Sign in to follow this  
Followers 0

Кириенко Ю. К. Алексей Максимович Каледин

   (0 reviews)

Saygo

Кириенко Ю. К. Алексей Максимович Каледин // Вопросы истории. - 2001. - № 3. - С. 59-82.

Имя генерала Каледина командующего 8-й армией - героя Луцкого прорыва было широко известно и популярно в годы Первой мировой войны. В революционную пору 1917 - 1918 гг. отношение к нему было не однозначным. Одни видели в нем одиозную фигуру, олицетворявшую собой знамя всероссийской контрреволюции и смотрели на него с ненавистью и страхом. Другие считали его первым демократически выбранным казачьим атаманом, русским патриотом, борцом за свободную, единую, неделимую Великую Россию и смотрели на него с надеждой.

Кем же был Алексей Максимович Каледин? Он родился 12 октября 1861 г. (все даты в статье даны по старому стилю) - в год отмены крепостного права - на хуторе Каледине Усть-Хоперской станицы на Дону в старинной казачьей семье. Его дед майор В. М. Каледин храбро сражался в казачьих частях атамана М. И. Платова в Отечественной войне 1812 г., участвовал в заграничных походах русской армии в борьбе с Наполеоном. Отец - Максим Васильевич - участник Севастопольской обороны по окончании военной службы вышел в отставку в чине войскового старшины и поселился в станице Усть-Хоперской в своем родовом имении. Мать была простой донской казачкой. У них было две дочери и три сына. Последние пошли по стопам отца и стали профессиональными военными. Детство Алексей Максимович провел на хуторе.

Учебу начал в станичной приходской школе, а по окончании продолжил образование в Усть-Медведицкой классической гимназии. Затем перешел в Воронежскую военную гимназию, переименованную позже в кадетский корпус. Окончил 2-е военное Константиновское и Михайловское артиллерийское училице, а в 1889 г. престижную Николаевскую Академию Генерального штаба в Петербурге. Везде учился блестяще. В годы учебы у А. М. Каледина сложились твердые убеждения о чести русского офицера.

Он был женат на гражданке одного из французских кантонов Швейцарии Марии Петровне Гранжан, прекрасно владевшей русским языком и большой русской патриотке. Француженка стала донской казачкой. Их брак был счастлив, но супругов постигла трагедия. Единственный 12-летний сын, купаясь в реке, утонул. Горе еще больше сблизило их.

Окончив академию, Каледин перешел на службу в Генеральный штаб. Его военная карьера была успешной. В чине капитана в 1895 г. он перешел в Войсковой штаб войска Донского и одновременно преподавал в Новочеркасском казачьем юнкерском училище до 1900 г., когда был назначен на Кавказ. В 1903 г. снова вернулся на Дон1. По свидетельству видного донского политического и общественного деятеля А. И. Петровского, знавшего Каледина в те годы, "еще молодой тогда, он был так же спокоен, так же сосредоточенно молчалив. И так же прост в обращении - тою простотою, которая свойственна крупному и искреннему человеку, никогда не играющему роли"2. К началу XX в. полковник Каледин имел большой опыт командно-штабной и военно-педагогической работы, был награжден рядом орденов. В годы первой российской революции он служил начальником новочеркасского казачьего юнкерского училища, а затем заместителем начальника штаба войска Донского. В мае 1907 г. был произведен в генерал-майоры и награжден орденом.

По своему мировоззрению это был типичный русский офицер, верноподданный Российской империи, лояльный к монархическому строю, с симпатиями и антипатиями, присущими тогдашним дворянскому и казачьему сословиям. Внешне суровый, замкнутый, он считался среди кадетов хорошим товарищем, честным по натуре (он нередко выступал в роли судьи у кадетов). В зрелом возрасте - культурный, честолюбивый офицер, с большим чувством долга, прекрасный организатор. Вместе с тем ему была присуща армейская кастовость.

В июне 1910г. Каледин покидает Дон. Его назначают на строевую должность - вначале командиром 2-ой бригады 11-ой кавдивизии, а затем командующим 12-ой кавдивизией и вскоре присваивают звание генерал-лейтенанта. С этого времени судьба свела его с генералом А. А. Брусиловым, под командованием которого Каледин и служил. В предвоенные годы служба проходила в западных губерниях России, где проводились многочисленные командно-штабные учения и маневры воинских частей и соединений. А. И. Деникин, знавший Каледина до войны по службе в Киевском военном округе, говорил о нем: "Знающий, честный, угрюмый, настойчивый, может быть упрямый..."3.

С началом мировой войны имя генерала Каледина становится известно сражающейся России. Уже в августе-сентябре 1914 г. 12-я кавдивизия, идя в авангарде 8-ой армии, активно участвует в Галицийской битве и одерживает первые военные победы. В своих воспоминаниях ("Каледин на войне") генерал Шинкаренко так описывает бой у деревни Демня. Для 12-ой кавдивизии он шел с переменным успехом. Вскоре положение стало критическим, казаки и солдаты стали отступать. Тогда "Каледин поскакал к беспорядочно отходившим из Демни оренбуржским сотням... Он громко приказал пиками загонять оренбуржцев. Вблизи не было никого с пиками.., но так велико было боевое обояние Каледина, и так непривычно было для казаков идти назад, что они остановились. А затем сделали то, что для них было более привычно: снова пошли вперед и заняли почти все селенье Демню"4. За Демню Каледин был награжден георгиевским оружием. "Генерала Каледина- пишет в своих мемуарах Брусилов, - я считал выдающимся начальником дивизии"5.

Зимой 1914 - 1915 гг. 12-я кавдивизия вела жестокое сражение с австрийцами в Карпатах. В октябре 1914г. под Самбором 4-я стрелковая бригада Деникина в тяжелых боях с австрийцами попала в критическое положение. Как вспоминает последний: "Неожиданно встречаю на походе Каледина с 12-ой кавдивизией, получившей от штаба армии приказание спешно идти на восток, к Дрогобычу, Каледин, узнав о положении, не задумываясь ни минуты пред неисполнением приказа крутого Брусилова, остановил дивизию до другого дня и бросил в бой часть своих сил. По той быстроте, с которой двинулись эскадроны и батареи, видно было, как твердо держал их в руках начальник". Железная бригада Деникина временно была придана Каледину и вошла в его подчинение. По воспоминаниям Деникина, "во время... февральских боев к нам неожиданно подъехал Каледин. Генерал взобрался на утес и сел рядом со мной, это место было под жестоким обстрелом. Каледин спокойно беседовал с офицерами и стрелками, интересуясь нашими действиями и потерями. И это простое появление командира ободрило всех и возбудило наше доверие и уважение к нему. Операция Каледина увенчалась успехом"6. Но вскоре Каледин был тяжело ранен шрапнелью. Ранение он перенес мужественно7.

В середине февраля 1916 г. Каледин был эвакуирован в Киев, где в госпитале пробыл четыре месяца. Не долечившись, он снова на фронте. Брусилов назначил его командиром 12-го арм. корпуса8. За операцию в Карпатах Каледин был награжден орденом Белого Орла с мечами. К многочисленным наградам Каледин относился довольно равнодушно9.

Лето 1915 г. проходит в тяжелых оборонительных боях, но осенью обстановка на фронте стабилизировалась. 20 марта 1916 г. Брусилов назначается командующим Юго-Западным фронтом, а свою 8-ю армию, которой он командовал почти два года, передает генералу Каледину (судя по воспоминаниям Брусилова, скрепя сердце и под давлением Николая II, у Брусилова якобы была более достойная кандидатура)10.

22 мая 1916 г. войска Юго-Западного фронта, на острие главного удара которого находилась 8-я армия, перешли в наступление. Генерал Шинкаренко пишет, что Каледин никогда не управлял сражением из дома. В самом начале Луцкого прорыва его наблюдательный пункт располагался на одной из высот, через которую проходила первая линия наших окопов. "Каледин хотел видеть атакующие волны и хотел, чтобы волны атакующих войск видели его", и штурмующие полки "дрались так, как надо драться"11. По словам Деникина, Каледин просто, скромно и расчетливо не посылал, а водил в бой свои войска, которые ему верили и шли за ним.

Пробив брешь во вражеской обороне, захватив огромное количество пленных и военных трофеев, 8-я армия 25 мая заняла Луцк. На следующий день Брусилов в телеграмме Каледину писал "Слава и честь 8-й армии с Вами во главе. Не нахожу слов благодарности за беспримерную быструю решительную боевую работу. От моего имени сверх статуса наградить все отличившиеся роты и батареи по четыре Георгиевских креста помимо пожалованных мною раньше, наградить также широко от себя медалями. Радуюсь, что первый этап наступление столь блестяще пройден. Низко кланяюсь славным частям 8-й армии"12. Ко 2 июня 4-я австро-венгерская армия была разгромлена.

Успехи 8-ой армии вызвали в стране надежды на благоприятное течение войны. "Брусилов, по словам Деникина, обязанный всей своей славой 8-й армии, почти два года пробывший во главе ее, испытывал какую-то быть может безотчетную ревность к своему заместителю, которая проглядывала, во всех их взаимоотношениях и в дни побед и еще более в дни неудач". В июле 1916 г. Каледину было присвоено звание генерала от кавалерии. Это был звездный час в его военной карьере.

Луцкий прорыв был большой и последней победой русской армии в Первой мировой войне. В 20-е годы в СССР вышел ряд трудов о Лупком прорыве, а в последующие годы книги о нем выходили под названием "Брусиловский прорыв".

К началу августа 1916 г. наступление Юго-Западного фронта прекратилось, а в конце года бои здесь приобрели позиционный характер. Дотошность в изучении расположения позиций противника и своих войск была присуща Каледину, до всего он желал дойти сам. Боевые генералы говорили о нем: "Он не только был командующим армией, но сам у себя был начальником штаба".

На фронте Каледин часто переписывался с женой. В одном из писем она писала, что в Новочеркасске ходят слухи о том, что он будет донским атаманов. Каледин ответил супруге "Ты знаешь, как я всегда сердился, когда ты (еще до войны) начинала мечтать о моей карьере, повышении и т. д. Разве, милая, недостаточно того, что судьба нам послала? Не следует ее искушать и говорить еще о чем-нибудь. Пишу это тебе по поводу нелепых слухов, которые распространяют в Новочеркасске... Ты знаешь, какое обостренное положение было у меня, а теперь в моей скромной роли мое имя, сделавшее одно время всероссийский шум, скоро совершенно забудется. Я не буду в претензии, лишь бы Бог дал мне успешно выполнить мою задачу (даже маленькую) до конца и лишь бы был общий успех наших армий. Поэтому, дорогая, мечтай только об этом и, пожалуйста, не возмечтай, что твой муж какая-то особая птица, а ты его жена, важная дама. Ну вот тебе маленькая проповедь, дорогая, ты не будь в претензии, что я иногда стремлюсь стащить тебя с облаков, куда ты охотно забираешься"14.

Генерал, который вел в бой многотысячную массу солдат и офицеров, не мог не понимать, в каком тяжелом положении была русская армия. Как справедливо замечает Деникин, если на Западном фронте противники состязались друг с другом в мужестве и технике, то на восточном мы "противопоставляли убийственной технике немцев - мужество и ...кровь". Каледин старался беречь кровь своих солдат и выступал против проявлений кастовости в исходных гвардейских полках, которые вели к большим потерям среди офицерского состава15.

После февраля 1917 г. Временное правительство удалило из армии несколько реакционных генералов, а некоторые, не хотевшие смириться с новым режимом, добровольно подали в отставку. Но многие были изгнаны прямо или косвенно солдатскими комитетами и рядовыми бойцами.

Каледин принял Февральскую революцию, но не "демократизацию" армии. Но во второй половине марта, солдаты 8-ой армии и ее командующий присягали Временному правительству. В письме жене с фронта Каледин сообщал: "Все события в последние дни перевернулись так, что не дают надежды на спокойствие в армии и стране... Дай Бог, чтобы... новое правительство, которому я сочувствую всецело, вывело Россию из тяжелого положения, созданного захватом исключительного влияния на дела крайними партиями". А в следующем письме дал оценку реформирования армии: "Я здоров, но нравственно глубоко страдаю из-за боязни за нашу армию. Если ее расшатают, то это грозит катастрофой. Меня глубоко волнует отношение к жизненным интересам армии Поливановской комиссии, а бывший Военный Совет очевидно за 30 серебренников, по примеру Иуды, тоже предал интересы армии, выразив свое восхищение новыми реформами в армии"16.

"Демократизация" армии вела к печальным последствиям. Каледин в ряде случаев спасал офицеров от самосуда и не пускал агитаторов в воинские части; с комитетами у него не сложилось понимания. По вызову Брусилова он выезжает в штаб фронта для объяснений. Их разговор продолжался долго, закончившись словами Каледина: "Вчера, я знал кому служу, сегодня не знаю". Деникин по пути с фронта в Петроград (его назначали начальником штаба у верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева) проезжал через штабы Каледина, Брусилова и там все в один голос ему жаловались: "Скажите им, что они губят армию"17.

29 апреля Брусилов уволил командующего 8-ой армии генерала Каледина за то, что тот "потерял сердце" и не пошел навстречу "демократизации"17. Позже свое увольнение Каледин объяснял так: "Мой уход из армии произошел не из-за причин военного характера, а на почве моих открытых заявлений, моей открытой борьбы, которую я начал, когда стали вводиться приказы N 1 и др. Я старался оградить свою 8-ю армию от разрухи, которую предвидел в связи с этими приказами. На этой почве я и ушел, как потом мне и сказал Брусилов. Я ушел именно из-за Брусилова, который не имел гражданского мужества, чтобы держать голову перед комитетами. Для тогдашнего военного министра Гучкова мой уход был сюрпризом, как он потом мне и заявил. Из армии я ушел с незапятнанной репутацией и горжусь этим"18. Мемуары Брусилова, изданные в СССР, как и характеристика Каледина, не объективны. Белоэмигранты считали, что он служил новому режиму, а при советской власти писать правду о Каледине было невозможно.

29 апреля Каледин передает 8-ую армию Л. Г. Корнилову, а вначале мая приезжает в Петроград. Оформив отпуск, он покидает столицу и направляется лечиться на Минеральные воды, остановившись проездом в Новочеркасске.

Боевой генерал, был слишком популярной фигурой, чтобы остаться незамеченным и оказаться не у дел. Поэтому глава исполкома по подготовке 1- го Большого войскового круга М. П. Богаевский неоднократно посещал дом Каледина, и уговаривал его баллотироваться в атаманы, так как лучшей кандидатуры им не найти. Но уставший от революционных потрясений генерал категорически отказывался. "Наконец, - как вспоминает один из руководителей Круга Н. М. Мельников, - нашли его "Ахиллесову пяту" - доказывали, что он во имя интересов родного Дона не имеет права отказываться в трудную минуту, что долг его как казака обязывает его согласиться на баллотировку, ибо на нем и не на ком другом может объединиться Дон. И Алексей Максимович согласился"19.

26 мая 1917 г. в Новочеркасске начал работу I Большой войсковой Круг Дона. Председатель Богаевский предложил приветствовать героя войны Каледина. Под гром аплодисментов генерал появился на трибуне: "Я горжусь званием донского казака. Я никогда, не забывал Дон и делал для него все, что было в моих силах. Счастье и судьба дали мне возможность применить свои силы на более широком деле... Я счастлив, что присутствую на Войсковом Круге в такой исторический момент... при таких речах и пожеланиях от которых я отвык. В армии я многое слышал, но только здесь я улавливаю в речах здравый государственный смысл, который никогда не покидал казачество".

Круг в резолюции о войне заявил, что она должна вестись до победы над врагом и что приказы Временного правительства о наступлении будут беспрекословно выполняться. Временное правительство признавалось "единственной властью в стране" и выражалась уверенность, что это "коалиционное правительство" закрепит добытую свободу, доведет до Учредительного собрания и "оградит от анархии и разрухи". Россия должна быть неделимой народной республикой с самым широким самоуправлением, с правом законодательства по местным делам. По аграрному вопросу резолюция Круга гласила: "Вся земля, находящаяся в границах Донской области, составляет историческое достояние донского казачества"; "юртовые и войсковые запасные земли составляют собственность донской казачьей земельной общины". Круг не решал земельный вопрос и фактически блокировал введение земства в области. Такая программа должна была позже превратить Дон в огнедышащий вулкан.

17 июня Круг подавляющим большинством голосов избрал первого выборного атамана области войска Донского- генерала от кавалерии Каледина. Богаевский, передавая ему насеку, обратился со словами: "Вручаю тебе избранник Войскового Круга, насеку, чтобы идти завтра с ней к собору и учинить там Войсковой Круг. Там мы вручим тебе пернач, главный знак Атаманского достоинства, с которым ты пойдешь в собор, при этом первом торжестве восстановления старинного Войскового Круга". В ответном слове атаман заявил: "Только выборное начало дало мне силы принять этот высокий, но тяжелый и ответственный пост. Приложу все усилия, чтобы выполнить... ту программу, которая намечена в ваших постановлениях. Необходимо уважать свободу и ограждать ее от всяких покушений. Насилия недопустимы ни с чьей стороны, но с насильниками надо бороться... Не буду говорить о своей преданности новым началам жизни. Думаю, что если бы у вас было хотя малейшее сомнение в этом, то, не только мое избрание, но даже моя кандидатура, на пост Атамана были бы невозможны"20.

Затем было избрано Войсковое правительство и оформлено казачье самоуправление.

18 июня несколько сот членов Круга, при громадном стечении народа торжественно направились в Войсковой собор, во главе с атаманом, впервые после двухсотлетнего перерыва свободно избранным Войском Донским. Каледин шел, осененный старинными бунчуками, имея в руках древний пернач; впереди процессии колыхались знамена Отечественной войны и другие регалии, вынесенные из войскового музея. После молебна на соборной площади всенародно было объявлено об избрании атамана и зачитана грамота: "По праву древней обыкновенности избрания Войсковых Атаманов, нарушенному волею царя Петра I в лето 1709-е и ныне восстановленному, избрали мы тебя нашим Войсковым Атаманом. Подтверждая сею грамотою нашу волю, вручаем тебе Знаки атаманской власти и поручаем управление Великим Войском Донским в полном единении с членами Войскового правительства, избранного также вольными голосами Войскового Круга. Руководством к законному управлению в Войске нашем должны служить тебе, наш Атаман, постановления, утвержденные Войсковым Кругом в соответствии с общегосударственными законами"21.

Атаман Каледин в воззвании к населению Дона призвал его противостоять анархии и разброду, поддерживать порядок и непрерывную работу на предприятиях, воздержаться от самовольного решения аграрного вопроса. В обращении к предпринимателям и шахтерам Каледин отметил разрастающиеся на рудниках беспорядки, которые влекут за собой сокращение добычи угля, что ведет к дезорганизации всей хозяйственной жизни страны. Он призвал враждующие стороны забыть свои личные и классовые интересы и приложить все усилия к поддержанию порядка. Порядок был установлен на Дону, но под спудом тлели угли, готовые разрастись в большой пожар.

3 - 5 июля в Петрограде была совершена попытка захвата власти большевиками, но она закончилась провалом. Войска, верные Временному правительству, в которых основную роль сыграли донские казачьи полки, пресекли ее. Командующий Петроградским военным округом генерал П. А. Половцев в телеграмме Каледину благодарил Донское войско, "сыны которого показали себя истинными защитниками свободы и кровью своей спасли ее". Атаман в послании командиру 1-го Донского казачьего полка просил передать "всем офицерам и казакам низкий поклон от Дона и благодарность за честно и доблестно выполненный долг" 22 . Атаман Каледин и его Войсковое правительство осудили выступление большевиков в Петрограде и призвали к поддержке Временного правительства. Аналогичные решения принимали и советы Дона.

Профессионализм боевого генерала высоко ценили союзники. Так, в конце июля после провала июньского наступления русской армии глава английской военной миссии генерал А. Нокс посетил министра иностранных дел М. И. Терещенко, в беседе с которым он сетовал на то, что некоторые отличные русские офицеры отстранены от командования в армии. Терещенко обещал немедленно возвратить Каледина в армию, в качестве генерал-инспектора казачьих войск или же командующего одним из фронтов23.

Верховный главнокомандующий Корнилов предложил генералу Каледину занять пост походного атамана всех казачьих войск, то есть стать во главе особой казачьей армии. Однако атаман с этим не согласился. Свой отказ он мотивировал тем, что "интересы государства и нашей армии, а равно и интересы сбережения казачьей крови не допускают образования отдельной казачьей армии... Должность эта была учреждена, чтобы только приткнуть куда-нибудь великого князя. Я и фронтовики знают, какую жалкую роль играл этот штаб, объезжавший части и проводивший время в завтраках и выпивке... в весьма почтительном удалении от боевых линий"24.

По свидетельству Деникина, "Пуришкевич долго носился с идеей переезда на Дон Государственной думы для противовеса Временному правительству и сохранения источника власти на случай его крушения. Каледин отнесся к этому предложению отрицательно".

27 - 28 июля в Новочеркасске была созвана конференция казачества Юга России во главе с Калединым, которая рассмотрела вопросы текущего политического положения в стране. Принятая на ней резолюция содержала в себе основные положения декларации казачьих войск, с которой позже выступил атаман Каледин на Государственном совещании в Москве.

В начале августа Малый войсковой Круг в Новочеркасске принял решение о необходимости блока с кадетами. Выступивший на Круге с докладом Каледин вынужден был признать, что донское правительство, избранное из одних казаков, стало однобоким и "в силу необходимости приходилось узурпировать власть". Вместе с тем Круг воспрепятствовал введению земства на Дону. Нерешенность вопросов о власти и аграрного была равносильна закладке мины замедленного действия в области. Малый Круг принял резолюцию по текущему моменту, которая целиком была списана с аналогичной резолюции только что закончившейся казачьей конференции в Новочеркасске25.

8-Ю августа в Москве проходило совещание общественных деятелей, которое обсуждало вопросы о сильной дееспособной власти и порядке в армии. Выступивший на нем атаман Каледин заявил: "процесс разложения, происходящий в армии, наблюдается во всех сторонах государственной жизни... Первые смелые голоса, первое свободное слово, что не все в России благополучно и что, может быть, неправильно направляется государственный корабль, раздались из казачьей среды"26. Далее Каледин, ознакомив совещание с позицией казачества, огласил резолюции по текущему моменту казачьей конференции в Новочеркасске и Малого войскового Круга, послужившие основной декларации, которую он зачитал в дальнейшем на Государственном совещании. Совещание приветствовало атамана и поддержало казачьи резолюции.

Отмечая значение этого события, генерал Каледин позже оценивал его так: "Это московское предварительное совещание по яркости изложения и подбору наболевших вопросов дало мне больше, чем само Государственное совещание... Стало ясно, что при продолжении порядков, привившихся со времени революции, мы идем к развалу, если только не внесем изменений в эти порядки"27.

13 августа во время работы Государственного совещания произошла встреча Каледина с Корниловым, в ходе которой генералы обсуждали, по свидетельству атамана, планы создания "правоспособного правительства, не однобокого, а твердо стоящего на обеих ногах, из государственных людей, знающих свое дело". Каледин попросил Корнилова, "чтобы не трогали казачьих частей с Дона". Последний дал на это согласие. Подытоживая результаты встречи, Каледин заявил делегатам II Большого войскового Круга: "Мы обменялись с Корниловым взглядами на общее политическое положение государства. Заявляю, и не считаю это преступным, что наши взгляды о благе родины совпадают. Ни генерал Корнилов, ни я не искали ничего для себя... Корнилов и я сошлись на том, что не может быть и речи о возврате к старому режиму"28. Что касается Корнилова, то в своих показаниях следственной комиссии Шабловского об этой встрече с Калединым он заявил: "Мы беседовали с ним на темы о состоянии страны и армии и о содержании речей, с которыми мы предполагали выступить на совещании".

На заседании казачьей фракции Государственного совещания была принята декларация, и атаману Каледину поручено было выступить с ней от имени 12 казачьих войск. 14 августа Каледин зачитал декларацию, в которой приветствовалась "решимость Временного правительства освободиться, наконец, в деле государственного управления и строительства от давления партийных и классовых организаций.., приведших страну на край гибели". Констатировалось, что казачество, после революции получив свободу и широкое самоуправление, что было "отнято царским правительством", демократически избрало Войсковое правительство и "установило на Дону порядок". "Служа верой и правдой новому строю, - отметил Каледин, - кровью запечатлев преданность порядку.., казачьи полки, спасая революционное правительство, по приказу министров-социалистов 3 июля вышли решительно, как всегда, с оружием в руках для защиты государства от анархии и предательства".

Далее Каледин, охарактеризовав развал в тылу и на фронте, а также безвластие на местах, преступное разжигание вражды между классами, попустительство в деле расхищения государственной власти безответственными организациями в центре и на местах, отметив "центробежное стремление групп и национальностей", призвал все живые силы страны к объединению и труду и самопожертвованию "во имя спасения родины и укрепления демократического республиканского строя". Атаман заявил: "Сохранение родины требует прежде всего доведение войны до победного конца в полном согласии с нашими союзниками. Этому основному условию следует подчинить всю жизнь страны и... всю деятельность Временного правительства. Только при этом условии правительство встретит полную поддержку казачества".

Генерал изложил план оздоровления русской армии: 1. Армия должна быть вне политики, полное запрещение митингов, собраний, с их партийной борьбой. 2. Все советы и комитеты должны быть упразднены, как в армии, так и в тылу, кроме полковых, ротных, сотенных и батарейных, при строгом ограничении их прав и обязанностей хозяйственными делами. 3. Декларация прав солдата должна быть пересмотрена и дополнена декларацией его обязанностей. 4. Дисциплина в армии должна быть поднята и укреплена самыми решительными мерами. 5. Тыл и фронт - единое целое и все меры, необходимые для укрепления дисциплины на фронте, должны быть применены и в тылу. 6. Дисциплинарные права офицерского состава должны быть восстановлены, а руководству армии должны быть предоставлены в ней неограниченные права.

Далее атаман изложил политическую программу, утверждая, что страну может спасти от окончательной гибели только твердая власть, находящаяся в опытных и умелых руках лиц, не связанных узкопартийными групповыми программами, свободных от необходимости после каждого шага оглядываться на всевозможные комитеты и советы, отдающих себя ясный отчет в том, что "источником суверенной государственной власти является воля всего народа", а не отдельных партий и групп. "Власть должна быть едина в центре и на местах, - продолжал генерал. - Расхищению государственной власти центральными и местными комитетами и советами должен быть немедленно и резко поставлен предел. Россия должна быть единой. Всяким сепаратным стремлениям должен быть поставлен предел в самом зародыше". Далее Каледин сформулировал экономическую программу выхода страны из кризиса и в заключении посчитал "величайшим событием, конечной надеждой" русского народа созыв Учредительного собрания, которое даст родине "прочные и твердые основы новой государственной жизни". Чтение декларации он закончил словами: "Время слов прошло, терпение народа истощается. Нужно делать великое дело спасения родины"29. Как свидетельствует соратник Каледина и участник Государственного совещания Мельников: "То, что мы опасались случилось: ярлык контрреволюционера был к Каледину приклеен".

На следующий день Керенский дал аудиенцию Каледину. Это была их первая и последняя встреча. О чем они говорили, осталось тайной. В своих мемуарах Керенский вообще исключил сюжет о Государственном совещании и этой беседе. Что касается атамана, то он спустя три недели, утверждал, что мысль о диктатуре "не была чужда и самому Керенскому, на это я имею серьезные основания". Каледин жаловался корреспонденту газеты "Вольный Дон", что на Государственном совещании "Керенский не оправдал ожиданий" и оно "ничего объединяющего не внесло. Разрозненными съехались и разрозненными же разъехались"30.

Как вспоминает Мельников, когда донская делегация после Московского Государственного совещания возвращалась в Новочеркасск, Каледин, оценивая положение страны, заявил, что "по его мнению, Россия идет к гибели и нужно теперь же думать о ее спасении, причем высказал предположение, что спасти всю Россию сразу из центра едва ли удастся, что всего вероятнее события могут развернуться так, что Россию можно будет восстанавливать частями по кускам, постепенно оздоравливая отдельные оазисы, что один из таких оазисов, мог бы стать казачий Юго-Восток, но что для успеха дела необходимо чтобы Дон, Кубань и Терек не действовали порознь, а объединились бы в один Юго-Восточный Союз"31.

Далее Мельников заключает, что мысль Каледина была высказана совершенно четко и ясно: Юго-Восточный союз не самоцель, а путь к возрождению России.

Программа, обнародованная на конференции и Малом Круге в Новочеркасске, и декларация, зачитанная Калединым на Государственном совещании, встретили противодействие со стороны казачества, и в первую очередь фронтового. Казаки-фронтовики в лице своих военных комитетов выступили против двух наиболее неприемлемых для рядового казачества требований: блока с кадетами и фактической ликвидации военных организаций в армии. Единого казачества уже не было.

После корниловского выступления Каледин, оправдываясь перед II Большим Кругом в сентябре 1917 г., заявил, что после Государственного совещания посылал письмо Корнилову, в котором сообщал о предстоящей поездке по области и "просил о выводе из Петрограда наших несчастных полков - 1-го, 4-го и 14-го. Вы поймите, что замышляющий мятеж не станет выводить из Петрограда части, на которые он может опереться"32.

24 августа атаман выехал из Новочеркасска на север области в Хоперский и Усть-Медведицкий округа, где посетил ряд станиц. Цель его поездки диктовалась внутриобластными хозяйственными и прежде всего политическими соображениями. На станичных сборах Каледин защищал решения Малого Круга, особенно блок с кадетами и казачью декларацию, оглашенную на Государственном совещании, ратовал за несменяемость Корнилова. Вместе с тем, по свидетельству ближайших сторонников Каледина, выступление Корнилова было для атамана внезапным и застало его врасплох. Один из членов его правительства Мельников в своих мемуарах писал, что "неожиданно для всех нас (в том числе и для Каледина, ибо иначе он не забивался бы в глушь) разыгралось корниловское выступление"33.

28 августа в Усть-Хоперской станице Каледин получил от Богаевского телеграмму: "Керенским генерал Корнилов объявлен вне закона. Ваше присутствие в Новочеркасске необходимо". Адъютант атамана, сопровождавший его в поездке по области, в своем дневнике отметил, что после прочтения телеграммы у Каледина "видимо, инстинктивно, невольно вслух вырвалось несколько раз фраза: "Рано выступил"34. Эти показания свидетельствуют, что атаман о выступлении Корнилова не знал. Каледин вынужден был прервать поездку по северу Дона и срочно выехать в Новочеркасск. Теперь, выступая в станицах, атаман вел себя осторожно и не призывал к поддержке Корнилова, а лишь констатировал его действия, не давая им оценки. Он занял выжидательную позицию по отношению к происходящим событиям.

1 сентября Каледин возвратился в Новочеркасске, когда выступление Корнилова без единого выстрела было ликвидировано. На заседании Войскового правительства он доложил обо всех обстоятельствах дела и послал в Петроград министру - председателю Временного правительства Керенскому телеграмму: "Во избежание недоразумений, могущих повлечь за собой бедствия для государства и родного мне донского казачества и края, заявляю по долгу совести и гражданина казака, я получил приказ Временного правительства об отрешении меня от должности Войскового Атамана, аресте и предании суду". В телеграмме указывалось, что немедленное исполнение приказа вызвало бы опасные осложнения в области но "я никогда не допущу из личных побуждений несчастья родины и казачества и я отвечу перед законом за свои действия, не считаясь с последствиями для себя". Далее он просил не предпринимать мер насильственного характера, до решения войскового Круга, чем дано будет "нравственное удовлетворение казачеству и охранены его законные права". Телеграмма заканчивалась словами: "Должность атамана передана мною в первый же день по возвращению в Новочеркасск товарищу атамана и начальнику Войскового штаба".

5 сентября в Новочеркасске открылась чрезвычайная сессия II Большого войскового Круга, которая обсуждала вопрос о "мятеже" Каледина. Объясняя свое посещение северных округов Донской области, атаман заявил, что "ничего общего с корниловским выступлением моя поездка не имела. Если бы я знал о нем, то разве я очутился бы отрезанным от центра управления, где бы я мог воспользоваться всей своей властью"35.

В своей речи Каледин, обвиненный в соучастии в корниловском выступлении, гласно, перед всей Россией заявил, что хотя он никакого участия в нем не принимал и о нем не знал, но если бы знал, то поддержал бы Корнилова всемерно и готов нести полную ответственность как идейный соучастник. Объяснения Каледина убедили Круг. Даже делегаты-фронтовики, прибывшие с наказом свалить контрреволюционного атамана, приняли участие в его реабилитации.

Председатель Круга Мельников в своих мемуарах пишет: "Никогда не забуду речи обвиняемого: в этой речи-исповеди было столько благородства, столько достоинства человеческого и атаманского, столько в ней было искренности и прямоты, что авторитет нашего выборного вождя после этого испытания стал уже безграничным; Войско Донское гордилось своим избранником"36.

Круг реабилитировал своего атамана, о чем и сообщил Керенскому. Керенский, получив телеграмму с постановлением Круга, понял что никакого мятежа, на Дону не было, однако открыто об этом не заявил. 11 сентября он из Ставки дал указание Временному правительству: "Надо ликвидировать дело смелым жестом, признав объяснение Каледина удовлетворительным, и, выразив доверие казачеству, поставить на всем крест".

Эсеро-меньшевистский ВЦИК Советов для расследования "дела" Каледина, направил на Дон делегацию во главе с бывшим министром труда Временного правительства М. И. Скобелевым, который в речи на Круге взял под сомнение калединскую попытку мятежа. После речи посыпались вопросы: из какого источника Временное правительство черпало свои сведения о калединском мятеже? Почему не затребовали объяснения от атамана и его правительства, или не запросили своего областного комиссара М. С. Воронкова, а сразу же ответили мобилизацией двух военных округов против Дона? Скобелев отвечал путанно и неопределенно. Председатель Круга Мельников в мемуарах отмечал, что Скобелев "давал такие ответы, - что за него было стыдно и обидно". После речи Скобелева Каледин не выдержал, вышел к трибуне и сделав жест в сторону Скобелева, воскликнул: "И это говорил перед вами министр... Теперь вы видите, чего может ждать Россия и Дон от такого правительства".

Во время заседания Круга Каледин принял для беседы члена совета "Союза казачьих войск" П. И. Ковалева перед его возвращением в Петроград. Последний отметил его скромность, доброжелательность и простоту. Давая характеристику Керенскому, Каледин говорил: "Этот флюгер привел Россию на край гибели, но все же приходится терпеть, как гораздо меньшее зло по сравнению с тем, что представляет собой Ленин и К... Впрочем, - добавил атаман, - мы все равно стремимся к определенному концу". Касаясь Корнилова, Каледин заметил: "мятеж" Корнилова не больше, как плод фантазии Керенского и его друзей. Корнилов - горячий патриот". На обстановку на фронте Каледин смотрел пессимистически: "Если союзники нам не помогут во время - наше дело проиграно". Атаман "не верил в успех русского оружия, обвитого прокламациями и воззваниями"37.

После провала корниловского выступления отношения между Временным правительством и донским атаманом и его правительством оставались холодными и неопределенными. Временное правительство, пытаясь усилить контроль над местными правительствами, подготовило проект постановления о казачьем самоуправлении. Однако он был отвергнут казачьими правительствами и советом "Союза казачьих войск". 23 сентября Каледин в телеграмме Керенскому сообщил, что "Войсковое правительство в самый решительный и категорической форме заявляет о его безусловной неприемлемости для казачества". Столь же твердое возражение встретила и попытка заменить областного комиссара Временного правительства кадета- казака Воронкова. В телеграммах министрам внутренних дел и военному министру атаман сообщил что, "назначение другого комиссара может последовать только по предварительному соглашению с Войсковым правительством"38.

Деникин, вспоминая, что Каледин тайно переписывался с Корниловым, находящимся под стражей в Быхове, отмечал: "Каледин едва-ли не трезвее всех смотрел на состояние казачества и отдавал себе ясный отчет в его психологии. Письма его дышали глубоким пессимизмом и предостерегали от иллюзий. Даже на прямой вопрос, даст ли Дон убежище быховским узникам, Каледин ответил хотя и утвердительно, но с оговорками, что взаимоотношения с Временным правительством, положение и настроение в области чрезвычайно сложны и неопределенны"39.

В конце сентября Временное правительство посылает на Дон министра продовольствия С. Н. Прокоповича. В Новочеркасске он встретился с атаманом. Сообщая корреспонденту кадетской газеты "Ростовская речь" о цели своего визита, Прокопович заявил: "Полагаю, что старая история явилась чистым недоразумением. Временное правительство сожалеет, что получилась видимость конфликта. С генералом Калединым мы мило беседовали. Если и остались какие-либо следы, то Временным правительством они окончательно ликвидируются. Все дело не стоит выеденного яйца". Военный министр А. И. Верховский командирует в Новочеркасск для продолжения контактов с войсковым правительством генерала Н. Н. Юденича, который уполномочен был заявить, что правительство готово пойти навстречу всем "законным пожеланиям" казачества и "признавая ряд допущенных ошибок, считает необходимым устранить все недоразумения, в том числе и печальное недоразумение с генералом Калединым". Отвечая корреспонденту газеты "Вольный Дон", Юденич сожалел о том, что "Временное правительство медлит сознаться в своей ошибке", хотя "давно уже убедилось, что бунта на Дону не было. Позже, после посещения Кубани представитель Временного правительства в телеграмме Верховскому советует: "В Донском и Кубанском казачьих войсках происходит напряженная работа по сохранению порядка и организации здоровых сил страны для спасения родины. Нахожу настоятельно необходимым: 1. Немедленное издание акта о реабилитации генерала Каледина и восстановление его во всех правах. 2. Признать полную правомочность создаваемых казаками органов самоуправления"40.

Одновременно с Юденичем в Новочеркасск прибыли члены чрезвычайной следственной комиссии Шабловского, созданной Временным правительством по делу Корнилова. Комиссия допросила донского атамана. В беседе с корреспондентом газеты "Вольный Дон" член комиссии полковник Н. Украинцев заявил: "Никакого следствия по делу генерала Каледина не производится... Каледин, если и допрашивается, то только в качестве свидетеля... в настоящее время и речи не могло быть о каком-либо обвинении атамана".

