившему в конце ХIХ в., пришел за наставлением университетский профессор. Нанъин при­готовил чай и наполнил им чашку гостя до краев, однако продолжал лить. Не выдержав, профессор, заметил: «Чашка полна, туда более ничего не войдет». – «А вы, – сказал Нанъин, – точно так же преис­полнены своих взглядов и рассуждений. Как мне преподать вам Дзэн, если вы прежде не опустошите свою чашку?»

Для озаренного же сознания стандартная чайная комнатка в че тыре с половиной татами (около 7 квадратных метров), кроме хозяина, вмещающая лишь пять гостей, теряет пространственные границы. В священных книгах утверждается, что именно в такой комнате благочестивый купец Вималакирти на манер булгаковского Воланда принимал бодхисаттву Манчжушри и 84 тысячи учеников Будды одновременно.

Концепция абсолютной пустоты своеобразно отразилась в очень важной для японской культуры категории «ма», изображаемой иеро­глифом: солнце в просвете ворот (когда­то в Китае иероглиф этот означал преимущественно пространственную дистанцию, если же «солнце» заменить элементом «луна» – временную паузу; в Японии же эти два значения слились).

Ма – отнюдь не привычное нам линейное, содержательно-­кон­кретное понятие. Это почти физическое ощущение некоего важного, но непознаваемого пространственно­временного континуума, кото­рый можно определить только по его границам, но не по внутрен­нему содержанию. Ма есть сосуд космической пневмы ки (кит. ци), пространство «божественной», а не человеческой компетенции (ками-макасэ), санкционированная культурой область тайны в повседневной

жизни, область свободного дыхания духа. Человека, не чувствующего этой дистанции во всем, называли глупцом (ма-нукэ – букв. «лишенный "ма"»). В умении принимать это «ма», напротив, человеческая мудрость.

Так, человеческую зону актерского мастерства драматург Дзэами называл тэдатэ («способ», «прием»), а недосягаемо ­таинственную – хана («цветок»).

Принцип «заимствованного пейзажа» (сяккэй) в классическом садо­вом искусстве предполагал тщательную привязку кабинетного интерь­ера сёинк пространству сада, который в свою очередь становился лишь рамкой для попадающего в поле зрения гостей естественного ланд­шафта, неподвластного человеку. Символические же дзэнские «сухие пейзажи» (карэ-сансуй) из камней и песка привязывают естественный ландшафт ко вселенскому таким образом, чтобы макрокосм вселен­ной возвращался в микрокосм человеческой души.

Ма – особый способ психологического дистанцирования. Японцы не любят прямого взгляда в глаза. В чайном доме «Коннитиан» школы Урасэн­кэ даже комната в полтора татами спланирована таким обра­зом, что чайный мастер сидит под углом к гостю и почти никогда не встречается с ним взглядом. Но сделано это не для разъединения людей, а для их особого соединения через пространство «беседы духа» (киаи, омоияри). «Коли спешишь, – советует японская пословица, – ступай в обход!»

В сложившихся под прямым воздействием дзэнской культурывоинских искусствах заметна тенденция к бесконтактному взаимо­действию с противником, которого посредством ма превращают, по сути, в своего партнера.

Знаменитый фехтовальщик Миямото Мусаси в своем трактате об искусстве меча свидетельствовал, что за полвека никто не нанес ему поражения, а один из его последователей утверждал, что это искусст­во позволило ему ни разу не обнажить меча.

Каждое ремесло с помощью ма становилось в Японии искусством и священнодействием. Каллиграфия, например, всегда была эффек­тивным средством свободного выражения идеала. Печатный шрифт с позднего средневековья потеснил эту зону свободы, но компьютеры на новом уровне вернули свободу выбора стилей. Беда лишь в том, что современные технологии сдвигают привычные границы слиш­ком быстро и человеческое восприятие не успевает обживать их на новом месте. В результате молодежь научилась слишком легко вклю­чать в природное окружение новые элементы культуры, восприни­мая «виртуальные» суррогаты как естественную среду обитания. Это по зволяет ей быстро адаптироваться и совершать резкий рывок впе­ред, но последствия этого могут быть самыми неожиданными.

