Sign in to follow this  
Followers 0

Соловьев Ю. П. Иван Михайлович Лабинцов

   (0 reviews)

Saygo

Соловьев Ю. П. Иван Михайлович Лабинцов // Вопросы истории. - 2016. - № 10. - С. 20-43.

Биография русского генерала от инфантерии Ивана Михайловича Лабинцова (1802—1883), героя кавказских войн, содержит описание ряда военных операций, в которых Лабинцов участвовал (взятие турецкой крепости Карс в 1828 г., Даргинская экспедиция 1845 г. и т.п.), деталей тактики и военного быта Русской Армии на Кавказе в 1828—1845 годах.

19 июня 1828 г. войска русского Отдельного Кавказского корпуса, которыми командовал генерал от инфантерии И. Ф. Паскевич, граф Эриванский, подошли к расположенной в Закавказье турецкой крепости Карс. Шла война с Турцией, одной из целей которой было добиться независимости для порабощенной турками Греции. Основные боевые действия велись Императорской Русской армией по Дунаю и на Балканах, а войска Паскевича должны были отвлечь часть турецких сил с этого театра военных действий.

К вечеру 19 июня, после двух «усиленных обозрений», Паскевич исходной точкой, более всего подходящей для атаки предместий Карса, избрал расположенную напротив форштадта Урта-капы (или южного) высоту на левом берегу Карс-чая. 20 июня эта высота была отбита русскими. В ночь с 20 на 21 июня там выстроили батарею и начали обстрел Карса. К вечеру под Карс прибыл русский артиллерийский парк. Тогда же Паскевич приказал генерал-майору Н. В. Королькову с 39-м и 42-м егерскими и Крымским пехотным полками строить батареи № 2 и № 3 на левом берегу Карс-чая и одновременно прикрывать эти работы1.

Унтер-офицер 39-го егерского полка Е. Е. Лачинов, разжалованный декабрист, писал: «Наконец, с 22-го на 23-е июня и нам приказано взяться за дело; к рассвету на возвышениях левого берега сделаны две батареи, против западной стороны укреплений, а на правом — главная, образующая первую параллель. Дабы скрыть от осаждаемых настоящие намерения наши, с вечера еще, часть кавалерии, с 4-мя конными орудиями, пошла к укреплению Карадаг, а батальон пехоты, при двух легких орудиях, растянувшись как можно длиннее, заходил в тыл цитадели. Гарнизон, считая движения эти за приготовления к действительному приступу, почти все силы свои обратил к угрожаемым местам, производя сильный пушечный и ружейный огонь на стук барабанов, звук труб и громогласное ура, мало препятствуя в тишине производимым траншейным работам.

С восхождением солнца, действие 20-ти батарейных орудий, 6-ти легких и 4-х мортир изумили турок; цитадель, крепость и башни форштата начали отстреливаться, дым, не успевая разноситься, покрыл окрестности; беспрерывные взрывы гранат и бомб, свист ядер, показывали, что с обеих сторон не шутя намерены драться и что нелегко будет овладеть Карсом. Брустверы наших батарей загорались от вспышек пороха при своих выстрелах и разваливались от неприятельских, очень метко пускаемых. С нашей стороны понесли уже несколько человек раненых; положение турок было еще хуже»2.

Рассказ Лачинова дополняют записанные в 1831 г. воспоминания генерал-майора Н. Н. Муравьёва (будущего Карского), опытнейшего военного, побывавшего не в одном бою на Западе и на Востоке. Вот что говорил об артиллерийской перестрелке 23 июня между Карсом и осадившими его русскими Муравьёв: «Обоюдный огонь... продолжался более четырех часов сряду. Вряд ли мне случалось во всю свою службу быть когда-либо в сильнейшем огне, как в сей день, и мы бы не выдержали оного еще более двух часов: ибо бруствер и амбразуры во многих местах были почти совершенно разрушены неприятельскими ядрами, которые начинали уже подбивать нашу артиллерию и бить людей, но неожиданным образом обстоятельства переменились»3.

Всю ночь работы по строительству укреплений в центре русских позиций прикрывала 4-я (по другим данным 7-я) егерская рота 39-го егерского полка (в егерском полку были еще карабинерные роты) под командованием 26-летнего поручика Ивана Михайловича Лабинцова (Лабинцева, Лабынцева).

Дворянин Тульской губернии Лабинцов родился 15 января 1802 года. Образование получил в Дворянском полку4, откуда 15 апреля 1819 г. был выпущен офицером в 39-й егерский полк. В 1827 г. за участие в Русско-персидской войне был награжден орденом Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость». К 1828 г. он уже полковой казначей5. Лабинцова очевидно не случайно выбрали казначеем: «До крайности расчетливый, даже просто скупой, иногда до мелочности, до смешного, он был, однако, чужд корыстолюбия и также строго берег казенные деньги, как и свои собственные»6.

Итак, 23 июня 1828 г., на четвертый час артиллерийской перестрелки, около половины одиннадцатого утра, поручик Лабинцов заметил движение среди турецких солдат, защищавших укрепленную высоту над Армянским форштадтом Карса. Опасаясь, что неприятель займет удобную позицию на местном кладбище, Лабинцов со своими егерями, как рассказывает очевидец и участник событий Лачинов, «решился без приказания двинуться вперед и занять кладбище. Пули и картечь посыпались на приближающихся, но Лабинцов, видя возможность овладеть высотою и батареею, на оной устроенной, дождавшись на своем месте егерей 42-го полка, бросился на шанцы неприятельские»7.

Историю появления на том же направлении атаки егерей 42-го полка поведал генерал-майор Муравьёв. В то время, когда рота 39-го егерского полка под командой Лабинцова пошла на турок, на другом участке русских позиций — «на батареях, устроенных на левом берегу реки, несколько отдаленных от крепости» — распоряжались генерал-лейтенант князь И. М. Вадбольский и полковник (позже генерал-майор) И. Г. Бурцов, недавно назначенный Паскевичем «траншейным начальником». «Желая что-либо предпринять», названные начальники послали занять то же самое кладбище две роты 42-го егерского полка во главе с подполковником А. М. Миклашевским8.

Соединившись, егеря Миклашевского и Лабинцова ударили по турецким укреплениям-шанцам. Лачинов, который сам был в рядах роты Лабинцова, писал: «Пустивши батальный огонь, турки не успели более зарядить ружья и таким же образом, разрядивши пистолеты свои, принялись за сабли, кинжалы, а некоторые вздумали отбиваться каменьями, — без выстрела подошли наши к шанцам и закипела рукопашная схватка. Ужасны были минуты эти; две роты 42 егерского полка, поспешавшие с кладбища на подкрепление Лабинцову, видят, что новые толпы бешенных несутся на них и продолжают путь. С яростным криком напали турки — и резня распространилась: храбрость должна была уступить множеству. Сомкнувши роту свою, Лабинцов, всегда впереди, бросается в сечу и принятый с двух сторон штыками, неприятель смешался и побежал. Егеря заняли батарею, где взяли 4 знамя (по другим данным знамен было 5. — Ю. С.), 2 орудия, палатки и множество разного оружия...»9

Турецкую батарею (или укрепленный лагерь) брали 4-я рота Лабинцова из 39-го егерского и 2-я рота капитана М. А. Черноглазова из 42-го егерского полка. При этом Лабинцов был сильно контужен, а Черноглазов получил три пулевых ранения в левый бок, в шею и грудь10. Дело, как видим, складывалось непросто. В ответ на атаку Миклашевского и Лабинцова до 2 тыс. турецких пехотинцев из Армянского предместья пошли на вылазку «с холодным оружием в руках и с ужасным криком». Генерал-майор Муравьёв осыпал этих турок со своей батареи гранатами и картечью — но неприятель упорно шел вперед, опрокинул левый фланг егерей 42-го и заставил их вернуться к кладбищу. Правый фланг наших застрельщиков, на котором находился Миклашевский, был окружен на месте захваченного только что турецкого лагеря — и стойко оборонялся. Миклашевский рассказывал генерал-майору Муравьёву: «Наших было тут... не более 30 человек»11.

А вот что писал сам генерал-майор Муравьёв, на глазах которого произошло действие этой драмы: «В то же время Вадбольский отрядил 42-й егерский полк, который встретил сперва бегущих и остановил неприятеля. 42-е егеря, подходя колонною быстрым шагом, несколько растянулись и открыли огонь из колонны, стреляя вверх без всякого вреда неприятелю, как то обыкновенно делают наши войска, когда теряется в строю присутствие духа...» «Когда они уже стали подходить к тому месту, над коим Миклашевский держался, — продолжает Муравьёв, — то турки, преследовавшие бежавших, были уже на берегу скалы, к коей прижали наших. С неимоверною храбростию егеря, повернув налево, полезли на скалы, на которые очень трудно было взбираться, кроме того, что их встречал над головами разъяренный и победоносный неприятель. Но ничего их не остановило; они вступили на верхнем краю скалы в рукопашный бой с турками. Все сие дело было очень хорошо видно с моей батареи... Люди смешались толпами, как на картинах рисуют; наши кололи штыками, турки саблями рубились; сие продолжалось несколько минут; наши одолели, турки бежали опять через свою батарею в предместье, и Миклашевский был выручен»12.

Более того, на плечах противника русские ворвались на улицы Армянского предместья Карса. На захваченной Лабинцовым, Черноглазовым и Миклашевским высоте установили батарею из шести орудий, открывшую огонь по Карсу. При этом штурм турецкой крепости продолжался как бы сам собой. Все происходило стремительно и неожиданно для русских не менее, чем для турок. Лачинов вспоминал: «Все... сделалось так быстро и с таким неизъяснимым единодушием, что отчаянно защищающиеся турки, совершенно потерялись и не понимали, что вокруг их происходит, а беспрерывная пушечная пальба со всех сторон еще сильнее распространяла между ними ужас. Несколько раз опускались знамена на башнях, в знак того, что крепость покоряется, — отбой прекращал ружейный огонь, умолкали и орудия. Вдруг раздавался выстрел с крыши, или из окна, мало-помалу, снова загоралась стрельба, и снова свистели пули, лопались гранаты, и сыпалась картечь. Более десяти раз повторялось это; но вот, в нескольких местах, показались наши на стенах, на бастионах — и стих звук оружия и прекратилось кровопролитие — турки, видя невозможность устоять, решились сдаться. Испуганный паша с важнейшими чиновниками скрылся в цитадель, пославши к графу (Паскевичу-Эриванскому. — Ю. С.) с предложением условий. Вся крепость в наших руках и часть войск стояла у запертых ворот цитадели, и стены оной усеяны были гарнизоном, который с обращенными на нас ружьями, ожидал окончания переговоров. На улицах страшное смятение, вооруженных неприятелей повсюду гораздо более, нежели наших, но они испытали, что ни многолюдство, ни завалы, ни самые стены, не спасают их... Корпусный командир прибыл из лагеря на главную батарею, к нему и от него скакали офицеры с донесениями и приказаниями, важные турецкие чиновники тихо ездили на гордых жеребцах своих, сохранивших свойственную им бодрость и в те минуты, когда сердца всадников наполнялись унынием и робостью.

Пешие продирались между нами, конница, остановившаяся в разных местах, кидала свирепые взгляды, но взгляды эти никого не пугали. Быстро приготовлены средства — заставить трепетать засевших в цитадели, если бы они осмелились держаться; но они все видели, отворили ворота, и с покорностью предстал бледный паша перед графом Эриванским»13.

Начавший утром 23 июня 1828 г. атаку на Карс поручик 39-го егерского полка Иван Михайлович Лабинцов был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени 16 ноября 1828 года14. Следует сказать, что, бросившись в атаку на Карс, поручик Лабинцов рисковал по нескольким причинам. Во-первых, Паскевич не давал команды на штурм. Более того, когда главнокомандующий увидел уже шедшую за Лабинцовым атаку Миклашевского, то буквально закричал на стоявшего рядом генерал-майора Муравьёва: «Что это значит? Кто это приказал? С какого повода сие сделалось без приказания...? Как смели?»15 Во-вторых, Паскевич, считавший военные действия 1827 г. под Ошаканом, когда русский трехтысячный отряд под началом генерал-лейтенанта А. И. Красовского прорвался с большими потерями сквозь 30-тысячную персидскую армию Аббаса-мирзы на выручку осажденному персами армянскому первопрестольному монастырю Эчмиадзин, за поражение, перенес неприязнь свою к Красовскому на действовавший в отряде этого генерала 39-й егерский полк. Накануне импровизированного штурма Карса на глаза Паскевичу попался офицер, наклонивший голову при пролете неприятельского ядра. Паскевич «послал спросить, какого он полка? и когда ему донесли, что 39-го егерского, он вскричал: «Так я и знал! Этот полк бежал с Красовским!» Поручик 8-го пионерного батальона, бывший декабрист А. С. Гангеблов, наблюдавший эту сцену, возмущался: «И это тогда, как Красовский спас Эчмиадзин, пробившись сквозь неприятеля, который с лишком в десять раз был его сильнее»16.

Однако, несмотря ни на что, военная карьера Ивана Михайловича Лабинцова складывалась блестяще. К 1831 г. он уже штабс-капитан и адъютант командира 3-й (егерской) бригады 20-й пехотной дивизии генерал-майора А. П. Берхмана17. Все очередные свои чины Лабинцов получал за отличие. Как писал о нем по воспоминаниям 1845 г. граф К. К. Бенкендорф: «Солдат с ранних годов своей жизни и все время на службе на Кавказе, Лабынцев, без малейшей протекции, все свои чины и награды добыл себе исключительно только своими личными заслугами и подвигами храбрости»18.

В 1828 и 1829 гг. Лабинцов был премирован годовым жалованием. В марте 1834 г., когда 39-й егерский полк расформировали, Лабинцов, прослуживший в этом полку 15 лет, состоял старшим адъютантом штаба 20-й пехотной дивизии. И вот 14 августа 1834 г. штабс-капитана Лабинцова переводят в Лейб-гвардии Волынский полк тем же чином и с оставлением в прежней должности при 20-й дивизии. Но засидеться при штабе Лабинцов не успел — как раз в 1834 г. начался ряд «усиленных экспедиций» за реку Кубань и на черноморское побережье Кавказа. Здесь на Лабинцова обратил внимание командующий войсками Кавказской линии и начальник Кавказской области генерал-лейтенант А. А. Вельяминов. Как раз Вельяминов — в свое время ближайший сподвижник А. П. Ермолова — рассмотрел в Лабинцове выдающегося боевого офицера и стал поручать ему командование стрелковыми цепями, арьергардными частями и даже отдельными колоннами.

Одним словом, служба ладилась: в 1835 г. Лабинцов был награжден орденом Св. Анны 2-й степени, в 1835 г. — знаком отличия за 15 лет беспорочной службы, в 1837 г. — Императорской короной к ордену Св. Анны 2-й степени, 15 августа 1838 г. произведен в полковники. После этого последнего производства Лабинцова перевели в Кабардинский егерский полк с откомандированием на учебу в образцовый пехотный полк19.

Первую серьезную кампанию в составе Кабардинского полка, которым командовал еще А. Г. Пирятинский (позже генерал), полковник Лабинцов провел осенью 1838 г. вместе с отрядом генерал-майора А. П. Крюкова. Это был поход в Ичкерию с целью принудить к миру верные Шамилю аулы. Жители некоторых из них согласились с условиями мира, раскаялись в набегах и грабежах, отправили к русским заложников-аманатов. Упорствовал в нежелании мириться аул Миятлы, в который начальник экспедиции привел 18 октября 1838 г. три батальона Кабардинского и батальон Куринского полка, несколько казачьих сотен и 12 орудий.

В задачу Лабинцова, под началом которого были батальон егерей Кабардинского полка и сотня казаков, входило обогнуть аул с левой стороны, занять переправу и дорогу на Зубут, то есть место возможного отступления противника. С фронта аул был атакован полковником Пирятинским также с одним батальоном Кабардинского полка при 6 орудиях. После артподготовки Пирятинский повел своих егерей в штыковую атаку. Жители аула, приготовившиеся к перестрелке, не выдержали натиска и побежали по зубутской дороге, где их встретил Лабинцов и вытеснил в лес — на позиции батальона Куринского полка. Горцы понесли большие потери. Среди погибших оказался, например, абрек-разбойник, недавно предательским образом убивший прапорщика Апшеронского полка. В плен попали шестеро мюридов Шамиля. Всех захваченных женщин и нескольких тяжело раненых горских воинов русские отпустили. «Аул был разорен, но сады были пощажены из уважения к вековым трудам, создавшим на камнях столь ценное достояние, которое вместе с жителями, рано или поздно, должно же было остаться в нашей власти», — сообщает история Кабардинского полка. В донесении генерал-майора Крюкова были, между тем, отмечены хладнокровные и благоразумные распоряжения Лабинцова20.