В середине октября донская казачья делегация во граве с членами войскового правительства П. М. Агеевым и И. Ф. Поляковым выехала в Петроград для выяснения отношений с Временным правительством. 17 октября в Зимнем дворце донская делегация была принята Керенским. Ему вручили памятную записку войскового правительства, в которой говорилось о непричастности Каледина и донского казачества к корниловскому выступлению и выражалась просьба об их реабилитации. Керенский, коснувшись отказа донского атамана выехать в Могилев для дачи показаний комиссии Шабловского, оценил поездку следственной комиссии в Новочеркасск как акт великодушия Временного правительства, заявив: "Если гора не пошла к Магомету, так Магомет пошел к горе". Одновременно он подчеркнул: "Это не снимает с генерала Каледина ответственности, но Временное правительство смотрит на это сквозь пальцы ввиду тяжелых условий момента".

Делегация настойчиво просила у Керенского отмены приказа об аресте Каледина, прекращения следствия по его делу и публичного извинения Временного правительства перед атаманом и Донским казачьим войском. Вначале Керенский сделал вид, что он возмущен этим домогательством, но после заявления Агеева, что в настоящий момент "казаки, пожалуй, единственная сила, которая еще, по крайней мере внешне, выражает уважение и подчинение Временному правительству", и что ссора с ним вряд ли пойдет на пользу Временному правительству, рискующему из-за своего упрямства "потерять последний сук, на котором оно еще могло бы (может) держаться"41, пообещал делегации по окончании судебного следствия немедленно сделать официальное правительственное заявление об инциденте с казачеством.

Когда почва уходила из-под ног, это был ответ не главы правительства, а юриста. Деникин отмечал: "Керенский лихорадочно собирал улики и не находил ничего решительно, что могло бы изоблачить в нелояльности донского атамана". В то же время другие члены его кабинета считали необходимым немедленно положить конец этой истории. Так военный министр Верховский телеграфировал председателю следственной комиссии Шабловскому: "Прошу сообщить, есть ли какие данные к предъявлению обвинения генералу Каледину, так как с политической точки зрения, выяснившейся работой генерала Юденича, весьма важно в срочном порядке восстановление всех прав и полная реабилитация генерала Каледина, если к тому не встречается препятствий с юридической точки зрения"42.

21 - 22 октября следственная комиссия заслушала доклады своих членов, выезжавших в Новочеркасск для допроса генерала Каледина, а 23 октябри она вынесла постановление о непричастности донского атамана к корниловскому мятежу.

Днем 25 октября, получив весть о новом выступлении большевиков в Петрограде, Каледин созывает экстренное заседание войскового правительства, которое принимает следующее решение: "Ввиду выступления большевиков с попытками низвержения Временного правительства и захвата власти в Петрограде и других местах, Войсковое правительство, считая такой захват власти большевиками преступным и совершенно недопустимым, окажет в тесном союзе с правительствами других казачьих войск полную поддержку существующему коалиционному правительству". Ввиду чрезвычайных обстоятельств и прекращения связи с центральной государственной властью Войсковое правительство временно "до восстановления власти Временного правительства и порядка в России с 25 сего октября приняло на себя всю полноту исполнительной государственной власти в Донской области".

Это постановление было принято за сутки до провозглашения на II съезде Советов советской власти и образования Временного Рабочего и Крестьянского правительства, которое обязалось управлять страной "впредь до созыва Учредительного собрания"43.

Донской атаман возглавил организованное сопротивление в России складывающемуся режиму. 26 октября Богаевский от имени атамана телеграфировал Керенскому: "Так как мы не питаем уверенности, что Временному правительству удастся начать восстановление и укрепление государственной власти не только в Петрограде, но и в Москве, то мы полагаем, что члены Временного правительства и Совета республики могли бы найти... более спокойное место для этого в Новочеркасске".

Это был тонкий расчет Каледина. Атаман приглашал Керенского на Дон для того, чтобы вместе с казаками под флагом его всероссийского легитимного правительства продолжать борьбу с захватчиками власти, парируя тем самым обвинения Дона в контрреволюционности. Но Керенский не приехал.

По прямому проводу атаман установил связь со Ставкой Н. Н. Духонина. 28 октября генерал Духонин направил донскому атаману телеграмму: "Не найдете ли возможным направить в Москву для содействия правительственным войскам в подавлении большевистского восстания отряд казаков с Дона, который по усмирении восстания в Москве мог бы пройти на Петроград для поддержки войск генерала Краснова". В ответной телеграмме Каледин сообщил Духонину: "Посылка противоречит постановлению Круга и требуется наличие чрезвычайной необходимости для оправдания в глазах казаков"44. В конце октября Каледин пытался осуществить такую попытку, но получив сообщение, о том, что казачьи войска генерала Краснова разгромлены под Пулковым, а в ночь на 3 ноября революционные силы в Москве одержали победу, приостановил осуществление своего плана.

Донского атамана поддерживали союзники России. Еще в конце октября англичане и французы наградили генерала Каледина орденами. С ним они связывали надежду на воссоздание Восточного фронта.

6 ноября Каледин, выступая на Всероссийском общефронтовом казачьем съезде в Новочеркасске, заявил: "Когда вы заседали в Киеве, мы следили за вашими решениями, видели, что вы начали борьбу с большевиками... Вначале все казаки фронта стояли за поддержание законности и порядка, активно поддерживая Временное правительство. Потом их позиция меняется. Они занимают нейтральное положение, отказываясь от активных действий. Между тем нейтралитет очень опасен". Атаман осудил пассивное поведение донских казачьих полков в Петрограде. В заключении он предостерег делегатов от аналогичного поведения в казачьих областях, где "нейтралитета быть не может"45.

Мельников вспоминает, что атаман и войсковое правительство были "до конца лояльными Временному правительству". Эту же мысль подтверждает и Деникин: "Лояльность Каледина в отношении общерусской власти простиралась так далеко, что уже после падения Временного правительства он не решался расходовать на нужды области денежные запасы областных казначейств"46.

Введенное генералом Калединым военное положение фактически не соблюдалось. В городах проходили митинги и собрания. На Дону выходили газеты всех цветов радуги - от кадетской "Ростовской речи" и органа Войскового правительства "Вольного Дона" до советских и даже большевистского "Нашего знамени", в которых печатались декреты СНК и ВЦИК. Еще больший парадокс представлял тот факт, что в области существовали Советы (отдельные эксцессы с ними имели место) до самого падения калединского режима и военные комитеты в солдатских и казачьих частях. Деникин, отмечая терпимость донского атамана, писал: "Этот, всей революционной демократией и темной толпой подозреваемый, уличаемый и обвиняемый человек проявлял такую удивительную лояльность, такое уважение к принципам демократии и к воле казачества, его избравшего, как ни один из вождей революции. В этом было его моральное оправдание и политическое бессилие"47. Каледин был за "народоправство" и считал, что "Без свободной России не может быть вольного Дона".

За неделю до выборов в Учредительное собрание, когда в руководящих большевистских кругах обсуждались последствия его созыва, в отношениях между СНК и Калединым наступила своеобразная пауза.

9 ноября на расширенном заседании Петроградского совета профсоюзов с большой речью, посвященной характеристике Октябрьской революции и оценке борющихся общественных сил выступил В. И. Ленин. По вопросу о создании правительства и переговорах с другими партиями он заявил: "Неправда, что мы не хотим соглашения для избежания гражданской войны. С такими силами, как Каледин, Родзянко, Рябушинский мы готовы заключить соглашение, так как они опираются на реальную силу и имеют значительный общественный вес. Но "соглашательские" партии добиваются соглашения, не имея за собой силы. И не политики, а политиканы - Черновы, Даны, Либеры, полагающие, что соглашение с ними даст стране гражданский мир и удовлетворит Каледина и другие контрреволюционные элементы"48.

По свидетельству Мельникова, Каледин в отношении СНК проявлял корректность до тех пор, пока внешний фронт еще держался и не все надежды были потеряны. Присутствие донских полков было необходимо для удержания фронта. Генерал отклонял просьбы о возвращении полков на Дон. Документы подтверждают это. 13 ноября общефронтовой казачий съезд обсуждал важнейший вопрос о создании центральной государственной власти. Донская фракция, занимавшая на съезде прокалединские позиции и задававшая на нем тон, в одном из пунктов своей резолюции предложила: "Какое бы не было правительство, казачьи полки должны оставаться на фронте; они защищают страну, а не власть"49.

Не в интересах Каледина было форсировать события. Он явно ждал результатов выборов в Учредительное собрание - не только на Дону, но и по России. Такая нерешительность этого трезвого политика, не устраивала местных кадетов и они 13 и 14 ноября подвергли его острой критике. Оправдываясь, Каледин им заявил: "А вы, что сделали? Я лично отдаю России и Дону свои силы, не пожалею и своей жизни, но весь вопрос в том, имеем ли мы право выступать сейчас же, можем ли мы рассчитывать на широкое народное движение? Развал общий. Русская общественность прячется где-то на задворках, не смея возвысить голоса против большевиков. Войсковое правительство, ставя на карту донское казачество, обязано произвести точный учет всех сил и поступить так как ему подсказывает чувство долга перед Доном и перед Родиной"50.

12 - 14 ноября состоялись выборы в Учредительное собрание на Дону. Итоги выборов в области были таковы: за казачий список проголосовало свыше 45%, за кадетский свыше 3% - этот блок составлял первую половину. За эсеров проголосовало свыше 34%, а за большевиков около 15% - это была вторая половина избирателей, представлявшая в целом коренных крестьян, иногородних и рабочих. Раскол донского общества на две половины и определил дальнейший ход событий в крае.

15 ноября в Ростове был образован областной ВРК объединенной демократии, который заявил о непризнании военного положения, устранении агентов бывшего Временного правительства, выводе казачьих войск из рабочих районов. А через два дня Комитет объявил себя высшим органом власти в Донской области и потребовал никаких приказов и распоряжений, исходящих от войскового правительства, не опубликовывать и не исполнять. Поэтому Каледин - под угрозой силы - разоружил пехотные полки в казачьих районах Дона. Одновременно с военными акциями его правительство постановило: "Немедленно ввести земское самоуправление в Ростовском, Таганрогском и Донецком округах". 20 ноября в своем обращении "К коренному не войсковому населению Донской области" оно пообещало созвать 29 декабря в Новочеркасске представителей донского казачества и крестьянства, чтобы разрешить вопросы "об устройстве жизни на Дону". 22 ноября войсковое правительство в связи со сложной обстановкой решило 1 декабря созвать III Большой войсковой Круг. Начались переговоры между войсковым правительством и областным ВРК объединенной демократии, но последний 25 ноября решил прекратить переговоры и предъявил 24-х часовой ультиматум: снять военное положение, вывести казачьи войска из городов Дона, отказаться о притязаний на верховную власть. В случае невыполнения этих требований угрожали начать военные действия. Тогда меньшевики и эсеры вышли из Комитета. Вооруженное столкновение стало неизбежным.

В своих воспоминаниях "Три недели в атаманском дворце" полковник Я. М. Лисовой, объясняя, почему Каледин первым не поднял меч, приводит слова атамана: "Хотя бы и против большевиков, но я первый не подниму руки - пусть они первыми начнут, тогда я имею нравственное право сказать, что я защищался". Выступая 3 декабря на III Большом войсковом Круге, Каледин отмечал: "Мы всеми силами стремились к предотвращению кровопролития. Но когда генерал Потоцкий (командующий гарнизоном Ростова. - Ю. К.) получил сведения, что большевиками готовится решительный удар - арест всех офицеров, он в свою очередь поспешил ответить на это контрударом- сделал попытку арестовать ВРК. Обе стороны выступили почти одновременно"51.

25 ноября СНК в обращении "Ко всему населению" объявил о том, что на дону Каледин поднял восстание, политическим штабом которого является ЦК кадетов и что на его подавление направляются советские войска. СНК постановил, что Дон объявляется на осадном положении, вожди заговора - вне закона, революционные гарнизоны обязаны действовать решительно против "врагов народа", а какие-либо переговоры с вождями контрреволюционного восстания или попытки посредничества воспрещаются.

28 ноября в день предполагаемого открытия Учредительного собрания последовал новый декрет СНК о том, что "Члены руководящих учреждений партии кадетов, как партии врагов народа, подлежат аресту и преданию суду революционных трибуналов". Эти декреты не способствовали миру на российской земле и созыву Учредительного собрания. Рядовые кадеты, поставленные под контроль Советов уже не хотели заседать в Учредительном собрании в Петрограде "под штыком".

А между тем, с утра 26 ноября красногвардейцы начали разоружать мелкие казачьи подразделения в Ростове. 27 ноября в городе начались бои, которые закончились на следующий день победой революционных сил. Казачьи части, брошенные атаманом на Ростов, колебались: они не хотели открытия нового фронта на Дону и с этими настроениями Каледину приходилось считаться.

2 декабря в Новочеркасске открылся III Большой войсковой Круг, который санкционировал наступление казачьих частей на Ростов. Получив благословение Круга, казаки начали наступление на Ростов. "Как солдат долга, он (Каледин. - Ю. К.) свято исполнял свои обязанности.., наступая на Ростов, он шел впереди цепи, как всегда низко опустив голову, ежеминутно рискуя быть сраженным пулей". Один из очевидцев рассказывает, что после вступления казаков в город автомобиль Каледина "медленно проезжал по Большой Садовой. Улица была запружена ликующим народом. Автомобиль с трудом продвигался вперед. Атаман, словно не обращая никакого внимания на то, что делалось кругом, сидел не двигаясь, погрузившись в молчаливую думу. Толпа задержала автомобиль. Атаману устроили овацию. Аплодисменты, крики "ура", цветы. Каледин сделал властный жест рукой, толпа замолчала. "Мне не нужно устраивать оваций, - сказал атаман, напрягая голос, так чтобы все его слышали. - Я не герой - и мой приход - не праздник. Не счастливым победителем я въезжаю в ваш город. Была пролита кровь и радоваться нечему. Мне тяжело. Я исполняю свой гражданский долг".

Красногвардейцев казаки разоружали, но, по причине невозможности всех их содержать в тюрьме, распускали по домам. Арестовывались только руководители восстания - большевики, которых было несоизмеримо меньше.

После неудачного восстания в Ростове, в подавлении которого приняли участие и подразделения создаваемой генералом Алексеевым Добровольческой армии, "Каледин - отмечал Деникин, - признал окончательно необходимость совместной борьбы и не возбуждал более вопроса об уходе с Дона Добровольческой армии, считая ее теперь уже единственной опорой против большевизма".

Часть населения Ростова одобряла вступление калединцев. Атаману направлялись многочисленные приветственные адреса. Но рабочие многих фабрик и заводов протестовали и требовали вывода казаков из города. В Ростове прошла многотысячная траурная похоронная процессия жертв гражданской войны. Трудящиеся несли лозунги: "Долой гражданскую войну! "Долой авантюристов обоих лагерей, по вине которых пролилась рабочая кровь!", "Да здравствует Учредительное собрание!"

На декабрьском Круге Каледин заявил: "Мое имя повторяется во всех концах страны и фронта... стало известным символом не только для Дона, но и для России, как выразителя некоторых идей. Может быть мое имя навлекает на родной Дон лишнее подозрение? Я долго и мучительно думал об этом и полагаю, что мне надо уйти. Ведь не может быть и речи о личности, когда решается судьба края"52. Круг снова, уже в третий раз, переизбрал Каледина донским атаманом.

На III Большом войсковом Круге Каледин заявил: "К верховной власти в области надо привлечь все население. И с этим надо спешить. Дорог каждый день. Немедленное представительство окажет огромное влияние на позицию не только крестьян, но и рабочих городов. При настоящих условиях игнорировать рабочих нельзя... Я не мыслю сейчас управления без немедленного представительства всего населения. Но, конечно, мы не потерпим в нашем правительстве большевиков". Свою речь он закончил словами: "Нельзя в нашей борьбе с большевизмом отгораживаться от тех, кто к нам пришел, уходя от революционного движения. Эти силы мы должны использовать на благо России. С ними нас связывают самые крепкие узы - узы общей борьбы с общим врагом"53.

Какие же силы имелись в виду? Это были быховские узники в лице генералов Деникина, Лукомского, Романовского, Маркова, Эрдели и др., которые в конце ноября бежали на Юг к Каледину, где существовала старинная казачья традиция - "С Дона выдачи нет". 6 декабря в Новочеркасске к ним присоединился Корнилов, обвиняемый в выступлении против Временного правительства (свергнутого теперь большевиками). С появлением группы патриотически настроенных генералов усилилось формирование Добровольческой армии.

Здесь на Дону обосновались и русские политические и общественные деятели: Гучков, Милюков, Родзянко, Струве и др. В конце декабря в Новочеркасске между Калединым, Алексеевым и Корниловым было заключено соглашение о создании верховной власти. По свидетельству Деникина, этот триумвират (Алексеев занимался вопросами гражданского управления, внешних сношений и финансов, Корнилов - военными, Каледин - управлением Донской областью) "представлял из себя в скрытом виде первое общерусское противобольшевистское правительство", просуществовавшее в течение месяца (до самоубийства Каледина) в эмбриональном состоянии. Для политического руководства Добрармией был образован Донской гражданский совет под председательством Алексеева, в который вошли Каледин, Корнилов, Милюков, Струве и др. Вскоре сюда были включены и представители российской демократии - Б. В. Савинков и др. Каледин, который лучше других знал положение в области и настроение населения, понимал, что "без этой уступки демократии ему не удастся обеспечить пребывание на Дону Добровольческой армии"54. И генералы Алексеев и Корнилов вынуждены были уступить.

В 1919 г. в Ростове, когда главнокомандующим вооруженными силами Юга России был Деникин, вышла книга К. Корина "Первые вожди Добровольческой армии и их взгляд на задачи ее". Она открывалась фотографиями трех генералов - "великих русских патриотов - М. В. Алексеева, А. М. Каледина и Л. Г. Корнилова", с которыми были связаны первые шаги Добрармии. Далее в книге отмечалось: Алексеев выдвинул идею и положил практическое начало в создании Добрармии для спасения Родины; Каледин поддержал эту идею, оказал Добрармии материальную поддержку и дал возможность воплотить ее в жизнь на Дону; Корнилов принял командование Добрармией и повел ее на спасение России. Таким образом, Каледин стоял у истоков Белой идеи.

Дон оказался островом, на котором собирались последние осколки послефевральской России. Корнилов и Алексеев боролись за восстановление российской государственности. "Каледин же - отмечал его фронтовой сослуживец - за ее сохранение. Они только служили идее; Каледин же служа, - ее воплощал"55. Дон становится символом белого движения. Марина Цветаева писала в своем сборнике "Лебединый стан" в стихотворении "Дон". "Не лебедей это в небе стая: // Белогвардейская рать святая...// Старого мира - последний сон: // Молодость-Доблесть-Вандея-Дон.. .// И в словаре задумчивые внуки // За словом: долг напишут слово: Дон".

Перед созывом Учредительного собрания отношение к нему первого делегата по казачьему списку № 4 Каледина стало негативным. Это связано с тем, что кадеты, третья партия по количеству полученных голосов в России, фактически были изгнаны из него, а сам атаман объявлен "вне закона". Но лозунг Учредительного собрания- по тактическим соображениям - сохранился.

27 декабря штаб Добрармии опубликовал "Обращение к населению", в котором говорилось: "Преступный мятеж большевиков сознательно нарушил выборы в Учредительное собрание. Ныне же надежда исстрадавшегося русского народа - Учредительное собрание срывается наемниками немцев". Касаясь заключенного с немцами перемирия, в обращении утверждалось, что "под видом... мирных переговоров готовится венец предательства. Россия, лишенная армии... будет отдана безоружная, на расправу вражеской армии". Поэтому нужна Добровольческая армия, которая "рука об руку с доблестным казачеством, по первому призыву его Круга, его правительства и Войскового Атамана" будет защищать от немецко-большевистского нашествия юго-восток страны, давший нам приют, и являющийся "последним оплотом русской независимости, последней надеждой на восстановление Свободной Великой России". В заключение отмечалось, что русскому народу нужно новое свободно избранное Учредительное собрание, перед волей которого "должны преклониться все классы, партии и отдельные группы населения"56.

Каледин подтвердил цели Добровольческой армии, но как донской атаман вынужден был считаться и с настроением населения области и особенно казачьих войск, которым он отдал приказ не переходить административных границ области войска Донского.

30 декабря в своей речи на съезде неказачьего населения Дона, Каледин заявил, что казачество не признало СНК, возглавляемого Лениным и Троцким. Поэтому войсковое правительство вынуждено было создавать свою государственную власть в области, к чему никогда не стремилось. "Мы хотели лишь широкой автономии, но отнюдь не отделения от России". Существенную обстановку он охарактеризовал как временную узурпацию власти войсковым правительством и для исправления положения предложил неказакам понять друг друга и найти общий язык 57 . Соглашение в результате переговоров состоялось.

4 января 1918 г. съезд неказачьего населения утвердил соглашение об образовании Объединенного правительства, куда вошли представители по сословному и территориальному, а не партийному принципу. Вне паритета был товарищ войскового атамана председатель правительства Богаевский. Каледин же сохранил контроль над Объединенным правительством: как атаман он обладал правом "вето" на любое его постановление.

После разгона Учредительного собрания Каледин ни одного слова не произнес в его защиту. Корнилов в своей программе, разработанной в середине января 1918 г. в Ростове, подтверждал: "Сорванное большевиками Учредительное собрание должно быть созвано вновь. Выборы в Учредительное собрание должны быть произведены свободно, без давления на народную волю и во всей стране. Личность народных избранников священа и неприкосновенна"58.

Попытка Каледина расширить свою социальную базу, за счет привлечения к управлению областью неказаков не увенчалась успехом. Паритет оказался не эффективен, ибо не решал важнейшего и острейшего аграрного вопроса. Донские крестьяне продолжали громить помещичьи имения. Атаман не смог осуществить свой план создание единого антибольшевистского фронта.

Не считаясь с обстановкой, Каледин продолжал политику неотчуждаемости всех казачьих земель. Атаман стал заложником казачьих Кругов. Постановление Объединенного правительства от 12 января по аграрному вопросу он вернул на доработку. 16 января Войсковое правительство опубликовало закон о земле, принятый Учредительным собранием (это закон в какой-то мере касался и отчуждения казачьих земель), но вскоре разъяснило, что это лишь проект и Войсковое правительство "во избежания недоразумений считает своим долгом довести до сведения населения области, что постановление Учредительного собрания о земле не успело стать законом". Каледин и войсковая половина правительства считали законы, принятые Учредительным собранием, слишком радикальными.

Казачьи полки, прибывшие с фронта на Дон, сначала заняли по отношению к советским войскам политику "вооруженного нейтралитета". Огромное воздействие на казаков-фронтовиков оказал "Декрет о мире", которому белое движение ничего не могло противопоставить. Оказавшись на Дону, фронтовики получили возможность вернуться в свои станицы и хутора, к родным куреням. Фронтовое казачество было недовольно тем, что правительство Каледина предоставило убежище в Новочеркасске Белой гвардии, что давало повод Красной гвардии идти на Дон. Ввиду недееспособности казачьих частей, Каледин, после некоторых колебаний, разрешил создание белоказачьих партизанских отрядов из казаков-служак и молодежи. После нового года казаки-фронтовики стали расходиться по домам. От некоторых казачьих полков вскоре фактически остались лишь их названия и номера.

10 января по инициативе дивизионного комитета 5-ой донской казачьей дивизии в станице Каменской открылся съезд фронтового казачества во главе с подхорунжим Ф. Г. Подтелковым. Делегаты съезда обсуждали вопрос о предотвращении гражданской войны. Прибывшие с Воронежского совещания делегатов советов Дона большевики "решили произвести основательную атаку на съезд и выбить его во что бы то не стало из нейтральных позиций, в которых он пребывал". Прапорщик М. В. Кривошлыков зачитал съезду перехваченную телеграмму Каледина, в которой тот требовал "арестовать съезд и предать его инициаторов суду военного времени". Телеграмма эта покончила с сомнениями, мучившими казаков- фронтовиков, она побудила "нерешительных казаков на очень решительные меры". Съезд предложил объявить войсковое правительство низложенным, а власть передать в руки съезда фронтового казачества, который избрал Донской казачий ВРК во главе с Подтелковым.

Донской атаман, не потеряв еще веру в "казачье братство", узнав о событиях в Каменской, послал туда для переговоров свою делегацию. Встретившись 13 января с представителями Донского казачьего ВРК, делегация обвинила этот комитет в измене Дону, в том, что он продался большевикам. Комитетчики предъявили контробвинения правительству Каледина, которое противопоставило Дон всей России, приютило у себя генералов, офицеров и буржуазию, бегущую из России, втянуло Дон в гражданскую войну и потребовали сложить полномочия. Переговоры окончились безрезультатно, но было принято решение продолжить их, для чего в Новочеркасск для встречи с правительством Каледина должна была выехать делегация казачьего ВРК.

15 января утром в Новочеркасске в большом зале областного правления делегация Донского казачьего ВРК во главе с Подтелковым встретилась с Объединенным правительством атамана. За стол переговоров друг против друга сели одностаничники - генерал от кавалерии Каледин и подхорунжий Подтелков. Последний обвинил правительство и атамана в антинародной политике и в разжигании гражданской войны, что заставило их, казаков-фронтовиков, собраться в Каменской. Затем от имени ВРК Подтелков предъявил войсковому правительству ультиматум с требованиями: передать командование воинскими частями в области Донскому казачьему ВРК, отозвать все партизанские отряды, действующие против революционных войск, разоружить их, а также добровольческие дружины, юнкерские училища и школы прапорщиков и выслать всех участников этих организаций не жителей области за пределы Дона; сдать Новочеркасск полкам казачьего ВРК; объявить членов войскового Круга неправомочными, войсковому правительству сложить полномочия и немедленно передать власть областному казачьему ВРК - "впредь до образования в области постоянной трудовой власти всего населения".

В течение многих часов шли безуспешные переговоры. Выигрывая время, Каледин заявил, что правительство рассмотрит предложение ВРК и даст утром окончательно письменный ответ. 16 января последовал этот ответ: войсковое правительство отвергало требования ВРК. Войсковое правительство, избранное всем казачьим населением области, не имеет права складывать свои полномочия до созыва нового войскового Круга, который намечен на 4 февраля 1918 г. в Новочеркасске одновременно со съездом всего неказачьего населения. "Только Круг, законный орган, восстановленный революцией,.. имеет право сместить войсковое правительство и избрать новое". Он-то и рассмотрит все требования ВРК. Далее в ответе говорилось, что войсковое правительство не желает гражданской войны и стремится покончить дело мирным путем. Вместе с тем оно "только защищает Донской край, никаких наступательных действий не предпринимает, остальной России своей воли не навязывает, а потому не желает, чтобы и Дону кто-нибудь посторонний навязывал свою волю". Содержалось и требование роспуска ВРК и освобождения всех арестованных в Каменской. "Войсковое правительство, - отмечалось в ответе, не допускает и мысли, чтобы свои донские части выступили против правительства и тем начали междуусобную войну на Тихом Дону"59.

В то время, когда делегация казачьего ВРК вела переговоры в Новочеркасске, партизанский отряд М. В. Чернецова разоружил части 8-го казачьего полка на станциях Звереве и Лихая. Чернецов предъявил казачьему ВРК ультимативное требование сдать Каменскую и призвать войска к повиновению войсковому правительству. 17 января партизаны захватили Каменскую и Глубокую, но это был их последний успех. На юге области в это время произошли важные события. 17 января рабочие Таганрога восстали против белогвардейского режима. На следующий день в Ростове и Батайске началась мощная забастовка железнодорожников, направленная против войскового правительства.

17 января Добровольческая армия по политическим и военным соображениям была вынуждена передислоцироваться из Новочеркасска в Ростов, откуда удобнее было вырваться из окружения. Ростовский пролетариат с негодованием воспринял это известие. Объединенное правительство ввело военное положение в Ростове. 19 января отрядом офицеров и юнкеров было расстреляно многотысячное собрание бастующих железнодорожников. Кровавая расправа вызвала гневный протест трудящихся, который вылился в трехдневную общегородскую забастовку. Металлурги Сулина и шахтеры Александровск-Грушевского были солидарны в своих решениях с таганрогскими и ростовскими рабочими. Трудящиеся, стоящие на платформе советской власти, искренне верили в большевистские идеи. Январское наступление советских войск сочеталось с мощной борьбой пролетариата, крестьянства и революционного казачества Дона, направленной против Добровольческой армии и власти атамана Каледина.

После Октябрьской революции кадетские деятели неоднократно критиковали Каледина за медлительность и нерешительность в деле спасения России, а отдельные круги Добровольческой армии называли его даже "казачьей слякотью". Это объясняется тем, что атаман, хорошо зная положение в области, вынужден был осторожно делать каждый шаг в своей политике. Он явно не желал форсировать открытие междоусобицы на родной казачьей земле, чтобы горели донские города и станицы. Фанатически ненавидя большевизм, боевой генерал явно не вписывался в начавшуюся братоубийственную войну. Именно в этом была двойственность положения одновременно и белого генерала и донского атамана.

Между тем наступавшие советские войска сжимали кольцо вокруг Новочеркасска. 26 января вечером состоялось заседание Донского правительства с некоторыми членами Круга, вернувшимися после объезда страниц. На нем присутствовал начальник штаба Добровольческой армии генерал Лукомский. Вступивший на заседании Каледин охарактеризовал тяжелое положение, в котором оказался Дон. Он говорил о необходимости эвакуации правительства и Круга из Новочеркасска в район еще "крепких и стойких страниц". Атаман заявил, что потеря Новочеркасска явится концом Дона. Отметив, что без Добрармии не отстоять Дон, он просил передать Корнилову и Алексееву просьбу сосредоточить главные силы Добрармии в районе Новочеркасска. Лукомский ответил, что они считают это нецелесообразным, так как под Новочеркасском Добрармия может попасть в ловушку и начатое дело будет погублено. Они приняли решение отступать на Кубань. Как вспоминает Лукомский, Каледин заявил: "Оставлять Новочеркасск он не может... считает недопустимым атаману бежать из столицы Донского края и скитаться по станицам; если ничего не выйдет, то он погибнет здесь в Новочеркасске". Вернувшись в Ростов, Лукомский доложил Корнилову:

"Генерал Каледин потерял веру в возможность что-либо сделать для спасения положения"60. По свидетельству Богаевского, атаман "в последние дни был сумрачен: он видел, что борьба бесцельна... Алексей Максимович повесил голову и говорил: Круга не дождемся, надо дело кончать".

В последних числах января события в калединском лагере развивались с кинематографической быстротой. 28 января Каледин в своем последнем воззвании к казакам охарактеризовал положение Дона как катастрофическое. На Дон идут советские войска, "направляемые правительством Ленина и Троцкого. Войска их продвигаются к Таганрогу, где подняли мятеж рабочие, руководимые большевиками... Наши казачьи полки, расположенные в Донецком округе, подняли мятеж, в союзе... с бандами Красной гвардии и солдатами сделали нападение на отряд полковника Чернецова... и частью его уничтожили, после чего большинство полков, участников этого гнусного и подлого дела, рассеялись по хуторам, бросив свою артиллерию и разграбив полковые денежные суммы, лошадей и имущество". Атаман вынужден был признать: "Большинство из остатков уцелевших полевых частей отказываются выполнять боевые приказы по защите Донского края". Поэтому войсковое правительство "принуждено было прибегнуть к формированию добровольческих казачьих частей", но, их незначительное число, и положение станет чрезвычайно опасным", если все казаки не поспешат им на помощь. "В этом призыве у меня нет личных целей, ибо для меня атаманство - только тяжкий долг, и остаюсь я на посту по глубокому убеждению необходимости сдать пост при настоящих обстоятельствах только перед Кругом"61. Как показали дальнейшие события, казаки оказались глухи к этому призыву атамана. В эти горькие минуты атаман сказал: "Если бы мне только два полка, да разве это было бы..."

В ночь на 29-е Калединым были получены от Корнилова и Алексеева две телеграммы. В них сообщалось, что Добровольческая армия, не получая от казаков помощи и истекая кровью, вынуждена покидать пределы Донской области. Одновременно приходит донесение о том, что советские войска продвигаются к Новочеркасску.

29 января наступил последний день атамана. Утром в атаманском дворце открылось закрытое заседание объединенного правительства. Каледин, зачитав две полученные от Корнилова и Алексеева телеграммы, заявляет: "Положение вещей должно быть признано безнадежным. Население не только нас не поддерживает, но настроено к нам враждебно. Сил у нас нет и сопротивление бесполезно. Я не хочу лишних жертв, лишнего кровопролития... Борьба и сопротивление в дальнейшем бесцельны. Я слагаю с себя полномочия атамана и полагаю, что то же самое следует сделать и членам правительства". Председатель объединенного правительства Богаевский поддержал атамана: "Если население идет не за одно с нами, если мы нигде не встречаем поддержки, - мы должны уйти. Я повторяю слова атамана: борьба бесцельна. Я слагаю с себя полномочия". Остальные члены правительства присоединились к выступавшим. Во время обсуждения вопроса Каледин прервал одного из выступавших: "Господа, говорите короче. Время не ждет: от болтовни погибала Россия". В последнем постановлении правительство призывает все свои части: не оказывать сопротивления наступающим войскам СНК; войсковому атаману и объединенному правительству сложить полномочия; войти в переговоры с советскими войсками; до созыва войскового Круга и съезда неказачьего населения руководство текущими делами области и подготовку организаций общей краевой власти возложить на временный областной общественный комитет порядка, составленный из представителей городского самоуправления Новочеркасска, новочеркаского станичного правления, областного военного комитета и других организаций по выбору трех первых62.

Одновременно Каледин отдает приказ походному атаману генералу А. М. Назарову прекратить сопротивление советским войскам. Вызвав начальника штаба походного атамана полковника В. И. Сидорина, он диктует свой последний приказ: "Части Добровольческой армии сосредотачиваются в районе города Ростова, перед донскими партизанами на Сулинском фронте встает роковая необходимость стрелять в своих же донских казаков... Это недопустимо ни при каких условиях... Объявляю, что каждый партизан, каждый отдельный партизанский отряд может считать себя свободным и может поступить с собой по своему устремлению". Далее атаман предлагает дилемму: присоединиться к Добровольческой армии или перейти на положение обывателя и скрыться. Приказ заканчивался словами:

"Этим я открываю фронт с единственной целью: не подвергать город ужасам гражданской войны". По свидетельству Сидорина (в годы гражданской войны генерала - командующего Донской армией), бывшего до последних минут с атаманом, одной из причин его самоубийства, "каплей переполнившей чашу", было "разочарование в ближайших друзьях и боевых соратниках М. В. Алексееве и Л. Г. Корнилове"63.

Перед концом заседания Каледин передал одному из членов правительства бывшие у него благотворительные суммы, сказав: "Ну, слава Богу, от этого очистился".

В предсмертном письме Алексееву Каледин пишет: "Волею судьбы и желанием казачества Тихий Дон Вам вверил судьбу казачества и предложил избавить Дон от ненавистников свободного и здорового казачества, от врагов всякого национального самоопределения, от большевиков. Вы, с вашим горячим темпераментом и боевой отвагой, смело взялись за свое дело и начали преследование большевистских солдат, находящихся на территории Войска Донского. Вы отчаянно и мужественно сражались, но не учли того обстоятельства, что казачество идет за своими вождями до тех пор, пока вожди приносят ему лавры победы, а когда дело осложняется, то они видят в своем вожде не казака по духу и происхождению, а слабого проводителя своих интересов и отходят от него. Так случилось со мной, и случится с Вами, если Вы не сумеете одолеть врага; но мне дороги интересы казачества и я Вас прошу щадить их и отказаться от мысли разбить большевиков по всей России. Казачеству необходимы вольность и спокойствие; избавьте Тихий Дон от змей, но дальше не ведите на бойню моих милых казаков. Я ухожу в вечность и прощаю вам все обиды, нанесенные мне вами с момента вашего появления в нашем Кругу. Уважающий вас Каледин. 29 января 14 ч. 12 м."64.

В 14 час. 30 мин. он выстрелом из револьвере в сердце покончил жизнь самоубийством. Кое-то из его окружения, зная настроение генерала, хотел силой увезти Каледина в Добрармию, но он их опередил.

Крах калединского режима был обусловлен донскими внутренними причинами, однако определяющими явились общероссийские обстоятельства. Никто так ярко и верно не объяснил психологический надлом Каледина, как П. Б. Струве. В своей статье "Памяти белых вождей" к 15-летию кончины Каледина он писал: "М. В. Алексеев, Л. Г. Корнилов пали... А. М. Каледин не только пал, но был обречен. Обреченность А. М. Каледина коренилась в том, что этот боевой генерал, который не колеблясь посылал десятки тысяч людей на верную смерть, сам оказался душевно неспособен к самой жестокой войне, войне гражданской. Я эту неспособность к гражданской войне прочел на лице А. М. Каледина с потрясающей ясностью в том незабываемом для меня последнем заседании Донского Правительства в качестве представителя Добровольческой армии. И когда, по телефону сообщили о роковом выстреле, положившем добровольный конец героической жизни этого неустрашимого воина, я почувствовал, что свершилась неотвратимая судьба, заложенная не только во внешних факторах, но и в душевном настрое этого воистину рыцаря без страха и упрека"65.

Но с наибольшей полнотой раскрыл причину этой трагедии Деникин. "Каледин принял власть, "как тяжелый крест". Он говорил: - Я пришел на Дон с чистым именем воина, а уйду, быть может с проклятиями... Он мыслил и чувствовал, как русский патриот; жил в эти месяцы, работал и умер, как донской атаман. Каледин ставил себе государственные задачи также ясно, как Алексеев и Корнилов и не менее страстно, чем они, желал освобождения страны. Но в то время, когда они ничем не связанные, могли идти на Кубань, на Волгу, в Сибирь - всюду, где можно было найти отклик на их призыв, Каледин - выборный атаман, отнесшийся к своему избранию, как к некоему мистическому предопределению, кровно связанный с казачеством и любивший Дон, мог идти к общерусским национальным целям только вместе с донским войском, только возбудив в нем порыв, подняв чувство если не государственности, то по крайней мере самосохранения. Когда пропала вера в свои силы и в разум Дона, когда атаман почувствовал себя совершенно одиноким, он ушел из жизни. Ждать исцеления Дона не было сил"66.

Калединский выстрел, отмечал Деникин, произвел потрясающее впечатление на всех. Явилась надежда, что Дон опомнится после такой тяжелой искупительной жертвы. На Дону был объявлен "сполох". Появилась надежда. Корнилов приостановил отступление Добрармии на Кубань. Но это длилось всего несколько дней. Агония режима продолжалась. Но со временем калединский выстрел все же сыграл определенную роль. Через два месяца казачество поднялось.