Западная культура не терпит смысловых неопределенностей в языке и прочих сферах, опасаясь эффекта испорченного телефона, японцы же без свободной зоны мачувствуют удушье. В японских строениях необычно много дверей с надписью «запасной выход». Ма – это подобный «запасной выход» культуры. В языке это нагляд­но выражается употреблением тематической частицы ва, отделяющей тему от ремы в высказывании; в интуитивном уклонении от импера­тивных утверждений и отрицаний; в неопределенности синтаксиса, особенно ощутимой в поэзии; в эстетике суггестивного символизма.

Рассмотрим пятистишие поэта IХ века Аривара­-но Нарихира, непре­взойденного мастера «невысказанных чувств» (ёдзё):

Цуки я арану

Хару я мукисино

Хару нарану

Варэ хитори ва

Мото-но ми ни ситэ

Иль в небе не такая же луна?

Или весна на ту, далекую весну

Уж не похожа?

Увы, зачем один я

Остался прежним...

Между верхним трехстишием каминоку и нижним двустиши­ем симоноку Нарихира расположил невысказанный и незаписанный роман о любви, который один только и является подлинным содержа­нием стихотворения. Нельзя сказать, чтобы европейской поэзии были незнакомы подобные приемы, но здесь это не прием, а фундаменталь­ный принцип эстетики.

Ма – один из действенных путей достижения желанного балан­са (Ва). Стиль «простоты и открытости» (ваби) мог родиться только как альтернатива к экстравагантно-­роскошным княжеским «чайным собраниям» с их духом модернистских «отклонений от нормы» (кабу-ки). Стилизованная «бедность» чайного домика в аскетическом стиле Рикю в действительности стоит весьма недешево, а за внешней асим­метрией пропорций, следующей геометрии живой природы, интуи­тивно ощущается чеканная форма канона.

* * *

Плотник, которому Рикю велел подвесить корзинку с цветами в определенном, выбранном «на глаз» месте, сделав вид, что поте­рял пометку на столбе хасира, снова стал передвигать корзинку вверх и вниз по указаниям мастера. Рикю остановился на той точке, что и прежде.

* * *

«Будь готов к непогоде», – учил Рикю, выросший в эпоху «брани княжеств». Жизнь течет своим чередом, но ничто не должно поколе­бать внутреннего равновесия истинного мастера.

Однажды, в начале ХIХ в., храм Тодзэндзи посетил грозный правитель области Сэндай и остановился отдохнуть в библиотеке. Тринадцатилетний послушник Корё почтительно подал ему чай в китайской чашке тэммоку, но то ли из­за своей оплошности, то ли из­-за неловкости гостя опрокинул чашку прямо ему на коле­ни. Взбешенный князь с криком «Ах ты, сорванец!» схватился за меч, но когда Корё, совершенно невозмутимо промолвив: «Хай!» («Слушаюсь!»), с готовностью вытянул навстречу ему шею, рука князя застыла в воздухе. Велев позвать настоятеля, князь неожи­данно сказал ему: «Не отдашь ли мальчишку мне? Хочу, чтобы он учился как следует. Проследи за этим». Получив столь высокого покровителя, Корё преуспел в науках и впоследствии стал знамени­тым наставником.

* * *

Самурай Като, вассалкнязя Хидэёси, решил убить Рикю, чтобы тот не мешал его господину в борьбе за власть в Поднебесной. Наотрез отказавшись оставить по обычаю меч под навесом у входа в чайный домик, он на коленях, наклонившись, протиснулся через символиче­ский лаз нидзи-ригути внутрь, но и не подумал смириться духом. Мгновенно разгадавший его настроение Рикю, даже не повернувшись в его сторону, «нечаянно» опрокинул котел с кипятком в очаг. Като невольно отпрянул от облака пара и пепла, а Рикю тут же с покло­ном извинения, в строгом соответствии с этикетом, забрал у него меч, дабы очистить его от грязи. Пристыженный воин понял, что подоб­ный противник ему не по зубам, и удалился.

О схожем уроке, преподанном чайным мастером земли Тоса эдос­скому ронину рассказывает в своей книге «Дзэн и японская культура» философ Судзуки Дайсэцу (1870–1966).