22 декабря 1838 г. полковник Лабинцов был назначен командиром Кабардинского егерского полка, но принял полк только 15 марта 1839 года21. Тогда же 1-й и 2-й батальоны полка вошли в состав Чеченского отряда генерал-лейтенанта, графа П. Х. Граббе. На май 1839 г. отряду был назначен набег на Ичкерию, а позже последовал поход в аул Ахульго — тогдашнее убежище Шамиля. Участником этих походов стал будущий военный министр, граф и генерал-фельдмаршал, а в 1839 г. — гвардии генерального штаба поручик Д. А. Милютин. Он дважды описывал этот поход: в монографии 1850 г. и в мемуарах, изданных посмертно. Из обоих текстов следует, что Лабинцову в экспедициях 1839 г. доверялись самые ответственные и опасные участки: либо авангард, либо арьергард, либо фланговое прикрытие, которое вместе с Лабинцовым осуществлял еще один бывший офицер 39-го егерского полка полковник — Пулло, командир Куринского полка22. Во главе передового летучего отряда, состоявшего из двух батальонов Куринского полка, сотни казаков и двух горных орудий Лабинцов как минимум дважды в мае 1839 г. по забытым даже горцами лесным тропам выходил к убежищам Ташав-Хаджи, соратника Шамиля, контролировавшего Чечню. Оба раза Ташав-Хаджи был вынужден бежать, в первом случае в урочище Ахмет-Тала он оставил Лабинцову свое знамя23. Начальник отряда граф Граббе считал, что с Лабинцовым «все предприятия удаются». Егеря Кабардинского полка в авангарде Чеченского отряда отличились также при Саясани и Буртупае.

Бой при Аргуани, где полковник Лабинцов возглавил правую штурмовую колонну, длился непрерывно 36 час.: с 4 час. вечера 30 мая до рассвета 1 июня. В результате горцы были побеждены. Генерал Граббе в донесении о взятии Аргуани главной причиной успеха назвал необыкновенное мужество батальонов Кабардинского и Куринского полков. Особо был отмечен «храбрейший из храбрейших полковник Лабынцов, для которого нет ничего невозможного». Путь для экспедиции Граббе был теперь свободен «во все стороны», большая часть людей Шамиля рассеялась на несколько дней, сам Шамиль с вернейшими сподвижниками заперся в ауле Ахульго, где, в конце концов, был вынужден отдать в заложники русским одного из своих сыновей. За штурм Аргуани полковник Лабинцов был 25 июня 1839 г. произведен в генерал-майоры24.

29 июня 1839 г. 1-й и 2-й батальоны Кабардинского полка неудачно штурмовали Сурхаевскую башню, которую обороняла сотня мюридов во главе с Али-беком. Там Лабинцов был во второй раз контужен. Взяли башню 4 июля, а 22 августа Кабардинский полк занял Старый Ахульго, за что был награжден Георгиевскими знаменами. Лабинцова же за кампанию 1839 г. пожаловали орденом Св. Владимира 3-й степени и украшенной алмазами золотой шпагой с надписью «За храбрость».

С сентября 1840 г. 3-й и 4-й батальоны Кабардинского полка действовали против горцев наиба Шамиля Ахверды-Магомы. 18 октября эти батальоны во главе с полковым командиром Лабинцовым пришли в крепость Грозную, откуда 2 ноября были посланы для истребления мятежных чеченских аулов по направлению к селению Самашки. На этом пути Ахверды-Магома со своими людьми оказывал упорное сопротивление в каждом удобном для обороны месте. Он ожидал подмогу и до ее прибытия старался задержать колонну Лабинцова. Но Лабинцов, потеряв 18 чел. ранеными, за сутки уничтожил четыре аула с припасами и вышел к Казак-Кичу. 3 ноября он был в Галай-юрте, 4-го вышел к реке Ассе, за которой на его арьергард напали до 2 тыс. горцев во главе с самим Ахверды-Магомой. Выручил бойцов арьергарда подошедший вовремя генерал Граббе. 16 ноября Лабинцов уже с четырьмя батальонами жег мятежные аулы по обоим берегам реки Гонсауль. В тот же год он был награжден орденом Св. Станислава 1-й степени. В октябре 1841 г. Лабинцов с четырьмя батальонами своего Кабардинского полка участвовал в походе на Малую и Большую Чечню. 26 октября при движении на Шали колонна Лабинцова шла отдельно, лесами, слева от основных сил, истребляя чеченские хутора, запасы сена и кукурузы. 30 октября при движении на Бата-юрт Лабинцов шел справа от основного отряда. Здесь весь его лесной марш до реки Мичик превратился в сплошной жаркий бой25. В 1841 г. генерал был награжден орденом Св. Анны 1-й степени.

21 февраля 1842 г. Иван Михайлович стал командиром 1-й бригады 20-й пехотной дивизии, а Кабардинский полк сдал своему другу полковнику В. М. Козловскому. Передача полка происходила оригинальным способом. Лабинцов вел весьма скромный, спартанский образ жизни, презрительно относился к полковым командирам, «любившим хорошо поесть, выпить, вообще, хорошо пожить». По правилам того времени накопившуюся годовую экономию вещей и материалов уходящий командир полка продавал и либо оставлял деньги себе, либо передавал для кутежа своему преемнику. Лабинцов же свою немалую экономию подарил полковым ротам26.

27 мая 1842 г. в расположение отряда генерал-адъютанта Граббе, к разоренному аулу Хасав-юрт, генерал-майор Лабинцов привел четыре батальона Кабардинского полка и под их прикрытием — транспорт с припасами. 30 мая весь отряд Граббе двинулся из Герзель-аула вверх по реке Аксаю. Лабинцов с 1-м и 2-м батальонами Кабардинского полка составлял авангард отряда и в течение только одного дня — 1 июня — не менее 30 раз штурмовал по пути следования чеченские засеки. После взятия главного завала в урочище Кажалык, что далось большой кровью, Граббе 2 июня решил возвращаться. Теперь Лабинцов с двумя батальонами Кабардинского егерского полка, потерявшими накануне своих командиров, составил арьергард отряда и вновь боевую задачу выполнил27. В 1843 г. он был награжден Императорской короной к своему ордену Св. Анны 1-й степени28.

24 октября 1844 г. горцы в двух верстах от Кизляра угнали табун лошадей, принадлежавший Кабардинскому егерскому полку (с 11 апреля 1843 г. официально полк именовался Егерским генерал-адъютанта князя Чернышёва), причем был убит денщик генерала Лабинцова и ранен рядовой фурштата. Поднятые по тревоге казаки сумели отбить большую часть табуна. 15 ноября Лабинцов с четырьмя батальонами пехоты отправился за реку Аргунь, разорил несколько хуторов и, забрав горские запасы сена, двинулся назад. Чеченцы упорно преследовали своих обидчиков. Арьергард Лабинцова потерял двух человек убитыми, одного пропавшим без вести и 18 ранеными29.

К этому времени Иван Михайлович Лабинцов стал легендой Кавказа. Граф К. К. Бенкендорф в своих французских мемуарах писал: «Лабынцев имел на Кавказе одну из самых громких боевых репутаций. Это был типичный старый пехотный офицер и столь же типичный российский ворчун. В нем чувствовался человек, немало сгибавшийся под тяжестью ранца. Вечно не в духе, вечно занятый критикой, фрондер, какие водятся только у нас, с готовым всегда на устах ругательством, Лабынцев являлся блистательным офицером в день боя, особенно командуя арьергардом; это был поистине Ней Кавказской армии. С своими преданными кабардинцами, которыми он когда-то долго командовал, Лабынцев пройдет всюду и всегда, прорвет и опрокинет всякое сопротивление, хотя бы для того, как это было с ним в 1840-м году, и пришлось ему, несмотря на свое генеральское звание, лично стать во главе предпринимаемого им удара в штыки»30. Здесь любопытно обращение мемуариста к наполеоновской эпохе не только в сравнении Лабинцова с французским маршалом Неем, но и в использовании слова «ворчун», ведь так — de vieux grogneurs, «старые ворчуны» — называли солдат наполеоновской старой гвардии.

А вот каким предстал знаменитый Лабинцов перед 28-летним штабным фидером М. Я. Ольшевским (с 1861 г. генерал-лейтенант): «Вот этот среднего роста, крепкого сложения, с толстою шеей, с простоватым, ничего не выражающим лицом, едущий на маленькой, довольно плохой лошадке, в засаленном сюртуке, ситцевой рубашке и курящий отвратительную сигару, которая вас одуряет, — это герой Кавказа, генерал Лабынцов. Он очень скуп, а потому у него и лошадь плохая, и засаленный сюртук, и ситцевая грязная рубашка, и курит он одуряющую сигару. Генерал Лабынцов грубый брюзга, всегда угрюмый, недовольный, насупившийся, вечно ругающийся. Но если он нелюбим посторонними и подчиненными, то уважаем ими за мужественную храбрость и неустрашимость. Солдаты его боятся и недолюбливают, но охотно идут с ним в бой, потому что знают, что с ним не попадут в беду; а если и случится беда, то знают, что Иван Михайлович постоит и за себя, и за них. И действительно, много опасностей пережил генерал Лабынцов во время продолжительной своей службы на Кавказе, но, кроме контузии камнем при штурме Сурхаевой башни под Ахульго, не был ни разу ранен. Недаром солдаты считали его заговоренным от пуль и ядер»31. Похожим образом описывают Лабинцова и другие мемуаристы32. И еще одна интересная деталь — в тексте Ольшевского запечатлена, кажется, та «героическая неопрятность», которая была характерным обычаем среди егерей еще в пору наполеоновских войн, и которой, помимо скупости, можно объяснить засаленный сюртук и ситцевую рубашку Лабинцова.

То, что можно назвать нарочитой неопрятностью прежде всего при ношении униформы, было для солдат-егерей свидетельством геройства и, как принято теперь говорить, «элитного статуса» их части. Поэтому труды начальства по переодеванию таких «неопрятных» полков встречались, видимо, с небольшим энтузиазмом. Например, командир 14-го гренадерского егерского полка полковник Я. О. Отрощенко в воспоминаниях подчеркивал, что весной 1815 г. учил своих егерей, дабы «амуниция... была чиста, как и в пехотных полках»33. Полковник С. И. Маевский, назначенный в сентябре 1813 г. шефом 13-го егерского полка, рассказывал, что егерей его полка «все и всегда называли» замарашками, и что «храбрый полк как будто бы гордился именем черненького; парадными назывались только полухрабрые, а сочетанием того и другого никто еще не дорожил»34. В других армиях того времени также встречалась своеобразная традиция «героической неопрятности». Например, солдат английского 95-го стрелкового полка (аналог русских егерей), прославленного в 1980-х — 1990-х гг. романами Б. Корнуэлла о стрелке Шарпе и сериалом по этим романам, также в 1808—1814 гг. называли «трубочистами» («Sweeps»)35. Позже «героическая неопрятность» культивировалась у воинственных горцев Кавказа (воспетые Лермонтовым в «Валерике» (1840) «рукава худые» — от привычки горцев обрывать с рукавов своих черкесок ткань для пыжей36) и пластунов. Как писал в своих «Казаках» (1852—1862) Л. Н. Толстой: «На настоящем джигите все всегда широко, оборвано, небрежно; одно оружие богато. Но надето, подпоясано и пригнано это оборванное платье и оружие одним известным образом, который дается не каждому и который сразу бросается в глаза казаку или горцу»37.

Слухи о своей неуязвимости для пуль и ядер Лабинцов употреблял на пользу дела, чему был свидетелем в Даргинской экспедиции 1845 г.

25-летний князь А. М. Дондуков-Корсаков (в будущем генерал-адъютант и генерал от кавалерии): «Я очень хорошо помню, как, отступая с последнею цепью, при сильном натиске неприятеля, Лабинцев, желая ободрить пару молодых оробевших солдат, сказал им: “Становитесь за мной, вы знаете, что меня пуля не берет”, и велел одному из них лечь и отстреливаться между ног его, а другому из-под мышки. Можно себе представить, как подобные выходки нравились солдатам, которые были уверены, что Лабинцев, участвовавший в стольких сражениях и никогда не раненный, имел заговор против пуль»38. В это время, заметим, Лабинцов был уже начальником 19-й пехотной дивизии.

Не забыли на Кавказе к 1845 г. и подвиг поручика 39-го егерского полка Лабинцова при взятии Карса, о чем писал, например, граф Бенкендорф39. Более того, атака навстречу неприятельскому залпу с последующей рукопашной схваткой, примененная Лабинцовым в 1828 г. при Карсе, стала, как теперь говорят, «фирменным приемом» кавказского генерала. Князь Дондуков-Корсаков вспоминал: «Раз, помню я, при штурме Дарго, когда мы подходили к завалу, в несколько рядов амфитеатром преграждавшему нам дорогу и переполненному горцами, с приготовленными против нас ружьями, генерал Лабинцов остановил на ружейный выстрел, сколько мне помнится, 2-й батальон Кабардинского полка, шедший во главе колонны, и вызвал взвод этого батальона. Как теперь вижу молоденького офицера, им командовавшего. Генерал приказал взводу, состоящему из нескольких десятков человек, штурмовать завал. Офицер с удивлением выслушал это приказание. Лабинцов тогда сказал: “Прохвост (любимое его выражение), молокосос, у тебя молоко на губах не обсохло, ты здешней войны не знаешь. Вы броситесь в штыки штурмовать, эти дураки на вас все свои ружья разрядят, мы будем кричать ура и бросимся за вами, покуда они не успеют вновь зарядить ружья — вся потеря одного только взвода”». Как офицеры, так и вся эта колонна, состоявшая из старых кабардинцев, вполне одобрили это распоряжение. Солдаты говорили: “Старый пес знает свое дело”. Со словами “с Богом, марш” бросился взвод на завалы... Большая часть людей выбыла из строя, офицер убит, а вся колонна прошла без потери, как предполагал опытный Лабинцов»40.

Еще одним «фирменным приемом» Лабинцова стало отступление «перекатными цепями», при котором одна цепь давала залп, после чего по-егерски бегом пряталась за другую цепь и перезаряжала ружья, в то время, как передняя цепь давала свой залп. Такой прием, как говорят, был очень действенным и полезным маневром в лесных чащах. Как раз в чащобе Ичкерийского леса в 1845 г. наблюдал его в исполнении самого Лабинцова князь Дондуков-Корсаков: «Наши батареи скоро заставили замолчать неприятельские орудия, но зато верному нашему арьергарду, состоящему из славных кабардинцев, с такими начальниками, как Лабинцев и Козловский во главе, пришлось вынести на штыках весь напор горцев. Как только арьергард спустился в овраг, неприятель бросился в шашки и кинжалы, и кабардинцы, отступая шаг за шагом перекатными цепями и засадами, могли только при своей стойкости совершить это опасное движение в полном стройном порядке и относительно с умеренной потерею»41.

Из обычаев кавказской войны неукоснительно соблюдался Лабинцовым тот, согласно которому не следовало оставлять неприятелю своих раненых и убитых. Это не только требовалось для поддержания морального состояния солдат и офицеров, но и диктовалось поведением противника, поскольку горцы «имели обыкновение после ухода войск вырывать тела, забирать платье покойников и истязать трупы»42.

Все без исключения мемуаристы, рассказывавшие о Лабинцове, вспоминают злой язык кавказского генерала. Например, Г. И. Филипсон, генерал от инфантерии, писал: «Лабынцев не стеснялся выражаться обо всех с циническою грубостию, хотя не без своего рода юмора и остроумия, что делало ему много врагов»43. При этом высказывания Лабинцова оставались в памяти кавказских войск. Например, князь Дондуков-Корсаков рассказывал: «Мне памятен рапорт... Лабинцева, временно начальствовавшего в Темир-Хан-Шуре в 1846 году, к главнокомандующему князю Воронцову о двух командирах — Брестского и Белостокского полков. Он писал в официальной бумаге с обычной ему резкостью: “Полковники Владимиров и фон Лейн, опасаясь скорого производства в генерал-майоры, не отпускают ни положенного провианта ни вещевого довольствия чинам своих полков, пришедшим в положительную нищету” и т.д. в этом смысле. По производстве дознания, оба полковых командира были отрешены князем Воронцовым от командования...»44

Доставалось от Лабинцова и переведенному на Кавказ генерал-губернатору Новороссии графу (позже князю) М. С. Воронцову, обладавшему, надо сказать, смолоду немалым боевым опытом и благородным характером. Дело в том, что первым военным предприятием Воронцова на Кавказе стала неудачная для русских Даргинская экспедиция 1845 г., инициатива которой исходила из Петербурга. Идею этой экспедиции старые кавказские офицеры не одобряли, а спасением своим во время Даргинского похода войска Воронцова были обязаны, по общему мнению, именно Лабинцову.