На белом Дону памяти первого атамана посвящали свои страницы газеты и журналы. Его имя присваивали полкам, бронепоездам и т. п.

В эмиграции, в русском зарубежье - в Софии, Белграде, Праге, Берлине, Париже и других местах, где располагалась казачья диаспора, всегда отмечали панихидой день гибели Каледина, а также собраниями, на которых звучали доклады, воспоминания. Правокадетская газета "Руль" писала: "Поминки по генералу А. М. Каледину дали повод пражскому республиканско-демократическому казачеству оглянуться на свое прошлое и подумать о будущем. В разных кругах русских людей замечается теперь тяга к вождям. Там, где нет живых, стараются собираться хотя бы у мертвых. Республиканско-демократическое казачество, конечно имеет все права на А. М. Каледина. Он был подлинным демократом и истинным республиканцем"67. Немало казачьих страниц заграницей носили его имя. В Канаде при св. Николаевском Соборе в г. Монреале существует общеказачья станица им. атамана Каледина, которая даже выпускает журнал "Станичный вестник".

Однако не все так высоко оценивали деятельность Каледина. Так, бывший атаман всевеликого войска Донского монархист генерал П. Н. Краснов считал А. М. Каледина безвольным, слабым человеком, "плывшим по течению", а его правительство обвинял в бездействии68. Еще дальше пошли казаки "самостийники", мечтавшие о своем независимом государстве "Казакии", связавшие себя с гитлеровским фашизмом в годы Второй мировой войны. Их журнал "Вольное казачество" писал: "Доблестный - генерал - дворянин, воспитанный и выросший в русской среде, сжившийся с Россией", больше думал о ней, а не о Доне. Казачьи помещики-дворяне "оторвались от казачества, уйдя в Россию всем сердцем своим и всею душою". Каледин любил Россию, за которую доблестно сражался на фронте мировой войны. Гибель атамана Каледина, духовно расказачевшегося, расценивалась как "глубокая трагедия казака-интеллигента.., казачий патриотизм заменившего патриотизмом русским"69.

И сегодня оценка жизни и деятельности Алексея Максимовича Каледина не однозначна. Одни считают его казачьим, русским патриотом, борцом за единую, неделимую Великую Россию, "которую мы потеряли"; другие - контрреволюционным генералом, поднявшим мятеж против советской власти и развязавшим гражданскую войну в стране.

Примечания

1. Вольный Дон, 4.XI. 1917; МЕЛЬНИКОВ Н. М. А. М. Каледин - герои, луцкого прорыва и донской атаман. Мадрид. 1968, с. 14 - 15.

2. Донская волна, 1918, N 2, с. 4.

3. ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. 2. М. 1991, с. 161.

4. Донская волна, 1918, N 15, с. 12.

5. БРУСИЛОВ А. А. Мои воспоминания. М. 1963, с. 203.

6. ДЕНИКИНА. И. Ук. соч., с. 161; его же. Пусть русского офицера. М. 1990, с. 267.

7. Донская волна, 1918, N 15, с. 14.

8. Вестник общества галлиполийцев, София, 1933, N 4, с. 3; БРУСИЛОВ А. А. Ук соч., с. 176.

9. Донская волна, 1918, N 2, с. 4.

10. Военно-исторический журнал, 1996, N 4, с. 26 - 28; БРУСИЛОВ А. А. Ук. соч., с. 203 - 204.

11. Донская волна, 1918, N 15, с. 14.

12. МАРЧЕНКО Г. В. Дорогой чести. Генерал Каледин. М. 1996, с. 84.

13. ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. 2, с. 163.

14. Донская волна, 1918, N 6, с. 11.

15. ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. 2, с. 161, 165; его же. Путь русского офицера, с. 240.

16. Цит. по: МАРЧЕНКО Г. В. Ук. соч., с. 95.

17. МЕЛЬНИКОВ Н. М. Ук. соч., с. 83 - 84; ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. T.I. с. 140, 263.

18. Вольный Дон, 5.IX.1917.

19. Донская летопись. Вена, 1923, N 1, с. 17.

20. Краткий отчет о заседаниях 1-го Донского Войскового круга. 26 мая - 18 июня 1917г. Новочеркасск. 1917, с. 5, 61.

21. Донская летопись, N 1, с. 18.

22. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 1255, оп. 1, д. 6, л. 5, 7; Вольный Дон, 12, 15.VII.1917.

23. KNOX A. With the Russian Army. 1914 - 1917. Vol. II. Lnd 1921, p. 673.

24. Правда о "мятеже" генерала Корнилова и генерала Каледина. Новочеркасск. 1917, с. 27, 31.

25. ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. 1, с. 379.

26. См. Постановления Донского войскового Малого круга 2 - 7 августа 1917г. Новочеркасск. 1917.

27. Отчет о Московском совещании общественных деятелей 8 - 10 августа 1917 г. М. 1917,с. 59,89.

28. II Большой Донской войсковой круг, созванный в г. Новочеркасске в сентябре 1917 г. Новочеркасск. 1917, с. 13, 14 - 15.

29. Государственное совещание. 1917 год в документах и материалах. М. -Л. 1930, с. 73 - 76.

30. Государственное совещание, с. 296; Правда о "мятеже" генерала Корнилова и генерала Каледина, с. 35; Вольный Дон, 20.VIII.1917.

31. Родимый край, Париж, 1930, N 6, с. 25 - 56.

32. Правда о "мятеже" генерала Корнилова и генерала Каледина, с. 37; Донская летопись, N 1, с.30.

34. МЕЛЬНИКОВ Н. М. А. М. Каледин - герой луцкого прорыва и донской атаман, с 169; Казачий путь, Прага, 1926, N 75, с. 14.

35. Правда о "мятеже" генерала Корнилова и генерала Каледина, с. 38.

36. Донская летопись, N 1, с. 33.

37. Донская волна, 1918, N 2, с. 6.

38. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 366, он. 1, д. 251, л. 201, 290.

39. ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. 2, с. 101 - 102.

40. Государственный архив Краснодарского края, ф. Р-6, д. 23, л. 20.

41. Вольность, 18.Х.1917; Библиотека Ростовского государственного университета. Отдел рукописей. Воспоминания П. М. Агеева. "1917 год", 1923, л. 73.

42. ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смусты. Т. 2. с. 101; Правда, 12.XII.1917.

43. Декреты Советской власти. Т. 1. М. 1957, с. 20.

44. Пролетарская революция на Дону. Сб. 2. Ростов н/Д. 1922, с. 112.

45. Вольный Дон, 7.XI.1917.

46. ДЕНИКИНА. И. Очерки русской смуты. Т. 1, с. 378.

47. Там же, Т. 2, с. 166.

48. ЛЮБИМОВ И. Н. Революция 1917 года. Хроника событий. Т. VI. Октябрь-декабрь. М.-Л. 1930, с.108.

49. МЕЛЬНИКОВ Н. М. Ук. соч., с. 158; Вольный Дон, 14 и 15.XI.1917.

50. Приазовский край, 15.XI.1917.

51. Донская волна, 1918, N 4, с. 7; Пролетарская революция на Дону. Сб. 2, с. 104.

52. Донская волна, 1918, N 4, с. 13; ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. 2, с.. 187.

53. Пролетарская революция на Дону. Сб. 4. М. -Л. 1924, с. 187 - 188.

54. ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. 2, с. 189, 190.

55. Белое дело. Т. 4. Берлин. 1928, с. 63.

56. БОРИН К. Первые вожди Добровольческой армии и их взгляд на задачи ее. Ростов н/Д, 1919, с. 14 - 17.

57. Вольный Дон, 3.1.1918.

58. Архив русской революции. Т. 9. Берлин. 1923, с. 286.

59. Пролетарская революция на Дону. Сб. 4, с. 217 - 222.

60. Архив русской революции. Т. 5. Берлин, 1922, с. 148; ВОЛИН В. Дон и Добровольческая армия. Ростов н/Д. 1919, с. 37.

61. Пролетарская революция на Дону. Сб. 4, с. 229 - 230, 239.

62. Вольный Дон, 1.11.1918; Приазовский край, 31.1.1918.

63. Руль, Берлин, 15.II.1924; Последние новости, Париж, 21.11.1924.

64. Пролетарская революция на Дону. Сб. 4, с. 230.

65. Цит. по: МАРЧЕНКО Г. В. Ук. соч., с. 211.

66. ДЕНИКИН А. И. Очерки руссукой смуты. Т. 2, с. 166.

67. Руль, 15.II.1924.

68. Последние новости, 10.III.1926.

69. Вольное казачество, Париж, 1934, N 163, с. 5, 10.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.