Угадав в приезжем штатского в военном платье (самурайское зва­ние мастер получил от своего князя совсем недавно), ронин тут же завязал с ним ссору и вызвал на поединок в надежде получить отступ­ное. Чайный мастер сказал, что спешит по неотложным делам, но на обратном пути будет к его услугам. После этого он немедленно отправился к ближайшему мастеру фехтования и просил дать един­ственный урок: как умереть с достоинством. Пораженный такой прось­бой, фехтовальщик в качестве платы за урок просил приготовить ему чай. Отрешившись от всего, чайный мастер приготовил ему послед­нюю, как он полагал, чашку чая в своей жизни.

Восхищенный фехтовальщик пристально следил за его действия­ми, а потом посоветовал ему вести себя на поединке точно так же, как он готовил чай: отрешенно ­сосредоточенно. Тогда останется толь­ко, расслабившись, поднять меч над головой и спокойно ждать удара противника с закрытыми глазами – меч сам найдет нужный момент для отражения вражеского выпада.

Когда чайный мастер при встрече с ронином выполнил все указа­ния, самурай вдруг смертельно побледнел и пал ниц с извинениями за свою неучтивость. А потом, рассказывая об этом случае знакомым в трактире, пояснил, что вместо неуклюжего горожанина вдруг увидел перед собой раскаленный шар без единой щели, куда можно вкли­ниться мечом, и понял, что жизнь его повисла на волоске.

Для чайного гостя путь к подобным вершинам духа начинается уже в тот момент, когда, войдя в калитку, он попадает в сад «росистой земли» (родзи), символизирующий дорогу духовного паломничества, ведущего к спасению из «горящего дома» бытия.

Справедливость утверждения академика Лихачева о том, что имен­но искусство сада дает максимально наглядную универсальную модель культуры данного исторического периода, становится очевидной, если сравнить предназначенные для пиров и поэтических досугов сады столичных аристократов эпохи Хэйан (VIII–ХII вв.) с философской углубленностью дзэнских садов, с их остановленным временем и сим­воликой внутреннего отшельничества. Пробыв в таком саду хоть миг, вы уже прикоснулись к «ваби» – светлому и невесомому одиночеству безличностного сознания.

Ива-дзутау

Юки-но хосомити

Ато таэтэ

Тоу хито мо наси

Мацу хито мо наси

Вокруг только скалы.

На снежной тропинке

Следов не осталось –

Никто не приходит.

Никто не встречает.

Чайное действо еще более углубляет это ощущение тождества мгновения и вечности. Тогда в душе рождается благоговейное поч­тение перед таинством бытия и поклон мастера им же созданной чашке кажется таким же естественным, как поклон чайному кусту или солнцу.

Татаэтару

Тя-но иро номи ка

Хитокути ни

Сора-но мидори мо

Уми-но мидори мо

Я восхищен

Не просто цветом чая...

В одном глотке –

Небесная лазурь

И моря бирюза.

Светло­зеленый чай особенно хорошо смотрелся в специально зака­занной мастером Рикю черной чашке раку, которую Хидэёси невзлюбил, как император Николай I черный фрак Пушкина. И по той же причине – это было знаком независимости.

Открытость всему мирозданию и безмятежное спокойствие, свобод­ное даже от желания озаренности, отсутствие мирской суеты (никто из чайных собраний Рикю не стал бы предлагать словами русской пословицы: «Отойдем да поглядим, каково-­то мы сидим!») – все это было опасным для диктатуры Хидэёси, даже если отвлечься от слож­ных политических расчетов, включавших противостояние купцов Сакаи и Фукуи, интриги Имаи Согю и Цуда Сокю и т.д.

Рикю был слишком яркой, ренессансной фигурой, чтобы самим фактом своего существования не вступить в противоречие с окружав­шим его позднесредневековым миром.

Когда у танского чаньца Дасуя спросили: «Как быть, если реша­ется вопрос жизни и смерти?», – он ответил: «Подадут чай – пей чай, подадут рис – ешь рис».

Купцу Рикю была «милостиво» пожалована самурайская при­вилегия самому совершить над собой смертную казнь, вспоров живот мечом.

Дзэнский дух прежде всего проверяется отношением к жизни и смерти.

28-­го числа 2-­го месяца 1591 года Сэн­но Рикю совершил сэппуку, за три дня до этого написав по­-китайски четверостишие:

Время жизни – 70 лет.

Резкий выдох в победном крике.

Драгоценным своим мечом

Патриархов пронзаю и будд.

Так обрел свою конечную свободу Чайный Мастер, но проложен­ный им Путь Чая безграничен.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now