Однажды во время Даргинской экспедиции Лабинцов сказал в сердцах о Воронцове: «Нам нужен главнокомандующий, а прислали нам генерал-губернатора»45. Разногласия Лабинцова с главнокомандующим разрешились во время той же экспедиции довольно характерным образом, о чем вспоминал князь Дондуков-Корсаков: «Старые кавказцы недоверчиво относились к Даргинской экспедиции, не понимая, что в этом деле князь Воронцов был только искупителем той пагубной системы, которою руководствовались в Петербурге и которой тот же кн. Воронцов положил конец в последующие годы. Между порицателями князя отличался между прочими Ив. Мих. Лабинцев, со свойственной его натуре резкостью и грубостью. Кн. Воронцов все это очень хорошо знал. Раз, разговаривая с Лабинцевым в Шаухал-берды перед своей палаткой, куда преимущественно направлялись неприятельские выстрелы, князь открыл табакерку, желая понюхать табаку, когда в нескольких шагах от них упала граната, грозившая разрывом своим убить или изувечить обоих разговаривавших. Первым движением князя было посмотреть в глаза Лабинцева, а сего последнего пристально впереться в глаза князя — в таком безмолвном испытании прошло несколько секунд. Гранату, между тем, не разорвало, потому что скорострельная трубка выскочила при падении. Князь, рассмеявшись, протянул Лабинцеву руку и сказал: “Теперь можно посмотреть, куда легла граната”. С тех пор не слыхал я, чтобы Лабинцев когда-либо дурно отзывался о князе Воронцове как военном»46. И даже стал приговаривать временами в адрес князя: «Однако он солдат!»47

Даргинская экспедиция получила название по главной точке своего назначения — чеченскому аулу Дарго, расположенному, как тогда говорили, «в глухих трущобах Ичкерийских лесов, у истоков Аксая». Шамиль после нескольких поражений, понесенных его горцами от русских, избрал Дарго местом своего постоянного пребывания, разместил здесь небольшой арсенал и склады различных припасов. В Петербурге тем временем был разработан план окончательного поражения Шамиля. Для этого 6 июля 1845 г., после занятия Анди (Андии или, как называли ее солдаты Кавказского корпуса, «Индии»), граф Воронцов, имевший в своем распоряжении десять с половиной батальонов пехоты, три роты стрелков, две дружины Грузинской пешей милиции (ополчения), четыре сотни казаков, девять сотен конной милиции, два легких и четырнадцать горных орудий (всего 7690 пехотинцев, 1218 кавалеристов и 342 артиллериста) выступил к Дарго.

Надо сказать, что в свите Воронцова было много золотой военной молодежи, находившейся в поисках славы и отличий: принц Александр Гессенский — брат цесаревны (с 1855 г. императрицы) Марии Александровны, флигель-адъютанты, гвардейцы, генштабисты и т.п. Как минимум двое петербургских гостей в надежде на орден Св. Георгия получили в командование по батальону: адъютант наследника цесаревича (будущего императора Александра II) князь А. И. Барятинский — батальон Кабардинского егерского полка, флигель-адъютант граф Бенкендорф — батальон Куринского егерского48.

Двигался отряд Воронцова в следующем порядке: авангард, правая и левая обходные колонны, главные силы и арьергард, которым командовал генерал-майор Лабинцов. В подчинении Лабинцова были 2-й батальон Замостского егерского и 3-й батальон Апшеронского пехотного полков, четыре орудия 3-й горной батареи49.

В ночь на 7 июля русские вышли к Дарго, преодолев труднейший путь через горный хребет, обрывистые и глубокие овраги, едва проходимые лесные тропы, под градом пуль, летевших из-за преграждавших путь частых завалов. Шамиль не стал оборонять Дарго, уничтожил в этом ауле все, что было возможно, и скрылся to своими сподвижниками в окрестном дремучем лесу. Воронцов разрушил в Дарго то, что не успел разрушить Шамиль, после чего устроил для своих войск лагерь вблизи аула. Здесь-то и началась самая трагичная часть похода. Как вспоминает граф Бенкендорф, «в день занятия Дарго силы Шамиля были слабее наших, но уже на другой день вся Чечня и весь Дагестан собрались вокруг него, и теперь многочисленный противник, словно громадный муравейник, окружал нас со всех сторон. Горцев собралось несомненно не менее 30 000 человек»50.

Шамиль тогда же, 7 июля, на господствующей высоте у аула Белгатой, на левом берегу реки Аксай, собрал несколько тысяч горцев и открыл огонь из трех своих артиллерийских орудий по правому флангу русского лагеря. Воронцов перенес лагерь на недоступное для артиллерии горцев место, а потом распорядился, чтобы Лабинцов повел колонну из пяти с половиной батальонов, в которой преобладали чины пришедшего из России 5-го корпуса на высоту, откуда Шамиль вел огонь. Недолюбливая, по обычаю Кавказского корпуса, части, прибывшие из России, Лабинцов «подошел к князю Воронцову и своим обыкновенным, т.е. грубым, тоном сказал: “Что вы, ваше сиятельство, дали мне эту кучу милиции? Позвольте мне взять батальон или два Кабардинского полка; это будет вернее”51. Упрек был несправедлив, потому что 5-й корпус уже два года как находился на Кавказе. Стоит заметить, что в 1827 г. под Ошаканом Аббас-Мирза со своими персами отважился напасть на части русской 20-й пехотной дивизии, в том числе и на 39-й егерский полк, в котором служил поручик Лабинцов, как раз потому, что дивизия недавно пришла из России (вернее, с Крымского полуострова) и, якобы, не знала особенностей кавказской войны...

Около 12 час. дня Лабинцов выстроил порученные ему войска в три линии. Первую линию составили 3-й и 4-й батальоны «кавказского» Навагинского и первый «российского» Люблинского полков при четырех горных орудиях. Во второй линии находились батальон «российского» Замостского полка и «кавказцы»: 3-й батальон Апшеронского, две роты Куринского полков, две роты стрелков и рота саперов при двух орудиях. В третью линию, которая была одновременно резервом Лабинцова, входили четыре сотни казаков и две сотни конной милиции под началом генерал-майора Безобразова.

Очевидец вспоминал, что едва лишь первая линия войск Лабинцова подошла к Аксаю, «как завязалась перестрелка, перешедшая в ожесточенный бой. Навагинцы стремительно атаковали лес, защищаемый огромной массой горцев, и последние должны были быстро его очистить. Горцы, заняв аул Белгатой, упорно в нем держались; но опять навагинцы, поддержанные люблинским батальоном, выбили их оттуда штыками». Далее началось «общее преследование бегущего неприятеля до тех пор, пока он не был отброшен в овраги и леса. Но едва наши войска начали обратно отступать эшелонами, как опять горцы собрались со всех сторон, и завязали упорный бой, особенно около аула Белгатой и его кладбища, которое несколько раз переходило из рук в руки. Навагинцы и апшеронцы лихо держались и этим облегчили отступление прочих войск. На спуске к реке Аксаю генерал Лабинцев остался с батальонами навагинским и апшеронским, и пока все войска не переправились, все упорные натиски неприятеля отбивал штыками, так как почти все патроны были уже выпущены. Только в сумерки войска возвратились в лагерь, покрыв себя славою, особенно навагинцы и апшеронцы. Из лагеря было видно стройное движение войск, особенно при отступлении, что составляло на Кавказе всегда самую трудную задачу, но генерал Лабинцев, старый боевой кавказец, был мастером своего дела. Это славное дело стоило нам убитыми: 1 штаб-офицера — подполковника Познанского, командира апшеронского батальона, храбрейшего и дельнейшего офицера армии; 1 обер-офицера, 28 нижних чинов; ранеными: штаб-офицера 1 — командира люблинского батальона подполковника Корнилова, молодого, дельного офицера, весьма много обещавшего в будущем, он был ранен смертельно; обер-офицеров 8, нижних чинов 178. Надо полагать, что 7-го июля и горцы понесли значительную потерю»52. Как видим, Лабинцов не зря выпросил у графа Воронцова «кавказские» батальоны.

Дни 8 и 9 июля прошли в незначительных перестрелках. Горцы начинали стрельбу всякий раз, как только русские фуражиры спускались на равнину, отделявшую с одной стороны наш лагерь от неприятеля. На русских надвигался голод. 10 июля Воронцов выслал 6 батальонов, часть конницы и 4 орудия навстречу большому продовольственному обозу, пришедшему из Темирхан-Шуры (Буйнакска). Посланные должны были разгрузить остановленные горскими завалами повозки, отправить их назад — и на вьючных лошадях, а также в своих заплечных мешках доставить сухари в расположение главного отряда. За два дня посланным за продовольствием войскам пришлось выдержать ряд упорных боев, которые получили у солдат название «Сухарной экспедиции». В ходе этой экспедиции у русских были убиты два генерала, 17 офицеров и 537 нижних чинов, а также оставлены в лесу три орудия. По мнению участника тех боев В. А. Геймана, дослужившегося на Кавказе до чина генерал-лейтенанта, исход «Сухарной экспедиции» был бы иным, если бы во главе ее поставили не генерала Ф. К. Клюки-фон-Клугенау, привычного к военным действиям в Дагестане, а как раз Лабинцова, который «всю свою службу был в лесных походах, требующих особого навыка»53.

13 июля в 6 час. утра отряд Воронцова оставил Дарго и начал отход по той же дороге, по которой шесть дней назад Лабинцов водил в атаку «российские» батальоны. Накануне на военном совете у Лабинцова спрашивали, по какой дороге лучше будет отходить из Дарго. «Дойдем по всякой, если только пойдем не торопясь», — отвечал Лабинцов54. В ночь перед выступлением главнокомандующий граф Воронцов приказал собрать ружья убитых и тяжелораненых и зарыть в укромном месте, палатки порвать на бинты, все лишние вещи сжечь. «Всех тешило auto-da-fe имущества приезжих, особенно петербургских военных дилетантов. Солдаты и офицеры немало смеялись, видя, как сжигалось имущество принца Гессенского, особенно же серебро и прочие затеи князя Барятинского, которыми он так щеголял до того времени», — вспоминал князь Дондуков-Корсаков55.

Однако настроение в войсках было тревожное, если не сказать обреченное. Граф Бенкендорф, который накануне выступления из Дарго был тяжко ранен, вспоминал: «Я сам сжег свои эполеты и аксельбанты с вензелями Государя, чтобы быть уверенным, что они не попадут в руки неприятеля; свою гербовую печать я передал барону Николаи, так как канцелярия и дела самого графа Воронцова, понятно, имели больше прав на сбережение и сохранение. Затем я положил в карман 4 плитки сухого бульона, а мои слуги оставили, кроме того, кастрюлю и рис; вот и все наши запасы на восемь дней марша. Мы высчитали, что нам потребуется восемь дней, чтобы пройти 40 верст. Это одно дает понятие, какую трудность представляли местность и дороги, по которым нам нужно было двигаться. Наше выступление из Дарго состоялось при мрачном молчании войск»56.

Тот самый барон Николаи, которому граф Бенкендорф перед выступлением из Дарго отдал свою гербовую печать, рассказывал потом: «Когда неприятель заметил направление, которое приняло наше движение, он стал поспешно возвращаться на прежнюю свою позицию, которую мы уже оставили за собою, и подвез несколько орудий, из которых стал нас обстреливать, но безвредно. Один только наш арьергард, состоявший из двух батальонов Кабардинского полка, под начальством генерала Лабинцова, вступал в дело с неприятелем, блистательно совершая отступление как бы на учебном поле, несмотря на упорные нападения, которым он подвергался»57. Еще один участник Даргинского похода и биограф князя Воронцова — М. П. Щербинин — вспоминал, что солдаты Лабинцова действовали тогда «словно как на шахматной доске»58.

Так или иначе, но русские выбили Шамиля с высот у аула Центери (Центорой), после чего тем же левым берегом реки Аксая стали выходить из горной области. Трехдневное движение представляло собой сплошной бой. 16 июля отряд Воронцова вышел на поляну селения Шаухал-берды, где был объявлен привал. Все оставившие воспоминания участники похода сходятся в одном — «войска покрыли себя славой, особенно кавказцы — старые полки Кабардинский, Куринский, Навагинский и Апшеронский; великолепен был и Лабынцев с своим арьергардом, выдержавший на своих плечах в течение длинных пяти дней все яростные атаки горцев...»59

Свидетелем арьергардного боя вблизи от Шаухал-берды, а также эксцентричного поведения Лабинцова и его сподвижников в первой цепи под натиском горцев стал князь Дундуков-Корсаков. Он вспоминал: «В глазах всего отряда Лабинцев совершил замечательное свое отступление; князь Воронцов и все мы восхищались его умением пользоваться местностью и замечательными его распоряжениями. При переходе через следующий овраг, когда колонна двинулась вперед, я остался с арьергардом, желая ближе видеть действия Лабинцева... В этой же цепи видел я достойного командира Кабардинского полка Вик[ентия] Михайловича] Козловского под градом пуль, с предлинною трубкою в зубах, ободрявшего цепь с свойственным ему хладнокровием. Лабинцев подошел к нему и палкой выбил у него из губ трубку при любимом своем ругательстве: “Прохвостина, здесь не место курить”. Козловский, впрочем, весьма дружный с Лабинцевым, только возразил: “Грешно, как, Иван Михайлович, последнюю, как, у меня трубку выбивать”». Полковник (позже, как и Лабинцов, дослужившийся до чина генерала от инфантерии) Козловский «два слова как-как... вставлял без разбора в каждую фразу, хотя не был заикой, отчего речь его делалась иногда очень забавной, особенно, когда ему и без того приходилось употреблять это слово, напр[имер]: “Как ваше здоровье?”»60. Козловский, к слову, был любителем погулять, а Лабинцов вел жизнь трезвую.

Надо сказать, что присказки или «поговорки», вроде той, которую употреблял полковник Козловский (ее полный вариант: «Как, как бишь»), были деталью интересного явления — жаргона русских кавказских войск. Не один Козловский имел свою «поговорку». Начальник «Сухарной экспедиции» генерал-майор Клюки-фон-Клугенау постоянно повторял слово «этих», погибший в той же экспедиции командир 2-го батальона Кабардинского егерского полка полковник Ранжевский приговаривал «тен, тен», а командир 1-го батальона того же полка финляндец подполковник Гроденфельд — «как же, как же, таком-то роду»61.

То немногое, что мы знаем о солдатском жаргоне Кавказского корпуса, замечательно характеризует культурный кругозор русского воина. Так, например, люди, в прошлом у которых были походы в Европу 1813—1815 гг., довольно быстро переиначивали трудные кавказские названия на более привычный лад. Дагестанскую область Тавлию именовали Италией, Аварию — Баварией, Андию — Индией. Были и библейские ассоциации. Например, горные дороги, которые в наше время известны как «серпантин», кавказские солдаты называли «вавилонами», потому что гора с такой дорогой напоминала им вавилонскую башню. Из более простых метафор известна такая — если у солдата, заснувшего у костра, начинала от пламени тлеть пола шинели (случай довольно частый), то это называлось «поймать лисицу»62.

Находились в жаргоне солдат кавказских войск и особенные выражения, относящиеся к наградам. Обычно высшее командование в отличившуюся в том или ином бою часть присылало определенное количество солдатских наград. Ими могли быть, например, Знаки отличия Военного Ордена — они же Георгиевские кресты, которые частенько (но совсем не обязательно) жаловались по три на роту. Определить того, кому персонально достанется Георгиевский крест, мог и командир части. Но бывало, что награда вручалась не по воле командира, а по приговору роты. То есть сами солдаты выбирали из своей среды достойного. Врученный таким образом «Георгий» назывался «голосовым крестом»63.

Арьергардный бой 16 июля 1845 г., который наблюдал раненый князь Дондуков-Корсаков, имел замечательный в своем роде финал: «Генерал-майор Лабынцов, отражая неприятеля с фронта, но в то же время заботясь об обеспечении следования раненых и вьюков, попеременно посылал влево для занятия высот подходящие роты Навагинского и Замосцского баталионов, ограждая таким образом колонну, сколько позволяла возможность. Несмотря однако на все принятые меры, горцы успели убить несколько вьючных лошадей, что принудило оставить находившиеся на них вьюки по невозможности поднять их; при этих схватках от наших пуль и штыков много гибло горцев, но за всем тем со свойственною им жадностью к добыче, они возобновляли нападения с большим ожесточением. При прохождении арриергарда, Суаиб-Мулла, старший наиб Чечни, желая нанести последний решительный удар, соединил в одну массу все толпы свои и бросил их на 3 роту егерского генерал-адъютанта князя Чернышёва (Кабардинского. — Ю. С.) полка, оставленную у мостика; но генерал-майор Лабынцов, зная горцев, предвидел это; он подкрепил егерей скрытыми резервами и так ожидал нападения. Суаиб-Мулла погиб в наших штыках и с ним пало значительное число храбрейших и влиятельных людей Чечни, с которыми он находился в голове толпы: это поражение остановило натиски неприятеля на арриергард»64.

Однако в Шаухал-берды положение русских скоро стало критическим: со всех сторон их окружали горцы, а еда и боеприпасы подходили к концу. Из отчаянного положения отряд Воронцова спас генерал-лейтенант Р. К. Фрейтаг, который быстро собрал среди ближайших к Герзель-аулу войск Чеченской линии семь с половиной батальонов пехоты, три сотни казаков и 13 орудий, с которыми двинулся к Мискиту, где 19 июля после жестокого боя соединился с отрядом Воронцова.

В бою 19 июля, еще до подхода войск Фрейтага, в арьергарде Лабинцова по нерадивости подпоручика Кудрявцева погибла 1-я карабинерная рота Кабардинского полка, которая последней оставила Шаухал-берды. Очевидец вспоминал: «1-я и 2-я карабинерные роты отступали в арьергарде так называемым перекатным отступлением, 1-я левее 2-й. Последней надо было подняться на горку, а потом на ее место перейти 1-й, потому что на пути ее отступления была тина и густой кустарник, заросший диким виноградом, сквозь который не было возможности пробраться. От генерала Лабинцева послан был с приказанием подпоручик Кудрявцев, чтобы предупредить роты о порядке отступления. В это время был ожесточенный огонь со стороны неприятеля, почему, надо полагать, Кудрявцев ограничился тем, что с горки помахал платком. По этому сигналу 1-я карабинерная рота, видя, что уже 2-я отступила, тоже начала отступать прямо, как была расположена, и лишь только вошли в чащу карабинеры, горцы гикнули и окружили роту, требуя сдачи. Командующий ротою штабс-капитан Тимахович, видя безвыходное положение, обратился к роте: “что, братцы делать?” — “Ваше благородие, ляжем все, а не дадим поживы этим оборванцам”, — был ответ солдат. И действительно, карабинеры легли почти все, но не даром: в рукопашной схватке досталось порядком горцам (их, по данным русского командования, погибло около 150 человек. — Ю. С.). Бой продолжался недолго (четверть часа. — Ю. С.), но был жестокий бой и шел насмерть. Штабс-капитан Тимахович, тяжело раненый, был взят в плен, и потом уже мы слышали от лазутчиков, что с него живого сняли кожу... Из всей роты спаслось, кажется, три человека, пробравшихся кое-как сквозь чащу; они рассказывали подробности дела». По официальным данным, рота потеряла двух офицеров и до 60 нижних чинов. Вскоре однако «генерал-майор Лабынцов, устроив резервы, отразил натиск неприятеля и таким образом охранил безопасность наших раненых и вьюков»65.