  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Близниченко С.С. Красные военморы в Персии: попытка экспорта революции // Военно-исторический журнал. №2. 2021. С. 46-54.
      By Военкомуезд
      С.С. БЛИЗНИЧЕНКО
      КРАСНЫЕ ВОЕНМОРЫ В ПЕРСИИ: ПОПЫТКА ЭКСПОРТА РЕВОЛЮЦИИ
      Окончание. Начало см.: Воен.-истор. журнал. 2021. № 1.
      9 июня Реввоенсовет Персии во главе с Кучек-ханом информировал Л.Д. Троцкого о создании Персидской Советской Социалистической Республики и о начале создания Красной Персидской армии. По этому случаю Лев Давидович издал специальный приказ № 229 от 15 июня 1920 года, в котором говорилось: «Революционный Военный Совет Персидской Красной Армии, которая ныне борется с иноземным и внутренним угнетением, прислал нижеследующее приветствие нашей Красной Армии:
      “Вновь организованный по постановлению Совнаркома Персии Реввоенсовет Персидской Республики шлёт свой искренний привет Красной Армии и Красному Флоту. С большими трудностями и претерпевая всевозможные лишения, вам удалось разбить внутреннюю контрреволюцию, которая являлась ни больше ни меньше как наёмницей международного капитализма. Волей трудового народа в Персии образовалась Советская власть, которая начала создавать Красную Персидскую Армию на принципах создания Российской Красной Армии для уничтожения поработителей персидского народа.
      Да здравствует братский союз Российской Красной Армии с молодой Персидской Армией!
      Да здравствует братский союз трудящихся всего мира — 3-й Интернационал!
      Предреввоенсовета МИРЗА-КУЧЕК
      Командующий вооружёнными силами ЕСХАНУЛЛА
      Ч л е н Р е в в о е н с о в е т а МУЗАФАР-ЗАДЕ” [1].
      На это мною от имени Красной Армии послан нижеследующий ответ:
      “Весть об образовании Персидской Красной Армии наполнила радостью наши сердца. В течение последних полутора десятилетий трудовой персидский народ упорно борется за свою свободу. Этим он перед всем миром доказал свои права на неё. От лица Рабоче-Крестьянской Красной Армии выражаю твёрдую уверенность в том, что под руководством Революционного Военного Совета Персия отвоюет себе право на свободу, независимость и братский труд!
      Да здравствует свободный трудолюбивый народ Персии в семье свободных народов Азии, Европы и всего мира!”.
      Доводя до сведения всех красных воинов этот обмен братскими приветствиями, выражаю уверенность в том, что связь между революционными армиями Персии и России будет крепнуть и расти к великой выгоде всех трудящихся масс обеих стран.
      Председатель Революционного военного совета Республики Л. Троцкий» [2].
      10—11 июня из Баку Ф.Ф. Раскольников направил две телеграммы в Москву. В первой из них, адресованной Л.Д. Троцкому, он сообщал: «Доношу, что Ваше приказание о выводе судов и войск из Персии в точности выполнено. Как на энзелийском рейде, так и вообще в пределах персидских территориальных вод совершенно не имеется военных судов. Экспедиционный корпус советских войск в Персии расформирован и регулярные части уведены в Баку. На персидской территории остались лишь добровольцы, не пожелавшие возвратиться в Россию вместе /46/ с Кожановым, Абуковым и Пылаевым, перешедшими на персидскую службу и принявшими персидское гражданство» [3].
      Во второй телеграмме, адресованной Л.Д. Троцкому (копия Г.В. Чичерину), Раскольников сообщал: «Временное революционное правительство Персии конституировалось как Совет Народных Комиссаров. Вне всякого влияния с нашей стороны провозглашена [Персидская] Советская Социалистическая Республика. Постановлением персидского совнаркома от 9 июня Реввоенсовет Республики окончательно утверждён в следующем составе: председатель Мирза Кучек, главнокомандующий Эхсанулла, члены Реввоенсовета Республики: Ардашир (Кожанов), Мир Салех Музафер-Заде и Хосан Ильяны. Совнаркомом Персии опубликована декларация, которая сейчас переводится на русский язык» [4].
      Это были последние телеграммы Раскольникова из столицы Азербайджана, после чего он выехал в Москву. А следом за этим последовали переговоры по прямому проводу между членом Реввоенсовета 11-й армии Б.Д. Михайловым и Г.К. Орджоникидзе о начале формирования Персидской Красной армии: «Михайлов: У аппарата тов. Михайлов, здравствуйте, товарищ Серго… Второй вопрос предлагаю я: Внезапный отъезд Раскольникова оставил вопрос о формировании персидских частей висящим в воздухе. Штаб флотилии, в котором это дело было сосредоточено, не имеет сейчас ни полномочий, ни инструкций, ни физической возможности… Прошу Ваших указаний…
      Орджоникидзе: Раскольников никаких формирований не производил и естественно, что штаб флота ничего не знает и ничего не может сделать. Всё, что сделано в этом направлении, знает А.К. Ремезов, с которым [следует] продолжать работу в тех формах и пределах, в которых она шла…
      Михайлов: Ремезов ведает только Упраформом, а вопрос идёт о снабжении и усилении частей Кожанова и Кучека…
      Орджоникидзе: Части Кожанова и вообще Кучека придётся пополнять из у[чебных] з[аведений] Упраформа, кроме того, азербайджанский военком должен был отправить туда три сотни кавалерии и несколько сот штыков. Вообще, этим вопросом займитесь вместе с товарищем Ремезовым…» [5].
      Внезапный отъезд Раскольникова в Москву внёс сумятицу в сознание оставшихся начальников военморов. Об этом свидетельствует черновой вариант телеграммы Кожанова и Пылаева в Баку от 11 июня, видимо, предназначавшейся Г.К. Орджоникидзе: «Ввиду того, что Раскольниковым даны какие-то приказания начальнику казачьей дивизии Старосельскому помимо нас [и] Мирзы Кучек[а], что предрешает политику образовавшегося Совнаркома Персии и ставит нашу работу в чрезвычайно затруднительное положение. Просим точных указаний о характере нашей работы в Персии и назначении нейтрального бюро при Совнаркоме Персии, ответственного за всю работу русских в Персии» [6].
      Через несколько дней Кожанов набросал текст ещё одной телеграммы [7] Орджоникидзе: «Мирза Кучек готов к революционной борьбе, [но] требует помощи живой силой и вооружением. Обещанное Вами до сих пор не получено. [Сложилось] критическое положение в финансовом отношении. Продажа дров, керосина и другого вами запрещен[а], немедленное получение туманов после продажи товаров затрудняется тем, что в Энзели денег нет. Всё переводится из Тегерана или других мест. Неимение жалования и обмундирования частей, здесь находящихся, обостряет вопрос в частях» [8].
      Одновременно с этим СНК Персидской Республики и командование Персидской Красной армии вело переговоры о признании советской власти с казаками дивизии полковника В.Д. Старосельского, расквартированными в Реште. Возглавлял гилянский казачий отряд ротмистр И. Буцель. Переговоры закончились трагедией. Как сообщил позже Г.Н. Пылаев, «13 на 14 июня с.г. после заседания было решено Реввоенсоветом и вполне одобрено М. Кучеком разоружение казаков. Разоружение кончилось полной нашей физической и моральной победой, после чего авторитет М. Кучека и русских частей поднялся выше. По разоружении командному составу казаков было предложено ехать на все четыре стороны, и некоторые уехали в Тегеран…» [9].
      Совсем по-другому описывает эту операцию (со слов очевидцев) председатель Исторической /47/ комиссии при ЦК Иранской компартии В.В. Мурзаков: «15 июня в 4 часа утра рештяне были разбужены ружейной и пулемётной стрельбой… Два с половиной часа длился бой, причём казаки дрались отчаянно. Только когда подошли орудия и снаряды стали рваться в самой гуще казаков, они сдались и были разоружены» [10].
      По свидетельству работавшего в Персии под прикрытием должности персидского корреспондента «Русского слова» В.Г. Тардова [11], это была одна из первых и самых драматических по своим последствиям ошибок республиканского правительства. По его выражению, «бойня казаков, в которой погибло 400 человек и после которой казачья бригада, только что договорившаяся о переходе на нашу сторону, обрушилась на нас, и многие сотни русских и азербайджанских солдат жизнью заплатили за провокацию…» [12].
      Все эти перипетии напрямую влияли на положение И.К. Кожанова. 16 июня 1920 года в Решт пришла телеграмма из Баку: Кавказское бюро ЦК РКП(б) назначило Ивана Кузьмича уполномоченным по военным делам революционной Персии, а затем он стал членом Реввоенсовета Персидской Республики. А так как для изгнания английских войск в Мазендаранском крае создавалась Красная армия, Кожанов принял в этом непосредственное участие. Из его корпуса в новое формирование вошли отдельная стрелковая бригада и кавалерийский дивизион [13].
      В тот же день Кожанов и военком штаба Гилянской Красной армии Лазарев направили в Баку Орджоникидзе телеграмму: «В связи с переворотом на севере Персии [ожидаем] опасности, грозящей в вспышке революционного движения Персии… Идёт брожение. Английское командование потеряло доверие не только в глазах индусов, но и своих соотечественников — ирландцев. Несмотря на свою немощь, Англия всё-таки не отказывается от мысли сохранения своего владычества в Персии и укрепляется в отдельных пунктах. По полученным сведениям в Менджиль подвозятся подкрепления живой силы и технические средства. В районе города возводятся укрепления. Передовые заставы англичан от Менджиля выдвинуты… Мост у города заминирован. Революционный военный совет Персии своей первой задачей ставит занятие Тегерана, к чему уже идут приготовления» [14].
      17 июня замнаркома иностранных дел Л.М. Карахан и заведующий отделом Востока А.Н. Вознесенский направили Г.К. Орджоникидзе и Ф.Ф. Раскольникову письмо, в котором сообщали: «Согласно просьбе тов. Раскольникова, переданной им от тов. Кучек-хана, о командировании ему опытных революционеров в качестве советников по различным отраслям социалистического строительства, командируем тов. Блюмкина [15] и его жену (медичку), заслуживающих полного доверия. Об их дальнейшей деятельности и инструкции, применительно к местным условиям, просим дать им на местах» [16].
      20 июня предреввоенсовета РСФСР Л.Д. Троцкий послал Г.К. Орджоникидзе следующую телеграмму: «Сообщите [о] ходе персидской революции. Приостановка её движения — опасный симптом. Только непрерывный натиск мог бы обеспечить быструю победу» [17].
      На следующий день Орджоникидзе ответил Троцкому: «Кучек своими войсками не располагает. Уход англичан из Энзели и Решта вызван нашим присутствием в Энзели. Помощь в рамках, указанных Вами, оказывается. Из Баку отправляются азербайджанские мусульманские части — 700—800 штыков и сабель. Формируются персидские части. Широкого реактивного революционного движения в стране нет. Всё зависит от того, насколько быстро сумеем подать помощь» [18].
      23 июня 1920 года вызванный в Баку Г.Н. Пылаев доложил в порядке частной информации конфиденциально члену Северокавказского Ревкома Буду Мдивани [19]: «Последний период революционного движения в Персии имеет своего рода две фазы.
      Первая фаза — пребывание М. Кучека и сподвижников в лесах на правах скрывающихся революционеров и вторая — занятие Решта и объявление Советской власти.
      Первая фаза характеризовалась перемирием с англичанами (прекращением военных действий с обеих сторон) и тем самым прекращением враждебных действий и против шахского правительства. Революционеры, выжидая момент, перешли как бы в аморфное состояние, конец которого рельефно обозначился, как только революционеры соприкоснулись с красными частями…
      Вторая фаза вытекала из первой, но по тактике мало отличается от первой…
      В настоящее время составляются штаты и обучаются 1000 с лишним человек, что с дженгелийцами и частью рядовых казаков и настоящими частями позволит составить часть до 8000 человек…
      В области военных дел, очевидно, и в дальнейшем, как и до сих пор, стратегия будет самым тесным образом связана с дипломатией, которая в основном заключается в мирном выкуривании англичан и с ними вместе шахского правительства.
      Русским бюро по руководству работ[ой] русских [в] персидской революции (в это бюро входят Абуков, Кожанов, я, от адалетистов: Султан-Заде и др. товарищи) было принято держаться ориентации на М. Кучека…» [20]. /48/
      Как бы вторя этому докладу, в конце июня Б.Л. Абуков направил Г.К. Орджоникидзе следующую телеграмму об ошибочности курса на советизацию Гилянской провинции Персии: «Не только в Гиляне, но даже в Реште, Энзели до сих пор нет национально-освободительного движения, произошла фактическая смена губернаторов. Массы крестьянства, амбалов, ремесленников и мелко буржуазных [элементов] не захвачены движением. Объясняется это тем, что товарищи, увлёкшись сформированием штабов управлений и комиссариатов, совершенно не повели широкой агитации в пользу углубления движения. Крупное купечество, на которое Кучек возлагал надежды, не оказывает поддержки. У Кучека нет средств. Объясняется это тем, что купечество боится союза Кучека с большевиками, ханы определённо не хотят поддерживать Кучека как правительство. В этом отношении объявление нового правительства было крупной политической ошибкой, ибо этот шаг оттолкнул от Кучека всех [тех], которые, несомненно, присоединились бы к нему, если бы он шёл только под лозунгом «долой англичан». Кучек чувствует, что почва из-под его ног уходит, и просит, чтобы Россия признала его. Принимаются меры к тому, чтобы широко развернуть агитацию в пользу освободительного движения и охватить этим движением всё Персидское побережье, считая одновременно необходимым такое движение и в Тегеране. Прошу указаний. Кучек просит вас о присылке слитков золота и серебра в обмен на рис для создания денежного фонда» [21].
      30 июня 1920 года Б.Л. Абуков направил письмо аналогичного содержания ответственному секретарю ЦК РКП(б) Н.Н. Крестинскому: «Серьёзность создавшегося положения дел в Персии обязывает меня довести до сведения Цека РКП нижеследующее:
      В революционной борьбе за национальное освобождение Персии, боевыми лозунгами которой являются в настоящее время 1) — “Долой англичан” и 2) — “Долой шахское правительство и всех тех, кто его поддерживает” — Советское Правительство, образованное Мирзою Кучеком, не может опираться исключительно на крестьянство, ремесленников и мелкобуржуазные классы…
      С этой точки зрения образование Советского Правительства и его органов было, безусловно, крупной ошибкой. Буржуазия и помещики, для которых социальное содержание Советской Власти хорошо известно, насторожились, и надежды Мирзы Кучека на их реальную помощь и поддержку — до сих пор не оправдываются…
      В последнее время, с отъездом тов. Орджоникидзе из Баку, мы потеряли всякую связь с центром. Такое положение ненормально. Крайне желательна присылка (хотя бы неофициально) авторитетного товарища, знакомого с восточным вопросом, для руководства нашей политикой в Персии…» [22].
      Об этом же ходатайствовал и сам Г.К. Орджоникидзе, который в записке, переданной по прямому проводу из Ростована-Дону, советовался с наркоминделом Г.В. Чичериным: «Нам необходимо в Персию послать крупного работника для руководства тамошним движением. Таким мы считаем товарища Мдивани, великолепно знающего Персию. Считаете ли Вы возможным посылку в Персию нашего [дипломатического] представителя или нам придётся послатьего просто от себя — если на это, конечно, получим согласие Цека?» [23].
      5 июля Г.В. Чичерин оперативно отреагировал на запрос Г.К. Орджоникидзе письмом на имя секретаря ЦК РКП(б) Н.Н. Крестинского. В нём он сообщал: «Крайне необходимо поставить срочно в центральном Комитете партии вопрос о нашем представительстве в Персии. Тов. Раскольников указывает, что во главе персидского советского движения находятся люди, лишённые абсолютно какого бы то ни было опыта в практической политической жизни. Настоятельно необходимо, чтобы при них находились товарищи с политическим опытом, способные давать им все нужные указания. Сам Мирза Кучек привык к партизанской жизни, и его миросозерцание дальше не простирается, но он с величайшей охотой и готовностью воспринимает советы более опытных товарищей, в особенности представляющих Советскую Россию. Он с величайшей точностью исполнял всё, что говорил ему Раскольников. После отъезда последнего в Персии не осталось никого, кто мог бы играть эту роль. Нет даже настоящих политических экспертов. Тов. Раскольников рекомендует послать в качестве нашего представителя к Мирзе Кучеку тов. Мдивани, которого тов. Сталин в других случаях горячо рекомендовал. Он не обладает мировым политическим кругозором, это — деятель кавказский, но Ближний Восток он знает великолепно и, по мнению тов. Раскольникова, для данной роли он великолепно подойдёт» [24].
      7 июля 1920 года Политбюро поручило Оргбюро ЦК РКП(б) «рассмотреть вопрос о назначении т. Мдивани на пост дипломатического представителя в Персии или замене его другим кандидатом». И хотя два дня спустя Оргбюро постановило временно отложить решение данного вопроса, Мдивани уже находился в Гиляне. Туда он прибыл не в качестве полпреда РСФСР, а как член новообразованного Иранского бюро коммунистических организаций, или Иранбюро. Для этого ещё 6 июля А.И. Микоян предложил казначею ЦК Азербайджанской компартии /49/ отпустить «т. Мдивани, едущему в Персию от коммунистического бюро по делам Иранской революции, десять тысяч туманов (сто тысяч кранов)» [25]. С этими средствами Мдивани прибыл на место. Вместе с ним в Решт прибыл новый главнокомандующий Персидской Красной армией В.Д. Каргалетели, сменивший Эхсануллу.
      Появление Буду Мдивани в Энзели и Реште в качестве «вершителя судеб персидской революции» было воспринято гилянцами не без удивления, т.к. его здесь помнили как одного из ближайших сотрудников российского миллионера А.М. Хоштарии, который получил в Персии богатейшие концессии на добычу нефти, заготовку леса и постройку железной дороги Решт — Энзели, доведённой лишь до Пир-Базара, и владел лесопильным заводом в местечке Туларуд на каспийском побережье между Энзели и Астарой. В информационной справке от 19 ноября 1920 г., подготовленной В.Г. Тардовым, сообщалось: «Все эти дела велись не только Хоштария, но и т. Мдивани, который являлся его управляющим и юрисконсультантом и которого Хоштария иногда оставлял за себя в Персии. Участие тов. Мдивани в деятельности Хоштария и его близость к нему были таковы, что, по словам лиц, сообщавших эти сведения, например, заведующего рыбными промыслами в Энзели Ахмедова, заведующего Бакинским Упродкомом Баги Джафари и других, в Энзели и Реште не отделяли т. Мдивани от Хоштария и часто про идущего т. Мдивани говорили: “вот идёт Хоштария”, тем более что они похожи друг на друга по фигуре. Влияние фирмы в Гиляне было очень велико. Дом, который занимали Хоштария и Мдивани, был своего рода центром, к которому собиралась местная буржуазия и власти, причём там нередко останавливались русские офицеры, начальствующие лица и пр. В связи с этим т. Мдивани является хорошо знакомым для каждого жителя Решта и Энзели» [26].
      Прибыв в Гилян, Б. Мдивани вместе с членом Реввоенсовета 11-й армии Б. Михайловым первым делом приступил к обследованию состояния вооружённых сил Персидской советской республики. При этом выяснилось, что они сведены в три 3-батальонные стрелковые бригады (численностью соответственно 656, 621 и 647 человек), причём 1-й и 2-й отдельные батальонысоставляли военморы единого десантного отряда, 3-й — аскеры Ширванского полка, 4, 5 и 6-й — кучекхановцы, а 7, 8 и 9-й — местные персидские добровольцы и пополнения, присланные из Баку. Кроме того, перешедший на сторону Кучек-хана пехотный батальон жандармов ещё 20 июня был развёрнут в отдельный запасной полк (720 человек). Помимо перечисленных сил посостоянию на 7 июля Персидская Красная армия включала базировавшийся в Энзели отряд особого назначения (153 человека), «мало достоверную», по мнению штаба, отдельную бригаду дженгелийца Али Бабы-хана (617 человек), так называемую Мазендеранскую Красную армию под командованием Г.Н. Пылаева (297 человек), четыре отдельных кавалерийских эскадрона (325 человек), два артдивизиона 2-батарейного состава и гаубичную батарею (всего 379 человек при 10 орудиях), батальон связи (171 человек), два воздухоплавательных отряда (302 человека, но без аэропланов и аэростатов), автороту и бронеавтомобиль «Свободная Персия». Как констатировал инспектировавший войска и назначенный новым начальником штаба Персидской Красной армии П. Благовещенский, общее количество служивших в ней бойцов составляло 5263 человека, в том числе 363 человека штабных, административных и медицинских работников, было «в 5 раз меньше нормальной обычной численности русской стрелковой дивизии и во много раз меньше её штатного состава» [27].
      В результате проведённого обследования 16 июля Б. Михайлов направил Реввоенсовету Кавказского фронта докладную записку о состоянии Персидской Красной армии, в которой, в частности, говорилось: «…Военморы находятся в состоянии разложения, 1 батальон почти в полном составе самовольно снялся с позиции и с оружием приехал на пароходе в Баку. Оставшиеся моряки митингуют, требуя отправки их в Россию. Причины разложения — отсутствие сколько-нибудь нормального снабжения деньгами и обмундированием, слабая политработа и отсутствие твёрдой руки, могущей поддерживать дисциплину в военморовских частях… Члену РВС Кожанову предложено прибыть в Баку ввиду полного его несоответствия занимаемой должности, ложной политической позиции, занятой им, и обострённых отношений с организациями Иранской Коммунистической Партии, ЦЕКА которой официально требовал отстранения Кожанова. Кожанов в настоящее время находится в Баку. Одновременно с ним отозван в распоряжение штаба XI армии Начглавштаба Овчинников…» [28].
      Негативное влияние на эти события оказал посланец Л.Д. Троцкого Яков Блюмкин. Он сменил своё подлинное имя на псевдоним и превратился в азербайджанца Якуб-заде Султанова [29].
      Задача Блюмкина состояла в том, чтобы поддерживать связь между Советским Азербайджаном и правительством Кучекхана. Его работу направляли члены Кавказского бюро ЦК РКП(б) П.Г. Мдивани и А.И. Микоян. Блюмкин наладил тесные связи с персидскими коммунистами, которые входили в правящий революционно-демократический блок. 30 июля он принял участие в перевороте, в резуль-/50/-тате которого правительство Кучек-хана было свергнуто, а к власти в Гилянской республике пришла левая группа Эхсануллыхана. Об этом имеется документальное свидетельство — «Протокол заседания ЦК Иранской компартии совместно с группой членов Правительства Мирзы Кучека». В нём говорится: «Заслушали. Доклады товарищей членов ЦК ИКП и левых членов правительства Мирзы Кучека о том, что настоящее Правительство не соответствует своему назначению, что губит дело революции и не даёт ход фронту путём снабжения его вооружением, снаряжением и финансами и, кроме того, их преступное отношение к борцам за свободу Ирана и тайное соглашение с шахским правительством и англичанами.
      Постановили. Низвергнуть власть Мирзы Кучека и его приверженцев, занять немедленно правительственные учреждения, прибегая к арестам сторонников Мирзы Кучека.
      Объявить народу Ирана о смене правительства и что власть в свободной Персии переходит в ведение Советов, причём организуется временный Революционный Комитет П[ерсидской] С[оветской] Р[еспублики], членами которого являются Народные Комиссары» [30].
      После этого Блюмкина назначили военным комиссаром штаба Гилянской Красной армии. Он стал членом Компартии Персии. Центральный комитет этой партии поручил ему возглавить комиссию по комплектованию персидской делегации на Первый съезд народов Востока, который состоялся в Баку в начале сентября 1920 года. В состав делегации вошёл и Блюмкин.
      Чувствуя нарастание угрозы для себя и ближайших соратников, Кучек-хан предпочёл ещё 19 июля уйти в привычное убежище — лес под Фуменом, на что местные коммунисты ответили обвинениями своего соперника в переходе на сторону англичан и шаха. Сам же Кучек отправил в Москву большое послание, адресованное лично Ленину, следующего содержания: «Распространение коммунистической программы в настоящее время в Персии невозможно ввиду того, что лица, коим поручено распространение программы, не знают всех условий жизни народа и его желания, о чём мною было своевременно сказано представителям России с указанием того, что население ещё не подготовлено к столь идеальной программе, а поэтому их тактика может привести к нежелательным результатам, и народ перейдёт на сторону врагов... После его (Раскольникова. — Прим. авт.) отъезда отмечены нарушения по отношению к общепринятой политике на Востоке. Азербайджанским правительством реквизированы все товары персидских подданных, которые Советский Азербайджан обещал пропустить в Персию для Красной Армии. Азербайджанское правительство запретило свободный проезд персидских подданных в Персию... Тов. Абуков, который рекомендует себя то представителем России, то представителем партии “Адалет”, с несколькими персидскими коммунистами, прибывшими из России, не знающими ни обычаев, ни характера населения, несмотря на договорённость о несвоевременности проведения коммунистической пропаганды, собирает население на митингах, рассылает воззвания, с помощью которых стремится к достижению успеха, вмешивается во внутренние дела, тем самым подрывает авторитет Советской власти, бывали даже случаи, когда они отзывались обо мне и моих сторонниках как о сподвижниках буржуазии, с каждым днём запутывают дело революции и ставят меня в безвыходное положение. Доносятся жалобы населения всех сторон Персии на эти выпады, которые отняли у него желание идти на помощь революции. Население Решта, которое ещё месяц назад было готово идти в огонь и в воду для достижения революции, теперь под влиянием разных толков решается на забастовки и почти готово протянуть руку контрреволюции. Я знаю, что в каждой свободной стране свободны всякие программы, но программа, которую проводят в настоящее время в Персии, идёт против желания населения и в случае продолжения может привести к контрреволюции... Не могу примириться с подобного рода явлениями. Голос персидского народа говорит: мы проделали первый шаг к своему освобождению, но нам грозит опасность с другой стороны, а именно:
      если мы не предотвратим вмешательства иностранцев во все внешние и внутренние дела, то предпринятый нами шаг к свободе не будет иметь цены, так как, сбросив одну иностранную власть, мы попадём под власть другой. Я со своими друзьями не считаю себя вправе уничтожить свою революционную честь, приобретённую 14-летней борьбой. На основании вышеизложенных причин я покинул Решт и возвратился в лес к месту своего прежнего пребывания, где и буду ожидать разрешения следующих вопросов:
      1) Реализация обещаний Советской России свободному народу Персии о невмешательстве Советского Азербайджана в дела Персии...
      2) Признание границ и прав Советской республики...
      4) Ограждение жизни и имущества персидских граждан в пределах Советского Азербайджана.
      5) Устранение т. Абукова из Персии и откомандирование в распоряжение советской Персии т. Кожанова, который в противоположность Абукову содействовал развитию революции в Персии...
      Я обращаюсь к вождям российского свободного народа во имя самоопределения народов и во имя освобождения Персии от царского угнетения привести в исполнение свои Декреты о передаче концессий персидскому народу и уничтожить все прежние договоры... Для сохранения свободы необходимо уничтожить обоюдными усилиями нашего общего врага и устранить единичных личностей, которые своей нетактичной политикой [препятствуют] воплощению общей цели и тем самым отнимают возможность осуществить свободу для персидского народа. До благополучного разрешения вопроса я не вернусь» [31].
      30 июля 1920 года в послании чрезвычайного уполномоченного СНК и Совета обороны РСФСР по Волго-Каспийскому району И.П. Бабкина, адресованном В.И. Ленину, отмечалось: «…Всё сообщающееся Вам Мирзой Кучеком по поводу деятельности /51/ комиссара десантного отряда тов. Абукова наблюдалось мной в бытность мою в Энзели с Раскольниковым. Абуков, бывший князь с Кавказа, офицер, коммунист чуть ли не с 19-го года, вёл свою молчаливую пропаганду против Мирзы Кучека. В особенности Абукова поддерживал какой-то авантюрист Беленький. В то время Раскольниковым и мною было категорически потребовано от Абукова и Беленького прекращения агитации против Мирзы Кучека. После уже отъезда Раскольникова вся работа свелась к постоянной склоке и комиссарству Абукова.
      Мирза Кучек в письме указывает на невозможность работы с Абуковым, что заставит его даже удалиться из Решта.
      Делегация и начальник десантных отрядов в Персии тов. Кожанов сообщают об агрессивной политике Азербайджана в отношении Персии…
      Всё вышеизложенное подтверждает необходимость немедленного отозвания Абукова и его жены секретаря ЦЕКА Коммунистов Персии Булле, других родственников, а также работников Персии с русскими фамилиями…» [32].
      Рассмотрев 5 августа вопрос «О положении в Персии в связи с новым письмом Кучека Мирзы», пленум ЦК РКП(б) постановил «командировать временно т. Элиаву для работы в Персии в контакте с т. Орджоникидзе» и предложил Наркоминделу РСФСР ускорить работу учреждённой 17 июля комиссии по персидским делам с привлечением в неё Элиавы для выработки соответствующих политических директив и их срочной передачи по телеграфу в Решт. Наркоминделу и Оргбюро ЦК РКП(б) поручалось разрешить вопрос о дальнейшем использовании Кожанова и Абукова в Гиляне [33].
      Рассмотрев 10 августа «предложение т. Чичерина в связи с положением в Персии», Политбюро ЦК РКП(б) предоставило Элиаве «право отзыва, ареста и предания суду виновных», разрешило ему взять с собой в Гилян «т. Кожанова, вернувшегося из Персии», и поручило «рассмотреть и решить вопрос о возможности оставления в Персии т. Абукова» [34].
      Обеспокоенный судьбой своего бывшего подчинённого, командующий Балтфлотом Ф.Ф. Раскольников телеграфировал в Москву: «По полученным сведениям, мой ближайший сотрудник тов. Кожанов, ехавший в распоряжение Балтфлота, постановлением ЦЕКА возвращается в Персию. Очень прошу оставить тов. Кожанова в моём распоряжении, так как он предназначается на очень ответственную должность коменданта Кронштадтской крепости». Тем не менее 18 августа Оргбюро ЦК РКП(б) приняло решение в просьбе Раскольникову отказать и «временно оставить т. Кожанова в распоряжении Ревсовета Кавказского фронта» [35].
      Но хотя «Ардашир» уехал из Москвы вместе с Элиавой, в Персию он так и не попал, поскольку по прибытии в Ростов в связи с высадкой врангелевского десанта на Азовском побережье получил назначение на должность начальника Морской экспедиционной дивизии [36].
      Так закончилось непосредственное участие красных военморов в персидской авантюре. Из них только Б.Л. Абуков и его жена М.О. Булле оставались в Реште.
      В июле 1920 года началось первое крупномасштабное наступление на юг — на Казвин и Тегеран, которое, по мысли Иранского бюро и нового состава РВС Персидской Красной армии, должно было привести к победе пролетарской революции в стране.
      Поначалу операция развивалась успешно. Утром 31 июля Персидская Красная армия овладела укреплённым городом Менджиль. Как указывали в отправленной в тот же день в Москву телеграмме командарм Василий Каргалетели и военком Яков Блюмкин, «англичане отступают. Эта победа одержана в тот день, когда по воле революционных масс и войска персидской республики неспособное к борьбе полуханское правительство Кучек-Хана заменено Иранским революционным комитетом — правительством активной борьбы в теснейшем контакте с Советской Россией. Сообщая Вам (Л.Д. Троцкому. — Прим. авт.) как вождю Великой Российской Красной армии о наших победах, мы просим Вас довести до её сведения нашу уверенность, что, несмотря на различие и отдалённость фронтов Польского и Менджильского, мы ведём одну общую и великую успешную борьбу». В подтверждение этого в 14 ч 31 июля из Энзели «всем радиостанциям» было передано экстренное сообщение, подписанное «членом ЦЕКА ИКП и Реввоенсовета М.О. Булле», в котором извещалось о свержении правительства Кучек-хана [37]. Однако победные реляции были преждевременными.
      6 августа командование Персидской Красной армии (главком Шапур (Каргаретели), члены РВС Мдивани, Абуков, начштаба Благовещенский) сообщало: «Имеется очень благоприятная обстановка для немедленного наступления на Тегеран, но большие переходы и тяжёлые бои под Менджилем окончательно истрепали армию, поэтому нет резервов, а заминка вызовет неблагоприятный перелом. Необходима присылка свежих Русских боеспособных частей под видом добровольцев. Иранский отряд необходимо усиленно обучать» [38].
      15 августа Персидская Красная армия перешла в очередное наступление, ей удалось занять Куинский перевал, казалось, дорога на Казвин и Тегеран открыта, однако в этот решающий момент персидские (а фактически — азербайджанские) под-/52/-разделения, как сформированные из местных уроженцев, так и прибывшие из Баку, частью разбежались, частью перешли к противнику, уничтожив командный состав. РВС Персидской армии надеялся личным выездом на позиции и «крутыми мерами» остановить отход и закрепиться под Менджилем, но одновременно требовал подкреплений, поскольку прибывший рабоче-крестьянский полк — «совершенно необученный сырой материал», годный только для переворота в тылу, а оставшиеся в строю моряки «непригодны для боя» и оставлены в ближайшем резерве.
      Уже 17 августа был оставлен Менджиль, а ещё через три дня при большой панике и выстрелах местного населения в спину — столица Советской Персии Решт. 18 августа РВС Персармии направил в Иранбюро радиограмму с настоятельной просьбой о срочной помощи русскими боевыми частями: «Персидские части — местные и прибывшие из Баку для боя не годны и держатся в ближнем резерве. Подошедшими частями 2-го Рабоче-Крестьянского полка мы рассчитываем закрепиться в районе Наглобера для обороны. Положение может быть восстановлено только присылкой надёжных русских красноармейцев» [39].
      В тот же день Иранский ревком направил радиограмму Реввоенсовету 11-й армии (копия Иранбюро) с просьбой о срочной помощи: «Иранский ревком настоятельно просит выслать полторы тысячи абсолютно надёжных русских красноармейцев. Положение на фронте крайне тяжёлое. Противник наступает превосходящими силами [на] Менджильском [направлении]. Только немедленная присылка русских частей может спасти положение» [40].
      21 августа Абуков, Шапур и Благовещенский направили телеграмму Г.К. Орджоникидзе (копия Мдивани) об отступлении войск Персидской Красной армии под Рештом: «Линия Глаубер — Рустамабал оставлена. Части отходят под давлением превосходных сил противника к Решту. Отсутствие немедленной помощи вызовет полную ликвидацию всего дела в Персии. Телеграфируйте, когда прибудет пополнение» [41].
      Все части, отошедшие из Решта, начали укреплять небольшую 12-вёрстную полосу вокруг Энзели, а серьёзно обеспокоенный возможным крахом Персидского похода Серго Орджоникидзе отправил, несмотря на протесты командования 28-й дивизии и 11-й армии, из Баку недоукомплектованный 244-й стрелковый полк, который всё-таки стабилизировал положение на фронте. Решт удалось вернуть довольно скоро — 27 августа, однако уже 22 сентября он вновь оказался в руках противника.
      В основном против 244-го стрелкового полка действовали уже не англо-индийские части, а персидская казачья дивизия под командованием полковника Старосельского. После вторичного оставления Решта в Энзели был переброшен «полк имени 26», сформированный из русских красноармейцев и командиров. Совместными усилиями столица Персидской Советской республики была возвращена Совнаркому, однако, как отмечалось в донесениях с фронта, противник отошёл в полном порядке и был готов к дальнейшим действиям, тогда как в Красной армии отмечался недостаток обуви и обмундирования. В ходе последнего наступления были потеряны 60 человек убитыми и ранеными, 250 — заболевшими. Начались и проблемы иного порядка. Реввоенсовет Персидской армии сообщал: «Осталось всего 16 ящиков денег. Не хватает даже на выдачу жалования. Просим прислать на ноябрь 50 ящиков».
      ЦК ИКП поспешил найти в своих рядах «стрелочников», виновных в создавшейся ситуации. 1 октября высшим партийным органом были рассмотрены вопросы «о тов. Абукове» и «о нарушении тов. Булле партийной дисциплины». Выступивший в качестве докладчика Султан-заде поведал собравшимся, что, когда Кавбюро в лице Стасовой отказывал ЦК в средствах и всячески препятствовал отъезду его экспедиции в Тавриз, Абуков призывал не унывать и говорил о наличии у него ещё нескольких сотен тысяч николаевских рублей, которые он получил для передачи Кучек-хану, но выдал ему вместо них мало чего стоящие советские «боны». Поскольку же товарищи, как значится в протоколе заседания, подтвердили, «что во время отъезда из Персии у Абукова было с собой несколько миллионов общереспубликанских советских денег», ЦК ИКП поторопился исключить его из своих рядов, о чём и уведомил Кавбюро «для сведения и расследования».
      Мильду Булле, которая по истечении срока командировки не вернулась в Гилян, не выдала полностью тавризской экспедиции переданные ей для этого ценности и не возвратила хранившиеся у неё протоколы заседаний ЦК ИКП, тоже исключили из его состава, и Кавбюро было предложено потребовать от неё объяснений [42]. Хотя Орджоникидзе обратился 6 октября к властям Пятигорска с предписанием «немедленно отправить тов. Булле со всеми документами Иранского Цека в Баку», пять дней спустя Оргбюро ЦК РКП(б) постановило откомандировать супругов в распоряжение Иваново-Вознесенского губкома партии, предоставив им предварительно месячный отпуск [43]. Так на этот раз партийные супруги избежали заслуженного наказания за свои преступления, совершённые в Персии, но в 1937 году они были репрессированы.
      Зимой 1920/21 года активных боевых действий не велось, обе стороны обменивались короткими ударами и поисками разведчиков. А в марте 1921 года был подписан договор между РСФСР и Персией о ненападении и сотрудничестве, который предусматривал раздел Каспийского моря и возможность ввода советских войск в случае проведения Тегераном недружественной антисоветской политики (этот пункт был успешно использован СССР в августе 1941 г.). Москва, в свою очередь, обязалась вывести части Красной армии из Северной Персии. Согласно договору советские войска начали покидать Гилян с апреля и были полностью выведены к 8 сентября 1921 года. После этого Кучекхан, опиравшийся на помещиков и духовенство, вновь возглавил правительство Гилянской республики. 8 мая его армия получила название Персидской Красной армии, а 5 июня была образована Персидская Советская Социалистическая Республика. По-/53/-сле нового неудачного похода на Тегеран Кучек-хан организовал 29 сентября 1921 года очередной внутренний переворот, уничтожив своих главных политических противников, в том числе Хайдара Аму-оглы. В республике началась гражданская война. 2 ноября, воспользовавшись смутой, территорию заняли войска иранского правительства. Мирза Кучек-хан бежал и погиб от холода в горах. Его голову выставили на всеобщее обозрение в г. Решт. Шах восстановил свою полную власть над Каспийским побережьем.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 562. Оп. 1. Д. 21. Л. 44. Поздравительная телеграмма Военно-революционного Совета Персидской Республики председателю Военно-революционного Совета РСФСР Л. Троцкому. 5 июня 1920 г.
      2. Краснов В.Г., Дайнес В.О. Неизвестный Троцкий. Красный Бонапарт: Документы. Мнения. Размышления. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000. С. 377, 378.
      3. РГАСПИ. Ф. 562. Оп. 1. Д. 21. Л. 45. Копия, машинопись.
      4. Там же. Л. 47. Копия, машинопись.
      5. Там же. Ф. 85. Оп. 8. Д. 529. Л. 1—2 (соб.). Копия, машинопись.
      6. Там же. Оп. 2 (Персия). Д. 13. Л. 4 об. Подлинник, рукопись одного из авторов.
      7. Нет уверенности в том, что данная записка стала телеграммой, отправленной Орджоникидзе.
      8. РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 2 (Персия). Д. 13. Л. 6. Подлинник, рукопись, по-видимому, самого Кожанова.
      9. Там же. Ф. 495. Оп. 90. Д. 15. Л. 5.
      10. Там же. Д. 16. Л. 10.
      11. Тардов Владимир Геннадьевич — журналист, заведовал отделом печати Наркоминдела РСФСР. В 1920 г. был включён в состав полномочного представительства РСФСР в Иране, заведовал Советским информбюро, позже являлся генконсулом в Исфагане.
      12. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 90. Д. 16. Л. 82.
      13. Российский государственный архив Военно-морского флота (РГА ВМФ). Ф. 672. Оп. 1. Д. 1. Л. 13, 18. 14 РГАСПИ. Ф. 64. Оп. 1. Д. 17. Л. 144. Копия, машинопись. 15 Блюмкин Яков Григорьевич (27 февраля (12 марта) 1900 — 3 ноября 1929), российский революционер, работник советских спецслужб. В конце мая 1918 г. принят на службу в ВЧК, в отдел по борьбе с контрреволюцией на должность заведующего «отделением по наблюдению за охраной посольства [Германии] и за возможной преступной деятельностью посольства». Совершил теракт против посла Германии в России В. фон Мирбаха. Во время теракта был ранен. Убийство Мирбаха дало повод большевистским властям объявить левых эсеров вне закона. Перешёл на нелегальное положение. В апреле 1919 г. Блюмкин добровольно явился в ВЧК, был амнистирован. В июне 1919 г. прибыл в Киев для организации подпольной работы в тылу Вооружённых сил Юга России. Левоэсеровские боевики обвинили его в предательстве и организовали три покушения на него. Осенью 1919 г. добровольно вступил в Красную армию и был послан на Южный фронт, а затем — в Особый отдел 13-й армии. 17 июня 1920 г. вместе с женой командирован НКИД в Персию. 8 августа руководил переворотом в г. Решт. 1—8 сентября участвовал в работе Съезда народов Востока в г. Баку. В 1920—1921 гг. учился на восточном факультете Военной академии в Москве, в 1922—1925 гг. работал в секретариате председателя РВСР Л. Троцкого. В 1921 г. вступил в ряды РКП(б). После ухода Троцкого с поста председателя Реввоенсовета поступил на службу в ОГПУ. Был назначен помощником полномочного представителя ОГПУ на Кавказе по командованию внутренними войсками, где принимал участие в репрессиях против участников Паритетного восстания в Грузии осенью 1924 г. Летом 1928 г. ему было поручено организовать агентурную сеть на всём Ближнем Востоке и в Индии. На обратном пути домой в апреле 1929 г. встречался в Стамбуле с высланным из Советского Союза Л. Троцким, согласился привезти и передать его письмо К. Радеку. Был арестован и приговорён к расстрелу.
      16. РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 2 (Персия). Д. 26. Л. 1. Подлинник, машинопись. Подписи — автограф.
      17. Там же. Д. 13. Л. 10 об. Копия, рукопись.
      18. Там же. Л. 10. Копия, рукопись.
      19. Мдивани Буду (Поликарп Гургенович) (около 1877 — 19 июля 1937), член РСДРП с 1903 г. Активный участник революции и гражданской войны в Закавказье и Персии (в провинции Гилян). Окончил гимназию в Кутаиси. Три года проучился на юридическом факультете Московского университета, откуда был исключён после повторного ареста, связанного с участием в студенческих беспорядках. Входил в состав крупнейших комитетов кавказских организаций РСДРП — Имеретино-Мингрельского в Кутаиси (1903—1906), Союзного в Тифлисе (1905) и Бакинского (1907—1909), а также по заданию партии ездил в Европу для приобретения оружия. В 1913 г. был арестован, заключён в Метехский замок и выслан из России в Персию. После Октябрьской революции 1917 г. отбыл домой в Кутаиси. Вернувшись на родину, участвовал в деятельности тифлисской большевистской организации, затем был завполитотделом 10-й и членом Реввоенсовета 11-й армий, а в марте—июне 1920 г. состоял зампредседателя Северо-Кавказского ревкома, которым руководил Орджоникидзе, и одновременно, с мая, являлся членом президиума Кавбюро ЦК РКП(б) и входил в состав его «Бакинской тройки». В июне 1920 — мае 1921 г. находился в Гиляне. Туда он прибыл как член новообразованного Иранского бюро коммунистических организаций, или Иранбюро. В результате проведения им и другими деятелями Иранской компартии авантюристической политики Персидская Гилянская советская республика была разгромлена в 1921 г. С июня 1921 г. занимал пост председателя Ревкома Грузии, в 1922 г. стал членом Президиума ЦК Компартии Грузии. В 1924 г. был назначен торговым представителем СССР во Франции. В 1928 г. был отозван из Франции, за принадлежность к оппозиции смещён со всех постов, исключён из партии и сослан на 3 года в Сибирь. В 1929 г. ссылка была заменена 3 годами лишения свободы. В 1931 г., после подачи заявления об отходе от оппозиции, был восстановлен в ВКП(б), назначен председателем СНХ ССР Грузии и народным комиссаром лёгкой промышленности ССР Грузии. Также по июнь 1936 г. занимал пост 1-го заместителя председателя СНК ССР Грузии. В 1937 г. его арестовали по делу о «троцкистском шпионско-вредительском центре». 10 июля 1937 г. был расстрелян на окраине Тбилиси. В 1956 г. был реабилитирован.
      20. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 90. Д. 15. Л. 5—6 об. Подлинник, машинопись, подпись — Пылаева.
      21. Там же. Ф. 64. Оп. 1. Д. 17. Л. 144«а». Копия, машинопись.
      22. Там же. Ф. 2. Оп. 2. Д. 329. Л. 1, 1 об. Копия, машинопись.
      23. Государственный архив Российской Федерации. Ф. 130. Оп. 4. Д. 601. Л. 130.
      24. РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 314. Л. 15.
      25. Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 94. Л. 1; Ф. 39. Оп. 3. Д. 2. Л. 6.
      26. Там же. Ф. 495. Оп. 90. Д. 18. Л. 153—155.
      27. Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 195. Оп. 3. Д. 261. Л. 14, 16.
      28. РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 2 (Персия). Д. 33. Л. 7—8. Заверенная копия, машинопись.
      29. Велихов А.С. Похождения террориста: Одиссея Якова Блюмкина. М.: Современник, 1998. С. 43; Матонин Е.В. Яков Блюмкин. Ошибка резидента. М.: Молодая гвардия, 2016. 448 с.; Ивашов Л.Г. Опрокинутый мир. Тайны прошлого — загадки грядущего. Что скрывают архивы Спецотдела НКВД, Аненербе и Верховного командования Вермахта. М.: Книжный мир, 2018. С. 171—240.
      30. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 90. Д. 5. Л. 3. Копия, рукопись.
      31. РГВА. Ф. 109. Оп. 10. Д. 5. Л. 9—17.
      32. РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 361.
      Л. 2—5 об. Подлинник, рукопись, автограф Бабкина.
      33. Там же. Ф. 17. Оп. 2. Д. 33. Л. 1.
      34. Там же. Оп. 3. Д. 101. Л. 1.
      35. Там же. Оп. 112. Д. 61. Л. 7, 62.
      36. РГА ВМФ. Ф. Р-352. Оп. 2. Д. 119. Л. 1. Послужной список И.К. Кожанова (приказы № 2866). 37. РГАСПИ. Ф. 454. Оп. 1. Д. 2. Л. 61. Копия, машинопись.
      38. Там же. Ф. 64. Оп. 1. Д. 25. Л. 61. Копия, машинопись.
      39. Там же. Д. 20. Л. 46. Копия, машинопись.
      40. Там же. Д. 25. Л. 105. Копия, рукопись.
      41. Там же. Л. 121. Копия, рукопись.
      42. Там же. Ф. 495. Оп.90. Д. 5. Л. 10—11.
      43. Там же. Ф. 17. Оп. 112. Д. 76. Л. 5. /54/
      Военно-исторический журнал. №2. 2021. С. 46-54.
    • Близниченко С.С. Красные военморы в Персии: попытка экспорта революции // Военно-исторический журнал. №1. 2021. С. 41-49.
      By Военкомуезд
      С.С. БЛИЗНИЧЕНКО
      КРАСНЫЕ ВОЕНМОРЫ В ПЕРСИИ: ПОПЫТКА ЭКСПОРТА РЕВОЛЮЦИИ
      «Краса и гордость революции» — так, по меткому выражению наркома по военным и морским делам (наркомвоенмора) РСФСР Л.Д. Троцкого, называли в первые годы советской власти военморов Рабоче-крестьянского Красного флота (РККФ). Они не только активно участвовали в 1917 году в свержении власти царя и Временного правительства в своей стране, но и пытались сделать подобное за рубежом. После окончания знаменитой Энзелийской операции Волжско-Каспийской военной флотилии (ВКВФ) в мае 1920 года советское руководство с помощью военморов-каспийцев предприняло ряд шагов по экспорту революции в юго-восточные страны, одной из которых стала шахская Персия. На её территории, примыкавшей к порту Энзели, развернулись события, едва не приведшие к свержению правящей иранской династии.
      Ещё до прихода ВКВФ в Гилянской провинции полыхало восстание. Возглавлял его лидер лесных повстанцев-дженгелийцев Мирза Кучек-хан, имевший среди простых людей репутацию освободителя от ненавистных англичан и их продажных шахских приспешников. Агенты разведслужбы III Интернационала — Совинтерпропа и РВС Туркестанского фронта во главе с М.В. Фрунзе в марте 1920 года установили первые контакты с Кучек-ханом. Но высадка морского десанта с кораблей ВКВФ в Энзели потребовала изменения состава советских переговорщиков. Теперь вся инициатива перешла к Кавказскому бюро ЦК РКП(б) и РВС Кавказского фронта во главе с Г.К. Орджоникидзе (Серго), напрямую замыкавшихся при решении данных вопросов на председателя Совета народных комиссаров (Совнаркома) В.И. Ленина и наркомвоенмора Л.Д. Троцкого. Оперативное руководство операцией было возложено на военморов и их разведку.
      10 мая 1920 года командующему Ленкоранским боевым участком и начальнику всех десантных отрядов ВКВФ И.К. Кожанову [1] поступил доклад № 1 от начальника Информотдела А.М. Гаджиева Мустафаева: «Сотрудника Афонина Степана, присланного Вами, я отправляю к Кучек-Хану. К Кучек-Хану путь избираем через Энзели на персидском баркасе, так как ему команда знакома — можно подкупить» [2]. В справке помощника начальника Информотдела П.А. Плеханова отмечалось, что Афонин передал Кучек-хану «письмо от Кожанова и значок [орден Красного Знамени]» [3].
      19 мая, сразу же после изгнания военморами из Энзели англичан, командующий ВКВФ (комфлота) Ф.Ф. Раскольников [4] подписал приказ по флотилии о том, что её «первый, второй и третий десантные отряды переименовываются в Экспедиционный корпус» (сокращённо — Экспедикор), командиром (комкором) назначается И.К. Кожанов [5], а военным комиссаром (военкомом) — Б.Л. Абуков [6]. В тот же день комкор своим приказом утвердил временно исполняющим должность начштаба Экспедикора П.П. Шешаева — начальника штаба десантных отрядов (десотрядов) флотилии, который, подменяя Кожанова, находился тогда в Астаре и поэтому к исполнению своих непосредственных обязанностей приступил лишь 30 мая.
      В день подписания приказа по поручению комфлота Ф.Ф. Раскольникова военком десантных отрядов Б.Л. Абуков направил на имя народного предводителя Гилянской провинции Персии (полевого командира в современной терминологии) письмо следующего содержания:
      «Дорогой товарищ Мирза Кучек-Хан.
      Советской России давно известно о твоих подвигах в деле осво-/41/-бождения некогда великого и могущественного персидского народа от английского ига и предавшего за английское золото свою родину шахского правительства. Поэтому мы пользуемся первым удобным случаем, чтобы приветствовать в твоём лице освободителя униженной и оскорблённой Персии. Мы считаем своим долгом поставить тебя в известность о целях нашего прихода в Энзели. Мы пришли сюда не в качестве завоевателей и не для того, чтобы вместо английского ярма наложить на исстрадавшуюся Персию новое русское ярмо. В Энзели нас привело то обстоятельство, что здесь находятся суда и военное имущество, принадлежавшее Советской России и увезённое оттуда контрреволюционерами.
      Мы совершенно не касаемся существующего порядка, ибо на то нас персидский народ не уполномочивал, а мы всегда делаем то, что говорим. Говорим же мы, что каждый народ имеет право определять свою судьбу так, как он этого желает. Как только мы заберём своё имущество, мы должны уйти, ибо наша задача будет тогда окончена.
      Но от многих твоих сторонников с момента нашего пребывания в Энзели нам приходится слышать, что наше дальнейшее присутствие здесь необходимо, ибо с нашим уходом опять [воцарится] здесь ненавистная и для нас, и для вас английская власть. Это послужило поводом для того, чтобы написать тебе письмо и узнать твоё мнение, ибо для Советской России только твоё мнение может иметь решающее значение по данному вопросу.
      Мы готовы всеми силами помочь персидскому народу избавиться от английского ига. Если наша помощь нужна тебе, то ты должен со своей стороны немедленно связаться с нами. Было бы очень желательно лично повидаться с тобой и обо всём подробно поговорить и условиться о дальнейшей совместной работе. Если твой приезд в Энзели почему-либо невозможен, то назначь время [нашей] встречи для личных переговоров.
      Да здравствует освобождённая прекрасная Персия. Да здравствует борец за освобождение Персии Кучек-Хан. Да здравствует союз освобождённой Персии с Советской Россией» [7].
      22 мая 1920 года окрылённый быстрой победой над белогвардейцами и англичанами командующий Волжско-Каспийской военной флотилией Ф.Ф. Раскольников срочно телеграфировал председателю Реввоенсовета Республики и наркомвоенмору Л.Д. Троцкому (копия В.И. Ленину): «Только что вернулся из Энзели, настроение в Персии не поддаётся описанию. Весь народ встречал нас с необычным энтузиазмом. Первоначально красные флаги были вывешены только местами, но теперь уже весь город разукрасился ими. Мы заявили, что во внутренние дела Персии вмешиваться не будем, предоставляя персидскому народу самому решить свою судьбу. Губернатор остался в Энзели и приветствовал нас от имени персидского Правительства…
      В начале мною было заявлено, что мы пришли только за своим имуществом и за белогвардейским флотом, но вчера я передал губернатору заявление, что ввиду восторженного приёма красных моряков населением и раздающихся со всех сторон просьб о том, чтобы мы остались с ними и не отдавали на растерзание англичан, красный флот останется в Энзели даже после того, как всё военное имущество будет вывезено. Первый, второй и третий десантные отряды военных моряков переименованы в Советский Экспедиционный корпус и начальник десантных отрядов товарищ Кожанов назначен командиром экспедиционного корпуса. Прошу вашей санкции на формирование корпуса и утверждение Кожанова в качестве комкора…
      Завтра вечером я и товарищ Орд[ж]он[и]кидзе выезжаем в Энзели для встречи с Кучек-Ханом. Прошу Ваших указаний относительно дальнейшей политики в Персии. Могу ли я считать у себя развязанны[ми] руки в смысле продвижения в глубь Персии, если в Персии произойдёт переворот и новое правительство призовёт нас на помощь?..
      Что касается лично меня, то прошу Центральный комитет РКП ввиду полного окончания боевых действий на Каспии и ввиду того, что на Балтике и на Чёрном море никаких серьёзных боевых действий быть не может, а предстоит длительная строительно-созидательная работа, для которой нужны люди иного склада и иного темперамента, я прошу перевести меня на работу в Наркоминдел, использовав меня для участия в революционном движении других стран. В настоящее время очень ответственная работа предстоит на Востоке, и если возможно, то я просил бы оставить меня здесь, дав мне ту или иную работу» [8].
      Отправляя эту телеграмму, Ф.Ф. Раскольников уже знал о том, что руководством РСФСР принято решение, оформленное в виде протокола № 13 заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 22 мая 1920 года, следующего содержания: «Предрешить назначение т. Раскольникова командующим Балтийским флотом, окончательно решив этот вопрос через три недели. Поручить тов. Троцкому известить о решении Политбюро т. Раскольникова» [9].
      Решение об отзыве Раскольникова, принятое через несколько дней после взятия Энзели, было вызвано стремлением советского правительства «спасти лицо», т.е. подтвердить версию своей полной непричастности к действиям Волжско-Каспийской флотилии, явившимся якобы делом личной инициативы комфлота. Ленин и Троцкий не хотели осложнения отношений с Англией из-за ситуации в Гилянской провинции Персии.
      Раскольников решил максимально использовать отведённые ему до отъезда на Балтику три недели для укрепления позиций Кучек-хана. Тем более что на это ему была дана санкция высшего руководства РСФСР. Вот документальное свидетельство этого в виде выписки из протокола № 15 заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 25 мая 1920 года: «О восточной политике. а) О Персии. Одобрить в общем политику Комиссариата Иностранных Дел, предполагающего оказывать поддержку освободительному движению народов Востока.
      а) Вменить в обязанность т. Раскольникову по оказании необходимой помощи Кучек-Хану иму-/42/-ществом, инструкторами и проч., передать под власть последнего Энзели и другие пункты Персии, находящиеся в наших руках, убрать из этих пунктов флот, заявив, что это делается по распоряжению советского правительства, ввиду полного нежелания последнего вмешиваться во внутренние дела Персии.
      Оставить в Энзели некоторую часть судов под видом полицейской службы, но под Азербайджанским флагом в качестве, необходимом для постоянного содействия Кучек-Хану.
      б) Поручить соответствующим ведомствам рекомендовать Орджоникидзе проводить такую политику, которая, безусловно, поддерживала бы Кучек-Хана или вообще демократические революционные элементы в их борьбе с шахским правительством в целях осуществления независимости Персии…» [10].
      Как уже говорилось выше, в связи с новым характером предстоящей операции десантные отряды ВКВФ были реорганизованы в Экспедиционный корпус. Вручая комкору И.К. Кожанову мандат, комфлота Ф.Ф. Раскольников обрисовал ему обстановку в Северной Персии и вытекавшие из этого оперативные задачи: «Флот уходит в Баку. У персидских берегов остаётся пока один эсминец. События могут принять самый неожиданный оборот, и Вам нужно быть готовым ко всему. Связь со мной держите через корабельную радиостанцию» [11]. Сообщив эту информацию, комфлота попрощался и отбыл на флагманском корабле в столицу Советского Азербайджана.
      В своём обращении к бойцам Экспедикора И.К. Кожанов подчёркивал: «Предстоящая работа в Персии связана с колоссальными затруднениями политического и общего порядка и требует максимального напряжения воли, ума, энергии. Два года десантные отряды терпели все тяготы и лишения боевой жизни. Каждому из нас памятны отдельные моменты, когда обстановка была особенно тяжёлой. Где бы ни появились наши отряды, они с честью выполняли свой долг. Но теперь значение наших действий будет ещё больше: мы будем совершенно одни, оторванные от нашей родной земли, будем самостоятельно способствовать революции на Востоке» [12].
      Это обращение имело важное значение для мобилизации сил оставшихся в Персии моряков-десантников. Как тогда им казалось, они первые несли на своих штыках свободу угнетённым народам Востока от поработителей — местных феодалов и английских оккупантов. Назревала предреволюционная ситуация со специфическим азиатским оттенком. И комкору Кожанову со своими бойцами предстояло принять в грядущих событиях непосредственное участие.
      Все десантные отряды сливались в трёхбатальонный пехотный полк моряков численностью около 750 человек, командовать которым И.К. Кожанов поручил начальнику 1-го десотряда Я.И. Осипову [13], тем же приказом утверждённому начальником гарнизона г. Энзели и его окрестностей и начальником Рештского боевого участка.
      Расположив свой штаб в «Гранд-Отеле» и объявив район на военном положении, Осипов в приказе № 1 от 19 мая 1920 года по гарнизону г. Казьяна строжайше запретил всякую продажу спиртных напитков и хождение по улицам с 10 часов вечера до 5 часов утра. Всем офицерам «без различия национальности и определения возраста, а также и всем солдатам, ранее служившим в Добровольческой и Английской армиях», предписывалось в течение 24 часов зарегистрироваться у комендантов Казьяна и Энзели. Разграбленное населением имущество бежавших деникинцев, англичан и местной буржуазии, а также всё огнестрельное и холодное оружие, за исключением кинжалов и охотничьих ружей, подлежало немедленной сдаче в трофейную комиссию Экспедикора, причём ослушавшимся грозили арест и предание военно-революционному суду [14].
      Одна из главных задач начальника гарнизона заключалась в поддержании дисциплины среди своих подчинённых, которые «расслабились» в связи с победой над белогвардейцами и англичанами. В очередном приказе по гарнизону от 21 мая Осипов констатировал: «…наблюдаются случаи самовольных арестов граждан военморами», «народное имущество… бесстыдно расхищается», а «хулиганские выходки под влиянием винных паров не прекращаются». Отмечая, что аресты, производимые для пресечения этих «позорящих и дискредитирующих рабоче-крестьянскую Советскую власть беспорядков», не оказывают должного воздействия, начальник гарнизона обещал применять «самые суровые и решительные меры наказания вплоть до расстрела» [15]. И за словом последовало дело. За нарушение этого приказа был расстрелян один из военморов. Однако не все формальности были соблюдены, и уже 29 мая сам Осипов был отстранён от должности и сдал её В. Клаусману, одновременно передав полк моряков командиру 1-й роты И. Шишину.
      Поскольку смена командования вызвала толки среди десантников, И.К. Кожанов в приказе по Экспедикору подчёркивал: «…Предстоящая работа в Персии благодаря своей сложности мыслима лишь в том случае, если все ответственные работники будут соответствовать своему назначению», и если кто-либо из них «окажется недостаточно сильным для выполнения возложенных на него обязанностей, то его необходимо сразу же отстранить от должности даже в том случае, если он в прошлом сумел завоевать доверие» [16]. Вслед за этим бывшему начальнику гарнизона Осипову, его военкому Костромину, коменданту Казьяна Панкову и ещё нескольким военморам был объявлен строгий выговор «по делу расстрела военмора конного эскадрона т. Суханова», а 5 июня виновные в бессудной казни были преданы суду Ревтрибунала [17].
      Одновременно с этими событиями продолжалась переписка между Кавбюро ЦК РКП(б) и руководителями партии и правительства. 23 мая Орджоникидзе доложил в Москву Ленину, Сталину и Чичерину о готовности начать с помощью Кучек-хана борьбу за советскую власть в Персии: «Дайте нам точные указания, какой политики придерживаться в Персии. Мусульманскими /43/ частями занят Ардебиль. Без особого труда можем взорвать весь персидский Азербайджан — Тавриз. Действовать вовсю опасаемся. Опять получим нагоняй, а поэтому прошу сейчас же ответить. Моё мнение: с помощью Кучек-Хана и персидских коммунистов провозгласить советскую власть, занимать города за городами и выгнать англичан. Это произведёт колоссальное впечатление на весь Ближний Восток… Прошу ответа не позже завтрашнего дня 2-го и 12-го часа, так как вечером думаю вместе с Раскольниковым выехать на один день в Энзели» [18].
      Как сообщал в тот же день комкор И.К. Кожанов: «23 утром Кучек прибыл в Энзели. В результате беседы выяснилось, что он хочет начать революционное движение в Персии под советскими лозунгами, для чего считает необходимым образование советского правительства в Персии. Население Кучек-Хана встречает восторженно. Все ждут переворота. Принимаем все меры для предотвращения преждевременных шагов, но думаю, что вряд ли удастся удержать революционное движение» [19].
      А вот как позднее Ф.Ф. Раскольников описывал встречу этого местного вождя жителями провинции: «Энзели ожидал Кучек-Хана, скрывавшегося в лесах. Он был тогда грозой англичан. Полуразбойник, полуреволюционер, сторонник национального освобождения Персии, он наводил ужас на английских купцов и офицеров, смело нападая на автомобили из-за скал горного перевала между Казвином и Тегераном. Немало фордов было сброшено им под откос в глубокую пропасть. Как легендарный Робин Гуд, Кучек-Хан отнимал имущество у богатых и раздавал его бедным. Подобно герою английской легенды, он был сказочно неуловим. Крестьяне кормили, поили и прятали его.
      Пёстрая толпа затопила весь берег и тесный квадрат пристани, державшейся на сваях. Город был возбуждён томительным ожиданием торжественной встречи необыкновенного гостя. Кучек-Хан уже несколько лет не был в Энзели.
      И вот он пожаловал. Сперва показался отряд загорелых, черноволосых курдов, вооружённых винтовками, револьверами и кинжалами. Это был отряд личных телохранителей Кучек-Хана. Затем появился и сам Кучек-Хан, сопровождаемый своими соратниками и шумно приветствуемый персидской толпой. Высокий, стройный, красивый, с правильными чертами лица, он шёл с непокрытой головой и раскланивался с народом. Длинные тёмные вьющиеся кудри пышными локонами падали на его плечи, а грудь была туго обтянута косым крестом пулемётных лент. Широкие брюки заправлены в бледно-зелёные обмотки, завязанные белыми тесёмками. На ногах — вышитые серебром жёсткие кожаные туфли с острыми, загнутыми кверху носками…» [20].
      26 мая 1920 года наркомвоенмор Л.Д. Троцкий направил директивную телеграмму Ф.Ф. Раскольникову о характере действий советского командования в оккупированном Энзели:
      «Сообщаю основные директивы политики в Персии:
      Первое, никакого военного вмешательства под русским флагом. Никаких русских экспедиционных корпусов. Всемерное подчёркивание нашего невмешательства с прямой ссылкой на требования Москвы убрать русские войска и красный флот из Энзели, дабы не вызывать подозрения в стремлении к захвату.
      Второе, оказать всемерное содействие Кучек-Хану и вообще освободительному народному движению Персии инструкторами, добровольцами, деньгами и прочее, сдав в руки Кучек-Хана занимаемую нами территорию.
      Третье, если для успеха дальнейшей борьбы Кучек-Хана необходимо участие военных судов, поставить таковые под флагом Азербайджанской республики и оказывать от её имени помощь Кучек-Хану.
      Четвёртое, надо помочь и оставить в Персии широкую советскую организацию.
      Пятое, нам необходимо заставить правящую Англию понять, что мы… в Персии и вообще на Востоке [оставаться] не собираемся и готовы дать действительные гарантии нашего невмешательства…» [21].
      На следующий день в Энзели состоялись переговоры советских представителей с лидером дженгелийцев. Об этом в заметке «Кучек-Хан у Раскольникова», опубликованной в печатном органе ЦИК РСФСР, сообщалось следующее: «Ташкент, 4 июня. 27 мая вождь персидских революционеров Кучек-Хан посетил командующего флотом тов. Раскольникова. Встреча произошла на пароходе “Курск” в Энзели. Почти всё население высыпало навстречу любимому герою. Кучек-Хану был устроен торжественный приём. В беседе принимали участие тт. Раскольников, Орджоникидзе, Алиев» [22].
      Как отмечал в своих воспоминаниях один из участников встречи М. Исрафилов, «в продолжение часовой беседы Мирза Кучек-Хан был в высшей степени учтив, любезен и крайне предупредителен ко всем участникам совещания… Предложение Мирзы Кучек-Хана состояло из двух положений: первое — совместные действия объединённых сил советских войск и его, Мирзы Кучек-Хана, против англичан до полного очищения территории Персии от последних, и второе — ниспровержение шахского правительства в Тегеране как ставленников и сторонников англичан. Что касается третьего положения, молчаливо обойдённого тов. Раскольниковым, о возможности проведения социальных реформ, то сам Мирза Кучек-Хан, затронув этот вопрос, поставил условием воздержаться от этих шагов в Персии, мотивируя это тем, что народ персидский тёмен, находится под опекой религии, и немедленное проведение реформ без предварительной подготовки населения вызовет слишком сильное противодействие со стороны тех слоёв, при содействии и полной поддержке которых только и возможно успешное выполнение задачи освобождения Персии от англичан. Таким образом, между Кучек-Ханом и тов. Раскольниковым был заключён вербальный договор, состоящий из двух первых положений» [23].
      О перегибах местных коммунистов говорилось в докладе выехавших в июне 1920 года в Москву представителей Кучек-хана — Мозаффера-заде и Гаука-Хушенга: «Тов. Агаев, проходивший партийную школу в Баку, не имея политического опыта и не обладая известным революционным тактом, не желая считаться с особенностью жизни персидского народа, начал разжигать умы персидских рабочих в городе Энзели, натравливая их против мелкобуржуазного класса…
      Население города Энзели, чтя и уважая тов. Мирзу Кучека, апеллировало к нему, умоляя принять меры к прекращению подобного безобразия и обратиться к тов. Раскольникову за помощью. Этот вопрос, являясь принципиальным, был обсуждён в присутствии члена [Кавбюро] ЦК партии [большевиков] Орджоникидзе и Раскольникова, Кожанова и Абукова. Тов. Орджоникидзе… отдал тут же на пароходе “Курск” приказ партии “Адалет” /44/ прекратить подобную агитацию и всецело работать с правительством Мирзы Кучека, выставив лозунг “Долой англичан и их наймитов — шахское правительство”» [24].
      30 мая заместитель наркома по иностранным делам Л.М. Карахан направил телеграмму Раскольникову и Орджоникидзе с предостережением о политике осторожной советизации Персии: «Желание Кучек-Хана образовать Советскую власть в Персии… требует величайшей осторожности. По настроению персов [в] Энзели, Реште и пограничных районах с Азербайджаном нельзя судить о всей Персии…
      Борьба, естественно, должна вестись против англичан и против той части чиновничества и имущих классов, которые вместе с англичанами. Необходимо сплотить Кучек-Хана, персидских коммунистов и другие демократические группы, которые за революционную борьбу против правительства и Англии.
      Мы не возражали бы против организации новой власти по типу Советской власти, причём государственно-административный аппарат был бы советским, но без нашего социального содержания…» [25].
      В свою очередь в конце мая 1920 года председатель Совета министров Персии Восуг-уд-Доуле направил через комфлота ВКВФ Ф.Ф. Раскольникова нотупротеста народному комиссарупо иностранным делам РСФСР Г.В. Чичерину, в которой, в частности, говорилось следующее: «…Само собой разумеется, что и Советское правительство не пожелает, чтобы внутренний порядок и спокойствие в соседней стране, столь сильно пострадавшей от прежнего русского режима, теперь же находился под угрозой русских революционеров. Ввиду того, что дальнейшее пребывание в Персии Советских сил будет создавать непрерывное осложнение и вызовет нежелательные последствия, что в свою очередь натурально будет тормозить дело восстановления добрососедских отношений, я позволяю себе ещё раз подчеркнуть необходимость немедленного увода Советских войск из пограничных областей Персии…» [26].
      Наращивание российской военной мощи в Гиляне не могло не тревожить тегеранское правительство, которое с негодованием напоминало Москве о том, что, вопреки всем её заверениям о неприкосновенности для РСФСР территории Персии, большевистские войска по-прежнему занимают Энзели и Решт, а «командующий вооружёнными силами Казаков (Кожанов) и политический агент Обухов (Абуков) продолжают оставаться со своими войсками в этих районах и стараются организовать восстание среди населения». Чичерину ничего не оставалось, как утверждать, что «ни в Энзели, ни в Реште сейчас нет русских войск», и упомянутые в персидской ноте лица «как якобы являющиеся одно — командующим армией, а другое — политическим представителем России, в действительности не занимают ни этих, ни каких-либо иных официальных русских постов и их качество и место пребывания нам не известны» [27].
      Между тем революционные события в Гилянской провинции Персии нарастали как снежный ком. И советское правительство не поспевало за их ходом. Всё зависело от непосредственных исполнителей на местах. И одними из них, сыгравших отрицательную роль в деле советизации Персии, стали военком Экспедикора Б.Л. Абуков и его жена М.О. Булле [28]. 30 мая Абуков направил открытую радиограмму из Энзели в Баку Ф.Ф. Раскольникову и Г.К. Орджоникидзе: «После Вашего отъезда решено было Мирзой Кучек составить временное правительство, Реввоенсовет и приступить к негласной работе. Мирза-Кучек уехал, до сих пор сведений от него не поступало…» [29].
      Одновременно командование Экспедикора предприняло действия по оказанию давления на оккупантов-англичан. Для этого 1 июня военный агент (атташе) РСФСР в Персии Г.Н. Пылаев [30] с отрядом в 300 человек начал наступление на занятую британскими войсками столицу провинции Гилян. О результате он доложил на следующий день: «Решт был оставлен англичанами 2 июня. Причины очевидно следующие: стратегическое положение Решта чрезвычайно неудобно для обороны его. Сведения же о переброске частей Красной Армии через Энзелийский залив на Фумен англичане получили, и это их ставило в положение быть отрезанными от базы в Менджиле. Поэтому англичане и ушли из Решта, после чего все шахские чиновники и купечество города приехали к М. Кучеку, находившемуся в это время в восьми верстах от города в Пасихане, с просьбой явиться в Решт» [31].
      Не дожидаясь окончания этой операции, вечером 1 июня Кожанов сообщил Раскольникову о том, что капитуляция английских войск и оставление ими без боя Решта произвели потрясающее впечатление не только на всю Персию, но и на британские колониальные войска: «Прибыло в Энзели 20 индусов, перебежавших от англичан. Индусы просят нашего покровительства». Радушно принятые и окружённые большим вниманием, перебежчики клялись, что первый выстрел со стороны Красной армии будет для сипаев сигналом к тому, чтобы поднять на штыки свои офицеров-англичан [32].
      К 1 июня на персидской территории находились около двух с половиной тысяч моряков и красноармейцев, около 40 пулемётов и 12 орудий. Нужно было срочно принимать решение об использовании этих сил и средств в предстоявшей операции. Однако ясности в этом вопросе не было. Наоборот, появились серьёзные сомнения.
      Как сразу выяснилось, Орджоникидзе был очень разочарован результатами переговоров с лидером повстанцев и целых пять дней обдумывал свои дальнейшие действия. В телеграмме Карахану (копии — Ленину и Сталину) от 2 июня, не скрывая своей досады, он сообщал: «Ни о какой Советской власти в Персии речи и быть не может. Кучек-Хан не согласился даже на поднятие земельного вопроса. Выставлен только единственный лозунг: “Долой англичан и продавшееся тегеранское правительство!”, хотя против этого восставали местные товарищи. Пока трудно сказать, что получится» [33].
      2 июня Раскольников подписал приказ начальнику [казачьей] дивизии, сохранившейся в Персии со /45/ времени правления царя Николая II, «тов. Старосельскому», в котором говорилось: «Десант Красной Армии занимает Казьян. Красный флот стоит в бухте Энзели. Войска Кучек-Хана заняли город Решт. Вам надлежит:
      I. Оставаясь во главе дивизии и удерживая на местах весь командный состав, поддерживать вверенную Вам дивизию в состоянии надлежащей боеспособности.
      II. В целях уничтожения английского влияния в Персии оказывать всяческое содействие представителям Российской Советской Власти и агентам Кучек-Хана.
      III. Оставаясь по мере возможности в стороне, употребить всю Вашу силу и Ваше влияние для воздействия на демократические круги Персии с целью установления в Тегеране временного революционного комитета, который, опираясь на вверенную Вам дивизию, должен поддерживать порядок и спокойствие в Тегеране до вступления туда Кучек-Хана и до образования новой власти.
      IV. Ни под каким видом не принимать на службу во вверенную Вам дивизию бывших офицеров Добровольческой Армии как изменников и предателей интересов России, прислужников английского империализма.
      V. О положении в Тегеране присылать донесения в Казьян на имя тов. Кожанова» [34].
      Однако этот приказ так и не был передан Старосельскому. И последствия этого в дальнейшем были трагичными.
      А в это время Раскольников через Кожанова активно действовал в Гиляне, подготовив провозглашение там советской власти и создание органов управления. Причём в эти советские органы Гилянской провинции были делегированы Кожанов и Абуков.
      3 июня Кожанов доложил Раскольникову: «Завтра в 9 часов выезжаю вместе с членами Реввоенсовета Персии в Решт» [35]. И уже на следующий день он послал радиограмму в Баку Орджоникидзе: «Убедительно просим ещё раз срочной высылки вооружённой живой силы, аэропланов, броневиков, а также всё просимое.
      Командующий вооружёнными силами Персидской Республики Ардашир “Кожанов”, члены Реввоенсовета Республики Южанулла [Эсханулла], Музафар-Заде» [36].
      Таким образом, советское руководство в Москве и на Кавказе было поставлено перед фактом самовольного захвата власти военморами ещё до официального провозглашения переворота в Гиляне.
      Действительно, в ночь с 4 на 5 июня с непосредственным участием Ф.Ф. Раскольникова, И.К. Кожанова и Б.Л. Абукова было образовано Временное республиканское правительство под председательством Кучек-Хана, взявшего на себя также руководство военным ведомством. «На должности комиссаров, учредить которые ему было рекомендовано, — указывал А.А. Нехавенди [37], — Кучек-Хан выбрал лиц из молодых прогрессивных деятелей Персии, зарекомендовавших себя в различных этапах революционного движения». Почти все члены правительства, по российскому образцу привычно названного Совнаркомом, являлись уроженцами Гиляна: в основном это были местные купцы, богатые чиновники и даже помещики. При главе правительства аккредитовывались временный поверенный в делах РСФСР М. Исрафилов и военный агент Г.Н. Пылаев, мандаты которым подписал «по уполномочию Советского правительства командующий Российским и Азербайджанским Каспийским военным флотом Раскольников» [38].
      6 июня 1920 года Ф.Ф. Раскольников отправил телеграмму на имя В.И. Ленина, Л.Д. Троцкого и Г.В. Чичерина. В ней, в частности, говорилось: «Только что приехал из Решта. В ночь с 4 на 5 июня в Реште образовалось Временное Революционное Правительство Персии в следующем составе: председатель Временного революционного Правительства и Военный комиссар — товарищ Мирза Кучек, комиссар финансов — Мирза Магомед АлиБазари, комиссар торговли — Мирза Абул Казум Реза-Заде, комиссар юстиции — Махмуд Ага, комиссар почт и телеграфа — Насрулла, комиссар народного просвещения — Ходжи Могамед-Али-Хан-Хумами. Все члены Временного Революционного Правительства — старые сподвижники тов. Мирза Кучек и участники первой Персидской революции.
      Наряду с Временным Революционным Правительством сформирован Революционный Военный Совет в следующем составе: Ехсахулла и Мир-Салех Музафет-Заде. Двумя другими членами Реввоенсовета Персидской Республики избраны наши русские товарищи коммунисты Кожанов и Абуков. Несмотря на усиленные просьбы тов. Мирза Кучек и его сподвижников о вступлении наших товарищей в состав Реввоенсовета, я заявил, что они будут оказывать самое полное содействие, но в состав Реввоенсовета временно не войдут. Прошу Ваших указаний, могут ли товарищи Кожанов и Абуков, за политическую подготовленность которых я, безусловно, ручаюсь, войти в состав Реввоенсовета Персидской Республики, или этого делать не следует. Быть может, Вы разрешите им войти в Реввоенсовет Персии, целиком перейдя на персидскую службу и формально порвав с Советской Россией…» [39].
      В тот же день Ф.Ф. Раскольников сделал ещё одну попытку остаться в Гиляне. Он отправил Л.Д. Троцкому (копия В.И. Ленину) телеграмму с просьбой разрешить ему продолжить революционную работу в Персии: «Обстановка на Каспийском море позволяет совершенно свободно немедленно отозвать меня с должности Комфлота. Боевые задачи закончены, программа реорганизации остающейся военной силы Каспморя разработана и частью осуществлена. Завершить это дело не составляет труда. Но ввиду того, что в Персии началась революция, и я, действуя согласно Вашим директивам, глубоко вошёл в это дело, прошу ЦЕКА разрешить мне исполнить мой долг революционера до конца и оставить меня для политической работы в Персии. Если ЦЕКА не найдёт возможным удовлетворить мою просьбу, то во всяком случае прошу оставить меня здесь до приезда уполномоченного по делам Персии. Внезапный мой отъезд в настоящее время произведёт чрезвычайно неблагоприятное впечатление на Временное Революционное Правительство Персии и будет иметь вид неодобрения со стороны Москвы тактической линии, проводимой мною и персидскими революционерами согласно Вашим указаниям. Надеюсь, что ЦЕКА найдет возможным, по крайней мере временно, оставить меня в Персии, если не в качестве ответственного работника, то, по крайней мере, рядовым революционным бойцом» [40].
      В ожидании ответа из Москвы Раскольников продолжал активно действовать и направлять персидских революционеров по пути дальнейших преобразований. Об этом свидетельствует его очередная телеграмма от 8 июня Л.Д. Троцкому (копии В.И. Ленину и Г.В. Чичерину): «На митинге четвёртого июня Мирза-Кучек произнёс следующую речь: “Яркий свет за-/46/-жёгся в России, но первоначально мы были так ослеплены его лучами, что даже отвернулись от него. Но теперь мы поняли всё величие этого лучезарного светила. Если лампа, горящая в России, затухнет, то у персидского народа нет спичек снова разжечь её. Поэтому все усилия персидского народа должны быть направлены к союзу с Советской Россией. В знак тесного союза с русскими большевиками я обнимаю и целую представителей Советской России”» [41].
      По свидетельству одного из соратников Кучек-хана, Г.И. Егикяна, на митинге выступил и комкор Кожанов, который заявил, что Красная армия пойдёт на любые жертвы для изгнания англичан из Персии, Месопотамии и Индии, а трудящиеся массы Востока должны сплотиться вокруг вождя революции товарища Мирзы Кучек-хана, дабы завоевать себе свободу и уничтожить угнетателей — шаха, помещиков и иностранных капиталистов. Небезынтересно, что официальный переводчик К.Я. Гаук (Хушенг), бывший российский подданный, уволенный со службы в консульстве за подделку документов, являвшийся одной из самых влиятельных и близких к Кучек-хану фигур, переводя речь Кожанова на персидский язык, постарался смягчить её радикализм, заменив выражение «трудящиеся массы Востока» на «мусульман всего мира», а вместо призыва к борьбе против местных и иностранных капиталистов ограничился лишь «европейскими капиталистами» [42].
      6 июня Раскольников докладывал в Москву: «…Временное Революционное Правительство Персии, на заседании которого я присутствовал, передало мне, что во главу угла своей деятельности оно кладёт осуществление социализма на основе принципов тов. Ленина. В настоящее время тов. Мирза Кучек считает целесообразным выдвинуть только один лозунг: “Долой англичан!”. После занятия Тегерана, когда необходимость на первых порах поддерживать ханов будет целиком использована, он объявит о передаче земли народу. Временное Революционное Правительство Персии заявило мне, что ввиду малоопытности в государственных делах они просят как наших постоянных указаний, так и содействия путём откомандирования на персидскую службу специалистов. В первую очередь необходимы специалисты по вопросам советского строительства и подоходного налога…» [43].
      Просьба комфлота Ф.Ф. Раскольникова об оставлении его в Персии была рассмотрена 8 июня Политбюро ЦК РКП(б). В его решении (протокол № 18, п. 5 от 8 июня 1920 г.) говорилось: «Подтвердить постановление о выезде т. Раскольникова и о назначении его командующимБалтийским флотом» [44].
      Таким образом, Раскольникову не удалось остаться у руля революции в Персии, и он вынужден был подчиниться приказу из Москвы. Но дело, начатое им в Персии, продолжало жить и развиваться.
      Просьба комкора И.К. Кожанова и военкома десантного отряда ВКВФ Б.Л. Абукова о переходе в подданство Персии, переданная Раскольниковым, была рассмотрена на том же заседании Политбюро ЦК РКП(б). В его решении говорилось: «п. 16. ЦК не видит никакой возможности препятствовать или запретить т.т. Абукову и Кожанову, раз они выходят из гражданства РСФСР, перейти в подданство Персии» [45].
      8 июня председатель Особотдела, сформированного согласно приказу Кожанова по Экспедикору от 28 мая, обратился в Реввоенсовет 11-й армии с рапортом, в котором просил «дать через комиссара особых поручений Особотдела тов. Игнатенко все надлежащие инструкции для дальнейшей работы в пределах Персии». Отзываясь о Кучек-хане как о «буржуазном демократе», главная цель которого «изгнать всех европейцев и захватить власть в свои руки», глава Особотдела в качестве подтверждения своих слов с негодованием сообщал о том, как 8 июня им по требованию Гусейнова был послан отряд для проведения обыска у одного азербайджанского подданного — миллионера Рамазанова, но сделать этого не удалось, ибо, как выяснилось, купец «получил охранительную грамоту от защитника буржуазии Кучек-Хана… И в это же время, зная определённые наклонности Кучек-Хана, каждый моряк задаёт сам себе вопрос: почему тов. Кожанов, зная это, ведёт меньшевистскую соглашательскую политику и имеет ли он инструкции из Центра?». Ознакомившись с этим рапортом, Орджоникидзе написал на нём свою резолюцию: «Тов. Абукову. Председателя Особотдела отстранить и отправить в Баку» [46].
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Кожанов Иван Кузьмич (12(24) мая 1897 — 22 августа 1938), член РКП(б) с марта 1917 г. Из крестьянской семьи, переселившейся на Кубань из Орловской губернии. Окончил церковно-приходскую школу в Екатеринодаре и реальное училище в Ростове-на-Дону. В 1915 г. поступил в Петроградский горный институт, откуда со 2-го курса в сентябре 1916 г. перешёл в Отдельные гардемаринские классы. С октября 1917 по январь 1918 г. находился в учебном плавании на ВКР «Орёл» на Тихом океане. Вместе с товарищами-большевиками пытался захватить власть на крейсере, но был списан на берег в Гонконге и отправился во Владивосток. В феврале 1918 г. был уполномоченным по советизации Сибирской военной флотилии. С 22 февраля 1918 г. — в 1-м береговом морском отряде при НКМД. 18 июня 1918 г. вместе с Ф.Ф. Раскольниковым принимал участие в затоплении части кораблей эскадры Черноморского флота в Цемесской бухте г. Новороссийска. В конце октября 1918 г. в Казани вступил в отряд моряков-десантников Волжской военной флотилии, затем возглавил его. В мае 1919 г. за бои у дер. Котловка на Восточном фронте был награждён орденом Красного Знамени РСФСР. В июле 1919 г. был назначен командиром всех десантных отрядов ВКВФ. Участвовал в боях при обороне Астрахани и на Северном Кавказе осенью—зимой 1919/20 г. и в Энзелийской операции. С июня по август 1920 г. находился в Персии, принял персидское подданство и под псевдонимом «Ардашир» был членом РВС Персидской Красной армии. В сентябре—декабре 1920 г. командовал морской экспедиционной дивизией при обороне Мариуполя. В марте—мае 1921 г. — командующий Балтфлотом. В 1922—1924 гг. — начальник и военком Морских сил Дальнего Востока. В 1927 г. окончил Военно-морскую академию. С 1927 по 1929 г. — военно-морской атташе СССР в Японии. В 1931—1937 гг. — командующий Черноморским флотом. Арестован 5 октября 1937 г. Расстрелян 22 августа 1938 г. Реабилитирован 7 июля 1956 г.
      2. Российский государственный архив Военно-морского флота (РГА ВМФ). Ф. Р-672. Оп. 1. Д. 149. Л. 2—5.
      3. Там же. Д. 129. Л. 5.