20 июля объединенные русские отряды вступили в укрепление Герзель-аул, с потерей почти 3-х тыс. чел., в том числе трех генералов66.

31 августа 1845 г. генералу от инфантерии Воронцову, пожалованному за Даргинский поход княжеским титулом, писал из Москвы прежний кавказский главнокомандующий, генерал от артиллерии Ермолов: «Какими молодцами явились у тебя генералы Фрейтаг и Лабинцов! Я знаю неустрашимость последнего...»67 За Даргинский поход три батальона Кабардинского егерского полка получили новые Георгиевские знамена68. В 1845 г. Лабинцов был награжден орденом Св. Владимира 2-й степени и пожалован чином генерал-лейтенанта со старшинством с 31 июля 1845 года. В 1847 г. генерал-лейтенант Лабинцов был награжден орденом Белого Орла — третьим по старшинству среди русских орденов.

После Даргинского похода Иван Михайлович Лабинцов продолжал командовать 19-й пехотной дивизией. На Кавказе должность начальника дивизии имела свою специфику. Лабинцов, как вспоминает генерал Г. И. Филипсон, «жил в заштатном городе Георгиевске, и при нем был только его дивизионный штат. Все войска были в полном распоряжении кордонных начальников. Лабынцев не мог ими распоряжаться, но ему предоставлено было заботиться о хозяйственном благоустройстве. Конечно, он не делал ни того, ни другого, сидел себе в Георгиевске и ругал всех прохвостами»69. Историк русских кавказских войск, полковник А. Л. Зиссерман писал, что свойственные Лабинцову «ворчливость, угрюмость и капризность были несносны для его подчиненных, особенно бывших в более близких отношениях к нему по службе». Полковые командиры вверенной Лабинцову дивизии «пуще всякой беды» боялись инспекторских смотров Ивана Михайловича70.

Летом 1848 г. генерал Лабинцов лечился на кавказских минеральных водах. Там, в Пятигорске, он, сам будучи еще холост, устроил семейную жизнь своего товарища и преемника в командовании Кабардинским полком генерал-майора Викентия Михайловича Козловского, сосватав за него «не очень молодую барышню» Анну Васильевну Соляникову, которая, хотя и была несколько глуховата, оказалась на поверку достойной во всех отношениях женщиной, прекрасной хозяйкой, доброй женой и попечительной матерью71.

Там же, на водах, решилась и дальнейшая служебная карьера Лабинцова. Однажды он был приглашен в Кисловодск на обед к главнокомандующему князю Воронцову, о сложных отношениях с которым Лабинцова уже говорилось выше. Когда в определенный час все приглашенные собрались, Лабинцова среди них не было: «Сели за стол, князь был так любезен, что сам, повернув назначенный для Лабынцова стул спиною к столу, сказал громко: “Это место достойнейшего Ивана Михайловича”. А этот, между тем, не только не пришел, но даже не прислал извиниться, потому что считал себя оскорбленным за предпочтение ему другого лица на должность начальника левого фланга Кавказской линии, и подал просьбу о переводе с Кавказа на службу в Россию...»72

В начале осени 1848 г. Лабинцов был уже в Москве, откуда 22 сентября Ермолод писал на Кавказ князю Воронцову, интересовавшемуся, видимо, судьбой строптивого подчиненного: «Видел я здесь генерала Лабинцова не более получаса, ибо на другой день уехал я в деревню; но довольно было времени заметить, что он с сожалением оставил Кавказ, где служил так счастливо, приобрел милостивое внимание Государя, пользовался твоим благорасположением. Он, конечно, понимает, что он Lamorissiere; но у нас нет баррикад, и не так легко попасть в военные министры73. Приметно грустит. Но как человек, так давно в дружбе со счастием и им балуемый, он имеет свои претензии и некоторые хорошо высказывает. Но сплетни не мое дело, и ты, конечно, не пожелаешь их знать. Он был весьма тебе преданный человек и боевой хороший инструмент»74. Обращает на себя внимание сравнение Ермоловым Лабинцова с тогдашней французской знаменитостью генералом Кристофом де Ламорисьером, выходцем из колониальных войск, сыгравшим роль и в победе, и в поражении французской революции 1848 г., после чего недолго занимавшим пост военного министра. Вероятно, Ермолов имел в виду не только сходство биографий и капризных характеров Лабинцова и Ламорисьера, но и угадывал в русском колониальном генерале политический потенциал, так и не реализовавшийся.

К 1849 г. генерал-лейтенант Лабинцов был начальником 5-й пехотной дивизии. В этом году Иван Михайлович принял участие в Венгерской кампании, выручал австрийский престол от раскола государства. 3 июня Лабинцов среди других русских генералов представлялся императору Николаю I в г. Змигроде75. 5 июня 1849 г. главные русские силы генерал-фельдмаршала графа И. Ф. Паскевича-Эриванского, князя Варшавского выступили в Венгрию четырьмя колоннами. Правую колонну, состоявшую из двух батальонов Архангелогородского пехотного полка, из Вологодского пехотного, Костромского и Галицкого егерских полков, двух рот 2-го стрелкового и двух рот 2-го саперного батальонов, трех сотен 32-го Донского казачьего полка и 5-й полевой артиллерийской бригады, возглавлял Лабинцов. Колонна Лабинцова из окрестностей местечка Грибова, через деревню Избы перешла Карпаты и 6 июня достигла деревни Тарно.

8 июля генерал-лейтенант Лабинцов сыграл решающую роль в деле у села Тура. Там кавалерийский отряд графа Толстого (один дивизион Харьковского уланского полка, Елисаветградский Великой Княгини Ольги Николаевны и Лубенский гусарские полки, две сотни 32-го Донского казачьего полка, 4-я конно-легкая и 2-я донская резервная батареи), направленный от Асода к Замбоку, встретился с венгерской кавалерийской дивизией Дежефи (17 эскадронов и 12 артиллерийских орудий). В общей сложности у противника было до 7 тыс. сабель. Венграми в том бою командовал польский генерал Юзеф Высоцкий.

Очевидец вспоминал: «Толстой уже несколько часов боролся против несоразмерной силы Высоцкого; эскадрон Харьковского уланского полка..., служивший ему авангардом, с самого утра удерживал натиск венгерцев, отступая к остальной части отряда. Гусарский В[еликой] К[нягини] Ольги полк сделал несколько блестящих атак, но численность неприятеля была в три раза более. Окруженные и теснимые со всех сторон, наши кавалеристы вступили в рукопашный сабельный бой; и гибель их была неизбежна, ежели бы в эту минуту не пришла 5-я дивизия пехоты (точнее, 7 батальонов из входивших в ее состав Архангелогородского и Вологодского пехотных полков, а также 3-я батарейная батарея. — Ю. С). Лабинцов находился невдалеке от Тура.

Узнав об опасности Толстого, он велел своей дивизии сбросить ранцы и каски и во главе ее беглым шагом явился на поле сражения. Венгры, не имея даже посредственной пехоты, боялись нашей. Появление Лабинцова обратило их в бегство; мы преследовали их десять верст до замка Сомбола (Замбок. — Ю. С), где воспользовались обедом, приготовленным для Высоцкого и его окружающих»76. Русские потеряли при Туре 8 чел. убитыми и 58 раненными и контуженными77.

21  июля Лабинцов со своей 5-й дивизией участвовал в сражении при Дебречине (Дебрецине), где русские столкнулись с 15-тыс. венгерским корпусом Шандора Надя. 5-я дивизия держалась чрезвычайно стойко. У венгров в начале этого, победного для русских, сражения был серьезный перевес в артиллерии — 36 орудий против 16-ти у наших — и хорошие артиллеристы. В какой-то момент начальник русского 2-го корпуса генерал П. Я. Куприянов был ранен осколком гранаты в правую ногу, которую пришлось ампутировать. Командование корпусом взял на себя Лабинцов. Интересно, что начальником штаба 2-го корпуса был тогда служивший в 1828 г. так же, как и Лабинцов, в 39-м егерском полку А. К. Ушаков78.

В 1849 г. генерал-лейтенант Лабинцов был награжден вторым по значимости русским орденом Св. Александра Невского, а в 1851 г. — алмазными знаками этого ордена, в 1850 г. — австрийским орденом Железной Короны 1-й степени, в 1851 г. — прусским орденом Красного Орла 1-й степени, в 1853 г. — австрийским орденом Леопольда 1-й степени79.

В 1852 г. генерал-лейтенант Лабинцов оставался начальником 5-й пехотной дивизии, в 1855—1856 гг. числился командующим одновременно 1-й и 3-й пехотными дивизиями80. С 1856 по 1862 г. он командовал уже 1-м армейским корпусом. В 1856 г. Иван Михайлович был пожалован табакеркой с императорским портретом, через два года — знаком отличия за 35 лет беспорочной службы. В 1859 г. Лабинцов был произведен в генералы от инфантерии со старшинством с 8 сентября. 26 августа 1862 г. генералу от инфантерии Лабинцову была предоставлена на 12 лет аренда с годовой прибылью в 3 тыс. руб., в 1868 г. выделены 3 тыс. десятин земли, в 1869 г. пожалована украшенная бриллиантами табакерка, в 1874 г. аренда 1862 г. продолжена на 6 лет, в 1880 г. — еще на 6 лет. С 1863 г. Лабинцов числился по армейской пехоте в запасных войсках и по 80-му пехотному Кабардинскому генерал-фельдмаршала князя Барятинского полку81.

После выхода в запас генерал от инфантерии Иван Михайлович Лабинцов поселился в Вильне, где жил «богатым человеком», «пользуясь заслуженным уважением»: к 1875 г. его избрали в почетные мировые судьи82. По обычаю кавказских генералов Лабинцов женился поздно и после перевода в Россию. От этого брака у него была дочь Екатерина, которая вышла замуж за юриста Николая Михайловича Клингенберга, в дальнейшем ковенского, вятского, владимирского и Могилевского губернатора, тайного советника и сенатора83.

Генерал от инфантерии Иван Михайлович Лабинцов скончался в возрасте 81 года в Вильне 7 сентября 1883 года84. Похоронен в Санкт-Петербургской Александро-Невской лавре на Тихвинском кладбище, возле своей супруги Екатерины Филипповны, умершей 25 августа 1870 года85.

Примечания

1. Акты, собранные Кавказскою археографическою комиссиею (АКАК). Т. VII. Тифлис. 1878, с. 750.

2. ЛАЧИНОВ Е.Е. Отрывок из «Исповеди». В кн.: Кавказский сборник. Т. I. Тифлис. 1876, с. 138.

3. МУРАВЬЁВ-КАРСКИЙ Н.Н. Первое взятие русскими войсками города Карса (июнь 1828 года). (Писано в 1831 году.) — Русский архив. 1877, т. I, № 3, с. 335.

4. «Происходит из детей боярских и записан в 6-й части родословной дворянской книги по Тульской губернии». КЛИНГЕНБЕРГ, рожденная ЛОБЫНЦЕВА Е.И. По поводу статьи «Воспоминания гр. К.К. Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 г.» — Русская старина. 1911, т. 145, № 3, с. 604; История «дворян» и «константиновцев». 1807—1907. [Б.м., б.г.] В кн.: Алфавитный список, с. 90. (Лабинцов Иван).

5. Список генералам, штаб- и обер-офицерам всей Российской Армии, с показанием чинов, фамилий и знаков отличия. СПб. 1828, с. 542—543; Там же. СПб. 1831, с. 269—270; Список генералам по старшинству. СПб. 1840, с. 380; Кавказский сборник, т. I, с. 138; ПОТТО В. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. Т. IV. Турецкая война 1828—1829 гг. СПб. 1889, с. 59.

6. ЗИССЕРМАН А. История 80-го пехотного Кабардинского генерал-фельдмаршала князя Барятинского полка. (1726—1880). Т. II. СПб. 1881, с. 241.

7. Кавказский сборник, т. I, с. 138—139.

8. Русский архив. 1877, т. I, № 3, с. 335.

9. Кавказский сборник, т. I, с. 139.

10. ПОТТО В.А. Ук. соч., т. IV, с. 60.

11. Русский архив, т. I, № 3, с. 335—336.

12. Там же, с. 336.

13. Кавказский сборник, т. I, с. 140—141.

14. Военный Орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Именные списки 1769—1920. Биобиблиографический справочник. М. 2004, с. 251.

15. Русский архив. 1877, т. I, № 3, с. 337.

16. Воспоминания Александра Семёновича Гангеблова. — Русский архив. 1886, т. II, № 6, с. 258.

17. Список генералам, штаб- и обер-офицерам всей Российской Армии..., с. 269.

18. Воспоминания графа Константина Константиновича Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 года (продолжение). — Русская старина. 1910, т. 144, № 11, с. 285.

19. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 240; ЛУГАНИН А.И. Опыт истории Лейб-Гвардии Волынского полка. Ч. II. 1850—1879. Варшава. 1889, прил. № 11, с. 16; Список генералам по старшинству. Исправлено по 1-е января. СПб. 1840, с. 380.

20. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 76-78.

21. Список генералам по старшинству. Исправлено по 1-е января, с. 380; ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 87, 240.

22. МИЛЮТИН Д.А. Год на Кавказе. 1839—1840. В кн.: Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века. СПб. 2000, с. 207—208.

23. ЕГО ЖЕ. Описание военных действий 1839 года в Северном Дагестане. СПб. 1850, с. 33—35 и др.

24. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 105—109; Кабардинский полк. В кн.: Военная энциклопедия в 18 томах, изданная И.Д. Сытиным. СПб. 1911 — 1915; Список генералам по старшинству, 1840, с. 380.

25. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 169-173, 198-199.

26. Там же, с. 241.

27. Там же, с. 219—222.

28. Список генералам по старшинству. Исправлено по 17-е марта. СПб. 1844, с. 320.

29. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 379, 467.

30. Русская старина. 1910, т. 144, № 11, с. 285.

31. ОЛЬШЕВСКИЙ М.Я. Кавказ с 1841 по 1866 год (продолжение). — Русская старина. 1893, т. 79, № 8, с. 300-301.

32. См., например: Воспоминания Григория Ивановича Филипсона (продолжение). — Русский архив. 1884, т. I, № 2, с. 372—373; БЕКЛЕМИШЕВ Н.П. Поход графа Воронцова в Дарго и «Сухарная экспедиция» в 1845 г. (Из Записок участника). В кн.: Даргинская трагедия. 1845 год. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века. СПб. 2001, с. 547.

33. Записки генерала Отрощенко (продолжение). — Русский вестник. 1877, т. 132, № 11, с. 262.

34. МАЕВСКИЙ С.И. Мой век или История генерала Маевского. 1779—1848 (продолжение). — Русская старина. 1873, т. 8, № 9, с. 265.

35. FREMONT-BARNS G. The Napoleonic Wars. The Peninsular War, 1807—1814. Oxford. 2002, p. 68.

36. Вот описание черкесского разбойника — карамзады — из романа Е. П. Лачиновой (урожденной Шелашниковой, псевдоним «Хамар-Дабанов»), жены кавказского генерала, «Проделки на Кавказе» (1844), изображающее как раз черты этой «героической неопрятности»: «Одежда карамзады состояла в простой длинной черкеске темного цвета, из-под которой на груди блестела на белом бешмете кольчуга. Руки также были защищены кольчатыми наручами, приделанными к налокотникам; из-под наручей виднелась пунцовая материя, которая предохраняла тело от трения о сталь. Восемнадцать патронных хозров, заткнутых обернутыми в тряпки пулями, вложены были по обеим сторонам груди в гаманцы черкески. Длинные рукава, оборванные к концу, служили доказательством, что разбойник, находясь в горячих боях, выпустив все хозры, вынимал запасные заряды и, не имея чем обернуть пули, рвал, как водится, концы своих рукавов. Черкеска его в некоторых местах была прострелена и не зачинена. По черкесскому обычаю, там не кладут заплат, где пролетела пуля. Удары шашки обозначались узкими сафьянными полосами, нашитыми изнанкою вверх на тех местах, где было прорублено». ХАМАР-ДАБАНОВ Е. [ЛАЧИНОВА Е.П.] Проделки на Кавказе. Роман. Став­рополь. 1986, с. 194—195.

37. ТОЛСТОЙ Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 6. М. 1936, с. 24.

38. ДОНДУКОВ-КОРСАКОВ А.М., князь. Мои воспоминания. 1845—1846 гг. В кн.: Старина и новизна. Исторический сборник. Кн. 6. СПб. 1903, с. 146—147.