      4. Раскольников (Ильин) Фёдор Фёдорович (28 января (9 февраля) 1892 — 12 сентября 1939), член РСДРП(б) с 1910 г. Родился в семье протодьякона. В 1908 г. окончил приют принца Ольденбургского, в 1913 г. — экономическое отделение Санкт-Петербургского политехнического института. Революционной деятельностью занялся на первом курсе института. В 1911 г. — сотрудник газеты «Звезда», в 1912 г. стал первым секретарём газеты «Правда». Был арестован и осуждён к административной высылке. В начале 1913 г. освобождён по амнистии. В 1914 г. был призван на флот. В 1914—1917 гг. учился в Отдельных гардемаринских классах в Петрограде. После Февральской революции 1917 г. ЦК большевистской партии направил его в /47/ Кронштадт, в редакцию газеты «Голос Правды». Был товарищем (заместителем) председателя Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов, председателем городского комитета РСДРП(б), одним из руководителей политической жизни Кронштадта. Возглавлял колонну моряков на антиправительственной демонстрации в ходе июльских событий 1917 г., был арестован, в октябре освобождён. С октября 1917 г. — член Военно-революционного комитета Петроградского совета. После захвата власти большевиками участвовал в боях под Пулковом против войск генерала Петра Краснова, затем во главе отряда моряков выехал на поддержку революции в Москве. В ноябре 1917 г. был назначен комиссаром при Морском генеральном штабе, постановлением Всероссийского съезда моряков военного флота «за преданность народу и революции» произведён из мичмана в лейтенанты. С января 1918 г. занимал посты заместителя народного комиссара по морским делам и члена коллегии Морского комиссариата. Один из руководителей «Ледового» похода кораблей Балтфлота из Ревеля в Гельсингфорс и Кронштадт (февраль—май 1918 г.). Один из организаторов потопления кораблей Черноморского флота в Новороссийске с целью воспрепятствовать их захвату немцами (июнь 1918 г.). С июля — член Реввоенсовета Восточного фронта, образованного в связи с выступлением Чехословацкого корпуса, с августа — командующий Волжской военной флотилией. Участвовал во взятии Казани, освобождении Камы. В октябре—декабре — член Реввоенсовета Республики. В декабре 1918 г. возглавил разведпоход эсминца «Спартак» под Ревель, где корабль потерпел аварию и был захвачен англичанами. После почти пятимесячного пребывания в лондонской тюрьме был обменян на 19 пленных английских офицеров. В июне—июле 1919 г. — командующий Астрахано-Каспийской, затем Волжско-Каспийской флотилиями. Участвовал в боях под Царицыном, Чёрным Яром, в обороне Астрахани. После взятия Баку и провозглашения советской власти в Азербайджане был назначен командующим Морскими силами Каспийского моря, а затем командующим Азербайджанским флотом. Руководил операциями по взятию форта Александровского и персидского порта Энзели, где базировался военный флот белогвардейцев. С июня 1920 по январь 1921 г. был командующим Балтийским флотом. В 1921—1923 гг. служил полпредом РСФСР в Афганистане. С 1924 г. работал в Исполкоме Коминтерна под фамилией Петров. В 1924—1926 гг. был редактором журнала «Молодая гвардия», в 1927—1930 гг. — «Красная новь». Был главным редактором издательства «Московский рабочий». В 1928—1930 гг. был председателем цензурного органа по контролю за репертуаром театров и эстрады Главреперткома, начальником Главискусства, членом коллегии Наркомпроса РСФСР. Знал несколько иностранных языков, был автором ряда статей, книг, пьесы «Робеспьер», инсценировки романа Л. Толстого «Воскресение». С 1934 г. был членом Союза писателей СССР. В 1930—1933 гг. был полпредом СССР в Эстонии, в 1933— 1934 гг. — в Дании, с сентября 1934 по апрель 1938 г. — в Болгарии. Органами НКВД было установлено наблюдение за ним «на основании данных о том, что, являясь полномочным представителем СССР в Болгарии, хранил документы Троцкого». В апреле 1938 г. по вызову из Наркомата иностранных дел СССР выехал из Софии, но в СССР так и не вернулся. Жил в Париже. В июле 1939 г. Верховным судом СССР был объявлен вне закона, лишён советского гражданства. 26 июля 1939 г. опубликовал в парижской русской эмигрантской газете «Последние новости» протестное письмо «Как меня сделали “врагом народа”», в котором потребовал гласного пересмотра своего дела. Умер в Ницце 12 сентября 1939 г., предположительно от пневмонии. По другой версии, убит агентами НКВД. После его смерти во Франции было опубликовано получившее широкую известность «Открытое письмо Сталину» (написано в августе 1939 г.), ставшее наиболее резким обвинением вождя в массовых репрессиях. В 1963 г. был посмертно реабилитирован.
      5. РГА ВМФ. Ф. Р-352. Оп. 2. Д. 119. Л. 1. Послужной список И.К. Кожанова (приказ командующего ВКВФ № 2244 от 19 мая 1920 г.).
      6. Абуков Батырбек Локманович (1899—1938), член РКП(б) с ноября 1918 г. Выходец из состоятельной семьи кабардинских феодалов-узденей. Окончил гимназию в Кисловодске и поступил в Екатеринославский горный институт. Учёбу прервала революция. Вернувшись на Кавказ, работал секретарём окружного продкомитета и агентом по реквизиции скота в Нальчике, с апреля 1918 г. состоял секретарём Горского совета при Кисловодском Совдепе, который и представлял на 5-м съезде народов Терской республики во Владикавказе. По партийной мобилизации был зачислен в 1-й Советский полк обороны Северного Кавказа в качестве рядового красноармейца, но во время боя заменил убитого комроты, был назначен помощником командира и затем возглавил Отдельный горский кавдивизион, который сам сформировал. В ноябре 1919 г., едва оправившись после ранения и контузии, был откомандирован в распоряжение комфлота ВКВФ Ф.Ф.Раскольникова, который поручил ему командование 4-м десантным отрядом моряков и позже выдвинул на должность военкома всех десантных отрядов флотилии. В этой должности участвовал вместе с командиром всех десотрядов ВКВФ И.К. Кожановым в очищении Ленкоранского уезда от войск мусаватистов. В 1920—1921 гг. находился в Персии. В октябре 1920 г. отозван ЦК РКП(б) из Персии и направлен в Иваново-Вознесенскую губернию, где работал членом президиума Союза текстильщиков. Как военно-политический работник по мобилизации Ивановского губкома участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа. В 1921 г. отозван в Наркомат по делам национальностей, где работал завотделом, а затем отв. секретарем коллегии. В 1924 г. окончил Восточное отделение Военной академии РККА. До 1931 г. возглавлял различные управления главка «Хлебопродукт» и состоял членом правления объединения «Союзхлеб». С 1932 по 1933 г. обучался в Институте мирового хозяйства и мировой политики. После окончания вуза был командирован в Башкирию, где последовательно занимал должности начальника политотдела зерносовхоза, зам. директора Башзернотреста и зав. совхозным сектором Башкирского обкома ВКП(б). В октябре 1937 г. был исключён из рядов партии как «враг народа». Арестован 14 октября 1937 г. Обвинён: ст. 58-7, 58-8, 58-11. Расстрелян 13 июля 1938 г. Реабилитирован в октябре 1956 г.
      7.  Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 85. Оп. 2 (Персия). Д. 13. Л. 7, 7 об. Подлинник, подпись — автограф Абукова, машинопись.
      8. Там же. Ф. 2. Оп. 2. Д. 293. Л. 1—3. Копия, машинопись.
      9. Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 81. Л. 1. Копия, машинопись.
      10. Там же. Д. 83. Л. 1. Копия, машинопись.
      11. Варгин Н.Ф. Флагман флота Кожанов. М.: Воениздат, 1980. С. 36.
      12. РГА ВМФ. Ф. Р-672. Оп. 1. Д. 35. Л. 79. Приказы по действующим единому десантному отряду, 1-му десантному отряду, полку моряков отдельного экспедиционного корпуса и 1-й отдельной стрелковой бригаде Персидской Красной армии. Копии.
      13. Осипов Яков Иванович (1(12) января 1892 — 2 ноября 1941), в ВКП(б) с 1926 г. Образование высшее, окончил КУВНАС. Ученик слесаря машиностроительного завода, г. Рига (1906—1910); слесарь замочного завода, г. Рига (1910—1913). Служил по призыву в Российском Императорском флоте (1913—1918): матрос-машинист крейсера «Рюрик», Балтийский флот. Член РСДРП(б) (1917—1918). Исключён из партии за бессудный расстрел матроса-мародёра. Служил в РККА (1918—1941): механик вооружённого военного буксира «Ташкент», помощник начальника отряда судов, Волжская военная флотилия (1918), в боях под Казанью, когда корабль попал в западню, раненый, продолжал стрелять из носового орудия до тех пор, пока буксир не скрылся под водой; комполка стр., 5-я Уральская стр. дивизия (1918—1919); начальник десантного отряда, Волго-Каспийская военная флотилия (1919—1920), /48/ участвовал в боях под Елабугой, Царицыном и Астраханью, зимой 1919/20 г. командовал одним из десантных отрядов ВКВФ, действовавших против белых и дезертиров в Калмыкии и на Ставрополье, в мае 1920 г. участвовал в десантной операции ВКВФ в Энзели; с 19 мая 1920 г. — начальник 1-го десотряда Экспедикора в Персии, начальник гарнизона г. Энзели и его окрестностей и начальник Рештского боевого участка. 29 мая 1920 г. был отстранён от должности за превышение власти, 5 июня 1920 г. вместе с другими виновными в бессудной казни военмора был предан суду Ревтрибунала, был частично оправдан и отправлен в Баку; для особых поручений при штабе Морской экспедиционной дивизии, Южный фронт (1920); инструктор строевой подготовки штаба 11-й армии (1920—1921); командир флотского экипажа, Черноморский флот (1921—1922); заведующий плавающими средствами Морских сил Дальнего Востока (1922—1931); комендант гарнизона Амурской военной флотилии (1931—1937); окончил Высшие командные курсы РККА; помощник коменданта Хабаровского военного порта, Амурская военная флотилия (1937); комендант Хабаровского военного порта, Амурская военная флотилия (октябрь 1937 — 1 апреля 1939); начальник тыла Одесской ВМБ (1 апреля 1939 — 8 августа 1941); комполка 2-го морской пехоты, Черноморский флот (8—15 августа 1941); комполка 1-го морской пехоты, Черноморский флот, Приморская армия (15 августа — 2 ноября 1941); участвовал в обороне Одессы; погиб у с. Курцы в Крыму в бою; после войны перезахоронен в Одессе. Звание: интендант 2 (1936) ранга; полковник (1941). Награды: орден Красного Знамени (1941); медаль «ХХ лет РККА» (1938). № партбилета 0444484 (1936). См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 12.
      14. РГА ВМФ. Ф. Р-672. Оп. 1. Д. 20. Л. 2—4.
      15. Там же. Д. 84. Л. 69—71.
      16. Там же. Д. 35. Л. 83.
      17. Там же. Д. 58. Л. 17—23. Переписка с юридическим отделом и ревтрибуналом ВКВФ о проведении дознания на военных моряков и протоколы допросов.
      18. Там же. Ф. 85. Оп. 2 (Персия). Д. 38. Л. 2—3. Копия, рукопись.
      19. Российский государственный военный архив. Ф. 226. Оп. 1. Д. 8. Л. 118.
      20. Раскольников Ф.Ф. На боевых постах (военные мемуары). М.: Воениздат, 1964. С. 336, 337.
      21. РГАСПИ. Ф. 562. Оп. 1. Д. 21. Л. 10—12. Копия, рукопись.
      22. Известия. 1920. 10 июня.
      23. РГАСПИ. Ф. 454. Оп. 1. Д. 1. Л. 67.
      24. Там же. Оп. 90. Д. 15. Л. 15—16.
      25. Там же. Ф. 562. Оп. 1. Д. 21. Л. 17. Копия, заверенная флаг-секретарём, машинопись.
      26. Там же. Л. 1—3. Копия, машинопись.
      27. РГА ВМФ. Ф. Р-672. Оп. 1. Д. 1. Л. 1—5, 13, 15, 23, 25—26; Д. 35. Л. 62—64, 78.
      28. Булле Мильда Оттовна (1892 — 13 июля 1938), латышка, дочь народного учителя. В 1911—1917 гг. народный учитель, затем газетный работник. В годы Первой мировой войны оказалась в Ставропольской губернии вместе с больным туберкулёзом мужем Ф.Х. Булле. С февраля 1918 г. — большевичка, избрана секретарём Кисловодского горкома партии большевиков и секретарём Кисловодского совета. Осенью 1918 г. назначена политкомиссаром 1-го рабочего полка Совета обороны Северного Кавказа. В боях за Ессентуки заменила заболевшего тифом командира полка Кофанова, за что в 1927 г. была награждена орденом Красного Знамени. С апреля 1919 г. — начальник политотдела 7-й кавдивизии 11-й армии. С июня 1919 г. — заместитель начальника политотдела 11-й армии С.М. Кирова. Осенью 1919 г. избрана секретарём Астраханского губкома РКП(б). В 1920 г. — заведующая агиторготделом ЦК компартии Азербайджана, член Бакинского совета. Работала вместе со вторым мужем Б.Л. Абуковым в органах Гилянской республики, была избрана ответственным секретарём ЦК Иранской КП(б). Заболев тропической лихорадкой, с разрешения Кавбюро уехала из Персии. Находилась в распоряжении ЦК РКП(б). По собственной просьбе назначена в Иваново-Вознесенск, где работала зав. отделом РКИ, затем в губполитпросвете. С августа 1921 г. — в НКИД референтом по Персии и зам. зав. отделом Ближнего Востока, затем — в НК по делам национальностей и в Совете национальностей. В 1924 г. окончила Восточное отделение Военной академии РККА. В 1929 г. — член комиссии по чистке партии. С осени 1929 г. переведена в аппарат Коминтерна, занимала должности референта, заместителя заведующего Международным женским секретариатом, члена коллегии Агитпропа, Скандинавского и Восточного секретариата. С 1933 г. — в Башкирии, куда её муж Б.Л. Абуков был направлен на работу. Работала в местном Наркомземе, заведовала культпросветотделом обкома партии. В июне 1937 г. была назначена зам. наркомздрава республики. Арестована 14 октября 1937. Обв.: ст. 58-10, 58-11. Расстреляна в один день с мужем 13 июля 1938 г.
      29. РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 2 (Персия). Д. 13. Л. 3. Копия, рукопись.
      30. Пылаев Георгий Николаевич (12(24) апреля 1894 — 26 октября 1937), член РСДРП(б) с 1912 г., активный участник Октябрьской революции и Гражданской войны. Русский, из крестьян. Получил образование в Грязовецком городском училище. В дни революции в составе красногвардейского отряда завода участвовал в захвате важнейших стратегических объектов столицы. С конца октября 1918 г. работал в Высшем совете народного хозяйства (ВСНХ) РСФСР. В октябре 1918 г. — управляющий делами РВС 2-й армии. С ноября 1918 по январь 1919 г. — военком 2-й бригады 28-й стрелковой дивизии В.М. Азина. С дивизией прошёл славный боевой путь от Сарапула до Екатеринбурга. Приказом РВСР от 18 июля 1919 г. награждён орденом Красного Знамени и после лечения в октябре того же года отправлен на учёбу в Военную академию Генерального штаба. 16 апреля 1920 г. назначен военным агентом (атташе) РСФСР в Персии. Там действовал под псевдонимом «Фатулла», командовал Мазендаранской Красной армией. В 1921 г. — командующий Донецкой трудовой армией. Участвовал в восстановлении Донбасса и разгроме банд Махно, Маруси, Золотого Зуба и других многочисленных контрреволюционных шаек, свирепствовавших на Украине. В дальнейшем находился на ответственной партийной и советской работе. Был делегатом XII—XVII партийных съездов. С 25 апреля 1923 по 18 декабря 1925 г. являлся членом Центральной контрольной комиссии (ЦКК) РКП(б). 21 февраля 1926 г. был избран председателем исполкома Свердловского городского совета. В октябре 1927 г. переведён в Ленинград, в бюро Выборгского райкома ВКП(б). После убийства С.М. Кирова был снят со своего поста и отправлен в Донецкую область. 11 марта 1937 был арестован и 26 октября расстрелян. Реабилитирован посмертно.
      31. РГАСПИ. Ф. 532. Оп. 4. Д. 384. Л. 5. Копия, рукопись.
      32. Там же. Ф. 85. Оп. С. Д. 34. Л. 3.
      33. Там же. Д. 2. Л. 1.
      34. Там же. Ф. 562. Оп. 1. Д. 21. Л. 12. Подлинник, рукопись, подпись — автограф Раскольникова.
      35. Там же. Л. 22. Подлинник, рукопись, подпись — автограф Кожанова.
      36. Там же. Ф. 85. Оп. 2 (Персия). Д. 13. Л. 4. Копия, рукопись.
      37. Нехавенди Мирза Али Акбар — один из «лесных братьев», выполнявший дипломатические поручения Кучек-Хана. Летом 1920 г. был направлен Гилянским совнаркомом в Баку.
      38. РГАСПИ. Ф. 562. Оп. 1. Д. 21. Л. 30—31, 49; Ф. 544. Оп. 3. Д. 44. Л. 4—5; Ф. 495. Оп. 90. Д. 15. Л. 76.
      39. Там же. Ф. 562. Оп. 1. Д. 21. Л. 23—26. Подлинник, рукопись, подпись — автограф Раскольникова.
      40. Там же. Л. 35, 35 об. Копия, машинопись.
      41. Там же. Ф. 2. Оп. 1. Д. 24130. Л. 1. Копия, машинопись.
      42. Егикян Г.И. Советы и дженгелийское движение. Тегеран, 1985. С. 581, 582 (на перс. яз.).
      43. РГАСПИ. Ф. 562. Оп. 1. Д. 21. Л. 23—26. Подлинник, рукопись. Подпись — автограф Раскольникова.
      44. Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 86. Л. 1—4. Копия, машинопись.
      45. Там же.
      46. Там же. Ф. 85. Оп. С. Д. 77. Л. 3.
      (Окончание следует)
      Военно-исторический журнал. №1. 2021. С. 41-49.
    • Бьеняш Д. "Ледяной марш" 5-й Сибирской дивизии и обстоятельства возвращения ее солдат в Польшу на корабле "Ярослав" // Zesłaniec. №52. 2012. С. 37-36.
      By Военкомуезд
      ДАМИАН БЬЕНЯШ
      «ЛЕДЯНОЙ МАРШ» 5-Й СИБИРСКОЙ ДИВИЗИИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ВОЗВРАЩЕНИЯ ЕЕ СОЛДАТ В ПОЛЬШУ НА КОРАБЛЕ «ЯРОСЛАВ»
      В середине сентября 1919 года в Иркутске состоялась конференция союзников, на которой глава французской военной миссии генерал Пьер Жанен сообщил представителям войск, участвовавших в интервенции в Россию, что он назначен командующим операцией по эвакуации на Дальний Восток. Польская военная миссия была проинформирована об этом через месяц, т.е. в середине октября. Точная дата начала эвакуации не называлась, но уже тогда был определен порядок вывода войск. В первую очередь выводился Чехословацкий корпус, потом югославский полк, румынский легион, сербский полк и латышский батальоны, а в качестве арьергарда была назначена 1-я польская дивизия [1].
      Падение власти адмирала Колчака было результатом не только успехов Красной Армии, но и общего падения авторитета его диктатуры, превратившейся в царский деспотизм, а также продажного и самоуправного аппарата его администрации, занимавшейся откровенным бандитизмом. Тотализм военной силы привел к массовой эвакуации, а затем бегству колчаковцев и союзных войск [2]. Еще в первых числах ноября (!), когда адмирал Колчак уже бежал на восток, был организован парад польских войск и банкет польского командования. Трудно было найти более русофильской демонстрации холопства польских командиров по отношению к колчаковцам [4]. /37/
      1. Ю. Скоробогатый-Якубовский, Капитуляция 5-й Сибирской дивизии в свете исторической правды, «Сибиряк», № 13(1) 1937, стр. 3-4.
      2. В. Шольце-Сроковский, 5-я польская стрелковая дивизия в Сибири, [в:] А. Кучиньский, Сибирь. Четыреста лет польской диаспоры. Историко-культурная антология, Вроцлав-Варшава-Краков 1993, стр. 353; А. Остоя-Овсяны, Пути к независимости, Варшава, 1989, стр. 102-103; см. Донесение начальника польской военной миссии в Сибири майора Ярослава Окулича-Козарина в Министерство военных дел об угрозе разгрома армии адмирала Александра Колчака после ухода контрреволюционных чехословацких и польских воинских частей на восток — 4 ноября 1919, Омск. Документы и материалы по истории польско-советских отношений, изд. W. Gostyńska и др., т. II, Варшава, 1961, стр. 423-424.
      3. А. Колчак выехал из Омска только 13 ноября 1919 г., т. е. относительно поздно, см. Б. Хлусевич, В защиту чести воинов 5-й Сибирской дивизии, «Сибиряк», № 13 (1) 1937 г., стр. 13.
      4. Смолик П. Через земли и океаны. Приключения пленника в Азии во время Великой войны. Шесть лет на Дальнем Востоке, Варшава — Краков [1921], стр. 110.
      Неудачи армии Колчака создали очень волнительную ситуацию. Внутренние и внешние потрясения оставили свой след. Почувствовалось, что это печальное начало конца и предвестник гибели [5].
      Некоторые из поляков, особенно связанные с Сибирью, покидали под покровом ночи свои эшелоны, чтобы спастись от возможной катастрофы. Это была своего рода «подготовка» [6]. Для эвакуация поляки уже начали карательные экспедиции, в которых собиралось главным образом продовольствие и, прежде всего, подводы.
      Благодаря изобретательности и находчивости подчиненных, [Командование Войска Польского — Д.Б.] смогло к моменту эвакуации заполучить три броненосца [т.е. бронепоезда – Д.Б.], два санитарных поезда, несколько десятков локомотивов, несколько сотен грузовых вагонов, приспособленных к морозу и длительной транспортировке [7].
      Большую роль в этом сыграл полковник Казимеж Румша, который захватил 60 эшелонов и заранее приказал переоборудовать 3 эшелона в броненосцы «Познань», «Краков» и «Варшава» [8].
      Командование уже подготовило подробные планы эвакуации, которые включали последовательность движения транспортов, создание пунктов движения и расчет подачи вагонов, но этот проект не был принят генералом Пьером Жаненом [9]. В Польшу должны были вернуться не только солдаты, но и их семьи, сибирские ссыльные и бывшие польские повстанцы [10]. Однако по общему впечатлению, которое производила Войско Польское в конце лета 1919 г., никто в ней не был готов к эвакуации, и она сама не была подготовлена. Наоборот — казалось, солдатам жизнь в Новониколаевске очень нравилась [11].
      Начатая эвакуация союзных войск не привела к эвакуации польско-литовских войск. Два батальона 1-го полка и Литовский батальон, входящий в состав V-й стрелковой дивизии под командованием капитана В. Юзефа Веробея, отправили на станцию Черепаново, где они должны были прикрывать Новониколаевск с юга [12]. /38/
      5. П. П. Тышка, Из трагического опыта в 5-й Сибирской дивизии и в плену (1918-1921), «Сибиряк», № 12 (4), 1935, стр. 18-19.
      6. Подготовка к эвакуации велась дивизией самостоятельно вопреки приказу генерала Жанена; см. Б. Хлусевич, указ. соч., стр. 14-15.
      7. В. Шольце-Сроковски, указ. соч., стр. 358. Полковник Ян Скоробогатый-Якубовский утверждал, что осенью 1919 г. дивизия не была готова к эвакуации из-за отсутствия подвижного состава, находившегося в руках чехов и колчаков, см. Я. Скоробогатый-Якубовский, указ. соч., стр. 4. Чехи забрали около 20 000 (!) вагонов и локомотивы, см. А. Остоя-Овсяны, указ. соч., стр. 103.
      8. Х. Багиньски, Войско Польское на Востоке 1914-1920 гг., Варшава, 1990 г., стр. 575; А. Остоя-Овсяны, указ. соч., стр. 108. Полковник Хлусевич утверждал, что у поляков было 57 поездов, см. Б. Хлусевич, указ. соч., стр. 15.
      9. Х. Багинский, указ. соч. соч., стр. 573; А. Остоя-Овсяны, указ. соч., стр. 106.
      10. Й. Биркенмайер, Польская дивизия в сибирской тайге, Львов, 1934, стр. 31.
      11. П. Смолик, указ. соч., стр. 107.
      12. Ю. П. Вишневский, Отдельный литовский батальон им. Витольда Великого в 5-й польской стрелковой дивизии, [в:] У Балтийского моря. В кругу политики, экономики, национальных и социальных проблем XIX и XX веков: юбилейная книга, посвященная профессору Мечиславу Войцеховскому: сборник исследований под редакцией З. Карпуся, Ю. Клачкова, М. Волоса, Торунь, 2005 г., стр. 984-985.
      Тяжелое положение солдат и отсутствие сведений об эвакуации привели к обвинениям в адрес польского командования в том, что они бросили литовцев на произвол судьбы, что подогревалось советскими агитаторами [13]. Беспорядки на станции Черепаново привели к мятежу, в ходе которого часть литовских солдат-коммунистов [14] арестовала офицеров, забрала на санях продовольствие и оружие и бежала со всем пассивным к событиям составом батальона к большевистским партизанам. Там батальон и закончил свою жизнь. Солдат разоружили, некоторых зарубили шашками без суда и следствия, а по прибытии регулярных войск призвали в Красную Армию. Кого-то демобилизовали, потому что им было за 35 лет, а кого-то (в основном повстанцев из Черепанова) отправили на угольные шахты в качестве «рабочих отрядов». Большинство литовцев, сражавшихся в батальоне, вернулись в страну либо по суше через европейскую часть России, либо по морю через Маньчжурию и Владивосток, благодаря помощи литовской и польской военных миссий [15], а затем служили в польской армии. Печальный конец польско-литовского сотрудничества в Сибири трагической иронией завершился в Красноярске, где литовцы, служившие тогда в большевистском 412-м [16] батальоне внутренней службы, караулили в лагере военнопленных своих бывших сослуживцев и благотворителей поляков [17] из 5-й дивизии [18]. Поляки, напротив, великодушно прозывали их «героическим» термином «утекайтисы» [19].
      Кратко резюмируя историю Литовского батальона при 5-м пехотном полку, следует подчеркнуть, какое большое политическое, моральное и военное значение имело для литовцев создание собственной части, и как нуждались в этом поляки, желавшие укрепить свой авторитет среди союзных литовских сил. Их участие в обороне Транссибирской магистрали оказалось очень полезным. Жаль только, что все так печально закончилось. К причинам объединения поляков и литовцев, безусловно, следует добавить национально-исторические чувства. Доказательством этого было обращение с литовцами как с поляками во время призыва на военных пунктах. Ведь мы существовали несколько веков /39/
      13. Эти обвинения были ложными, см. Ю. П. Вишневский, указ. соч. там же, стр. 981.
      14. Тот факт, что повстанцы были коммунистами, также упоминается генералом Жаненом, см. А. Домашевский, Генерал Жанен о Сибирской дивизии, «Сибиряк», № 11 (3) 1936 г., стр. 38.
      15. Дела о литовской военной миссии во Владивостоке, а также о польской помощи литовцам: CAW, Войско Польское в Сибири, I.122.91.73; см. Ю. П. Вишневский, указ. соч., стр. 985.
      16. Р. Дыбоски утверждает, что это был 212-й батальон, см. Р. Дыбоски, Семь лет в России и Сибири 1915-1921, Варшава, 2007, стр. 141.
      17. Слово «благодетели» ни в коем случае не преувеличение — кроме поляков, никакая другая союзная армия: ни чехословацкая, ни французская, ни латышская, не была заинтересована в сотрудничестве с литовцами, и если бы не полковник Румша, их полк не был бы так хорошо оснащен. Литовцы многим были обязаны полякам; см. Ю. П. Вишневский, указ. соч., стр. 973, 981, 986.
      18. Ю. П. Вишневский, указ. соч., стр. 984-985; Й. Нея, Характеристики окружения 5-й польской стрелковой дивизии в Сибири, [в:] Сибирь в истории и культуре польского народа, под редакцией А. Кучинского, Вроцлав 1998, стр. 283.
      19. Р. Дыбоски, указ. соч., стр. 141.
      одна общая республика, и Литва считались неотъемлемой частью нового польского государства, восставшего из пепла, как феникс [20].
      Польская дивизия начала эвакуацию только 26 ноября и «следовала» в качестве арьергарда колчаковских и союзных войск [21]. В это время 3-й полк застрял в 400 километрах от Новониколаевска на станции Татарская, где был блокирован русскими эшелонами [22]. Та же задача прикрытия была возложена и на чехов, но они не выполнили соглашение, поэтому генерал Жанен возложил все бремя прикрытия отступления на поляков [23].
      К сожалению, мы знаем из истории многочисленные случаи, когда союзники ставили польское войско именно таким образом, а поляки по разным причинам не могли противостоять подобным требованиям [24].
      Когда поляки начали эвакуацию, союзные войска уже находились в Восточной Сибири, а национальные формирования (чешские, румынские, сербско-хорватские и латышские) направлялись туда же [25]. Первая организационная ошибка командования дивизии заключалась в том, что оно не отправило вперед солдатские семьи, чтобы они могли быстрее добраться до Дальнего Востока, а вторая – в том, что последние эшелоны не были заполнены кавалерией, которая в случае стычек или необходимой эвакуации, могла сесть на лошадей и быстро уйти. Отправление польских поездов осуществлялось в порядке очереди. Взаимные похищения вагонов были обычным явлением. То, что в вагонах ехали солдаты с семьями, снижало их боеспособность, а армейские обозы превращались в «вагоны беженцев», как их называли большевики [26]. Добывать все приходилось каждому самостоятельно, начиная с обычных досок и заканчивая различным необходимым оборудованием [27]. Выслать вперед вооружение, обмундирование и продовольственные склады не представлялось возможным, ввиду противодействия со стороны русского командования. Единственным эшелоном, отправленным впереди остальных, был санитарный поезд № 9 с ранеными и больными [28]. Тому, что семьи солдат не были отправлены вперед, дивизия обязана полковнику Валериану Чуме, который согласился на просьбу женщин не разлучать их с мужьями [29].
      Здесь следует кратко охарактеризовать положение женщин в 5-й Сибирской дивизии. Кроме настоящих супруг, в вагонах жили разные женщины, солдатские «жены». У каждой из них был «свой мужчина» и один не имел права «подбирать» «жену» другого, а если хотел ее обменять, то мог пойти на вокзал, где «был большой выбор». Среди прочего, такие жены занимались стиркой, штопкой, мытьем котелков и посуды. Одних больше любили за заботу о всех обитателях вагона и трудолюбие, других меньше за лень. Бывало, что за лень или измену быстро выбрасывали на мороз. Ведь на /40/
      20. См. Ю. П. Вишневский, указ. соч., стр. 977, 986.
      21. Комментарий генерала Жанена к решению см. Р. Дыбоски, указ. соч., стр. 152; Я. Скоробогатый-Якубовский, указ. соч., стр. 4.
      22. Там же, стр. 5.
      23. П. П. Тышка, указ. соч., стр. 19.
      24. А. Остоя-Овсяны, указ. соч., стр. 106.
      25. В. Шольце-Сроковски, указ. соч., стр. 357.
      26. Р. Дыбоски, указ. соч., стр. 152.
      27. П. Смолик, указ. соч., стр. 111.
      28. Но и у него были большие проблемы с проездом по Транссибирской магистрали, см. В. Шольце-Сроковски, указ. соч., стр. 358; см. Х. Багински, указ. соч., стр. 574; Ю. Скоробогатый-Якубовский, Капитуляция 5-го Сибирского…, указ. соч., стр. 5.
      29. С. Богданович, Охотник, Варшава, 2006 г., стр. 64.
      станции всегда можно было сразу выбрать другую. Каждая женщина должна была хранить верность своему «мужу», оплачивая пребывание в обозе и солдатское питание дарами своей природы, которыми солдаты пользовались всякий раз, когда у них выдавалась свободная минута [30].
      Аналогично вели себя и жены русских офицеров, с той разницей, что они достались чешским офицерам. Отдельной категорией женщин были так называемые «мешочницы». Они пользовались тем, что в одних городах был избыток определенного товара, а в других его недостаток, что приводило к большой разнице в цене. Такие женщины зарабатывали деньги, перевозя их в воинских эшелонах, особенно в тех, которые были в свободном доступе для солдат [31].
      Говоря о женах и «женах», можно привести анекдот про некую жену штурмовика, т.е. члена штурмового батальона, периода эвакуации. Она была одной из немногих женщин, которым разрешалось ездить верхом вместе с мужем. Судьба сделала ее единственной дамой в купе, поэтому она вызывала большой интерес у окружающих. Все они могли шпионить за ней, пока она переодевалась, но это не было для нее проблемой.
      Был только один бой. Ее муж как-то ночью дежурил у локомотива, о чем она не знала, потому что спала. Когда он вернулся утром, она очень удивилась, что его не было всю ночь. Последний поднял шумиху, желая узнать, какой негодяй заменил его. Он чуть не подрался с ближайшими соседями, но ничего не выяснил, и дело заглохло [32].
      Польская дивизия со всем своим снаряжением, сопровождающими гражданскими лицами и их имуществом в итоге заняла 70 эшелонов и следовала за огромным числом составов из 250 эшелонов, большей частью принадлежавших чехословакам [33]. Чтобы перевезти такое большое количество техники и людей (а также лошадей, которых было около 400 00 [34]), уже в августе польское министерство иностранных дел через дипломатическое представительство в Париже хотело начать переговоры с союзниками — Японией и США, чтобы получить корабли соответствующего водоизмещения для перевозки V-й дивизии [35]. В связи с трудностями, вызванными дороговизной транспорта, подчинением польских войск французской миссии, сосредоточившей все военные вопросы у генерала Жанена, деятельностью Коалиционного совета, принимавшего решение о тоннаже кораблей, даже в октябре 1919 г. переговоры ни с одной из этих стран не были инициированы [36]. /41/
      30. Там же, стр. 11-14.
      31. Там же, стр. 17-18.
      32. Там же, стр. 71-72.
      33. Ж. Серочински, Войско польское во Франции. История войск генерала Галлера в изгнании, Варшава, 1929 г., стр. 237. Б. Хлусевич утверждает, что 57 польских эшелонов были перемешаны примерно с 200 колчаковскими между Новониколаевском и станцией Тайга. Позже это число увеличилось примерно до 300 между обеими станциями; см. Б. Хлусевич, указ. соч., стр. 15.
      34. А. Домашевский, соч. соч., стр. 40.
      35. Письмо заместителя министра иностранных дел Вл. Скшинского в польскую миссию в Париже по поводу эвакуации контрреволюционных польских войск, воевавших против Советской власти, из Сибири — 14 июля 1919, Варшава. См.: Документы и материалы…, изд. В. Гостыньска и др., т. 2, стр. 329-330.
      36. Письмо польской миссии в Париже в Министерство иностранных дел о положении контрреволюционных польских войск в Сибири — 8 октября 1919 г., Париж. См.: Документы и материалы…, изд. В. Гостыньска и др., т. 2, стр. 394-396.
      Боевой порядок Войска Польского был сформирован так: впереди шел бронепоезд «Варшава», затем несколько вооруженных эшелонов, хозяйственных и интендантских поездов, где-то посередине бронепоезд «Краков», а в конце эшелоны с 1-м и 3-м боевыми батальонами 1-го полка, штурмовым батальоном, артиллерийской батареей и бронепоездом «Познань». Всем арьергардом командовал капитан Веробай [37].
      С самого начала передвигаться по Транссибирской магистрали было очень сложно. Путь был переполнен невообразимым количеством поездов. Положение в Сибири было взрывоопасно. Частые «технические проблемы» чехов задерживали дорогу. На станциях было так много вагонов и паровозов, что маневрировать было невозможно. Перед семафорами образовались пробки в несколько десятков километров. Локомотивы замерзали, их топили дровами из-за отсутствия угля, что подрывало их техническое состояние. Не было воды, которую приходилось добывать из растаявшего снега. Переключатели часто «ломались», что считалось явно не случайным. Не было технической и железнодорожной службы, которые приходилось заменять инженерной бригаде, но ее было недостаточно. Кроме того, были разногласия между польскими и российскими или чешскими властями, как, например, стрельба на станции Мариинска [38].
      Чехи отдали железнодорожную ветку полякам со средней скоростью 20 км/сутки, тогда как Красная Армия вместе с партизанскими частями и дезертировавшими колчаковскими соединениями продвигалась со скоростью до 40 км/сутки. Результатом этого должны были рано или поздно стать столкновение с подошедшими большевистскими войсками [39].
      Мы ужасно растянулись. На путях, насколько хватало глаз, была выстроена шеренга наших эшелонов, все как один ожидавших свободной дороги. Вид был довольно живописен: заснеженные вагоны, а на крышах, тормозах и где только можно — были набиты дрова. Развешанное женское и детское белье показывало, в каких вагонах находятся семьи [40].
      На каждой станции воровали провизию, оружие и все, что можно было украсть. Ничто не презиралось. Никто не спрашивал, где его товарищи это взяли, просто все вместе использовали добычу. Говорили, что чем больше гранат будет доставлено в Польшу, тем лучше будет вооружена польская армия. Поляки объясняли друг другу, что лучше украсть то и это, чем если это достанется большевикам. На каждой станции целые группы солдат отправлялись на грабежи [41].
      Насколько медленно шла новониколаевская эвакуация, хорошо иллюстрирует тот факт, что последние поезда еще не вышли из города, а первые эшелоны Войска Польского уже достигли узловой станции Тайга! Поляки часто захватывали железнодорожные станции силой, против воли русских командиров. Ими управляли бойцы инженерно-саперного батальона, в первую очередь железнодорожной роты [42]. Согласно указаниям генерала Жанена, V-я стрелковая дивизия должна была защищать /42/
      37. Х. Багинский, указ. соч., стр. 577.
      38. В. Шольце-Сроковски, указ. соч., стр. 358; Р. Дыбоски, соч. соч., стр. 152-153; П.П. Тышка, указ. соч., стр. 19.
      39. Х. Багинский, указ. соч., стр. 576; описание эвакуации дивизии и ее технических проблем, см. Дж. Биркенмайер, указ. соч., стр. 33.
      40. С. Богданович, указ. соч., стр. 71.
      41. Там же, стр. 74-75.
      42. Х. Багинский, указ. соч., стр. 577.
      железную дорогу между станциями Новониколаевск и Тайга, а также обеспечивать работу Анжерской и Судженской шахт [43].
      Последние польские эшелоны вышли из Новониколаевска лишь 9 декабря 1919 года, предварительно подавив пробольшевистское восстание колчаковских полков [44].
      Вся Польша — из трех частей — в нищете, но вместе. […] Легионы в Сибири — 5-я Сибирская дивизия. Старая Польша — как до раздела, три части слились в одну. Судьба-злодейка разлучила Польшу, сожгла ее в горниле страдания, [...] но судьба же воссоздала ее [...] в хаосе, в снегах, снова в нищете, голоде [...]. Серые шинели легионеров 5-й дивизии возвращаются [...] по белым дорогам мучений [45].
      Замерзали целые поезда, а их экипажи не только от страха попасть в руках красных, но и перед призраком смерти от голода и мороза, отчаявшись в своем положении, утрачивали человеческие чувства. Руководствуясь лишь инстинктом самосохранения, они легко шли на жестокость ради спасения собственной жизни. Нормальным явлением были целые кровавые бои за паровозы и место в вагонах [46].
      Все без сомнений обвиняли во всем этом в первую очередь чехов с их эгоизмом и произволом [47].
      Не будет преувеличением сказать, что пропитаны русской кровью были каждый фунт кофе, каждый кусок хлеба и каждый товар, вывезенный из Сибири в Чехию [48].
      Положение становилось все более и более тяжелым. На плечи дивизии легло двойное бремя: оборона от большевиков и спасение паровозов от замерзания. Холод парализовывал движение. Не намазав лицо, уши и руки соленым салом, нельзя было выйти из вагона. Это никого не смущало. За топливо для локомотивов боролись все, не смотря на сон, еду, отдых и безопасность [49].
      Когда поезд двигался по свободному месту под гору, он сталкивался с предыдущим поездом и разбивал ему 3 или 4 вагона. Если там давили людей, то их бросали в снег. Все более слабый локомотив требовал сокращать состав поезд. Так, с насыпи около 30 крестьян уронили подводу, и она перевернулась, кувыркаясь под причитания женщин, бросивших свои пожитки. Поскольку эта армия ехала с семьями и имуществом, она не могла сопротивляться. День и ночь мимо поездов скользили сани беженцев, но, как и конница, они доходили только до Иркутска, если только не умирали от тифа [50].
      Принимая активное участие в сборе «топлива», нужно было следить за тем, чтобы не ушел собственный эшелон. Один из таких опасных случаев описал офицер-интендант Павел Тышка: /43/
      43. А. Домашевский, соч. соч., стр. 40.
      44. Й. Скоробогатый-Якубовский, указ. соч., стр. 5.
      45. В. Гжмелевска, Вильнюс на сибирской тропе, «Сибиряк», № 7 (3) 1935, стр. 27-28.
      46. Б. Хлусевич, указ. соч., стр. 14.
      47. А. Остоя-Овсяны, указ. соч., стр. 107-108.
      48. Ю.В. Войстомский, О польском Сибирском легионе — статьи, Варшава 1937 г., стр. 63 [из:] А. Остоя-Овсяны, указ. соч., стр. 108.
      49. П.П. Тышка, указ. соч., стр. 19.
      50. А. Масиеса, покойный проф. Михал Станиславский, инженер, «Сибиряк», № 14 (1-2) 1938, стр. 67.
      По необходимости наш поезд встал на мост, предназначенный исключительно для проезда одиночного поезда, без ограждений, как и почти все сибирские мосты. Он был настолько узок, что было трудно перебраться на другую сторону и приходилось держаться за выступающие части вагонов. Мне, как дежурному эшелона, [...] пришлось искать топливо. Пришлось перейти мост. Находясь уже посреди моста [...], я услышал паровозный гудок. […] Поезд тронулся. Меня охватил испуг. Я отпустил железную дверь и во всеоружии, с парой ручных гранат за поясом, инстинктивно схватился за единственную свободную обледенелую доску. Подо мной зияла пропасть […]. Я проверил свою совесть, мысленно попрощался с семьей и помолился, чтобы поезд остановился. Но скорость только нарастала. Я видел, как приближалась американская лора. Мои глаза затуманились, я почувствовал сильный удар в бок и холод снега, в который я упал. Я был уже на другой стороне моста [51].
      Как оказалось, поезду Павла Тышки было приказано уступить место эшелону командира дивизии — полковника К. Румши.
      Среди многих мирных жителей, эвакуировавшихся вместе с дивизией, стоит упомянуть Адольфа Экеша, которого на короткое время завербовал в Войско Польское Владислав Овоц в Елабуге [52]. Он переехал в Новониколаевск, где снял квартиру. Дни он проводил в дивизии, а ночи дома. Там он пробыл недолго, так как его бывший партнер по заводу «Молния», которым он владел, инженер Каплан убедил польское командование, что Экеш будет более полезен как производитель важных для армии гальванических элементов, чем как рядовой солдат. Экеша направили в Томск, где был основан завод «Электрод», на котором работало 200 человек [53].
      В декабре 1919 года, когда большевистские войска стали подходить к Томску, завод был эвакуирован, а за ним последовали эшелоны 5-й дивизии. Одна машина предназначалась для оборудования, другая для сотрудников. К сожалению, завод постигла та же участь, что и дивизию под Клюквенной. Семья Экешов попала в плен. Она вернулась в Томск, где ей предложили перезапустить «Электроду». Предложение действовало недолго, потому что большевики не любили находчивого капиталиста. Осенью 1920 года Экеши начали возвращаться домой. С помощью транспорта в Финляндию, затем на корабле в Щецин, поездом в Ченстохову и далее в свой родной город Львов, они вернулись как раз к Рождеству [54].
      12 декабря 1919 года из Новониколаевска вышли последние арьергардные эшелоны с полковником Румшей, который приказал разрушить мост через р. Обь, как только ее перейдут польские части. Этот приказ не был выполнен из-за протеста русских, желавших сохранить свои войска в тылу врага [55].
      Когда в декабре 1919 года полковник Румша прибыл в Тайгу, он приказал польским солдатам взять станцию под контроль, несмотря на угрозы Колчаковского генерала Пепеляева, эвакуировавшего в это время свою армию из Томска. После этого через город шли только польские поезда, пока арьергард не прошел дальше. Однако это мало помогло, так как почти одни пути остались забиты /44/
      51. П. П. Тышка, указ. соч., стр. 19-20.
      52. З. Лех, Сибирь пахнет Польшей, Варшава 2002, стр. 275-277. О том же самом писал автор цитируемой книги, в статье, опубликованной в «Жизнь Варшавы» (№ 10, 1988 г.), под названием «Неизвестная судьба поляков. Сибирский странник».
      53. Там же, стр. 278.
      54. Там же, стр. 278-280.
      55. А. Домашевский, указ. соч., стр. 40-41.
      ожидавшими отправления русскими эшелонами, а чехи, еще не покинувшие станцию, заблокировали остальные. В результате произошли стычки между подразделениями капитана Веробея на более ранних станциях: Тутальской 19 декабря (где арьергард был атакован регулярной советской 5-й армией) и Литвиново 20 декабря, а также на мосту через Обь, который продержался более трех суток. Атаки большевиков отражались ручными гранатами и огнем из «Познани» [56].
      В непрерывных боях днем и ночью отступали польские части арьергарда. Убежденность в том, что они прикрывали грудью своих братьев и тысячи польских семей в передовых эшелонах, придавала им стойкости, несмотря на декабрьские морозные сибирские ночи [57].
      Еще до того, как арьергард достиг Тайги, он был ослаблен из-за разрушения бронепоезда большевистской артиллерией, которая также повреждила его орудия. В результате дивизия потеряла несколько поездов, следующих за «Познанью». Итоги оказались плачевными, так как солдатам, которые постоянно сражались, негде было отдохнуть, а бои происходили на сорокаградусном морозе [58].
      Обстоятельства гибели бронепоезда были довольно интересными. Когда поезд остановился на станции Тутальская, солдаты Залевский и Томашевский использовали телефон, подключив его к кабелю, свисающему над путями. Неожиданно они включились в сеть Советов и, выдав себя за партизан-большевиков, узнали об окружении противника и готовящемся нападении на станцию Тайга. Сигналом к нападению должны были стать горящие вагоны. Следующей ночью бронепоезд был неожиданно обстрелян и атакован. Хотя трое поляков, в том числе Томашевский, потерявший в бою глаз, сумел подобраться к башне и отразить атаку на орудие гранатами, но воспользоваться им не удалось. Сделав всего один выстрел, она так и не заработала снова из-за повреждения ее большевистским огнем. Штурм был окончательно отбит уже с помощью пулеметов и подоспевшего взвода пехоты [59].