39. «Будучи еще неизвестным подпоручиком и командуя слабого состава ротой 39-го егерского полка, Лабынцев при штурме Карса в 1828-м году добыл себе офицерского Георгия 4-го класса, когда атаковал по приказанию своего непосредственного начальства, если не сказать — противно приказанию Паскевича. В России нет никого, кто мог бы сравниться по отваге с армейским подпоручиком, сознающим, что за ним только и есть, что его мундир, и воображающим, что весь мир готов ему подчиниться; беззаботно и весело ставит он на одну и ту же карту и свое настоящее и будущее». Русская старина. 1910, т. 144, № 11, с. 286; ГЕЙМАН В.А. 1845 год. Воспоминания. В кн.: Кавказский сборник. Т. III. Тифлис. 1879, с. 289.

40. Старина и новизна, кн. 6, с. 59—60.

41. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 242; Старина и новизна, кн. 6, с. 133.

42. Старина и новизна, кн. 6, с. 144—145.

43. Русский архив, 1884, т. I, № 2, с. 373.

44. Старина и новизна, кн. 6, с. 53.

45. Воспоминания Григория Ивановича Филипсона (окончание). — Русский архив, т. II, № 3, с.109.

46. Старина и новизна, кн. 6, с. 154—155.

47. БЕКЛЕМИШЕВ Н.П. Ук. соч., с. 547.

48. НИКОЛАИ А.П., барон. Из воспоминаний о моей жизни. Даргинский поход 1845. — Русский архив. 1890, т. II, № 6, с. 249—250.

49. Старина и новизна, кн. 6, с. 115.

50. Воспоминания графа Константина Константиновича Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 года (продолжение). — Русская старина. 1911, т. 145, № 2, с. 275.

51. Русский архив. 1884, т. I, № 2, с. 373.

52. Кавказский сборник. Т. III. Тифлис. 1879, с. 312—314.

53. Там же, с. 370—371.

54. ДЕЛЬВИГ Н.И. Воспоминание об экспедиции в Дарго, с. 437.

55. Кавказский сборник, т. III, 1879, с. 329; Старина и новизна, кн. 6, с. 130.

56. Русская старина. 1911, т. 145, № 2, с. 282.

57. Русский архив, т. II, № 6, с. 270.

58. ЩЕРБИНИН М.П. Биография генерал-фельдмаршала князя Михаила Семёновича Воронцова. СПб. 1858, с. 242.

59. Воспоминания графа Константина Константиновича Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 года (окончание). — Русская старина. 1911, т. 145, № 3, с. 466; Старина и новизна, кн. 6, с. 133, 135, 146—147.

60. Старина и новизна, кн. 6, с. 146—147; Из воспоминаний А. А. Харитонова (продолжение). — Русская старина. 1894, т. 81, № 3, с. 84.

61. Кавказский сборник, т. III, с. 262, 291.

62. КОСТЕНЕЦКИЙ Я. Записки об Аварской экспедиции на Кавказе 1837 года. — Современник. 1850, т. XXIII. № 10, отд. II, с. 82, 89; т. XXIV, № 11, отд. II, с. 74.

63. ВЕНЮКОВ М.И. Кавказские воспоминания (1861 — 1863). — Русский архив, т. I, с. 443.

64. Обзор военных действий на Кавказе в 1845 году. Тифлис. 1846, с. 69—70.

65. Там же, с. 74; Кавказский сборник, т. III, с. 342—343.

66. Даргинская экспедиция. Военная энциклопедия...

67. Архив князя Воронцова. Кн. XXXVI. М. 1890, с. 266.

68. Кабардинский полк. Военная энциклопедия... СПб. 1911—1915; Лабинцов Иван Михайлович. Русский биографический словарь. [Электронный ресурс].

69. Русский архив. 1884, т. I, № 2. с. 372.

70. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 241.

71. Русская старина. 1894, т. 81, № 3, с. 84—85.

72. ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 242.

73. А.П. Ермолов имеет в виду французского генерала и политического деятеля Кристофа Луи Леонаде Ламорисьера (1806—1865), стрелка-зуава, с 1830 г. служившего в североафриканских колониях Франции — Марокко и Алжире (генерал-губернатором последнего Ламорисьер был с 1845 г.). В 1847 г. Ламорисьер пленил Абд-Эль-Кадера, чем завершил завоевание французами Алжира. В 1846 г. его избрали в палату депутатов. Когда 24 февраля 1848 г. во Франции началась революция, популярный Ламорисьер стал начальником национальной гвардии. На этом посту генерал отказался стрелять в народ, чем способствовал успеху восстания. Позже, однако, Ламорисьер помог Кавеньяку подавить революцию, стал военным министром, затем чрезвычайным послом в Петербурге и, наконец, вице-президентом законодательного собрания Франции. В ночь накануне государственного переворота 2 декабря 1851 г., когда к власти пришел диктатор Луи Наполеон (будущий император Франции Наполеон III), Ламорисьер был арестован и выслан за границу. В 1860 г. он возглавил армию римского папы Пия IX, но уже 18 сентября того же года был разбит пьемонтскими войсками в битве при Кастельфидардо, бежал в Анкону и был взят в плен вместе с ее гарнизоном. Последние годы жизни провел во Франции.

74. Архив князя Воронцова, кн. XXXVI, с. 380.

75. Дневник барона Л.П. Николаи, веденный им во время Венгерской кампании 1849 г. — Русская старина. 1877, т. ХД, № 9, с. 108—109.

76. СОНЦОВ Д.П. Из воспоминаний о Венгерской кампании. В кн.: Девятнадцатый век. Исторический сборник. Кн.1. М. 1872, с. 268—269.

77. Хронологический указатель военных действий Русской Армии и Флота. ТЛИ. 1826— 1854 гг. СПб. 1911, с. 129, 134; Венгерская война 1848—49 гг. В кн.: Военная энциклопедия в 18 томах, изданная И.Д. Сытиным.

78. Дневник барона Л.П. Николаи, веденный им во время Венгерской кампании 1849 г. (продолжение). — Русская старина. 1877, т. XX, № 10, с. 247—249.

79. Список генералам по старшинству. Исправлено по 1-е апреля. СПб. 1880, с. 28.

80. Список генералам по старшинству. Исправлено по 21-е декабря. СПб. 1852, с. 153; Список генералам по старшинству. Исправлено по 15-е июля. СПб. 1855, с. 108; Список генералам по старшинству. Исправлено по 17-е февраля. СПб. 1856, с. 108.

81. Там же, с. 28—29; Список генералам по старшинству. Исправлено по 1-е февраля. СПб. 1883, с. 11.

82. Русская старина. 1894, т. 81. № 3, с. 84; ЗИССЕРМАН А. Ук. соч., т. II, с. 242; Памятная книжка Виленской губернии на 1875 год. Вильна. 1875, с. 78.

83. Русская старина. 1911, т. 145, № 3, с. 604; Правительствующий Сенат. СПб. 1912. Сенаторы, присутствующие в департаментах, с. 45—46. 26-летний выпускник юридического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета Николай Михайлович Клингенберг в 1879 г. был переведен в Вильну на должность товарища губернского прокурора. Тогда, вероятно, и произошло его знакомство с Екатериной Ивановной Лабинцовой. С 1883 г. Клингенберг был виленским полицмейстером, с 1891 — ковенским, с 1896 — вятским, с 1901 — владимирским, с 1902 — могилевским губернатором. В Могилеве террористы дважды покушались на жизнь Клингенберга: в первый раз бомба, брошенная под экипаж губернатора, не взорвалась; во второй раз террористка дважды выстрелила в Клингенберга из пистолета. После тяжелого ранения Николай Михайлович был переведен в Сенат. К 1914 г. тайный советник Клингенберг был награжден орденом Белого Орла, 1-й степенью орденов Св. Станислава и Св. Анны и орденом Св. Владимира 2-й степени. Список гражданским чинам первых трех классов. Исправлен по 1-е сентября 1914 г. Пг. 1914, с. 258. В 1917 г. Николай Михайлович и Екатерина Ивановна Клингенберги проживали в Петрограде, Троицкая, 36. Их дочь, Елизавета Николаевна, — на Каменноостровском проспекте, 21. Весь Петроград на 1917 год. Адресная и справочная книга г. Петрограда, с. 317. В 1924 г. супругов Клингенбергов в городском справочнике уже не было, а единственная внучка кавказского героя — Елизавета Николаевна Клингенберг — к 1928 г. служила в Свердловске, скорее всего, не по своей воле. Обречены по рождению... По документам фондов: Политического Красного Креста. 1918—1922. Помощь политзаключенным. 1922— 1937. СПб. 2004, с. 293.

84. Всемирная иллюстрация. 1883, № 767, т. XXX, № 13, 17 сентября, с. 227.

85. Николай Михайлович, Великий Князь. Петербургский некрополь. Т. 2. СПб. 1912, с. 584.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.


  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Смертная казнь: история и современность
      By Сергий
      «Проблемы смертной казни в российском уголовном праве».

       

      Несмотря на многие общие закономерности развития, присущие уголовно-правовым системам всех стран мира, каждая страна, каждый регион имеют и свои специфические особенности. Это полностью относится к истории изучения различных видов уголовного наказания, в том числе и смертной казни в России. Смертная казнь – одно из древнейших наказаний, применявшееся еще до того, как возникло уголовное право в современном смысле этого слова.

      С древних времен юридическая мысль рассматривала смертную казнь как меру, необходимую для защиты основополагающих ценностей общества. Споры «за» и «против» смертной казни начались в конце 18 столетия и остаются нерешенными и, возможно, нерешаемыми. Хотя дебаты возникают по разным вопросам, типичные аргументы, используемые обеими сторонами, частота их использования, формы, которые они принимают, в большей степени подвержены влиянию отдельных случаев из жизни, возбуждающих общественные эмоции, которые в свою очередь формируют дискуссии.

      Решительный шаг в направлении сокращения смертной казни сделала я Конституция РФ. В соответствии с ч. 2 ст. 20 «смертная казнь впредь до ее отмены может устанавливаться федеральным законом в качестве исключительной меры наказания за особо тяжкие преступления против жизни при предоставлении обвиняемому права на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей».

      Смертная казнь как исключительная мера наказания может быть установлена только за особо тяжкие преступления, посягающие на жизнь (См. Приложение 1).В соответствии с ч. 2 ст. 59 УК РФ смертная казнь не применяется к женщинам, а также к лицам, совершившим преступление в возрасте до восемнадцати лет, и к мужчинам, достигшим к моменту вынесения судом приговора шестидесяти пяти лет. Согласно ч. 3 этой статьи смертная казнь в порядке помилования может быть заменена пожизненным лишением свободы или лишением свободы на срок в двадцать пять лет (таблица 2).

      В связи с вступлением в Совет Европы Российская Федерация взяла на себя обязательство отменить смертную казнь (Указ Президента Российской Федерации от 16 мая 1996 г. «О поэтапном сокращении применения смертной казни в связи с вхождением России в Совет Европы»), а с момента принятия ее в данное сообщество установить мораторий на исполнение смертной казни.

      Далее с момента вступления в силу Постановления Конституционного Суда РФ от 02.02.1999 N 3-П и до введения в действие соответствующего федерального закона, обеспечивающего на всей территории Российской Федерации каждому обвиняемому в преступлении, за совершение которого федеральным законом в качестве исключительной меры наказания установлена смертная казнь, право на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей, наказание в виде смертной казни назначаться не может. Однако нахождение норм об исполнении смертной казни в Уголовно-исполнительном кодексе РФ вполне правомерно, так как во время различных военных конфликтов международные нормы не исключают возможности и правомерности ее применения; на этот случай и будет предусмотрена правовая регламентация порядка ее исполнения.

      Обсуждение назначения и исполнения смертной казни актуально всегда. Эта тема была предметом дебатов в прошлом, она актуальна в настоящем времени и будет таковой в будущем. В настоящее время ее актуальность связана также и с тем, что многие государства идут на смягчение законодательства, отменяя при этом смертную казнь.

      Объектом работы являются отношения, возникающие в процессе назначения  и исполнения смертной казни. Предмет исследования – проблемы применения смертной казни в Российской Федерации.

      Цель настоящей работы – рассмотрение необходимости применения смертной казни как вида уголовного наказания в РФ; выявление и анализ проблем, возникающих в сфере применения смертной казни и формирование путей их решения.

      Задачами данной работы являются:

      - подробное рассмотрение смертной казни как вида наказания, ее возникновение и развитие;

      - обсуждение проблем применения  смертной казни как вида наказания  в РФ;

      - сопоставление доводов сторонников и противников смертной казни;

      - рассмотрение правовой природы пожизненного лишения свободы как альтернативы смертной казни.

      Автором будет предпринята попытка проанализировать правовые, исторические и социальные аспекты этого вида наказания, используя в качестве источников юридическую литературу и нормативные акты: Конституцию Российской Федерации, Уголовный кодекс Российской Федерации, научные труды и монографии специалистов П.Н.Бирюкова, А.В. Наумова, А.С.Михлина, А.Ф.Кистяковского, а также исследования общественных мнений.

      Новизна и практическая значимость исследования заключается в том, что автору на основе изученного материала и судебной практики были выработаны конкретные предложения по совершенствованию действующего  законодательства, а именно:

      1.                 отмена моратория на смертную казнь;

      2.                 введения смертной казни как наказания за терроризм, наркоторговлю и организованную преступность;

      3.                 создание специализированного суда, в компетенцию которого входило бы рассмотрение уголовных дел по преступлениям, в перечень наказаний, за которые предусмотрена смертная казнь;

      4.                 увеличение срока досудебного производства в целях исключения судебной ошибки.

       
       
       
       
       
       
      ОГЛАВЛЕНИЕ
       
       
       
       ВВЕДЕНИЕ……………………………………………………………………… .3
       
      1.СМЕРТНАЯ КАЗНЬ: ИСТОРИЯ И CОВРЕМЕННОСТЬ… ...…………..…..6
      1.1. Этапы возникновения и развития на Руси  наказания в виде смертной казни ……………………………………………………………………………….6
      1.2. Историческая социология смертной казни………………………………. 13
      1.3. Место смертной казни в системе наказаний в Уголовном кодексе Российской Федерации………………………………………………………….20
       
       
      2. СМЕРТНАЯ КАЗНЬ КАК ИСКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ МЕРА НАКАЗАНИЯ……………………………….…………………………………...29
      2.1. Пожизненное лишение свободы как альтернатива смертной казни в Российской Федерации………………………………………………………….29
      2.2. Смертная казнь и общественное мнение…………………………………..36
      2.3. Проблемы применения смертной казни как наказания  в РФ……………43
       
       
      ЗАКЛЮЧЕНИЕ……………………………………………………………….....49
       
      СПИСОК CОКРАЩЕНИЙ……………………………………………...............52
       
      БИБЛИОГРАФИЯ……………………………………………………………….53
       
      ПРИЛОЖЕНИЕ 1. Преступления, за которые предусмотрено наказание в виде смертной казни……………………………………………………………..58
       
      ПРИЛОЖЕНИЕ 2. Виды наказаний……………………………………………59
       
      ПРИЛОЖЕНИЕ 3. Приговор по делу лица, осужденного к смертной казни, отменен в связи с нарушением его права на рассмотрение дела судом присяжных………………………………………………………………………..60
       
       
      ВВЕДЕНИЕ
       
      Обсуждение назначения и исполнения смертной казни актуально всегда. Эта тема была предметом дебатов в прошлом, она актуальна в настоящем времени и будет таковой в будущем. Это обсуждение включает этические, религиозные и политические подходы, которые тесно переплетены.
      Специфическая природа смертной казни, тесно связанная с фундаментальными ценностями современного общества, недавняя тенденция повторного введения этого наказания в правовые системы многих государств, равно как различия между общественным мнением, научными взглядами, политическими и правовыми реакциями по этому вопросу – все это в некотором роде объясняет тематическую важность проблемы смертной казни[1].
      С древних времен юридическая мысль рассматривала смертную казнь как меру, необходимую для защиты основополагающих ценностей общества. По мере того, как правовые системы становились более организованными и развивались нормы права, в правовых предписаниях формулировалось достижение целей кары, а позднее целей устрашения (удержания). Эти две исходные позиции, сохранившиеся в уголовном праве наших дней, составляют вечный спор, в котором ученые, политики, философы, юристы и общественность продолжают использовать различные подходы и аргументы.
      Споры «за» и «против» смертной казни начались в конце 18 столетия и остаются нерешенными и, возможно, нерешаемыми. Хотя дебаты возникают по разным вопросам, типичные аргументы, используемые обеими сторонами, частота их использования, формы, которые они принимают, в большей степени подвержены влиянию отдельных случаев из жизни, возбуждающих общественные эмоции, которые в свою очередь формируют дискуссии.
      Единственной альтернативой смертной казни в настоящее время в России и за рубежом является пожизненное лишение свободы. Наказание не менее спорное, чем сама смертная казнь, так как эта мера неразрывно связана с введением или отменой смертной казни и действующим сейчас в России мораторием. В годы значительных и непростых реформ, обостривших социально-экономические противоречия в обществе, введение моратория на смертную казнь удачный способ примирить ее сторонников и противников. Мораторий увел их извечный спор в морально-этическую и правовую область, снизил озлобленность и агрессивность зарождающегося гражданского общества, сделал невозможным превратить столь сложный вопрос в тему для дешевого пиара и политиканства. Объектом работы являются отношения, возникающие в процессе назначения  и исполнения смертной казни. Предмет исследования – проблемы применения смертной казни в Российской Федерации.
      Цель настоящей работы – рассмотрение необходимости применения смертной казни как вида уголовного наказания в РФ; выявление и анализ проблем, возникающих в сфере применения смертной казни и формирование путей их решения.
      Задачами данной работы являются:
      - подробное рассмотрение смертной казни как вида наказания, ее возникновение и развитие;
      - обсуждение проблем применения  смертной казни как вида наказания  в РФ;
      - сопоставление доводов сторонников и противников смертной казни;
      - рассмотрение правовой природы пожизненного лишения свободы как альтернативы смертной казни.
      Смертная казнь – один из аспектов в уголовном праве, который волнует не только юристов, но и все общество; вызывает множество дискуссий, споров и дебатов. В настоящее время ее актуальность связана также и с тем, что многие государства идут на смягчение законодательства, отменяя при этом смертную казнь. Автором будет предпринята попытка проанализировать правовые, исторические и социальные аспекты этого вида наказания, используя в качестве источников юридическую литературу и нормативные акты: Конституцию Российской Федерации, Уголовный кодекс Российской Федерации, научные труды и монографии специалистов П.Н.Бирюкова, А.В. Наумова, А.С.Михлина, А.Ф.Кистяковского, а также исследования общественных мнений.
       
       
      [1] Смертная казнь: за и против / Под ред. С.Г.Келиной – М.: Юридическая литература, 1989. – С. 512.
       
       
       
       
    • Мусульманские армии Средних веков
      By hoplit
      Maged S. A. Mikhail. Notes on the "Ahl al-Dīwān": The Arab-Egyptian Army of the Seventh through the Ninth Centuries C.E. // Journal of the American Oriental Society,  Vol. 128, No. 2 (Apr. - Jun., 2008), pp. 273-284
      David Ayalon. Studies on the Structure of the Mamluk Army // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London
      David Ayalon. Aspects of the Mamlūk Phenomenon // Journal of the History and Culture of the Middle East
      Bethany J. Walker. Militarization to Nomadization: The Middle and Late Islamic Periods // Near Eastern Archaeology,  Vol. 62, No. 4 (Dec., 1999), pp. 202-232
      David Ayalon. The Mamlūks of the Seljuks: Islam's Military Might at the Crossroads //  Journal of the Royal Asiatic Society, Third Series, Vol. 6, No. 3 (Nov., 1996), pp. 305-333
      David Ayalon. The Auxiliary Forces of the Mamluk Sultanate // Journal of the History and Culture of the Middle East. Volume 65, Issue 1 (Jan 1988)
      C. E. Bosworth. The Armies of the Ṣaffārids // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London,  Vol. 31, No. 3 (1968), pp. 534-554
      C. E. Bosworth. Military Organisation under the Būyids of Persia and Iraq // Oriens,  Vol. 18/19 (1965/1966), pp. 143-167
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army //  Studia Islamica,  No. 45 (1977), pp. 67-99
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army (Conclusion) // Studia Islamica,  No. 46 (1977), pp. 147-182
      Nicolle, D. The military technology of classical Islam. PhD Doctor of Philosophy. University of Edinburgh. 1982
      Nicolle D. Fighting for the Faith: the many fronts of Crusade and Jihad, 1000-1500 AD. 2007
      Nicolle David. Cresting on Arrows from the Citadel of Damascus // Bulletin d’études orientales, 2017/1 (n° 65), p. 247-286.
      David Nicolle. The Zangid bridge of Ǧazīrat ibn ʿUmar (ʿAyn Dīwār/Cizre): a New Look at the carved panel of an armoured horseman // Bulletin d’études orientales, LXII. 2014
      David Nicolle. The Iconography of a Military Elite: Military Figures on an Early Thirteenth-Century Candlestick. В трех частях. 2014-19
      Patricia Crone. The ‘Abbāsid Abnā’ and Sāsānid Cavalrymen // Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain & Ireland, 8 (1998)
      D.G. Tor. The Mamluks in the military of the pre-Seljuq Persianate dynasties // Iran,  Vol. 46 (2008), pp. 213-225 (!)
      J. W. Jandora. Developments in Islamic Warfare: The Early Conquests // Studia Islamica,  No. 64 (1986), pp. 101-113
      John W. Jandora. The Battle of the Yarmuk: A Reconstruction // Journal of Asian History, 19 (1): 8–21. 1985
      Khalil ʿAthamina. Non-Arab Regiments and Private Militias during the Umayyād Period // Arabica, T. 45, Fasc. 3 (1998), pp. 347-378
      B.J. Beshir. Fatimid Military Organization // Der Islam. Volume 55, Issue 1, Pages 37–56
      Andrew C. S. Peacock. Nomadic Society and the Seljūq Campaigns in Caucasia // Iran & the Caucasus,  Vol. 9, No. 2 (2005), pp. 205-230
      Jere L. Bacharach. African Military Slaves in the Medieval Middle East: The Cases of Iraq (869-955) and Egypt (868-1171) //  International Journal of Middle East Studies,  Vol. 13, No. 4 (Nov., 1981), pp. 471-495
      Deborah Tor. Privatized Jihad and public order in the pre-Seljuq period: The role of the Mutatawwi‘a // Iranian Studies, 38:4, 555-573
      Гуринов Е.А. , Нечитайлов М.В. Фатимидская армия в крестовых походах 1096 - 1171 гг. // "Воин" (Новый) №10. 2010. Сс. 9-19
      Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Армии мусульман // Крылов С.В., Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Saarbrücken: LAMBERT Academic Publishing, 2015.
      Нечитайлов М.В., Гуринов Е.А. Армия Саладина (1171-1193 гг.) (1) // Воин № 15. 2011. Сс. 13-25. И часть два.
      Нечитайлов М.В., Шестаков Е.В. Андалусские армии: от Амиридов до Альморавидов (1009-1090 гг.) (1) // Воин №12. 2010. 
      Kennedy, H.N. The Military Revolution and the Early Islamic State // Noble ideals and bloody realities. Warfare in the middle ages. P. 197-208. 2006.
      Kennedy, H.N. Military pay and the economy of the early Islamic state // Historical research LXXV (2002), pp. 155–69.
      Kennedy, H.N. The Financing of the Military in the Early Islamic State // The Byzantine and Early Islamic Near East. Vol. III, ed. A. Cameron (Princeton, Darwin 1995), pp. 361–78.
      H.A.R. Gibb. The Armies of Saladin // Studies on the Civilization of Islam. 1962
      David Neustadt. The Plague and Its Effects upon the Mamlûk Army // The Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain and Ireland. No. 1 (Apr., 1946), pp. 67-73
      Ulrich Haarmann. The Sons of Mamluks as Fief-holders in Late Medieval Egypt // Land tenure and social transformation in the Middle East. 1984
      H. Rabie. The Size and Value of the Iqta in Egypt 564-741 A.H./l 169-1341 A.D. // Studies in the Economic History of the Middle East: from the Rise of Islam to the Present Day. 1970
      Yaacov Lev. Infantry in Muslim armies during the Crusades // Logistics of warfare in the Age of the Crusades. 2002. Pp. 185-208
      Yaacov Lev. Army, Regime, and Society in Fatimid Egypt, 358-487/968-1094 // International Journal of Middle East Studies. Vol. 19, No. 3 (Aug., 1987), pp. 337-365
      E. Landau-Tasseron. Features of the Pre-Conquest Muslim Army in the Time of Mu ̨ammad // The Byzantine and Early Islamic near East. Vol. III: States, Resources and Armies. 1995. Pp. 299-336
      Shihad al-Sarraf. Mamluk Furusiyah Literature and its Antecedents // Mamluk Studies Review. vol. 8/4 (2004): 141–200.
      Rabei G. Khamisy Baybarsʼ Strategy of War against the Franks // Journal of Medieval Military History. Volume XVI. 2018
      Manzano Moreno. El asentamiento y la organización de los yund-s sirios en al-Andalus // Al-Qantara: Revista de estudios arabes, vol. XIV, fasc. 2 (1993), p. 327-359
      Amitai, Reuven. Foot Soldiers, Militiamen and Volunteers in the Early Mamluk Army // Texts, Documents and Artifacts: Islamic Studies in Honour of D.S. Richards. Leiden: Brill, 2003
       
      Kennedy, Hugh. The Armies of the Caliphs : Military and Society in the Early Islamic State Warfare and History. 2001
      Blankinship, Khalid Yahya. The End of the Jihâd State : The Reign of Hisham Ibn Àbd Al-Malik and the Collapse of the Umayyads. 1994.
      Patricia Crone. Slaves on Horses. The Evolution of the Islamic Polity. 1980
      Hamblin W. J. The Fatimid Army During the Early Crusades. 1985
      Daniel Pipes. Slave Soldiers and Islam: The Genesis of a Military System. 1981
       
      P.S. Большую часть работ Николя в список вносить не стал - его и так все знают. Пишет хорошо, читать все. Часто пространные главы про армиям мусульманского Леванта есть в литературе по Крестовым походам. Хоть в R.C. Smail. Crusading Warfare 1097-1193, хоть в Steven Tibble. The Crusader Armies: 1099-1187 (!)...
    • Чеченская война
      By Сергий
      Это не домыслы досужих журналюг. Это карты боевых действий и учебные материалы военных, опубликованные в свободном доступе.
    • "Примитивная война".
      By hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Prehistoric Warfare and Violence. Quantitative and Qualitative Approaches. 2018
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis. 2016
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence // Nature 538, 233–237
      - Sticks, Stones, and Broken Bones: Neolithic Violence in a European Perspective. 2012
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
      - Louise E. Sweet. Camel Raiding of North Arabian Bedouin: A Mechanism of Ecological Adaptation //  American Aiztlzropologist 67, 1965.
      - Peters E.L. Some Structural Aspects of the Feud among the Camel-Herding Bedouin of Cyrenaica // Africa: Journal of the International African Institute,  Vol. 37, No. 3 (Jul., 1967), pp. 261-282
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О.А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К.Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Нефедкин А. Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia s the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. The Other Side of the Frontier. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
      - P. D'Arcy. Maori and Muskets from a Pan-Polynesian Perspective // The New Zealand journal of history 34(1):117-132. April 2000. 
      - Andrew P. Vayda. Maoris and Muskets in New Zealand: Disruption of a War System // Political Science Quarterly. Vol. 85, No. 4 (Dec., 1970), pp. 560-584
      - D. U. Urlich. The Introduction and Diffusion of Firearms in New Zealand 1800–1840 // The Journal of the Polynesian Society. Vol. 79, No. 4 (DECEMBER 1970), pp. 399-41
      -  Barry Craig. Material culture of the upper Sepik‪ // Journal de la Société des Océanistes 2018/1 (n° 146), pages 189 à 201
      -  Paul B. Rosco. Warfare, Terrain, and Political Expansion // Human Ecology. Vol. 20, No. 1 (Mar., 1992), pp. 1-20
      - Anne-Marie Pétrequin and Pierre Pétrequin. Flèches de chasse, flèches de guerre: Le cas des Danis d'Irian Jaya (Indonésie) // Anne-Marie Pétrequin and Pierre Pétrequin. Bulletin de la Société préhistorique française. T. 87, No. 10/12, Spécial bilan de l'année de l'archéologie (1990), pp. 484-511
      - Warfare // Douglas L. Oliver. Ancient Tahitian Society. 1974
      - Bard Rydland Aaberge. Aboriginal Rainforest Shields of North Queensland [unpublished manuscript]. 2009
      - Leonard Y. Andaya. Nature of War and Peace among the Bugis–Makassar People // South East Asia Research. Volume 12, 2004 - Issue 1
      - Forts and Fortification in Wallacea: Archaeological and Ethnohistoric Investigations. Terra Australis. 2020
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
      - Myron J. Echenberg. Late nineteenth-century military technology in Upper Volta // The Journal of African History, 12, pp 241-254. 1971.
      - E. E. Evans-Pritchard. Zande Warfare // Anthropos, Bd. 52, H. 1./2. (1957), pp. 239-262
      - Julian Cobbing. The Evolution of Ndebele Amabutho // The Journal of African History. Vol. 15, No. 4 (1974), pp. 607-631
       
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
      - McClelland A.V. The Evolution of Tlingit Daggers // Sharing Our Knowledge. The Tlingit and Their Coastal Neighbors. 2015
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America // Journal of Archaeological Research, Vol. 7, No. 2 (June 1999), pp. 105-151
      - George R. Milner, Eve Anderson and Virginia G. Smith. Warfare in Late Prehistoric West-Central Illinois // American Antiquity. Vol. 56, No. 4 (Oct., 1991), pp. 581-603
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - Jennifer Birch. Coalescence and Conflict in Iroquoian Ontario // Archaeological Review from Cambridge - 25.1 - 2010
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
      - Keith F. Otterbein. A History of Research on Warfare in Anthropology // American Anthropologist. Vol. 101, No. 4 (Dec., 1999), pp. 794-805
      - Lee, Wayne. Fortify, Fight, or Flee: Tuscarora and Cherokee Defensive Warfare and Military Culture Adaptation // The Journal of Military History, Volume 68, Number 3, July 2004, pp. 713-770
      - Wayne E. Lee. Peace Chiefs and Blood Revenge: Patterns of Restraint in Native American Warfare, 1500-1800 // The Journal of Military History. Vol. 71, No. 3 (Jul., 2007), pp. 701-741
       
      - Weapons, Weaponry and Man: In Memoriam Vytautas Kazakevičius (Archaeologia Baltica, Vol. 8). 2007
      - The Horse and Man in European Antiquity: Worldview, Burial Rites, and Military and Everyday Life (Archaeologia Baltica, Vol. 11). 2009
      - The Taking and Displaying of Human Body Parts as Trophies by Amerindians. 2007
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research. Reporting on Environmental Degradation and Warfare. 2012
      - Empires and Indigenes: Intercultural Alliance, Imperial Expansion, and Warfare in the Early Modern World. 2011
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I.J.N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war: violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.
      - Warfare in Bronze Age Society. 2018
      - Ian Armit. Headhunting and the Body in Iron Age Europe. 2012

    • Соколов А.А. Места заключения в саратовском Поволжье в годы гражданской войны // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. науч. трудов. Вып. 9. — Саратов: Изд-во ВИ ВВ МВД РФ, 2012. С. 197-208.
      By Военкомуезд
      А.А. Соколов
      МЕСТА ЗАКЛЮЧЕНИЯ В САРАТОВСКОМ ПОВОЛЖЬЕ В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

      1. Места заключения Саратовской губернии к началу 1917 г. Территориальная система мест заключения дореволюционной Саратовской губернии оформилась в основном во второй половине XIX века. Структура ее была типична, и в этом плане Саратовская губерния мало отличалась от других. В губернском центре имелись крупная губернская тюрьма и исправительно-арестантское отделение, в уездных городах располагались девять небольших уездных тюрем (таблица 1). В них содержались и подследственные, и «срочные» (то есть осужденные) арестанты, причем политзаключенных рекомендовалось размещать преимущественно в Саратовской губернской тюрьме. В исправительно-арестантское отделение попадали осужденные за малозначительные преступления в возрасте до сорока лет, годные к физической работе [1]. Тюрьмы подчинялись Главному тюремному управлению при министерстве юстиции, на местном уровне – губернскому тюремному инспектору.

      Таблица 1
      Структура и наполнение мест заключения Саратовской губернии на 1.01.1902 [2]



      В первые годы ХХ в., когда после проигранной Россией русско-японской войны остров Сахалин больше не мог использоваться как каторга, в Саратове была организована так называемая временно-каторжная тюрьма для размещения в ней осужденных к каторжным работам. Подобные тюрьмы появились и в других, но далеко не во всех губернских городах европейской России. Здания губернской тюрьмы (построено в 1907 г.), исправительно-арестантского отделения (построено в 1832 г.) и временно-каторжной тюрьмы (построено, по некоторым данным, в конце XIX в.) сохранились до настоящего времени и сейчас используются как режимные и административный корпуса следственного изолятора № 1 и Главного управления Федеральной службы исполнения наказаний России по Саратовской области. Это же относится и к старым зданиям /197/

      1. Энциклопедия Саратовского края в очерках, фактах, событиях, лицах. Саратов, 2002. С. 332.
      2. Государственный архив Саратовской области (ГАСО). Ф. 655. Оп. 1. Д. 396. Л. 34.

      ныне действующих тюрьмы в Балашове (корпус постройки 1912 г.) и следственного изолятора № 2 в Вольске (корпус постройки 1850-х г.г.).

      2. Тюрьмы Саратовской губернии в период 1917–1921 гг. [1] Судя по документам, наиболее сложным для тюремного ведомства стал 1917 год, когда Советская власть в губернии лишь начинала крепнуть. Подробного отчета за этот год о происшествиях в саратовских местах заключения не найдено, но, судя по косвенным упоминаниям в других документах, многие тюрьмы претерпели погромы. Так, в пожаре при разгроме Царицынской тюрьмы сгорела вся документация. В остальных тюрьмах надзиратели и администрация были деморализованы и боялись предъявлять арестантам какие-либо требования в части соблюдения режима содержания. Максимум, на что хватало власти, это – не допустить их побега из стен тюрьмы. Заключенные свободно перемещались из камеры в камеру, общались друг с другом и с «волей», митинговали, имели
      при себе холодное (ножи, бритвы), иногда и огнестрельное оружие. В циркуляре саратовского губернского тюремного инспектора, датированном апрелем 1917 г., констатируется, что «по случаю амнистии во всех тюрьмах осталось самое незначительное число арестантов, даже в каторжной тюрьме всего несколько десятков человек».