      На следующий день командир «Познани» лейтенант Чарнецкий приказал покинуть поезд и отправиться к находившемуся неподалеку брошенному бронепоезду колчаковцев. Томашевский был отправлен в Тайгу, чтобы сообщить майору Вернеру о планируемом нападении на станцию. На нем в то время находился еще один польский бронепоезд «Варшава». К сожалению, когда он приехал, вагоны уже горели, а штурм начат. В ходе боя Томашевскому удалось вынести тяжело раненного в ногу лейтенанта Чарнецкого с поля боя и отойти от станции на одном из поездов [60].
      Тем временем войска капитана Веробея и капитана Дояна, при постоянных боях, вошли пешком на станцию, где под командованием майора Вернера уже шел бой против большевиков. Запруженная военными транспортами и лишенная воды из-за разрушения водонапорной башни сбежавшими железнодорожниками, станция была не подходящим местом для остановки или обороны [61]. /45/
      56. Х. Багинский, указ. соч., стр. 578; Я. Скоробогатый-Якубовский, соч. соч., стр. 5; Б. Хлусевич, указ. соч., стр. 15.
      57. Ю. Роговский, История Войска Польского в Сибири, Познань, 1927 г., стр. 42.
      58. Х. Багинский, указ. соч., стр. 578-579.
      59. В. Томашевский, На линкоре «Познань», «Сибиряк», № 8 (4) 1935 г., стр. 55-56.
      60. Там же, стр. 56-57.
      61. Х. Багинский, указ. соч., стр. 578-579; Дж. Роговский, соч. соч., стр. 42; Ю. Скоробогатый Якубовский, Тени товарищей по оружию под Тайгой, «Сибиряк», № 8 (4) 1935, стр. 53-54; Б. Хлусевич, соч. соч., стр. 15-16.
      Битва при Тайге 23 декабря 1919 года стала самым крупным и кровопролитным сражением 5-й дивизии в Сибири. Массовые атаки большевиков долгое время отражались пулеметным огнем. Ситуация была безнадежной, пока не была развернута батарея и захвачен бронепоезд «Забияка», названный «Познань II» в честь дезертировавших колчаковцев, на котором они и продвигались. Огонь из всех орудий был направлен на наступающие части Красной Армии, а после отхода за станцию развернут боевой порядок. Именно тогда были нанесены наибольшие потери противнику, который надолго перестал беспокоить поляков. Позднее арьергард пешком отступил на станцию Андженка в 30 верстах от Тайги. С этого момента большевики занимали последующие станции только тогда, когда поляки уходили с них [62]. «Еще бы одна такая Тайга, — говорили они, — и мы пошли бы обратно за Иртыш» [63]! Польские потери составили более 100 убитых и несколько сотен раненых [64].
      Битва за Тайгу стала последним боевым эпизодом 5-й Сибирской дивизии и после кровопролитного боя ее бойцы в последний раз собрались в свои боевые «эшелоны» за Рождественским ужином [65].
      Однако не все из них были спокойны. Отдельные эшелоны отбивали атаки противника, несмотря на окончание боя. «Никто не вспомнил про Сочельник» [66]. Кадровый батальон встретил Рождество иначе. Пока арьергард проливал кровь под Тайгой, его бойцы оставались спокойными и невредимыми в своем недогретом эшелоне на станции Итат. Укомплектованный и охраняемый боевыми постами, он оказался счастливой гаванью, минуткой передышки во время святок. К сожалению, немногие поляки смогли провести следующее Рождество на родине. Большинство из них затем пострадало в советских тюрьмах [67].
      Между тем положение польских эшелонов не улучшалось. Остановки на каждой станции, вызванные эвакуацией чехов, нехватка угля для локомотивов, мороз и истощение людей, как солдат, так и гражданских — женщин и детей, постоянная работа по рубке мерзлых дров и тасканию ведер снега, свидетельствовали о надвигающейся катастрофе [68].
      В конце декабря 1919 г. польские транспорты прибыли в Красноярск. В это время в нем уже было у власти новое эсеровское правительство. 24 декабря полковник Чума издал им воззвание, в котором пояснял, что Войско Польское нейтрально по отношению к внутренним делам России, стремится только к эвакуации на Дальний Восток и сражается с большевиками только для самообороны. Багинский утверждает, что: /46/
      62. Х. Багинский, op. соч., стр. 579; Дж. Биркенмайер, указ. соч., стр. 33-34; Дж. Роговский, указ. соч., стр. 41-43; Ю. Скоробогатый-Якубовский, Тени сопровождают..., стр. 54; А. Остоя-Овсяны, указ. соч., стр. 110.
      63. Й. Биркенмайер, указ. соч., стр. 34.
      64. Ю. Скоробогатый-Якубовский, Капитуляция 5-й Сиберийской…, стр. 6. Полковник Хлусевич приводит гораздо большие потери: 200 чел., а по советским 2000; см. Б. Хлусевич, указ. соч., стр. 16.
      65. Ю. Скоробогатый-Якубовский, Тени сопровождают…, стр. 55.
      66. В «Сибиряке» от 1936 г. имеется рассказ под заголовком «Он умер при восходе Вифлеемской звезды» о мемуарах, опубликованных в журнале «Нация и армия» (Варшава, № 36-37 от 27 декабря 1936 г.). В этой информации цитируется фрагмент этих «воспоминаний», в которых Алексей Коваленко говорит и рассказывает о погибшем солдате. Он автор слов «Никто не вспомнил про Сочельник», но я не знаю, кто автор воспоминаний или автор этой информации, так как это не указано.
      67. А. Конопка, Солдатская звезда в Сибири, «Сибиряк», № 3 (3) 1989 г., стр. 8-9.
      68. Х. Багинский, op. соч., стр. 580; Б. Хлусевич, соч. соч., стр. 16-17.
      [...] солдаты, уставшие от постоянных боев [...], успокаивающе действовали на других, считая, что бой окончен, и большевики [...] позволят им беспрепятственно двигаться дальше [69].
      Эшелоны 5-й дивизии ждали под Красноярском 3 дня, прежде чем войти в город[70]. Коммунистическая агитация в дивизии усилилась после получения известия о том, что польско-большевистская война «закончена». Все чаще повторялось, что благодаря миру поляки быстрее вернутся через Запад, т.е. через Европейскую Россию, чем через Восток, т.е. через Владивосток [71].
      Польский солдат […] окончательно усомнился в необходимости и благополучном исходе своих боев и лишений. Перед ним были огромные, многотысячные версты пространства, через которые вела единственная искупительная тропа — занятая беспощадным и сильным врагом — чехом. Сзади и вокруг был враг-большевик, [...] была вся огромная Советская Россия. Так что выбора не было [...] Если бы [...] с ним не было жены, [...] матери, [...], старого отца и т. д., он мог бы даже не подумать об этом, он бы вышел из теплого фургона и направился со штыком в руке на восток и на родину... Но он был прикован к фургону своей семьей, а также офицером, который не смог призвать смело вперед за собой солдата, потому что сам трепетал за судьбу своей матери или жены... [72].
      Таково было положение польской дивизии. При подходе к городу регулярной советской армии эсеровские войска разобрали пути перед станциями Мимино и Бугач, находившимися перед городом, и потребовали разоружения заблокированных таким образом 8 поездов, в которых располагался арьергард 5-я дивизии. После ожесточенного, но непродолжительного боя часть бойцов и членов их семей сдались в плен, а остальные, прорвав окружение и Красноярск, уведомили командование о потере эшелонов. Полковник Румша хотел в отместку разбомбить Красноярск и мост на Енисее, но от этого намерения отказались, чтобы спасти оставшиеся поезда [73].
      В окончательном изнеможении дивизия остановилась 7 января 1920 года перед станцией Клюквенная, где чехословаки заморозили 2 латышских эшелона, а на станции стояло еще 19 эшелонов поляков и сербов, так что поляки не могли прорваться [74].
      Создается впечатление, что чехи предопределили истребление польских войск, чтобы спасти себя и свое имущество, и что главной причиной поражения поляков была чешская неискренность [75]. /47/
      69. Х. Багинский, указ. соч., стр. 580-581.
      70. См.: Ю. Скоробогатый-Якубовский, Капитуляция 5-го Сибирского..., стр. 6.
      71. Х. Багинский, указ. соч., стр. 581.
      72. Смолик П., op. соч., стр. 115.
      73. Х. Багинский, указ. соч., стр. 581-582; Дж. Роговский, соч. соч., стр. 44; Ю. Скоробогатый Якубовский, Капитуляция 5-го Сибирского..., стр. 6; Б. Хлусевич, соч. соч., стр. 17.
      74. Дж. Серочински, указ. соч., стр. 240. Вероломное разоружение 5-й дивизии упоминается Симоноловичем, см. К. Симонолович, Маньчжурский мираж, Варшава, 1932 г., стр. 196. Об издании без сантиментов и замороженных эшелонов см.: Р. Дыбоски, указ соч., стр. 136, 154. Багинский пишет о 19 чешских и латвийских поездах, ср. Х. Багинский, указ. соч., стр. 582. Роговский пишет один раз о 17 поездах, один раз о 19 чешских и сербских поездах, см. Дж. Роговский, указ. соч., стр. 44, 84; аналогичная информация предоставлена Хлусевич, см. Б. Хлусевич, указ. соч., стр. 17-18.
      75. Дж. Роговский, указ. соч., стр. 43.
      Ввиду вышеизложенного командование решило послать телеграммы генералу Янину и генералу Сырови, чешскому командующему. Они предложили чехам пропустить не менее пяти эшелонов с семьями, больными и ранеными, потому что только в этом случае 5-я дивизия могла продолжать выполнять свой долг арьергарда [76]. Чехословацкая реакция была почти немедленной, но трагичной. Генерал Сырови отказался пропускать эшелоны, заявив, что положение дивизии не опасно. Полковник Румша отозвался о телеграмме отрицательно, хотя ее поддержали представители союзных стран, ехавшие с командованием 5-й дивизии, — французский полковник Любиньяк, английский капитан Мюрэй и консул США мистер Рэй [77].
      Полковник Чума решил отправиться на восток. Солдаты должны были идти пешком, а женщины, дети, боеприпасы и припасы — в санях. 10 января — в день отъезда — все были готовы, в том числе штурмовой батальон, 1-й полк, кавалерийские эскадроны и батареи. Однако реакция генерала Сырового и волнение некоторых солдат и офицеров, не решавшихся идти в поход и опасавшихся за жизнь своих семей, заставили командование направить делегацию в Красную Армию. Предстояло обсудить условия капитуляции [78]. Учитывая критическое положение дивизии, солдаты спокойно приняли возможность советского плена, обескураженные трудностями эвакуации через Восток и подстрекаемые большевистскими агитаторами к скорейшему возвращению в страну [79]. 10 января полковник Чума отдал приказ о капитуляции:
      не имея возможности продвинуться дальше на восток, я начал переговоры с военными представителями и комиссаром Советской России, чтобы обеспечить наилучшие условия жизни для нашей армии и отдельных ее членов. [условия капитуляции - Д.Б.] 1. Вооруженные Силы Польши, сложив оружие, теми же транспортами отправляются обратно в Красноярск; 2. гарантируется личная неприкосновенность членов Войска Польского; 3. продовольствия в эшелонах оставляется на 15 дней; 4. обеспечивается неприкосновенность частной собственности; 5. Более подробные условия будут сообщены после согласования с Красноярским главкомом. [80]
      Советы, конечно, не выполнили эти условия. Солдат и офицеров либо сажали в лагеря, либо отправляли на каторгу, а женщин и детей просто выбрасывали на красноярские мостовые.
      Полковник Чума решил остаться со своими солдатами в советском плену, несмотря на то, что его уговорили бежать и была такая возможность [81]. Генерал Янин считал, что Войско Польское перешло на сторону большевиков «при обстоятельствах [...] необъяснимых», утверждая, что это было результатом медленной организации эвакуации командованием Войска Польского, «убеждая, что, поговорив с большевиками, можно будет попасть на запад» и что польская часть состояла из непроверенных людей с разными политическими /48/
      76. Х. Багинский, указ. соч., стр. 582-584.
      77. Дж. Серочински, указ. соч., стр. 239.
      78. Х. Багинский, указ. соч., стр. 584-585; Ю. Скоробогатый-Якубовский, Капитуляция 5-й Сибирской..., стр. 7; Б. Хлусевич, соч. соч., стр. 18.
      79. Р. Дыбоски, указ. соч., стр. 141-142, 154-155.
      80. Х. Багинский, op. соч., стр. 585-586; П. Смолик, соч. соч., стр. 117-118.
      81. А. Стемпора, Чума Валериан, [в:] Энциклопедия белых пятен, под редакцией А. Винярчика, т. IV, Радом, 2000 г., стр. 205.
      взглядами. Кроме того, он упоминает о недостатке угля и паровозов, а также о большом количестве эшелонов по отношению к численности войск [82].
      Полковник Хлусевич категорически отвергает обвинения в адрес польских командиров. Он утверждает, что Верховное командование прекрасно знало о плохом состоянии войск русского фронта и подготовило план эвакуации, представленный генералу Жанену уже в июне 1919 г. [!], но из-за дороговизны содержания армии в Маньчжурии, где в валюте были только доллары, иены и царские рубли, он был отвергнут. Кроме того, «много времени было потеряно на переговоры с генералом Яниным, который в итоге не утвердил план», а вместо этого отдал приказ подавить большевистские восстания в городах Камень и Урман, а также Кулундских степях [83].
      Сожаление о понесенных потерях, невозможность использовать преимущества польских солдат, невыполнение миссии и отчаяние после невыполнения обещания вернуться в страну с оружием в руках, а также общее убеждение в том, что сроки соглашения не будет выполнены (так и произошло) привели к тому, что многие поляки покончили с собой [84]. Символичной была ситуация, когда после сдачи один из солдат не выдержал и попытался покончить жизнь самоубийством. Его друг, который был разведчиком, взял у него из рук револьвер и сказал, чтобы он не беспокоился, потому что ничего не произошло, что это всего лишь одна неудача, которая не исключает того факта, что Польша уже возродилась [85]. Следует помнить, что под Клюквенной также был захвачен Советами «цвет польской молодежи — разведчики», как писала годы спустя Зофия Лех [86].
      После капитуляции сформировался ряд мелких частей из добровольцев, в основном солдат 1-го полка, артиллеристов и кавалеристов. Среди них были больные полковник Румша, майор Диндорф-Анкович и капитан Веробай. Эти отряды прорвались на восток в Иркутск, затем в Харбин и Владивосток. Всего они составляли около 1800 человек [87]. Часть солдат спряталась в сибирских лесах, чтобы продолжить борьбу с большевиками, или прорваться в Польшу, или (просто) выжить. Среди них были, например, Влодзимеж Шольц-Сроковский [88] и Казимеж Фальковский [89]. Майор Вернер и капитан Дояны, притворяясь большевиками, пробрались через Россию на запад и достигли Польши, где присоединились к Войску Польскому [90].
      Вторым путем, которым шли поляки, была Монголия. Это направление выбрали Валериан Куликовский из инженерного батальона [91], Казимеж Гинтовт-Дзевалтовский, вице-президент Польского военного комитета, оставшийся после капитуляции в Сибири заниматься общественной деятельностью среди соотечественников, а когда /49/
      82. Письмо Верховного Главнокомандования Войска Польского генерал-адъютанту Главнокомандующего и Президиума Канцелярии Министерства военных дел, с изложением телеграммы генерала Янина о судьбе 5-й Польской дивизии в Сибирь — 29 февраля 1920 г., Варшава, [в:] Документы и материалы..., изд. В. Гостыньска и др., т. II, стр. 616-617.
      83. Б. Хлусевич, соч. соч., стр. 14.
      84. Тышка П.П., op. соч., стр. 20.
      85. Дж. Нея, op. соч., стр. 282.
      86. З. Лех, op. соч., стр. 272.
      87. Х. Багинский, op. соч., стр. 586.
      88. А. Кучиньский, [Биографический очерк Влодзимежа Шольце-Сроковского], [в:] А. Кучиньский, Сибирь.., стр. 351-352.
      89. С. Лубодзецкий, С. П. Казимеж Фальковский, «Сибиряк», № 10 (2) 1936, стр. 70-71.
      90. Ю. Скоробогатый-Якубовский, майор Эмиль Вернер, «Сибиряк», № 9 (1) 1936, стр. 20-21.
      91. К. Гижицкий, Через Урянхай и Монголию, Ломянки б.р.в., стр. 47, 119.
      его обнаружила ЧК, он отправился на родину через Монголию [92]. Камиль Гижицкий тоже воевал в Урянхае в составе инженерного батальона. Многие поляки присоединились к антибольшевистским партизанам. Гижицкий объясняет это так: «это позволяло мне беспокоить тыл противника, сражавшегося одновременно на берегах реки Вислы» [93].
      Те, кто остался в поездах, занялись меновой торговлей с сельским населением. Когда крестьяне узнали, что в эшелонах есть поляки, они тут же побежали выторговывать что-нибудь у богатой армии. Таким образом, резервы военного комиссариата быстро истощались. Однако следует подчеркнуть, что большая часть этих припасов была разворована красноармейцами. Другие материалы поляки обменивали на продукты питания. Позже солдат пешком согнали в Красноярск, на т.н. «гауптвахту» [94].
      Следует суммировать все прямые и косвенные причины катастрофы 5-й дивизии: внутренние разногласия в армии, главным образом из-за т. н. пограничного района, споры между различными польскими общинами в Сибири, атмосфера политической неопределенности из-за смены власти в Сибири, отсутствие польского представительства в Межсоюзническом совете во Владивостоке, затягивание ухода Войска Польского из Сибири генералом Жаненом и адмиралом Колчаком, беспощадность генерала Янина, оставившего 5-ю дивизию в арьергарде, военные ошибки польского командования при эвакуации, деятельность агитаторов-коммунистов, беспощадность чехословаков в остановке польских эшелонов, упадок морального и боевого духа и общие сомнения в успехе эвакуации. Все это заставило поляков капитулировать [95].
      Стоит задаться вопросом, была бы судьба дивизии иной, если бы организационные и мобилизационные возможности в Сибири были должным образом использованы. Ведь предполагалось, что будут созданы две дивизии, которые будут самой значительной военной силой у союзников сразу после чехословаков. Чехи, сформировавшие антибольшевистский фронт на Урале, фактически диктовали условия. На них держалась власть белых в Сибири. Когда они ушли с фронта, он рухнул. Шольце-Сроковский считал, что «результат действий этих 3-х дивизий — Чешское государство в сегодняшних границах» (т.е. с 1918-1938 гг.), но не хотел фантазировать, какое влияние на польско-большевистскую войну и Уральский фронт оказало бы появление двух польских дивизий на Урале в 1918 году [96]. Ссылаясь на это рассуждение, он ясно указал свои причины, когда написал:
      главная причина заключалась в том, что некоторые группы [поляков] недооценивали необходимость формирования национальной армии в любой возможный момент, независимо от теоретических невозможностей и политических условий. Это было связано не с отсутствием патриотических чувств у этих масс, а с неоправданным страхом перед тем, что эта армия может быть использована в качестве орудия чужих интересов. Только когда стало ясно, что горстка легионов способна восстать против всей мощи Центральных держав, была оценена ценность обладания пусть даже самой малой, но собственной военной силой [97]. /50/
      92. М. Поз, поздн. Казимеж Гинтовт-Дзевалтовский, «Сибиряк», № 12 (4) 1936, стр. 76.
      93. К. Гижицкий, указ. соч., стр. 34. Поляков тогда называли «маленькими Лаврентиями», см. В. Михаловский, Завещание барона, Варшава, 1972 г., стр. 104.
      94. П. П. Тышка, op. соч., стр. 21.
      95. Дж. Роговский, указ. соч., стр. 87.
      96. В. Шольце-Сроковский, Генезис Войска Польского в Сибири, «Сибиряк», № 9 (1) 1936 г., стр. 9.
      97. Там же, стр. 10.
      Капитан Мурри [Мюрэй], которого цитирует полковник Хлусевич в статье, озаглавленной В защиту чести воинов 5-й Сибирской дивизии, дает такую моральную оценку дивизии: «Красноярск и Клюквенная — черные пятна, свидетельствующие против всех, но не против поляков» [98]. Ян Роговский, с другой стороны, подчеркивает, что «Клюквенная была не позором, а несчастьем». Это важное утверждение, потому что в Сибири, которая была «краем мук и страданий», краем несчастливым для польского солдата, они могли сказать о себе, что «шли по старому следу наших отцов, шли по крови наших отцов на свободу». Многие из них не дошли до нее [99].
      В Харбине полковник Румша организовал польский комиссариат сборный пункт. Из числа уцелевших воинов он начал формировать новые отряды. Майор Хлусевич принял на себя командование штабом, 1-й батальон 1-го полка возглавил капитан Веробей, артиллерией командовал майор Юркевич, кавалерией — майор Езерский, а офицерским легионом — майор Диндорф-Анкович. Полковник Румша также отправился в Шанхай, куда прибыла направленная для польской армии в Сибири польская военная миссия в лице генерала Барановского и г-на Тарговского. Румша передал командование в руки генерала Барановского, который немедленно начал формировать штаб, начальником которого назначил подполковника Скоробогатого. В Красноярский лагерь также были отправлены эмиссары для информирования заключенных о прибытии миссии и планах эвакуации [100].
      С помощью французской миссии остатки 5-й дивизии получили из Англии старый корабль «Ярослав», использовавшийся для перевозки грузов или китайских рабочих. Раньше он принадлежал русскому «Добровольческому флоту», отсюда и его русское название. Он мог вместить не более 500 человек, но в него было загружено 1500 поляков. Корабль вошел в Дайрен и ушел с польскими солдатами 15 апреля 1920 г. в составе конвоя английских и японских военных кораблей. Поляков (в том числе гражданских) перевезли из Харбина в Дайрен на 4 эшелонах. В Харбине остался единственный сборный пункт для беженцев из Клюквенной и Красноярского лагеря [101]. По приглашению японских генералов 60 польских офицеров вместе с японскими офицерами посетили крепость Порт-Артур и Военный музей, а также участвовали в торжественном ужине с ее командиром генералом Хацибаном [102].
      Корабль был тесным, слишком маленьким для такого количества людей на нижней палубе. Духота, вызванная отсутствием вентиляции и плохими санитарными условиями, сопровождала поляков на протяжении всего пути. Каюты вообще не были обставлены. Вместо кроватей или нары были деревянные ящики, т.н. «гробы». Были последовательно посещены порты: Нагасаки, где предпринимались попытки наладить «вентиляцию», если это можно так назвать, но безуспешно; Гонконг, где китайские /51/
      98. Б. Хлусевич, указ. соч., стр. 19.
      99. Дж. Роговский, указ. соч., стр. 92.
      100. Х. Багинский, указ. соч., стр. 587-588; Дж. Роговский, указ. соч., стр. 47-48.
      101. Х. Багинский, указ. соч., стр. 588-589; П. Смолик, указ. соч., стр. 129, 134. К. Чапло, Исторический очерк истории V-й Сибирской, ее воссоздание в возрожденной Польше как Сибирской бригады и обстоятельства военной деятельности майора Яна Чапло и его смерти на 14 августа 1920 г., «Сибиряк», № 6(1) 1991 г., стр. 37. На этом корабле было развернуто польское знамя. Вероятно, это был первый польский «флаг», развевавшийся над волнами далекого океана. — см. Дж. Роговский, указ. соч., стр. 48.
      102. Дж. Серочински, указ. соч., стр. 241; см. Х. Багинский, указ. соч., стр. 589.
      рабочие произвели необходимые доработки; затем двухдневная остановка в Сингапуре и 24-часовая остановка в Коломбо, Цейлон [103].
      3 мая в Гонконге отметили День Конституции. В храме прошла торжественная служба. Офицерский хор пел песни. Проповедь читал о. Тартыло, тот самый, который организовал комитет в Уфе и все это время служил военным капелланом. Праздник Богоматери Ченстоховской также отмечался очень торжественно, но уже на корабле, который был украшен фонарями белого и пурпурного цветов и, в том числе, польским флагом на мачте [104]. Во время поездки было получено телеграфное сообщение о захвате Киева польской армией, что также стало поводом для большого торжества [105].
      На […] корабле этой плавучей маленькой Польши происходило в основном то, что обычно бывает в Польше… Много ссор, много зависти, еще более нелепой гордыни, эгоизма и желания пользоваться только своей силой и якобы превосходством, которое, к тому же, явилось результатом […] совпадения, дающего силу определенным индивидам и власть над этим небольшим бродячим сообществом. Это сообщество сразу же разделилось [...] на четыре мира, совершенно чуждых и [...] даже враждебных друг другу, живущих каждый отдельной жизнью [...]. Этими четырьмя мирами были: штаб, серая толпа польских офицеров, «гражданская шайка» (!) с семьями и солдатский мир. Не было никого, кто мог бы примирить эти миры и создать «модус вивенди» [106].
      По словам П. Смолика, на корабле, на котором плыли поляки, было два мира — английские хозяева, т. е. корабельные офицеры, и солдаты 5-й дивизии, возвращавшиеся на родину. Здесь следует привести пример поведения англичан по отношению к полякам, неискушенным в морских путешествиях и жарких странах. При приближении к Адену пассажиров стал мучить высокий зной, и однажды англичане пропустили выдачу воды полякам. Из-за неосторожности польских командиров, не позаботившихся о снабжении водой или другими напитками, люди были вынуждены пользоваться английским буфетом, где корабельная администрация зарабатывала большие деньги на холодном пиве или виски с содовой, устанавливая очень высокие цены. Поляки, напротив, всегда стояли толпами в очереди, часто расплачиваясь последними деньгами за минутку освежения. В худшем положении оказались те пассажиры, которые не могли позволить себе такую «роскошь» [107].
      Генерал Барановский считался худшим злоумышленником из этого польского «мира», то есть, из штабных офицеров. Такие офицеры считали себя выше других благодаря своему званию, не имея никакого понимания других пассажиров корабля. Сами они занимали самые комфортабельные каюты на палубе корабля, а другим приходилось ютиться под палубой. Многие из них были холостяками и свободно пользовались для своих утех первым классом. Известна позорная история, когда польские офицеры пытались заставить женщин подписать заявления о том, что они удовлетворены условиями на борту, угрожая выбросить их в ближайшем порту в случае отказа [108].
      103. Смолик П., указ. соч., стр. 135-148.
      104. Дж. Роговский, указ. соч., стр. 49-50.
      105. Х. Багинский, указ. соч., стр. 590.
      106. Смолик П., указ. соч., стр. 149.
      107. Там же, стр. 156-157.
      108. Там же, стр. 150.
      И в отношении кают, и питания на корабле существовала какая-то средневековая жестокая кастовая система, которая разделяла эту маленькую польскую общину на враждебные лагеря [109].
      Первый класс занимал уже описанный персонал, к которому относились на равных с хозяевами корабля — английскими офицерами. Второй класс занимала группа старших офицеров с семьями, а также несколько врачей, тоже с семьями. Третьим классом (если так можно назвать эти скудные условия) была офицерская коллегия для низших офицеров и членов их семей. Четвертый класс (!) составляли бывшие солдаты и женщины с детьми, не имевшие права ни на один из высших классов. Пятый класс (!!!) составляла так называемым «гражданская шайка», почти голодающая на протяжении всего пути [110].
      На корабле была организована школа для детей. Ею руководил профессора Здек, Голуб, Мазур и доктор Орловский. К сожалению, из-за плохих санитарных условий и плохого питания многие дети заболели. Многие из них погибли, особенно самые молодые. Наиболее опасной была корь, перешедшая в эпидемию, но все же положение удалось удержать под контролем. Была организована «медицинская служба» под руководством доктора Орловского. Во многом благодаря ему состояние здоровья пассажиров «Ярослава» после прибытия на родину было на удивление хорошим [111].
      Так же, как и в Сибири, на корабле поляков поддерживал мистер Конвис с YMCA:
      чрезвычайно услужливый и активный опекун и друг польского солдата. Этот человек умел выполнять свою гуманитарную миссию удивительно мягко и просто, при этом всегда оставаясь в тени […]. Только благодаря его услужливости почти тысяча польских солдат на корабле имели отличные сигареты, табак, консервированную сгущенку, шоколад, бумагу и карандаши за бесценок на протяжении всего тяжелого пути [...]. Он также служил […] переводчиком и посредником в переговорах […] [112].
      Находясь в Порт-Саиде, поляки узнали, что польско-большевистский фронт рушится под напором Советов, и офицеры немедленно пошли добровольцами на действительную службу в Войско Польское, чтобы иметь возможность сражаться за свою родину [113]. С этого момента путешествие по Средиземному морю, Гибралтару и Атлантике пошло быстрее. 23 июня «Ярослав» находился в порту Шернес в устье Темзы, откуда вышел через Датские проливы в Балтийское море [114].
      1 июля 1920 г. [115] в Гданьск прибыли 120 офицеров, 800 рядовых и горстка гражданских [116]. Вскоре из них был сформирован кадровый батальон
      109. Там же, стр. 151.
      110. Там же, стр. 151.
      111. Там же, стр. 157.
      112. Там же, стр. 158.
      113. Х. Багинский, op. соч., стр. 591.
      114. П. Смолик, op. соч., стр. 160.
      115. П. Смолик называет неправильную дату прибытия «Ярослава» в Гданьск — 11 июля 1920 г., см. П. Смолик, соч. соч., стр. 160.
      116. Норман Дэвис говорит про 10 000 солдат, вернувшихся под командованием полковника Румши, но из других источников видно, что это число не соответствует действительности, см. N. Davies, Белый Орел, Красная Звезда. Польско-советская война 1919-1920 гг., Краков 2000 г., стр. 38. Реальное число – это упомянутые 920 солдат. См.
      под командованием майора Яна Чапло и Офицерский легион майора Францишека Диндорф-Анковича [117]. За полгода до того в Польшу прибыл отряд из Мурманска, формально принадлежавший 5-й стрелковой дивизии, в составе 400 солдат и медведя Башки [118]. Сибиряков сильно разочаровал вид немецкого Данцига, с немецким языком и немецким флагом. Лишь известие о разрешении полковнику Румше сформировать Сибирскую бригаду на польской земле вызвало радость на лицах солдат [119].
      Новички были сгруппированы в Группу (она же Офицерская Легия) в Хелмно (батальон капитана Веробеи) в Померании, а мирных жителей отправили в Варшаву. Батальон вскоре отправился в районы проведения плебисцита в Вармии и Мазуре для защиты тамошнего населения. 12 июня в Группу прибыл полковник Румша, чтобы отдать приказ о создании бригады, основу которой должны были составить сибиряки. 1-й полк должен был быть сформирован в Торуни, 2-й полк — в Грудзёндзе, где также был организован штаб бригады с подполковником Скоробогатым-Якубовским, капитаном Прухницким, капитаном В. Кухаржевским и лейтенантом Рыбоцким [120].
      В конце июля к бригаде присоединились 500 добровольцев, «в основном студенты средних учебных заведений и различных организаций и объединений, таких как […] гребное общество из Калиша» [121]. Также присоединились поляки — американские граждане из армии генерала Галлера. Их тренировали без оружия и обмундирования, потому что бригада их не получила. Только после перевода в Скерневице 3 августа 1920 года ей выдали минимальное обмундирование и вооружение. 8 августа бригаду снова перебросили, на этот раз в Зегже, где она была включена в состав 5-й армии генерала Сикорского [122].
      Сибирская бригада, отправлявшаяся на фронт, была очень плохо вооружена. Она представляла собой трагическое зрелище, больше похожее на собрание случайных людей, и задачи, которые перед ней ставились, были непростыми. Совместно с 5-й армией она должна была нанести контрудар из Модлина на Новый Място и Насельск. Свой первый бой она провела 14 августа под Боркувом и Завадами. Плохо обученные добровольцы отступили под атаками большевиков, но после нескольких контратак поляки заставили советскую армию отступить. К сожалению, они заплатили за это потерей нескольких сотен бойцов! В конечном итоге бригада выполнила свою задачу, прорвав фронт на линии Варшава — Модлин [123].
      Сибиряки в Борковской битве дали первый бой на своей родине, они прошли многие тысячи километров через тайгу Сибири, Маньчжурию и океаны до
      М. Вжосек, Польские военные действия во время Первой мировой войны 1914-1918 гг., Варшава, 1990 г., стр. 457.
      117. К. Чапло, указ. соч., стр. 37.
      118. Э. Козловски, М. Вжосек, История польского оружия 1794-1939 гг., Варшава, 1984 г., стр. 498.
      119. Х. Багинский, указ. соч., стр. 591-592; Дж. Роговский, указ. соч., стр. 51.
      120. Х. Багинский, указ. соч., стр. 592-593; Дж. Роговский, указ. соч., стр. 53; Ю. Кулак, биография Уланского, «Сибиряк», № 5 (2) 1990 г., стр. 30.
      121. Х. Багинский, указ. соч., стр. 593.
      122. Х. Багинский, указ. соч., стр. 593-594; Дж. Роговский, указ. соч., стр. 53-54; К. Чапло, указ. соч., стр. 37.
      123. Х. Багинский, указ. соч., стр. 594-595; Дж. Роговский, указ. соч., стр. 54-55; Б. Скарадзинский, Польские годы 1919-1920, т. 2. Суд Божий 1920, Варшава 1995, стр. 234.
      отдайте дань кровью в защиту любимой и такой далекой родины. Добровольцы, призванные в полк за несколько дней до боя, даже стрелять не могли. Показывая пример, старый солдат бригады шел вперед, принимая всю тяжесть борьбы на себя, сражался и погиб. Волонтер с энтузиазмом, отвагой и самоотверженностью соревновался со старым сибирским солдатом [124].
      Следуя за противником, сибиряки использовали старый метод быстрого марша и частого беспокойства противника атаками. Следующие бои бригада вела под Прусяновцами, Щекоцинами и Чарноставом. В этих боях среди прочих погибли сибирские ветераны майор Вернер, майор Чапло, младший лейтенант Милковский. 19 августа 1-й полк достиг Макова. Бригаде приказано атаковать в направлении Пшасныша и Чорзеля, которые она захватила после боя 22 августа. Окруженная польской армией, 4-я советская армия атаковала укрепленные позиции бригады. После долгих боев советские войска разбили бригаду, но остатки 4-й армии были либо интернированы в Восточной Пруссии, либо разбиты 14-й и 15-й польскими дивизиями [125].
      Тех, кто погиб на поле боя, родственники увезли для захоронения по месту жительства, остальных похоронили в братской могиле на кладбище в Чекшине [126]. Бригада с потерями, достигающими 50% личного состава, была отведена в Зегже, куда прибыла 4 сентября. Многие солдаты получили кресты «Виртути Милитари» и «Крест Доблести» за большевистскую кампанию. После пополнения из демобилизованной прусской армии бригада снова отправилась на фронт в Граево, где присоединилась к армии, наступавшей на Гродно. Позже бригада была в резерве армии в районе Августовского канала, а позже в Гродно. После заключения мира она была выведена в Поморье, преобразована в дивизию и получила название «Сибирь» [127]. Боевые действия Сибирской бригады в битве под Варшавой были своеобразным катарсисом. «Блестящая победа 1920 года означала, что Сибирь навсегда перестала быть для нас страной ссылки — местом нищеты, нищеты, жестоких преследований» [128].
      Кроме «Ярослава» в Польшу прибыл второй корабль с выжившими бойцами 5-й дивизии и польскими беженцами из Сибири и Дальнего Востока — «Воронеж». Среди прочих, на нем был и Кароль Залески, соучредитель польского скаутского движения в Сибири. После капитуляции он пробрался через Никольск-Уссурийский во Владивосток, где из солдат, как и он, избежавших советского плена, был сформирован Владивостокский батальон 5-й дивизии. 19 июня 1920 г. он отплыл на японском пароходе «Нейсе Мару» в порт Цуруга, где был перегружен на старое русское судно «Воронеж», реквизированное англичанами у царского флота. 3 июля 1920 г. около полутысячи польских солдат с семьями и тысяча латышских солдат с семьями, также находившихся на «Воронеже», отправились в круиз домой. Он продолжался три месяца, и 29 сентября 1920 г. судно пришвартовалось в Гданьске [129].
      Здесь стоит привести слова Кароля Залески, которыми он прощался с латышами в Гданьске, и которые прекрасно выражают суть и подчеркивают ценность этого похода:
      124. К. Чапло, указ. соч., стр. 40.
      125. Х. Багинский, указ. соч., стр. 595-597.
      126. К. Чапло, указ. соч., стр. 41.
      127. Х. Багинский, указ. соч., стр. 597-598.
      128. А. Ануш, Роль сибиряка в польском обществе, «Сибиряк», № 1 (1) 1934 г., стр. 26.
      129. З. Лех, указ. соч., стр. 272.
      Латвийские братья! Пришло время нам попрощаться. Промысел Божий распорядился, чтобы мы вместе совершили этот долгий путь — этот путь, который был вожделенной мечтой для каждого из нас. Завершился путь, которого мы ждали годами, часто разбредаясь и скитаясь по огромной Российской империи. Наш поход от берегов Тихого океана к цели нашего путешествия к нашему Балтийскому морю навсегда останется самым дорогим воспоминанием для каждого из нас. Наши души сегодня горят радостью и энтузиазмом. Наши земли вышли из-под длительного ига рабства и дышат своей, независимой государственной жизнью [130].
      130. К. Залески, указ. соч., с. 272, 274.
      Zesłaniec. №52. 2012. С. 37-36: http://zeslaniec.pl/51/Bienias.pdf
    • Кодин Е.В., Родионов И.И. Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1921 гг. // Вопросы истории. №12 (4). 2022. С. 162-180.
      By Военкомуезд
      Е.В. Кодин, И.И. Родионов
      Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1921 гг.
      Аннотация. В статье представлены основные аспекты условий пребывания польских военнопленных (польско-советская война) в лагерях Центральной России в 1919—1921 гг. Материально-бытовые условия, медицинское обслуживание, питание в концлагерях и в специально создаваемых лагерях военнопленных соответствовали международным стандартам и соглашениям. Польских военнопленных, как и пленных красноармейцев в Польше, использовали на принудительных работах. Труд польских пленных оплачивался по тем же нормам, что и для местного населения. Репатриация польских военнопленных была осуществлена в кратчайшие сроки после подписания соответствующего межгосударственного соглашения: в течение марта-октября 1921 г.
      Ключевые слова: польско-советская война, польские военнопленные, концентрационные лагеря, лагеря военнопленных, репатриация.
      Кодин Евгений Владимирович — доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории России Смоленского государственного университета; Родионов Иван Игоревич — аспирант кафедры истории России факультета истории и права Смоленского государственного университета.
      Проблема военнопленных польско-советской войны остается одним из самых дискуссионных вопросов в современной российско-польской историографии. За последнее десятилетие по данной теме издано немало работ как в Польше, так и в России [1]. Особое место /162/ занимают совместные публикации историков двух стран [2]. При этом основное внимание в указанных и других исследованиях уделяется трагическим судьбам красноармейцев в польском плену [3]. Однако не менее важным в рамках означенной проблематики является, с нашей точки зрения, и исследование положения польских военнопленных в лагерях советской России.
      Первым среди российских специалистов проблемой польских военнопленных в советском плену стал заниматься И. И. Костюшко [4]. Затем в исследовательское поле попала тема польских военнопленных в Сибири [5], а также механизмы взаимодействия различных советских ведомств по вопросам польских военнопленных [6] и деятельность отдельных концентрационных лагерей для польских военнопленных [7]. История советских концентрационных лагерей, в которых находились польские военнопленные, затрагивается в трудах некоторых российских исследователей. Так в сфере научных интересов А.Ф. Гавриленкова — история Рославльского концентрационного лагеря Смоленской области [8]. М. Д. Хейсин и Н.В. Нестеров рассматривают смоленские губернские концлагеря в рамках советской пенитенциарной системы [9]. Региональные исследователи (например: В.В. Крашенинников — Брянск; Ю.Ф. Смирнов — Тула) рассматривают тему польских военнопленных в контексте истории функционирования концентрационных лагерей в отдельных губерниях советской России [10]. Непосредственно проблематика положения польских военнопленных в лагерях Центральной России разрабатывается в рамках отдельного исследовательского проекта «Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1922 гг.» [11]
      Документы по теме исследования с разной степенью информативности имеются как в региональных, так и в федеральных архивах. В Государственном архиве Смоленской области материалы по теме сосредоточены в основном в фонде Р-136 «Смоленский концентрационный лагерь»; в Государственном архиве новейшей истории Смоленской области — в фонде Р-3 «Смоленский губернский комитет (Губком) ВКП(б)», а также в архивном отделе Рославльского района Смоленской области в фонде 338 «Рославльский концентрационный лагерь». Характер документов — материалы о создании и закрытии лагерей, списки польских военнопленных, приказы по лагерям, циркуляры и инструкции, книги учета, наряды на работу, переписка с головными и местными учреждениями, отчеты, документы по репатриации и другие.
      В целом в такой же структурной наполняемости представлены материалы о лагерях с польскими военнопленными в других региональных архивах: в фонде Р-2376 «Брянский губернский концентрационный лагерь» Государственного архива Брянской области по Брянскому концентрационному лагерю и Бежицкому лагерю; в фондах Р-1716 «Орловский концентрационный лагерь», Р-1162 «Отдел Управления исполкома Орловского губернского совета» и Р-1196 «Мценский лагерь военнопленных» Государственного архива Орловской области, в фондах Р-967 «Концентрационный лагерь Калужского губернского Управления местами заключения» и Р-1962 «Концлагерь принудительных работ Тулгорсовета» Государственного архива Тульской области. /163/ В Государственном архиве Российской Федерации наряду с общероссийского уровня установочными документами по функционированию лагерей с польскими военнопленными выявлены материалы по отдельным московским лагерям, особенно в фонде № 393, опись 89 «Главное управление принудительных работ», где содержатся материалы об организации лагерей в Москве: Ново-Песковского, Ново-Спасского, Покровского, Андроньевского, Кожуховского, Владыкинского.
      Основной объем документов центрального уровня по теме польских военнопленных хранится в двух федеральных архивах: Государственном архиве Российской Федерации (фонд № 393, опись 89 «Главное управление принудительных работ» (особый интерес представляет переписка с губернскими ведомствами); фонд № 3333 «Центральное управление по эвакуации населения (Центроэвак)», в котором содержится переписка с другими ведомствами, статистические данные о количестве перевозимых польских военнопленных и др. и в Российском государственном архиве социально-политической истории (фонд № 63 «Польское бюро ЦК РКП(б)», в первую очередь, отчеты политинструкторов с информацией о лагерях и их место нахождении).
      В Российском государственном военном архиве в фонде 104 «Управление армий Западного фронта» в значительном объеме представлены сводки по количеству пленных польской армии в 1919—1920 гг.
      Структурно архивные материалы по всем выявленным на данном этапе работы лагерям центральных губерний России (Смоленская, Брянская, Орловская, Калужская, Тульская, Московская) в целом совпадают: это решения о создании и закрытии лагерей по завершении репатриации, движение контингента, характеристика материальной базы, обеспечение военнопленных питанием, обмундированием, постельными принадлежностями, санитарное и медицинское обслуживание, трудовое использование, агитационно-пропагандистская работа, репатриация. Даже с учетом разной степени информативной наполняемости фондов архивов это позволяет в достаточно полной мере описать положение польских военнопленных в лагерях центральной России.
      Пленение. Этапирование в лагеря. 12 декабря 1918 г. войска советской Западной армии получили приказ о занятии территорий до линии Поневеж — Вильно — Лида — Барановичи — Пинск, которые покидали немецкие войска и на которые претендовала Польша. 13 февраля 1919 г. в окрестностях Барановичей произошло столкновение польских и советских войск, что расценивается многими историками как начало польско-советской войны. Первым знаковым моментом стало занятие польскими войсками 19 апреля 1919 г. Вильно. В августе 1919 г. польская армия заняла Минск и вышла на линию Березины [12].