      В апреле же в России был разрешен призыв в действующую армию добровольцев из числа «срочных» и следственных арестантов некоторых категорий (на условиях условного освобождения). Видимо, у саратовских заключенных это не вызвало особенного всплеска патриотизма. Имеется единственное документальное упоминание, что 14 апреля 1917 г. в армию зачислены восемь арестантов Петровской уездной тюрьмы. Саратовским губернским тюремным инспектором в этот период оставался принявший пост в 1908 г. статский советник Н.П. Сартори, помощником его – Хвалько.

      Новая, Советская, власть практически с первых дней активно взялась за укрепление пенитенциарной системы, а места заключения вновь наполнились и даже переполнились, что потребовало увеличения штатов персонала по сравнению с дореволюционными (таблица 2). Принимались энергичные меры по укреплению режима содержания заключенных и внутреннего порядка в тюрьмах. Согласно сохранившемуся подробному отчету о происшествиях в саратовских местах заключения, таковых и в 1918 г. насчитывалось предостаточно, но это в основном были побеги, а не организованные погромы пенитенциарных учреждений или «беспредел» заключенных в их стенах.

      Таблица 2
      Фактический состав надзирателей некоторых тюрем Саратовской губернии по состоянию на 30.05.1918 г.



      1. Параграф написан по материалам архива ГУВД по Саратовской области. /198/

      В 1918 г. заключенными саратовских тюрем совершено 25 побегов и покушений на побеги, из них 6 – групповых и (или) с нападением на охрану. Здесь должен быть упомянут вооруженный побег из губернской тюрьмы семи особо опасных преступников, произошедший 6 июня 1918 г. (начальник тюрьмы в апреле – июне 1918 г. – Н.А. Корбутовский). В саду напротив трамвайного парка на улице Астраханской беглецов окружили бросившиеся вдогонку надзиратели и красноармейцы. После обстрела сада из пулемета беглецы сдались. При побеге были убит один надзиратель, ранены два надзирателя и один красноармеец военного караула тюрьмы. В связи с побегом были в административном порядке расстреляны 52 заключенных губернской тюрьмы, включая четверых, убитых непосредственно при пресечении побега.

      Имели место 4 самоубийства заключенных. В числе самоубийц – повесившийся на полотенце 3 апреля 1918 г. в одиночной камере губернской тюрьмы Константин Прокофьевич Полежаев, мещанин г. Боровска. Полежаев обвинялся в краже драгоценностей из Патриаршей ризницы московского Кремля на 30 млн руб. (в советское время об этом громком деле были написана книга и снят фильм).

      Имеется единственное упоминание о вооруженном нападении на тюрьму. 20 июня 1918 г. вооруженной бандой обезоружена охрана Кузнецкой тюрьмы, открыты камеры, освобождены 27 заключенных. Беспорядков заключенных внутри тюрем не было. Упоминается лишь, что 24 мая 1918 г. в губернской тюрьме часовой военного караула от 5-го Советского латышского полка Ян Юров Звайгзнит стрелял в двух административно арестованных Чернышева и Поляницына, смотревших в камерное окно 2-го тюремного корпуса (подходить к окнам и смотреть в них запрещалось).

      В числе происшествий упоминаются расстрелы в тюрьмах18 человек по постановлениям ВЧК и приговорам ревтрибунала. Очевидно, этот перечень неполон. Так, например, 8 сентября 1918 г. в Балашовской тюрьме по постановлениям Балашовского отдела ВЧК были расстреляны «два грабителя-бандита Саран и Панченко, и за агитацию черносотенцы-монархисты вице-губернатор Сумароков и жандармский полковник Орчинский». А 12 августа 1918 г. конвоиры «боевой дружины коммунаров», получив в губернской тюрьме по предписаниям ЧК для допроса четверых арестантов, во дворе тюрьмы их расстреляли, трупы увезли в автомобиле. В общем, можно полагать, что в 1918 г., несмотря на обилие происшествий, ситуация в саратовских тюрьмах была уже контролируемой и достаточно стабильной по сравнению с годом 1917-м.

      Характерно, что кадровая политика Советской власти в отношении тюремных служащих разительно отличалась от таковой в отношении служащих иных правоохранительных и силовых ведомств. Общеизвестно, что служба безопасности Советской России – ВЧК – формировалась «на пустом месте», ее предшественники – жандармерия и охранка – были распущены, их сотрудники подвергались репрессиям. Примерно то же происходило и в рабоче-крестьянской милиции – использование старых полицейских «кадров» (в основном сотрудников сыска и криминалистов) допускалось, но было минимизировано. Тюремная же система никаких существенных и резких изменений не претерпела, особенно на местном уровне.

      Постепенно было заменено руководство. В первые месяцы 1918 г. также продолжала свою работу губернская тюремная инспекция. Обязанности инспектора исполнял штатный помощник инспектора Хвалько. В октябре 1918 г. Хвалько уже числится помощником заведующего карательным отделом Саратовского губернского комиссариата юстиции В. Сергеева. К весне 1918 г. были заменены начальники тюрем и их помощники – но отнюдь не репрессированы, три месяца после снятия с должностей они еще числились «за штатом» и получали денежное содержание, положенное по прежней должности. Руководящими /199/ документами из центра требовалось числить за штатом и платить содержание не три, а шесть месяцев, но в губернской казне на это не хватило денег.

      Рядовые же надзиратели продолжали свою службу в полном составе. К весне 1918 г. относится переписка губернского комиссара юстиции с Главным управлением мест заключения НКЮ РСФСР о выдаче единовременного денежного вознаграждения надзирателям, выслужившим по 25 лет. Например, 30 марта 1918 г. в ГУМЗ направлен послужной список младшего надзирателя Царицынской тюрьмы Степана Архиповича Постникова, в 1906 г. награжденного серебряной медалью «За усердие» для ношения на Анненской ленте, который к 16 сентября 1917 г. выслужил 25 лет. Раньше о подобном доносилось в Главное управление, нужно ли и далее придерживаться сего правила? – спрашивает комиссар. Продолжая традицию царских времен, новая революционная власть аккуратно выплачивала таковое вознаграждение старым служакам, начинавшим свою деятельность еще в 1890-е гг. и охранявшим в тюрьмах, помимо прочих, большевиков и иных революционеров. Так, 31 марта 1918 г. распоряжением ГУМЗ были назначены денежные выплаты отслужившим по 25 лет саратовским надзирателям Щеглову и Спиридонову. 13 мая 1918 г. в ГУМЗ направлены документы выслужившего 25 лет старшего надзирателя Саратовской губернской тюрьмы Петра Чернышева (с оговоркой, что своевременно не было доложено по недоразумению).

      Новая власть активно взялась и за наведение упавшей в 1917 г. служебной дисциплины, надзиратели обязывались добросовестно исполнять свои обязанности под угрозой уголовного наказания. В циркуляре № 118 от 11 октября 1918 г. заведующего карательным отделом Саратовского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов В. Сергеева констатировалось, что «…надзирательский состав в местах заключения часто меняется… также замечено, что среди служащих мест заключения попадаются лица с уголовным прошлым…». В связи с этим все служащие обязывались иметь при себе во время несения службы номерное удостоверение с фотокарточкой. Ношение форменной одежды не регламентировалось, но на левой руке персонал должен был иметь белую повязку с печатью места заключения и вышитыми заглавными буквами наименования места заключения и номером удостоверения. В зависимости от должности, на свою повязку ее обладатель должен был нашить одну или несколько цветных полос. Медперсонал обязан был носить белую повязку с нашитыми красной тесьмой знаками Женевской конвенции.

      Имеются упоминания о службе в Саратовской тюрьме надзирателей-ветеранов, начинавших еще при царском режиме. Они датированы серединой 1920-х и даже 1930-ми годами [1].

      Основные тенденции в преобразовании мест заключения губернии были заданы, а скорее просто констатированы, в циркуляре № 77 от 31 июля 1918 г. Саратовского губернского комиссара юстиции. А именно: закрытие мелких уездных тюрем, дорого стоящих, но совершенно непригодных для содержания заключенных; сокращение штатов надзора в целях экономии и, с другой стороны, освобождения средств для усиления педагогического и технического персонала. В циркуляре отмечалось, что в центре уже начаты опыты по созданию мест по созданию новых типов мест заключения. Циркуляр заведующего карательным отделом Саратовского губернского комиссариата юстиции № 106 от 23 сентября 1918 г. определял, в соответствии с циркуляром наркомата юстиции № 32 от 7 августа 1918 г., очередные задачи реорганизации карательного дела на местах:

      - создание и восстановление в тюрьмах мастерских, снабженных надлежащим оборудованием, материалами и опытными инструкторами; /200/

      1. Государственный архив новейшей истории Саратовской области (ГАНИСО). Ф. 46. Оп. 1. Д. 17. Л. 37.

      - организация работ вне тюрем, так как имеющиеся мастерские за последние годы заброшены, и восстановить их быстро не представляется возможным;

      - выработка принципов оплаты труда заключенных с тем, чтобы возмещать расходы на их содержание и выдавать пособия при освобождении. Временно установлено, что 2/3 заработка идут в доход казны, 1/3 – на лицевой счет заключенного. Используются расценки соответствующих профсоюзов.

      Реально наладить полноценный труд заключенных во время Гражданской войны не удалось, а вот число мест заключения действительно уменьшилось, хотя оставшиеся и были переполнены (особенно Саратовская губернская тюрьма). К маю 1918 г. (видимо, в числе прочих временно-каторжных тюрем) была закрыта Саратовская временно-каторжная тюрьма, надзиратели и арестанты переведены в губернскую тюрьму. Следом прекратила свое существование Хвалынская тюрьма. В июле 1918 г. город Хвалынск был оставлен красными войсками, при этом комиссар Балаковского полка Картанов забрал из тюрьмы для нужд части 2 новых тулупа, 20 новых одеял, 27 бушлатов, 22 суконных брюк, 13 револьверов «Смит-Вессон» и 90 комплектов нательного белья. Далее уже белые, отступая в сентябре 1918 г. из города, забрали из тюрьмы деньги, всю документацию, 12 новых суконных одеял, серого мерина, пролетку на резиновом ходу, 8 револьверов «Смит-Вессон», а также все лампы, ведра, бочки, чашки, ложки и топоры. Разграбленную Хвалынскую тюрьму решили не восстанавливать. До конца Гражданской войны прекратила свое существование также Кузнецкая тюрьма.

      Некоторое понятие о состоянии саратовских мест заключения в период Гражданской войны дает отчет, датированный ноябрем 1921 г. Непосредственно в городе Саратове имелись следующие места заключения: губернская тюрьма в ведении Губюста, тюрьма №3 в ведении Саргубчека, лагеря №№ 1 и 2 принудительных работ и места заключения уголовной милиции. Помещения тюрьмы № 3 и лагерей принудработ были недавней постройки, и в санитарном отношении более или менее удовлетворительны. Исключительно антисанитарны места заключения уголовной милиции: маленькие, низкие, темные камеры без вентиляции в неприспособленных подвалах. Ни в одном из мест заключения заключенные не снабжаются ни бельем, ни положенной одеждой, ни постельными принадлежностями. У кого нет родных в Саратове, могущих принести передачу, ходят по 6-8 месяцев в одном белье бессменно. Питание – однообразное во всех тюрьмах. Так, раскладка по губернской тюрьме такова: хлеб ¾ фунта, приварок в зависимости от наличия продуктов, картофель – 1 фунт, крупа на кашу – 24 золотника, капуста, рыба – 24 золотника, мука – 2 золотника, соль – 3 золотника, масло – 2 золотника. Выдача питания в тюрьмах – раз в день, только в тюрьме № 3 дается горячий ужин и сахар. Передачи во всех местах заключения принимаются ежедневно, только в тюрьме №3 – дважды в неделю. Прогулки проводятся не каждый день, да и то кратковременно. Обилие насекомых. В лагерях и тюрьме № 3 борются с ними в камерах путем окуривания серой, выжигания калильной лампой, обработкой различными жидкостями. В губтюрьме подобная санобработка затруднена из-за хронического переполнения камер – вместо 580 человек содержится около 1100. Баня проводится раз в 14-16 дней, но из-за нехватки мыла и отсутствия сменного белья дает мало эффекта. Заболевания цингой из-за плохого питания, особенно в губернской тюрьме: в июле – 4, в августе – 10, в сентябре – 30 (умерло 9), в октябре – 32 (умерло 13). При всех местах заключения имеется по санитарному врачу с помощником и по особому отряду заключенных-санитаров. /201/

      3. Лагеря принудительных работ Саратовской губернии [1]. В соответствии с декретом ВЦИК от 21 марта 1919 г. и постановлением ВЦИК от 17 мая 1919 г. в период Гражданской войны в России создавались концентрационные
      лагеря, подведомственные ВЧК, и лагеря принудительных работ, подчиненные НКВД, с ярко выраженной классовой направленностью. Правовые основы их деятельности были иными, чем в исправительно-трудовых учреждениях, находящихся в ведении наркомюста. В концентрационных лагерях по постановлению ВЧК содержались интернированные на время Гражданской войны иностранные граждане и представители ранее господствующих классов, способные при определенных условиях выступать с оружием в руках против Советской власти. ВЧК указывала, что эти лица должны рассматриваться как
      временно изолированные от общества в интересах революции, а потому условия их содержания не должны иметь карательного характера. В лагеря принудительных работ заключенные помещались как по решению судебных органов
      на определенный срок, так и в административном порядке. Заключенным, проявившим трудолюбие, администрация лагеря могла позволить жить на частных квартирах и являться в лагерь для исполнения назначенных работ. В годы Гражданской войны, когда уголовная преступность тесно смыкалась с преступностью политической, в лагерях осуществлялась в основном изоляция наиболее опасных для Советского государства лиц [2]. Как правило, один и тот же лагерь совмещал функции концентрационного лагеря и лагеря принудительных работ, и сами названия эти использовались как синонимичные. Например, «Саратовский концентрационный лагерь принудительных работ».

      На местном губернском уровне лагеря подчинялись подотделу принудительных работ и общественных повинностей отдела управления губисполкома (заведующие подотделом – Радо, Афанасьев, зам. заведующего – Бауэр). Кроме подотдела принудработ, отдел управления включал в себя управление делами и подотделы: организационно-инструкторский, записи актов гражданского состояния, милиции, сметно-счетный (приказ отделу управления Саргубисполкома № 285 от 8 марта 1921 г.).
      Организованному в Саратове (ориентировочно, в последние месяцы 1919 г.) лагерю принудительных работ были переданы помещения и мастерские бывшего исправительного арестантского отделения. В число мастерских входили: часовая, сапожная, портняжная, столярная, слесарная, колесная, жестяночная, гвоздильная мастерские, а также кузница. Перестала действовать
      (из-за отсутствия сырья) лишь ткацкая мастерская. К лету в лагере содержалось порядка 700—800 заключенных, в основном совершеннолетних мужчин, хотя имелись также женщины и несовершеннолетние (таблица 3). Осенью 1920 г. число заклююченных подскочило до тысячи и выше. Характерной была высокая «текучесть» заключенных: прибытие – убытие их за день достигало нескольких десятков человек.

      Таблица 3
      Число заключенных в Саратовском лагере принудительных работ и их занятость трудом



      1. Параграф написан по материалам архива ГУВД по Саратовской области.
      2. Уголовно-исполнительное право России: теория, законодательство, международные стандарты, отечественная практика конца XIX – начала XXI века / Под ред. А.И. Зубкова. Москва, 2002. С. 274–275.

      Особую категорию заключенных саратовского лагеря составляли около пятидесяти «заложников на все время Гражданской войны», которых предполагалось репрессировать в случае каких-либо контрреволюционных выступлений в губернии. В лагере находились также военнопленные и перебежчики, уголовники и бродяги и, до выяснения обстоятельств, жители Саратова, нарушившие «комендантский час» (приказ № 88 от 4 марта 1921 г. по гарнизону г. Саратова).

      Телеграммой Главного управления принудработ НКВД РСФСР от 28 мая 1921 г. всем лагерям предписывалось беспрепятственно принимать от местных комиссий по борьбе с незаконным использованием транспорта «мешочников» и, вообще, безбилетных пассажиров, которые «подлежат рациональному использованию на принудительных работах». Наконец, такая достаточно курьезная деталь. Весной-летом 1921 г. в Саратове остро встал вопрос о защите зеленых насаждений. Жителям были запрещены неорганизованный выпас коз на городских улицах, потрав и вырубка насаждений. Нарушители также направлялись на небольшие сроки (несколько дней) в лагерь. Представление о составе заключенных дает, например, отчет коменданта лагеря за вторую половину мая 1920 г. В конце отчетного периода имелось 564 заключенных. Из них: осужденных на срок до пяти лет – 415 человек (74 % от общего числа), на срок свыше пяти лет – 5 человек (менее 1 %), на неопределенный срок – 17 человек (3 %), военнопленных – 58 человек (10 %), «заложников и на все время Гражданской войны» – 55 человек, в том числе одна женщина (около 10 %).

      Руководили лагерем коменданты: Тюликов, с марта 1920 г. – Листов, с 9 апреля 1920 г. – Мироненко, с 12 июля 1921 г. – Генералов. Судя по документам, лагерный режим не отличался особой жесткостью, во всяком случае первоначально. В первые недели функционирования лагеря широко практиковалась работа заключенных представителей интеллигентских профессий в том же учреждении, что и до заключения. В лагерь они приходили на проверку и ночлег, а в течение дня свободно, без охраны перемещались по городу, могли зайти к себе домой пообедать и пообщаться с родными. Работающим внутри лагеря администрация разрешала «дневные отлучки» – нечто вроде увольнительных.

      Но уже в феврале всех заключенных специалистов, работающих в советских учреждениях и государственных предприятиях по своей специальности, отозвали с работ. Впредь таковых разрешалось посылать на работы по специальности только по получении соответствующего разрешения от административного или судебного органа, за которым числится данный заключенный – совнарсуда, ревтрибунала, ЧК, отдела управления губисполкома. Тем не менее, если разрешение было получено, комендант лагеря обязан был немедленно снять заключенного с общих работ и отправить трудиться по специальности (приказ № 14 от 10 февраля 1920 г. отдела управления Саратовского губисполкома). Ввиду участившихся побегов из лагеря были запрещены дневные отлучки (приказ № 16 от 12 февраля 1920 г.). Предписывалось в десятидневный срок зафиксировать в личных делах и проверить домашние адреса всех заключенных (приказ № 18 от 17 февраля 1920 г.). Запретили использо-/203/-вать на работах вне лагеря всех заключенных, приговоренных до конца Гражданской войны и пожизненно (приказ № 33 от 20 марта 1920 г.).

      Свидания с заключенными разрешались по будням с шести до семи вечера, по выходным дням с десяти утра до часу дня. Ближайшие родственники (к ним причислены жена, дети, родители, сестры) в выходные дни на свидания допускались без пропусков. Таким образом, количество свиданий заключенных с членами их семей фактически не лимитировалось (приказ № 25 от 4 марта 1920 г.). Отдельным приказом по лагерю 4-5 апреля 1920 г. – дни еврейской Пасхи – для заключенных евреев были объявлены нерабочими, на эти дни им была предоставлена отдельная камера для совершения религиозных обрядов и разрешены беспрепятственный прием передач и свидания с родными с десяти часов утра до восьми вечера (приказ № 37 от 3 апреля 1920 г.). Практиковалось назначение заключенных-специалистов на административные должности в аппарате управления лагеря, например, заключенный Герценберг был назначен «ответственным руководителем счетоводства лагерных мастерских» (приказ № 48 от 22 апреля 1920 г.).

      Наряду с работой в лагерных мастерских, заключённых использовали на малоквалифицированных физических работах в городе, в основном, на погрузке-разгрузке железнодорожных вагонов и барж. Например, во второй половине мая 1920 г. заключенные работали на 35 объектах в Саратове, Покровске и в пригородных сельских районах. Превалировали по числу затраченных человекодней работы на Рязано–Уральской железной дороге (станции Покровск, Увек и др.) и в речном порту Центросоюза водного транспорта. В отчете о работах упоминаются также холодильный пункт, 2-я Советская больница, гарнизонные бани, мельницы, пекарня, фермы и полевые секции. Продолжая традицию исправительного арестантского отделения, лагерь обеспечивал работу в Саратове ассенизационного «мусорного обоза». Арестантской рабочей силой обслуживались пригородные совхозы «Красная поляна» и «Красный прогресс». Совхоз «Красный прогресс» напрямую подчинялся подотделу принудработ, имел 120 десятин земли: 90 – пашня, 30 – фруктовые сады (заведующий совхозом – Ермолаев).

      Однако свое название лагерь принудительных работ явно не оправдал. Производительным трудом здесь удавалось занять лишь около половины заключенных, причем этот показатель был довольно стабильным, колеблясь в пределах нескольких процентов (см. таблицу 2). Само производство оказалось малоэффективным. Так, для работы в мастерских внутри лагеря не все заключенные имели должную квалификацию, в условиях военной разрухи мало было заказов, остро не хватало расходных материалов. Например, когда в апреле 1920 г. сапожная мастерская лагеря выполняла заказ по починке обуви курсантов партийно-советской школы, запасные подметки удалось раздобыть только через высшую губернскую власть. Широкомасштабному выводу заключенных на работы в город препятствовала нехватка конвоиров. Да и процесс получения разрешений на работу для тех заключенных-интеллигентов, кто продолжал трудиться по прежнему месту, требовал немало времени. Вознаграждение за труд полагалось выплачивать при условии ежедневной восьмичасовой работы (приказ № 34 от 23 марта 1920 г.).

      Охрана лагеря (на 14 января 1921 г.) подразделялась на наружную и внутреннюю. Первую нес Саратовский караульный полк, из которого ежедневно в лагерь высылалась команда в 38 человек. Постов 11, а именно: 2 у входа в лагерь по Астраханской улице, 3 – у стен внутри двора, 1 – у больницы, 1 – у кладовой, 1 – у цейхгауза, 1 – у здания военнопленных поляков, 3 – в коридорах 2, 3, 4 этажей корпуса. Внутреннюю охрану осуществляли 3 старших и 5 младших надзирателей, 4 надзирательницы и 8 красноармейцев на должности младших надзирателей. Для сопровождения заключенных на работы от караульного полка ежедневно высылались 20 красноармейцев. /204/

      Согласно «обязательному постановлению» коменданта лагеря Мироненко, все неграмотные и малограмотные заключенные должны были посещать «школу безграмотности». Занятия проводились с 7 до 9 часов вечера, для мужчин – в лагерной библиотеке, для женщин – в камере № 36. К этому времени все работающие как внутри, так и вне лагеря должны были возвращаться с работ. За непосещение занятий следовало дисциплинарное наказание. Грамотность вновь прибывших в лагерь регистрировала канцелярия. Достаточно часто заключенные совершали побеги, но нередко добровольно возвращались назад в лагерь. Например, параграф 2 приказа коменданта лагеря № 166 от 15 июня 1921 г.: «Вернувшуюся из бегов Иванову Веру зачислить с сего числа на провиантское, приварочное и чайное довольствие».

      На 12 марта 1921 г. в лагере содержалось 1818 человек. Из них 631 человек – собственно заключенных лагеря, оставшиеся 1187 человек – «вакулинцы и антоновцы». Рассчитанный максимально на 1000 человек лагерь был переполнен почти в два раза. Комендант Мироненко докладывал в подотдел принудработ, что нет возможности обеспечить всех горячей пищей и кипятком. По причине хронического переполнения лагеря здесь же в Саратове был организован второй лагерь (уже имеющемуся дали номер первый). Лагерь № 2 создали в апреле 1921 г. в помещении 126-го этапа на пересечении улиц Ильинской и Кирпичной (Посадского) (комендант лагеря № 2 с 1 мая 1921 г. – Г. Тюликов, бывший пом. коменданта лагеря № 1).

      В июне 1921 г. в губернии имелись лагеря: Саратовские №№ 1, 2, Хвалынский, Новоузенский, Аткарский, Балашовский, Сердобский, Кузнецкий. 25 июня лагеря №№ 1, 2 были осмотрены властями, санитарное состояние их найдено в целом удовлетворительным (указано установить в обоих лагерях баки для кипяченой питьевой воды). В стадии организации были лагеря в Вольске, Дергачах, Петровске, Покровске, Камышине. Суммарное номинальное наполнение саратовских лагерей составляло 1500 человек (штат охраны – 60 красноармейцев). Наполнение уездных лагерей – по 300 человек (штатные караулы – по 20 красноармейцев). Реально для охраны лагерей привлекалась милиция: 30 саратовских милиционеров, всех прочих – по 12. Представление о том, как создавали новые лагеря, дает отчет инструктора по организации лагерей подотдела принудработ И.Т. Менделя. Прибыв в Камышин организовывать лагерь, в качестве вероятных мест его расположения он обследовал следующие объекты: бывший винный склад, воинские бараки, мельницу Шмидта и музыкальную школу. Критерии выбора: желательно за городом, но не очень далеко, возможность проживания заключенных и организации производственных мастерских, минимум затрат на ремонт и оборудование помещений.

      Представление о жизни в лагере дает отчет за октябрь 1921 г. коменданта Сердобского лагеря. В лагере – около 50 заключенных. Они живут в двух бараках бывших воинских казарм, требующих подготовки к зиме, на что нет средств. Поэтому на зиму разрешено занять другое помещение. В восемь часов утра – развод на работы. С часу до двух – обед для работающих в лагере, в общей столовой по группам. Работающим вне лагеря обед предоставляется по возвращении с работ. В шесть вечера – выдача кипятка. С полседьмого до восьми – личное время, читка газет и книг в лагерной читальне, неграмотные обучаются грамоте (есть учительница). Затем проверка, отбой, всякие хождения прекращаются. Имеются клуб с библиотекой, лекторы от местного Политпросвета выступают с докладами по политическим и культурно-просветительским вопросам. Организованы хоровая, музыкальная и драматическая секции. В сентябре в местном кинотеатре заключенные бесплатно смотрели фильм. Суточный паек: 96 золотников хлеба, 32 – крупы, 3,6 – масла, 3,2 – соли, 96 – картофеля, 24 – мяса, 1,2 – муки. Летом из-за отсутствия белья и мыла были неудовлетворительны санитарные условия, в сентябре вопрос изменился в лучшую сторону. Баня – дважды в месяц. Местный здравотдел пре-/205/-доставил в распоряжение лагеря постоянного лекпома. Охрану лагеря осуществляют 12 милиционеров посменно. Работа плотницкой, сапожной и портняжной мастерских тормозится отсутствием инструментов и материала, в выдаче которых местные власти отказали. Для пошива белья приобретено 24 катушки ниток в обмен на 1 пуд и 3 фунта муки из премиального фонда заключенных. В отчетный период заключенные ремонтировали лагерные помещения, рубили дрова на зиму для лагеря, убирали и грузили овощи, картофель и рожь в Опродкомгубе и Заготконторе.

      Можно предполагать, что конец лагерей принудработ – специфического порождения Гражданской войны – определили не только и не столько завершение самой Гражданской войны (ведь в весной-летом 1921 г. лагеря еще активно создавались), сколько проведение новой экономической политики – НЭПа. На губернском совещании руководителей лагерей принудработ, в связи с новой экономической политикой и на основании указаний центра, были определены основные направление развития лагерной «экономики»: постановка всей работы лагерей на чисто коммерческую основу, организация производственных предприятий самого разнообразного характера (мастерских, маленьких заводов, совхозов); достижение, таким образом, наиболее рационального использования труда заключенных лагерей и постепенного перехода на самоснабжение и освобождение государства от расходов на содержание. Приказ отдела управления № 72 от 12 декабря 1921 г. требовал исчислять заработок заключенных на основе «вольных» расценок, утвержденных соответствующими профсоюзами; предпочтение должно было отдаваться сдельной оплате перед поденной. Продукция лагерных мастерских должна была оцениваться на основе цен местного рынка.

      Тем не менее, все это оставалось на уровне благих намерений. В нэповскую экономику лагеря явно не вписывались. Так, уже 24 марта 1921 г. Саратовский подотдел принудработ запрашивал кредит в 20 млн руб. в финотделе НКВД и ВЧК на содержание лагерей и совхоза при подотделе. При этом указывалось, что три функционирующих и пять организуемых лагерей в Саратове и уездах находятся в критическом финансово-экономическом положении. «Большую часть заключенных составляют пленные, захваченные во время ликвидации разных бандитских шаек, оперирующих в пределах Саратовской губернии и, как элемент неблагонадежный, не могут быть посланы на работы»; совхоз «Красный прогресс» требует срочного обзаведения инвентарем, в первую очередь – покупки лошадей, без чего сев будет сорван, и так далее.

      В 1922 г. все лагеря принудработ на территории губернии были закрыты.

      4. Польские военнопленные в лагерях принудработ [1]. Наряду с прочими военнопленными Гражданской войны к ноябрю 1920 г. в саратовских лагерях появились и поляки, взятые в плен в ходе войны с Польшей. По-видимому, их было всего около трех с небольшим сотен. Сперва поляков поместили в саратовский лагерь, а затем большинство из них перераспределили по уездным лагерям и конкретным объектам работ (таблица 4).

      Таблица 4
      Численность военнопленных поляков в Саратовском лагере принудработ



      Как известно, попавших в плен в Польше красноармейцев польские власти морили голодом и подвергали издевательствам. Условия же содержания пленных поляков в Советской России с достаточным основанием можно назвать льготными. Приказы отдела управления требуют строгого соблюдения корректности в обращении с военнопленными поляками, аккуратной выдачи им продовольственного пайка и создания приемлемых бытовых условий. По-видимому, как и при «походе на Варшаву», власти руководствовались принципами пролетарского интернационализма и мечтами о мировой революции. Пусть не удался первый «поход на Варшаву», удастся второй. Надо только накопить сил и провести воспитательную работу с несознательными польскими товарищами, чтобы следующий раз знали, против кого им воевать.

      Сразу же был поставлен вопрос о переводе поляков в отдельное помещение, чтобы не допускать их контактов с русскими белогвардейцами и уголовниками. Там их жизнь проходила не как в тюрьме, а скорее как в воинской казарме. Далее, из них сформировали так называемую трудовую дружину, организованную наподобие воинского подразделения. Структура и функции дружины были типовыми, определенными на общероссийском уровне соответствующими инструкциями Главного управления принудительных работ (ГУПР) НКВД РСФСР. А именно, дружина численностью 360 человек должна подразделяться на 2 роты (в роте – 3 взвода, во взводе – 5 отделений). Комсостав дружины – командир, два его помощника, ротные, взводные и отделенные командиры – должны назначаться из числа военнослужащих РККА. Средний комсостав получает содержание в подотделе принудработ: командир дружины – в размере коменданта лагеря, его помощники и комроты – «размером ниже». Красноармейцы на должностях взводных и отделенных командиров на всех видах довольствия состоят при губвоенкоматах. Рядовые дружинники – поляки получают довольствие от Губпродкома по тыловой красноармейской раскладке, одежду – от губвоенкома.

      Реально из-за нехватки людей советских руководителей во вновь сформированной 1-й Рабочей дружине из военнопленных сперва было всего трое. А именно, подчиненный непосредственно коменданту лагеря командир дружины Арсений Дьячук, делопроизводитель строевой части Иван Брызгалин и техник Владимир Петров, все – назначенные губвоенкомом. На нижестоящих уровнях дружинной иерархии были только поляки: три командира взводов – Иван Смоляш, Генрих Панек и Иван Студинский, их помощники – Станислав Залесский, Леон Панковский и Иван Ярош, далее – командиры отделений, и, наконец, рядовые дружинники. Указанием ГУПР НКВД РСФСР №84 от 29 января 1921 г. в распоряжение Саратовского подотдела из Всеросглавштаба направлен дополнительный комсостав. В начале февраля 1921 г. по предписаниям Саргубвоенкома прибыли начальник хозчасти Федор Красавцев, командир 1-й роты Георгий Березинский, командир 2-й роты Иван Филиппов, комвзводы и помкомвзводы.

      Польские военнопленные работали и в мастерских внутри лагеря, и в городе «на выводе». Характерно, что 25 и 26 декабря 1920 г., на Рождество, поляки были освобождены от работ. С ними регулярно проводились политзанятия. По специальным увольнительным запискам из лагеря поляки ходили на занятия в так называемую польскую секцию при губернском комитете РКП(б), по-видимому, организованную специально для них. Не пренебрегали польские военнопленные и «самоволками». Сохранилось несколько рапортов командира дружины Дьячука на имя коменданта лагеря о возвращении из самовольной отлучки того или иного польского пленного, например, за декабрь 1920 г. – Леона Брюнера и Антона Копалки. Судя по этим бумагам, никаким особым карам за самовольные отлучки их не подвергали. /207/

      Впечатление об условиях и эффективности труда поляков на саратовской земле дает справка, выданная Саргубэваком польскому представителю по делам военнопленных. А именно, в распоряжение Губэвака для заготовки дров лагерем были выделены 80 поляков. Они работали в Нееловском лесничестве в районе Базарного Карабулака с 9 ноября 1920 г. по 18 марта 1921 г. Прибыли из лагеря в рваной одежде, белье и обуви. Губэвак в полной мере экипировал их и содержал на свои средства. Рабочая сила, согласно действующему положению, была предоставлена лагерем в поденное пользование за плату в 74 руб. 40 коп. за день с прибавкой соответствующей премии за переработку, причем все расходы по содержанию рабочей силы должен был нести сам лагерь (но не нес). По «словесному уговору», каждый пленный должен был выработать в день ¼ кв. сажени дров. Реально вырабатывали около половины нормы, эффективность работы признана «чрезвычайно низкой».

      Пребывание польских военнопленных в нашей губернии продолжалось немногим более полугода. К июню 1921 г. они были отправлены на родину. Так, телеграммой от 7 февраля 1921 г. ГУПР НКВД РСФСР затребовал, ввиду предстоящего обмена военнопленными, данные об обеспеченности поляков обмундированием. Телеграммой ГУПР от 5 марта 1921 г. предложено срочно перевести всех поляков из уездных лагерей в губернский центр, обеспечить положенным вещевым довольствием за счет забронированного в центре запаса, выплатить зарплату. Зарплата выплачивалась из расчета 900 руб. за месяц работы в составе дружины, четверти этой ставки – за месяц работы до организации дружины. /208/

      Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. науч. трудов. Вып. 9. — Саратов: Изд-во ВИ ВВ МВД РФ, 2012. С. 197-208.