      Первые документы, относящиеся к попавшим в плен польским солдатам, датируются весной 1919 г., когда боевые действия между польской и Красной армиями в Белоруссии и в районе Вильно приняли постоянный характер. Сводки Западного фронта (оперативного управления штаба, полевого штаба) показывают, что в начале 1919 г. приток военнопленных был незначительный, но к ноябрю он увели-/164/-чился в десять раз, а в конце года снова пошел на спад. Всего на Западном фронте за период с февраля по декабрь 1919 г. в плен попали 1431 военнослужащих польской армии. По данным И. И. Костюшко, всего за 1919 г. было пленено около 1,5—2,0 тыс. польских солдат и офицеров [13]. С 1 января до середины октября 1920 г. на Западном фронте было захвачено в плен, по разным сведениям, от 12,4 до почти 20 тыс. чел., войсками Юго-Западного фронта «на польском фронте» еще более — 12 тыс. человек [14]. В документах также отмечалось, что число военнопленным польских легионеров увеличивалось в связи с частыми добровольными перебежками [15].
      Содержание на фронте все возраставшего количества польских пленных становилось обременительным для Красной армии. В связи с этим приказом Реввоенсовета республики и Народного комиссариата внутренних дел от 17 февраля 1920 г. № 278 при Реввоенсоветах армии для приема и направления военнопленных и перебежчиков организовывалась особая комиссия из представителей Центроэвака и отдела принудительных работ НКВД [16].
      23 июля 1920 г. на совместном совещании по польским пленным представителями военного ведомства, особого отдела ВЧК, НКВД, Главного управления принудительных работ (ГУПР), Польского бюро ЦК РКП(б) было предложено направлять польских военнопленных в лагеря Центральной России с сосредоточением их в отдельных лагерях численностью не свыше 300 чел. в каждом [17]. 7 сентября 1920 г. на заседании межведомственной комиссии (присутствовали представители Польского бюро ЦК РКП(б), ГУПР, Центроэвака, Польского отдела Политического управления Реввоенсовета (ПУР), Еврейской секции ЦК РКП(б), особого отдела ВЧК) было решено не размещать военнопленных поляков в местностях, где не было каких-либо предприятий или фабрик. Там же было поручено Польбюро ЦК РКП(б) делегировать своих представителей в Центроэвак и ГУПР для помощи в работе и наблюдения за передвижением и снабжением военнопленных поляков. Отдельно ставился вопрос о ведении учета и централизации при ГУПР статистики по движению и положении? польских пленных [18]. В докладе Политического управления Реввоенсовета (ПУР) от 11 сентября 1920 г. требовалось максимально сократить сроки пребывания пленных в прифронтовой полосе, производить регистрацию пленных особым отделом незамедлительно и сразу направлять в отведенные для них лагеря, где, в соответствии с письмом секретаря Польского бюро ЦК РКП(б) от 18 сентября 1920 г. в особый отдел Западного фронта, и должна была решаться их дальнейшая судьба [19].
      Сеть лагерей для польских военнопленных. Первые партии пленных поляков размещались в уже существовавших к тому времени концентрационных лагерях, а затем также и в специально создаваемых лагерях для военнопленных. Первые концентрационные лагеря были созданы в Москве и Петрограде на основе постановления президиума Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) от 15 апреля 1919 г. об организации лагерей принудительных работ (концлагерей) [20]. В губерниях это будет сделано несколько позже. Для Управления лагерями при НКВД по соглашению с ВЧК в середине /165/ 1919 г. было образовано Центральное управление лагерями (ЦУЛ), которое в 1920 г. было переименовано в Главное управление принудительных работ (ГУПP). Оно ведало созданием и обеспечением работы лагерей и распределительных пунктов. В мае 1919 г. был подготовлен проект инструкции о лагерях. Центральное управление лагерей в августе 1919 г. приступило к разработке единой нормативной базы деятельности лагерей.
      В губерниях созданием концлагерей должны были заниматься губернские чрезвычайные комиссии с последующей передачей их в подчинение отделам управления губернских исполнительных комитетов. В циркулярной записке от 30 мая 1919 г. местным губчека и отделам управления предписывалось на основании постановления ВЦИК от 15 апреля 1919 г. немедленно приступить к устройству лагерей и открыть их не позже 20 мая с возможностью размещения не менее чем 300 человек. Лагеря предлагалось, по возможности, устраивать в черте города. Средства на оборудование лагерей должны были выделяться по линии Центрального управления лагерей [21].
      В реальности эти жесткие сроки нигде не выдерживались. Так, например, концентрационные лагеря в Смоленской, Калужской, Тамбовской, Ярославской, Костромской, Рязанской, Тверской, Тульской губерниях создавались губернскими чрезвычайными комиссиями в период с мая по декабрь 1919 года. В Брянской и Орловской губерниях концентрационные лагеря формировались вплоть до середины 1920 года.
      Увеличение числа польских военнопленных привело к тому, что в конце 1920 г. — начале 1921 г. стали создаваться специализированные лагеря, которые предназначались только для польских военнопленных. В целом их можно условно разделить на три типа: лагеря и рабочие группы, в которых содержались исключительно военнопленные поляки; лагеря со смешанным составом, в которых были и заключенные, но преобладали польские военнопленные; лагеря, в которых военнопленные польской армии составляли меньшую часть общего контингента.
      Большинство концентрационных лагерей Центральной России в 1919 — начале 1920 г. являлись лагерями смешанного типа — одновременно и лагерем для военнопленных, и лагерем принудительных работ, и концентрационным лагерем. Лагеря же военнопленных в большинстве своем предназначались только для пленных. Так, в Смоленской губернии действовало три учреждения: два концентрационных лагеря: один — в губернском центре, второй — в уездном городе Рославле, и один лагерь военнопленных — в Смоленске. В Брянской губернии было два лагеря: Брянский концлагерь и Бежицкий лагерь военнопленных. В Орловской губернии также было два: концлагерь и лагерь военнопленных. В Калуге действовал один концлагерь, в котором и содержали пленных польской армии. В Тульской губернии действовало четыре лагеря, в двух из которых содержались польские военнопленные: в лагерях № 2 и 4. В Москве находилось девять лагерей — разных по типу и по составу контингента. Из исследованных 15 лагерей чуть более половины ведут свою историю с 1919 г., при-/166/-чем большая часть из них находилась в Москве, а 46% были открыты в 1920 году.
      Первое время (апрель-июль 1920 г.) польские военнопленные содержались при концентрационных лагерях. Затем для их размещения стали подбираться отдельные помещения, на базе которых формировались самостоятельные лагеря военнопленных. Так, например, военнопленные поляки поступили в Брянский концлагерь 21 июля 1920 г. с Западного и Юго-Западного фронтов в количестве 490 чел. (21 офицер и 469 рядовых) [22]. В докладе от 19 октября 1920 г. указывалось, что помещения Брянского концлагеря были заполнены, и подотдел принудительных работ принял меры для поиска подходящего помещения для организации отдельного лагеря. С этой целью в Брянске была организована комиссия, которая выбрала под лагерь помещения в Бежице вместимостью 350 человек [23]. Согласно приказу местного подотдела принудительных работ от 20 декабря 1920 г., Бежицкий лагерь военнопленных стал функционировать независимо от Брянского концлагеря.
      В Орловской губернии военнопленные поляки находились в двух лагерях из пяти имевшихся: в Орловском концлагере (лагерь № 1) и в лагере военнопленных (лагерь № 2). Первый был организован в феврале 1920 г. в центральном рабочем доме и управлялся самостоятельно. В нем имелось три кирпичных двухэтажных здания, из которых два использовались для содержания заключенных и пленных и одно было отведено под больницу [24].
      В Смоленске концлагерь был образован 1 августа 1919 г. и размещался в зданиях бывшего Авраамиевского мужского монастыря. Польские военнопленные располагались в отдельных корпусах концлагеря. Смоленский лагерь военнопленных размещался в Гусаровских казармах. В 1919 г. эти здания находились в подчинении Смоленского губпленбежа [25], а отвечали за военнопленных в лагере местный военный комиссар и особый отдел Западного фронта [26]. В начале февраля 1920г. казармы перешли в ведение 16-й армии Западного фронта [27], а 19 ноября 1920 г. лагерь был передан в ведение Смоленского подотдела принудительных работ [28]:
      Калужский концентрационный лагерь начал функционировать с 24 июля 1919 года [29]. В Тульской губернии концлагерь № 1 был фактически открыт 23 сентября 1919 году. Под него было отведено 11 бараков губернской военно-инженерной дистанции [30]. 14 марта 1920 г. в помещениях Воронежских казарм был открыт новый лагерь (№ 2) на 800 человек [31]. 27 мая 1920 г. из Тулы сообщали в ЦУЛ, что в связи с прибывшими военнопленными в середине мая был открыт третий концлагерь, и шли приготовления для открытия лагеря № 4 [32], который фактически начнет функционировать с 15 июня 1920 года [33]. В отчете тульского подотдела принудительных работ за декабрь 1920 г. сообщалось о том, что польские военнопленные-солдаты содержались с русским военнопленными-офицерами в лагере № 4, а польские военнопленные-офицеры содержались с русскими пленными в лагере 2 [34].
      По состоянию на 25 июня 1919 г., в пределах Москвы действовало четыре лагеря: Ново-Песковский распределитель — на 450 чел., По-/167/-кровский — на 700, Андроньевский — на 750, Кожуховский распределительный пункт № 13 — на 2500 человек [35].
      Ново-Песковский концлагерь был организован 5 мая 1919 года [36]. Покровский концлагерь, один из самых больших московских концлагерей, начал свою деятельность 12 апреля 1919 г. [37] и снимал бывший особняк Морозовых (дома 1—3 и строение 3 по Большому Трехсвятительскому переулку). Андрониковский (Андроньевский) концлагерь располагался на территории Андроникова монастыря, он был открыт 15 июня 1919 года [38]. Владыкинский концлагерь был открыт 18—19 октября 1919 г. рядом со станцией Владыкино окружной железной дороги. Лагерь расположился в районе бывшей суконной фабрики Моргунова. Кожуховский концлагерь был открыт в июне 1919 года г. [39] Он был выстроен еще в годы Первой мировой войны для содержания военнопленных, и представлял из себя сборно-распределительный и эвакуационный пункт военнопленных, концлагерь и питательный пункт в одном учреждении.
      Помещения лагерей, в которых размещались польские пленные, не были типизированы: использовались здания бывшего земства (Рославль, Смоленская губерния), особняки (Покровский концлагерь, Москва), отдельные дома (Ордынский концлагерь, Москва), рабочие дома (Брянск, Орёл), помещения бывшего дворянского пансиона (Орёл, лагерь № 2), казармы (Смоленск, лагерь военнопленных), бараки (Тула, Кострома, Брянск), монастырские и тюремные помещения (Ярославль, Смоленск, концлагерь, Рождественский концлагерь в Москве). В целом почти треть лагерей (31%) использовали для размещения военнопленных имевшиеся в регионах гражданские помещения, 29% — здания бывших монастырей, 16% — фабричные помещения, в 8% случаев под лагеря использовали бывшие тюремные помещения, военные казармы и бараки.
      В большей части концлагерей инфраструктура представляла из себя следующее: несколько корпусов для контингентов, помещения для врача и караула, хозяйственные постройки (сараи, амбары, бани и прачечные и т.д.), в отдельных зданиях организовывались мастерские.
      Так, например, Смоленский концлагерь к весне 1920 г. занимал три двухэтажных корпуса для размещения заключенных и военнопленных, один флигель под приемный покой на 25 кроватей с квартирой для фельдшера, флигель для караульной команды и вновь прибывающих заключенных и военнопленных [40]. В источниках отмечается наличие столярной мастерской, бани и прачечной, сараев, амбаров и других хозяйственных построек, в лагере было проведено электричество и исправно работал водопровод. Польские военнопленные располагались в отдельных корпусах концлагеря [41].
      В Калуге под концлагерь вначале было занято недостроенное помещение — дом бывшего союза учителей, расположенное на окраине города, в котором имелось 11 комнат, из них три комнаты использовались под канцелярию лагеря, околодок и караульное помещение, а остальные комнаты — под камеры. Лагерь был оборудован на 120— 150 человек [42]. Однако по причине отсутствия водопровода, канали-/168/-зации, отопления, бани, хлебопекарни 7 мая 1920 г. решением губис-полкома лагерь был переведен в помещение бывшего Лаврентьевского монастыря, который располагался в двух верстах от Калуги. В нем в гораздо более обустроенных помещениях можно было разместить до 200—300 человек [43].
      Владыкинский концлагерь Москвы расположился в районе бывшей суконной фабрики Моргунова. На территории лагеря находились главный фабричный корпус и служебные постройки, среди которых электрическая станция, мельница, водопроводная станция, огород, прачечная и баня. Имелась библиотека с фондом в 1500 книг, работали театр и школа грамоты. В лагере также действовало несколько мастерских сапожная, портновская, столярная, кузнечная, слесарная, ремонтная для земледельческих машин и орудий. Покровский концлагерь занимал бывший особняк Морозовых. Рождественский концлагерь представлял из себя четыре кирпичных корпуса на территории Богородице-Рождественского монастыря.
      Лагеря военнопленных обычно также занимали несколько зданий. Так, в Смоленске лагерь военнопленных состоял из одного двухэтажного кирпичного корпуса и одного двухэтажного деревянного здания [44]. В Брянске Бежицкий лагерь представлял собой четырехугольник, который был окружен деревянным забором с колючей проволокой. Во дворе лагеря находились четыре барака, три из которых были заняты военнопленными поляками. Бараки делились на четыре казармы каждый, в которых также размещались канцелярия, клуб и кухня. В каждой казарме находилось от 20 до 40 человек [45]. В Туле подотдел принудительных работ и лагерь военнопленных были расположены на окраине города в барачном городке [46].
      Ликвидация лагерей военнопленных началась в середине 1921 г. Это было связано с процессом репатриации. Военнопленных польской армии стали концентрировать в крупных губернских концлагерях, мелкие лагеря закрывались. В Рославле лагерь закрыли 20 января 1921 г. [47] В Орловской губернии лагерь был ликвидирован 1 мая 1921 г. [48] Лагерь военнопленных в Смоленске функционировал до 5 июня 1921. [49] Бежицкий лагерь просуществовал также до лета 1921 г. [50] Смоленский концентрационный лагерь был закрыт 23 октября 1922 г. Приказом по Тульскому подотделу принудительных работ от 12 февраля 1922 г. концлагеря № 1 и 3 были слиты в один [51], затем 21 апреля 1922 г. лагеря № 1 и 2 были также слиты в один. Приказом по Тульскому концлагерю от 17 января 1923 г. лагерь был переименован в Тульское губернское место заключения № 2 [52]. Брянский концлагерь был ликвидирован в начале 1923 г. [53] В Москве большая часть концлагерей (Андрониковский (Андроньевский), Кожуховский) Функционировала до лета-осени 1922 г., остальные прекратили свою Деятельность весной 1923 г.
      Численность военнопленных польской армии. Сведения о численности польских военнопленных стали собирать с августа 1920 г. Сбором этой информации сначала занимались объездные политинструкторы Польской секции ПУР [54], затем — лагерные политические инструкторы. Учетом занималось и Главное управление принудитель-/169/-ных работ. 7 сентября 1920 г. решением уже упоминавшийся межве-домственной комиссии поручалось организовать при ГУПР статистический отдел, а также готовить еженедельные сводки по лагерям о движении пленных и об их положении [55].
      В докладе ПУР от 11 сентября 1920 г. указывалось, что в 23 лагерях находилось около 30 тыс. человек. При этом отмечалось, что точная цифра не могла быть указана, поскольку ни Центроэвак, ни Главное управление принудительных работ не могли дать полного списка лагерей и места их расположения [56]. В протоколе совещания представителей Польской секции (отдела) ПУР, ГУПР, Московского управления лагерями, управления Красных коммунаров от 1 декабря 1920 г. ГУПР поручалось циркулярно распорядиться по всем лагерям о составлении в срок до 15 декабря именных алфавитных списков военнопленных поляков. Процесс составления списков должны были контролировать политические инструкторы под руководством Польского отдела [57].
      Численность польских военнопленных в лагерях Смоленской и Брянской губерний была небольшой (100—200 человек). В Смоленскую губернию первые военнопленные прибыли 20 ноябре 1919 г. на станцию Гнездово эшелоном [58]. В списке было 29 человек, из которых 17 — польские легионеры (1 бежал). Самым крупным лагерем в губернии был Смоленский лагерь военнопленных, и именно через него осуществлялась отправка польских военнопленных с прифронтовой территории в другие губернии страны. В декабре 1919 г. в лагере было 160 польских военнопленных [59].
      Полная динамика изменения численности военнопленных по Смоленскому лагерю военнопленных за 1920—1921 гг. представлена в таблице (см. таблицу № 1). С июня 1921 г. данные о численности пленных отсутствуют по причине ликвидации лагеря.
      Таблица № 1 Численность военнопленных в Смоленском лагере военнопленных [60] 1920 Январь Февраль Март Май Июль Август Октябрь Декабрь – 424 345 654 271 489 217 29 1921 Январь Февраль Март Апрель Май Июнь Июль Август 257 286 475 177 208 – – –
      В Смоленском концентрационном лагере в 1921 г. количество пленных варьировалось в пределах 120—150 человек (см. таблицу №2).
      В Рославльском концентрационном лагере на 24 ноября 1920 г. находился 71 польский военнопленный [62].
      В Брянском концентрационном лагере на 21 июля 1920 г. находилось свыше 469 рядовых и 21 офицер польской армии [63]. С открытием Бежицкого лагеря половину польских пленных перевели туда, общее число польских военнопленных варьировалось в пределах 240—250 /170/ человек [64]. В ряде лагерей Москвы (Покровском, Ново-Песковском, Андроневском) [65] в 1919 г. пленных поляков не было совсем. Их направляли в Кожуховский лагерь. Так, на 20 ноября 1919 г. в Кожуховском лагере находились 164 польских военнопленных [66]. В остальные московские концлагеря пленные поляки стали поступать в 1920 году. К 1 января 1921 г. через Владыкинский лагерь прошло около 800 военнопленных поляков [67]. В 1920 г. в Ново-Песковском лагере содержалось 195 пленных, в Покровском — 50 [68].
      Таблица 2. Численность военнопленных в Смоленском концлагере за 1921 г. (чел.)
      29 января 23 мая 15 июня 21 июня 1-я пол. августа Сентябрь 27 октября 118 47 83 111 162 63 6
      Движение контингента в Калужских лагерях наглядно иллюстрирует «перевалочную» функцию губернских заведений для последующей отправки военнопленных в Москву. Первая партия польских военнопленных в количестве 63 чел. прибыла в Калужскую губернию 25 октября 1919 года [69]. После 16-дневного пребывания в концлагере группа польских военнопленных была отправлена 10 ноября в Кожуховский лагерь Москвы [70]. 31 октября 1919 г. особый отдел Западного фронта направил в Калужский концлагерь следующую группу польских военнопленных в количестве 86 человек [71]. Она прибыла в Калугу 5 ноября 1919 г., а 10 ноября их также отправили в Кожуховский лагерь. На 14 сентября 1920 г. в Калужском концлагере находилось 58 польских военнопленных-солдат [72]. К ноябрю 1920 г. их число увеличилось до 136 чел., но 82 из них были отправлены 26 ноября 1920 г. в Кожуховский лагерь [73]. Через Тульский концлагерь № 1 с конца 1919 по начало 1920 г. прошел 71 военнопленный, а именно: в октябре 1919 г. — 55 чел., в ноябре — 6 чел., в декабре — 10 человек [74]. На 16 сентября 1920 г. в Тульском лагере № 2 было 220 польских военнопленных (всего в нем содержалось 323 человека) [75].
      Социальный состав военнопленных. В ходе работы с архивными материалами с целью формирования общего социального портрета польских военнопленных были обработаны списки Смоленского лагеря военнопленных [76], Смоленского концентрационного лагеря [77], Рославльского [78], Брянского [79] и Калужского [80] концлагерей.
      В базе данных по указанным лагерям за 1920—1921 гг. содержался 1191 чел.: Смоленский лагерь военнопленных — 487 чел. (на 10 марта 1921 года), Рославльский концентрационный лагерь — 71 чел. (на 24 ноября 1920 года), Смоленский концентрационный лагерь — 633 чел. (вторая половина — конец 1921 года), Брянский концентрационный лагерь — 94 чел. (в списках только четыре поля: ФИО, возраст, звание, место пленения), Калужский концентрационный лагерь — 131 чел. (конец 1919 года). Максимальная информация имеется по 492 военнопленным. По всем позициям в анкетных данных имеются незаполненные поля. В целом же они дают следующую картину. /171/
      Большая часть военнопленных причисляла себя по национальному признаку: к полякам — 80%, евреям — 10%, русским — 8%. До польско-советской войны 78% военнопленных проживали в Польше, 5% — в Белоруссии, 4% — в Украине, 3% — в Литве (у 10% пленных место проживания не указано). В списках четко не обозначалось название территории, на которой до войны проживали военнопленные. Упоминались губерния, уезд, волость, деревня или город. По этим данным делалась территориальная привязка.
      В лагерях Центральной России среди польских военнопленных преобладали рядовые — 83%. Пленные офицеры составляли 12% контингента. Существенно преобладала группа военнопленных в возрасте 20—30 лет (89%). «Крайние» возрастные группы составляли меньшинство: 18—19-лет — 8%, 31—55 лет — 2%. Польские военнопленные были в основном крестьянского сословия — 77%, мещане составляли 19% общей численности, дворяне — 3%. Среди польских военнопленных семейных было лишь 4%. Количество не обремененных семейными заботами на момент пленения составляло 89%.
      Подавляющее большинство польских военнопленных не связывали себя ни с какой из политических партий. Беспартийными были 90% военнослужащих. Партийные же представляли весь спектр основных политических партий на территории Польши: коммунисты составляли 4% пленных, представители Бунда — 3%, ППС (Польская партия социалистов) — 2%, Поалей Цион — 1%. Архивные материалы свидетельствуют о достаточно высоком уровне грамотности польского населения. Даже с учетом того, что более 70% военнопленных составляли крестьяне, 60% из них были грамотными людьми, хотя почти каждый пятый получил домашнее образование. Очевидно, что прошедшие после первой всероссийской переписи населения 20 лет, и интенсивное промышленное развитие дали свои положительные результату в вопросе общего образования в землях Российской империи. В целом полученные данные по военнопленным полякам из лагерей центральной России вполне соотносятся с социальной стратификацией польского общества начала XX в.
      Трудовое использование военнопленных. Массовые мобилизации взрослого населения в ходе любой войны всегда вызывают нехватку рабочих рук, в первую очередь в сельском хозяйстве и в промышленности. Одним из способов «компенсации» такой нехватки становилось использование труда военнопленных. Польско-советская война начала XX в. не стала в этом отношении каким-либо исключением. Труд военнопленных использовался как в Польше, так и в России. В советской России польских военнопленных было в целом существенно меньше, тем не менее, для разрушенной гражданской войной и иностранной интервенцией экономики страны, а также для разных организаций, учреждений и ведомств они представляли собой значительную дополнительную рабочую силу, которую можно было использовать для решения различных хозяйственных задач.
      В соответствии с циркуляром НКВД и Главного управления принудительных работ № 46 «О нормах оплаты труда и о порядке учинения расчета с военнопленными и заключенными» [81], для польских /172/ военнопленных устанавливался 8-часовой рабочий день. Вознаграждение за труд каждого военнопленного должно было производиться по ставкам профессиональных союзов соответственных местностей. Учреждения и организации, желавшие получить военнопленных на определенный срок, должны были вносить в депозит лагеря аванс в размере 50% заработной платы требуемого количества рабочих. При направлении военнопленных на работы вне места нахождения лагеря на иждивение работодателя порядок расчета изменялся: из заработной платы вычиталась стоимость довольствия, содержания администрации лагеря и караула. Это составляло до 60% заработка, остальные 40% записывались на личный счет пленного.
      На Смоленщине первые запросы на рабочую силу из числа военнопленных стали поступать в Смоленский концлагерь в конце 1919 г. Например, Реввоенсовет 16-й армии в телеграмме от 20 ноября 1919 г. просил руководство лагеря предоставить в распоряжение отдела снабжения армии 21 рабочего из числа военнопленных [82]. Отдельно в распоряжение комиссии снабжения тыловых частей на станции Стодолище той же 16-й армии Смоленским лагерем было предоставлено 8 польских военнопленных [83]. В Брянске большинство польских военнопленных работали при Брянском заводе [84]. В Твери пленные польской армии в количестве 282 чел. были распределены на постоянные работы на огородах, в советских коммунах, на кирпичном заводе, на торфяных болотах [85]. В Туле пленные работали на электростанции, мельницах, занимались погрузкой угля и древесины, убирали улицы [86]. В Рязанской губернии военнопленные поляки работали на угольных шахтах Побединского горного района [87]. На январь 1920 г. в Москве на внешние работы польских военнопленных отправляли только из лагерей особого назначения, в остальных пленных задействовали только на внутренних работах [88].
      В Москве «рабочий ресурс» из числа польских военнопленных определялся в документах как «единственное средство» поддержания правильного снабжения расходных складов и сохранения работы Москово-Казанской железной дороги [89]. В ноябре 1920 г. управление работ по переустройству Москворецкой системы прислало в Польбюро сведения о работавших у них 360 военнопленных (платформа Перерва Московско-Курской железной дороги (в 12 верстах от Москвы) — 200 чел.; станция Томилино Московско-Казанской железной дороги (в 30 верстах) — 100 чел.; станция Фаустово Московско-Казанской железной дороги (в 10 верстах) — 60 человек [90].
      В Москве и в тех губерниях, где была высокая концентрация военнопленных польской армии, формировались и так называемые трудовые дружины. Так при Московском управлении принудительных работ на 23 февраля 1921 г. было сформировано четыре трудовые дружины [91]. Первая насчитывала 463 чел. (418 — военнопленных и 45 командного состава) и располагалась в Рождественском лагере [92]. Она занималась очисткой железнодорожных путей (в частности, Московского узла) и другими работами в городе. Вторая и третья дружины были сведены в первый отдельный трудовой батальон в составе 1717 чел. (1569 чел. — пленных, 145 чел. — командный состав) и размеща-/173/-лись на станции Владыкино (тоже занимались очисткой путей от снега на железных дорогах Московского узла). Четвертая (416 пленных и 52 комсостава) была на станции Перерва Московско-Курской железной дороги. Пленные этой трудовой дружины работали при станциях Московской, Курской, Казанской железных дорог и на Коломенском заводе [93].
      В Смоленской губернии военнопленные работали в мастерских лагеря, как вольнонаемные [94], при железнодорожных станциях [95], по специальности вне лагеря (слесари, парикмахеры токари) [96], на предприятиях губернии (государственный маслобойный завод, при губернском комитете кожевенной промышленности (Губкоже), на Ярцевской фабрике, на первом государственном овчинном заводе, при губернском комитете по торфу (губторф) [97], при советских учреждениях (штаб армии, губернский отдел по эвакуации населения, военноконтрольный пункт особого отдела Западного фронта, Смоленская губернская чрезвычайная комиссия, губернский продовольственный комитет, курсы армии Западного фронта и др.), в бане, в больницах и т.д. [98]
      Военнопленными поляками выполнялись поденные работы: разгрузка вагонов [99], погрузка муки, ржи, соли [100], распилка дров [101], строительные работы [102], прессовка и погрузка сена [103], рытье ям и установка столбов [104], очистка города [105] и другие работы. Учреждение или организация, в которой работали военнопленные поляки, составляли платежные листы и расписки, в которых отражалась информация о периоде работы, количестве отработанных дней и заработанных суммах. Например, расписка от 2 ноября 1919 г. свидетельствует о том, что 1—2 ноября на пристани на разгрузке картофеля работали 25 военнопленных Смоленского лагеря [106]. По непосредственно отработанным дням составлялись специальные табели [107]. 13 декабря 1919 г. управление коменданта Смоленского лагеря в связи с переходом всех военнопленных в распоряжение Губпленбежа потребовало от всех учреждений и организаций города немедленно расплатиться по табелю за проведенные военнопленными работы [108]. При необходимости в решение вопросов оплаты труда «вмешивалось» и Польское бюро ЦК партии. Например, 3 сентября 1921 г. Польбюро писало в Заднепровский райком г. Смоленска, что подотдел принудительных работ требовал от райкома уплатить заработанную военнопленными сумму в кассу подотдела за проделанную работу в качестве курьеров в первой половине июля 1921 года [109].
      С началом репатриации польских военнопленных стали снимать с работ. 3 марта 1921 г. Главное управление принудительных работ приказывало комендантам лагерей приступить к «группированию» всех польских военнопленных в губернских центрах, оставляя пленных временно на работах, если предприятия были размещены в непосредственной близости от лагерей. Также предписывалось немедленно произвести выплату заработка всем военнопленным. Перед репатриацией военнопленные подавали заявления в подотделы принудительных работ для выдачи им заработанных средств, которые они должны были получить в день отправления на родину. /174/
      Репатриация. Обсуждение вопросов обмена пленными велось воюющими сторонами уже в конце 1919 г. Окончательный текст соглашения о репатриации между РСФСР, УССР и Польшей будет подписано только 24 февраля 1921 года. На его основе 26 февраля того же года будут изданы два совместных приказа Реввоенсовета республики, Народного комиссариата внутренних дел (НКВД) и Народного комиссариата здравоохранения (Наркомздрав) за № 473—68/589 и № 473—68/590. Первый приказ утверждал «Правила о порядке обслуживания при обмене пленными и беженцами с Польшей» [110], второй определял порядок снабжения пленных на пути в Польшу [111].
      Согласование репатриационных мероприятий началось в марте 1921 года. В это время в российских лагерях уже шла активная подготовительная работа для эшелонной отправки польских военнопленных. Эшелоны из центральных губерний в основном следовали через Смоленск до Минска, оттуда — до пограничных с Польшей станций. Реконструировать процесс и механизм репатриации в достаточно полном объеме позволяют архивные материалы Смоленских, Брянских и Орловских лагерей военнопленных, эшелоны для отправки которых формировались по цепочке: Орел — Брянск — Смоленск и далее к польской границе.
      В самой западной из российских территорий, Смоленской губернии, через которую будет идти основной поток польских пленных из РСФСР, репатриация началась в марте 1921 г. Первый эшелон планировался к отправке 15 марта. Полученная в Смоленске 6 марта телеграмма от председателя Центроэвака и заместителя председателя ГУПР предписывала Наркомату путей сообщения предоставить вагоны для отправки первого эшелона военнопленных поляков: 9 марта на станции Смоленск должно было быть двадцать вагонов и одна санитарная теплушка для погрузки всех пленных солдат (в лагере военнопленных на тот момент размещалось 475 пленных поляков) и 60 офицеров; 13 марта — еще двадцать вагонов для погрузки 300 военнопленных; 15 марта — 4 вагона для 100 поляков. В вопросах отправки польских военнопленных губэвакам надлежало согласовывать свои действия с местными отделами принудительных работ [112].
      В Орле первая погрузка репатриируемых началась с утра 29 марта 1921 г., эшелон был отправлен в брянском направлении около 3 час. ночи 30 марта [113]. Эшелон из 18 вагонов-теплушек, включая комендантский и санитарный вагоны, имел свой номер — № 5. В поезд было погружено 502 человека [114]. Перед отправкой военнопленным выдали двухдневный сухой паек, предоставили горячую пищу. Военнопленным было полностью выплачено жалованье по день эвакуации из сумм, заработанных ими на принудительных работах.
      В Брянске к орловскому эшелону присоединили еще 14 теплушек с 384 «брянскими» поляками (15 — офицеров и 369 — рядовых) [115]. Брянским военнопленным также была предоставлена горячая пища, и они были обеспечены довольствием на весь период следования. Из Брянска эшелон № 5 отбыл уже в составе 34 теплушек с 887 военнопленными по направлению к станции Смоленск, куда прибыл 31 марта. В Смоленске эшелон был передан от Рига-Орловской железной до-/175/-роги в ведение Александровской железной дороги и выбыл в сторону Орши 1 апреля.
      В середине августа 1921 г. в Смоленске для отправки в Польшу была подготовлена последняя пятая партия военнопленных в количестве 210 чел., для чего был выписан наряд на 10 вагонов [116]. К этому времени Рославльский концентрационный лагерь и Смоленский лагерь военнопленных были уже закрыты. В Смоленском концлагере в основном оставались только заключенные.
      Как свидетельствуют материалы смешанной комиссии по репатриации, до 1 июня 1921 г. в Польшу было отправлено 12322 военнопленных и приблизительно еще столько же подлежало отправке. Через станцию Негорелое выбыли 10445 человек [117]. Всего пунктов, через которые передавались польские военнопленные, было три: на станциях Негорелое, Барановичи, Ровно.
      К июлю 1921 г. через станцию Негорелое прошло 14 711 чел., через Барановичи (в период с марта по июль 1921 г.) — 9 677 чел., через Ровно (в тот же промежуток) — 2 645 человек [118]. В предварительном отчете руководителя отдела военнопленных польской делегации Котвич-Добжаньского от 11 июля 1921 г. отмечалось, что репатриация польских пленных из советской России на европейской территории приближалась к окончанию [119]. На август 1921 г. оставались для отправки два эшелона из Москвы, один из Петрограда и пленные из 5-й Сибирской дивизии в общем количестве около 10 тыс. человек. Также говорилось о том, что в различных местностях советской России (в госпиталях и тюрьмах, на принудительных работах) все еще находилось несколько сотен пленных, «разбросанных по одиночке или группками по несколько человек [120]. Последние партии польских военнопленных из Москвы и Питера были отправлены в сентябре 1921 года. В большинстве губерний Центральной России репатриация польских военнопленных завершилась до ноября 1921 года. В дальнейшем в работе смешанной российско-украинско-польской комиссии по репатриации речь на заседаниях будет идти о возвращении в Польшу лишь отдельных лиц. Этот процесс завершится осенью 1922 года.
      Примечания
      Статья подготовлена при поддержке РФФИ, проект № 19—09—00091/19 «Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1922 гг.»
      1. СИМОНОВА Т.М. «Поле белых крестов»: русские военнопленные в польском плену. — Родина. 2001. №4, с. 53; ЕЕ ЖЕ. Русские пленные в польских лагерях. 1919—1922 гг. — Военно-исторический журнал. 2008. № 2, с. 60—63; ЕЕ ЖЕ. Советская Россия (СССР) и Польша. Военнопленные красной армии в польских лагерях (1919—1924 гг.). Монография. М. 2008; МАТВЕЕВ Г.Ф. О численности красноармейцев во время польско-советской войны 1919—1920 годов. — Вопросы истории. 2001. № 9, с. 120—126; ЕГО ЖЕ. Еще раз о численности красноармейцев в польском плену в 1919—1920 годах. — Новая и новейшая история. 2006. № 3, с. 47—56; МАТВЕЕВ Г.Ф., МАТВЕЕВА B.C. Польский плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919—1921 годах. М. 2011; ИХ ЖЕ. «Комиссаров живыми наши не брали вообще». Красноармейцы в польском плену. — Родина. 2011. № 2, с. 113—119; ТРОШИНА Т. И. Советско-польская война и судьба красноармейцев, ин-/176/-тернированных в Германии в 1920—1921 годах. — Новая и новейшая история. 2014. № 1, с. 76—91; KARPUS Z. Jericy i intemowani rosyjscy i ukrairiscy naterenie Polski w latach 1918—1924. Torun. 1997; KARPUSZ. Stosunki polsko -ukrainskic w okresie ksztaltowania sie polsko ukrainskiej granicy wschodnej w latach 1918— 1921, «Torunskie Studia Miedzynarodowe», 2009, nr; OLSZEWSKI W. Jency i intemowani zmarli w obozie Strzalkowo w latah 1915—1921. Warszawa. 2012; TUCHOLA. Oboz jencow 1 intemowanych 1914—1923. Torun. 1997.
      2. Красноармейцы в польском плену в 1919—1922 гг. Сб. документов и материалов. М.-СПб. 2004; Польские военнопленные в РСФС Р, БССР и УССР (1919—1922 годы): Документы и материалы. М. 2004; Polscy jency wojenni w niewoli sowieckiej w latach 1919—1922: Materialy archiwalne. Warszawa. 2009; Советские военнопленные в Польше 1920—1921. Сборник сообщений Секции военнопленных и интернированных Штаба Министерства военных дел. Торунь. 2013.
      3. КОРНИЛОВА О. В. Красноармейцы в польском плену (1919—1922): основные направления современной российской и польской историографии. — Известия Смоленского государственного университета. 2019. № 4 (48), с. 355—373.
      4. КОСТЮШКО И.И. К вопросу о польских пленных 1920 г. — Славяноведение. 2000. № 3. с. 42—63. URL: http://inslav.ru/page/slavyanovedenie-podshivka-nomerov-1992—2012-gody; ЕГО ЖЕ. Польское национальное меньшинство в СССР (1920-е годы). / Отв. ред. А.Ф. Носкова; Рос. акад. наук. Ин-т славяноведения. М. 2001.
      5. ОСТРОВСКИЙ Л. К. Польские военнопленные в Сибири (1917—1921 гг.) — Труды НГАСУ. Т. 5. № 4 (19). Новосибирск. 2002. с. 19—23; ЕГО ЖЕ. Дивизия 5-я Сибирская польских стрелков. Энциклопедия Новосибирск. 2003, с. 265—266; ЕГО ЖЕ. Советская власть и польское население Западной Сибири (первая половина 1920-х гг.) — Гуманитарные науки в Сибири. 2011. №4, с. 56—59. Http://www.sibran.ru; ОПЛАКАНСКАЯ Р. В. Пленные 5-й польской стрелковой дивизии в Минусинском уезде в начале 1920-х гг. — Гуманитарные науки в Сибири. 2013. № 3, с. 18—21; ЕЕ ЖЕ. Положение польских военнопленных в Сибири в начале 1920-х гг. — Вестник Томского государственного университета. 2014, с. 116—119. URL: https:// cyberleninka.ru; ЕЕ ЖЕ. Пленные польские легионеры — участники гражданской войны — в Хакасско-минусинском крае в начале 1920-х гг. В сборнике: Полонийные чтения. 2013: история, современность, перспективы развития полонийного движения. Международная научная конференция, посвященная 150-летию польского восстания 1863—1864 гг. и 20-летию МОО «Национально-культурная автономия поляков г. Улан-Удэ «Наджея». 20 сентября 2013 г. Министерство иностранных дел Республики Польша, МОО «Национально-культурная автономия поляков г. Улан-Удэ «Наджея», ФГБОУ ВПО «Восточно-Сибирская государственная академия культуры и искусств». 2013, с. 82—90;
      6. КОСТЮШКО И. И. Польское бюро ЦК РКП(б). 1920—1921 гг. / Отв. ред. А. Л. Шемякин. М. 2005; ОПЛАКАНСКАЯ Р. В. Деятельность представительства Смешанной комиссии в Сибири по репатриации польских военнопленных в 1921 году. — Томский журнал ЛИНГ и АНТР. Tomsk Journal LING & ANTHRO. 2015. № 3 (9), с. 120— 127. URL: http://ling.tspu.edu.ru.
      7. БЕЛОВА И. Б. Концентрационные лагеря принудительных работ в Советской России: 1919—1923 гг. 2013. URL: www.gramota.net/materials/3/2013/12—1/5. html; ВОЛОДИН С.Ф. Тульские концентрационные лагеря принудительных работ в период военного коммунизма. 2013. URL: https://cyberleninka.ru; ГРИГОРОВ А.А., ГРИГОРОВ А. И. Заключенные Рязанского губернского концлагеря РСФСР 1919—1923 гг. URL: http://genrogge. ru/riazanskiy_konclager_1919—1923/riazanskiy_ konclager_1919—1923_predislovie.htm; КАМАРДИН И. И. Лагеря принудительных работ в Поволжье в годы военного коммунизма. — Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. Тамбов. 2013. № 7 (33). Ч. I, с. 95—98; ЛЫШКОВСКАЯ И. Смоленский концентрационный лагерь. — Край Смоленский. 2006. № 8, с. 48—53. ГАВРИЛЕНКОВ А.Ф. Рославльский концентрационный лагерь принудительных работ (1920—1921). — Край Смоленский. 2000. № 5—6, с. 64—69; ЕГО ЖЕ. Рославльский концентрационный лагерь принудительных работ (1920—1921). — Вопро-/177/-сы истории, 2001. №8, с. 170—172; ЕГО ЖЕ. Страницы истории Рославля первых лет Советской власти. 1918-1922 гг. Смоленск. 2005; ЕГО ЖЕ. Рославльский концентрационный лагерь принудительных работ (1920—1921 гг.): история создания И структура. Край Смоленский, 2015. Mi 10, с. 46—50; ЕГО ЖЕ. Система концентрационных лагерей в Смоленской губернии в период советско-польской войны 1920-1921 гг. В кн.: Studia intcrnationalia: Материалы IV международной научной конференции «Западный регион России в международных отношениях. X—XX вв.» (1-3 июля 2015 г.). Брянск. 2015, с. 191 — 195.
      9. ХЕЙСИН М.Д., НЕСТЕРОВ Н.В. Привкус горечи: смоленские тюрьмы (1917—1929). Смоленск, 2016, с. 274—295.
      10. КРАШЕНИННИКОВ В.В. Брянский концентрационный лагерь в 1920—1922 гг. В кн.: Страницы истории города Брянска: материалы историко-краеведческой конференции. Брянск. 1997. с. 113—120; СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Тульские концентрационные лагеря принудительных работ в 1919—1923 гг.: организация, эффективность, повседневность: монография. Калуга. 2013.
      11. Данный научный проект реализуется при поддержке РФФИ (М 19—09—00091/19) исследовательским коллективом Смоленского государственного университета под руководством профессора Е.В. Кодина (канд. ист. наук О. В. Корнилова, аспирант И.И. Родионов).
      12. Белые пятна — черные пятна: Сложные вопросы в российско-польских отношениях: научное издание. / Под общ. ред. А. В. Торкунова, А. Д. Ротфельда. Отв. ред. А.В. Мальгин, М.М. Наринский. М. 2017, с. 31, 33.
      13. Польские военнопленные в РСФСР, БССР и УССР (1919—1922 годы): Документы и материалы. М. 2004, с. 4.
      14. Там же.
      15. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 63, on. 1, д. 107, л. 44.
      16. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. 393, оп. 10, д. 32, л. 71; Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 4, оп. 3, д. 58, л. 149; Польские военнопленные, с. 22.
      17. Польские военнопленные, JSfe 24, с. 35—36.
      18. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 7, л. 18—18об.
      19. Польские военнопленные, № 63, с. 74.
      20. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 156, л. 27—27об.
      21. Там же, л. 4.
      22. Государственный архив Брянской области (ГА БО), ф. Р-2376, оп. 1, д. 109, л. 89.
      23. ГА БО, ф. Р-2376, on. 1, д. 66, л. 9—9об.
      24. Государственный архив Орловской области (ГА ОО), ф. Р-1716, оп. 1, д. 35, л. 51.
      25. Государственный архив Смоленской области (ГА СО), ф. Р-183, оп. 1, д. 47.
      26. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 71, л. 3.
      27. Польские военнопленные, с. 15.
      28. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 59, л. 100—101об.
      29. Государственный архив Калужской области (ГА КО), ф. Р-967, оп. 2, д. 173, л. 40.
      30. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 24; Государственный архив Тульской области (ГА ТО), ф. Р-1962, оп. 3, д. 7, л. 1.
      31. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 29; ГА ТО, ф.Р-717, оп. 2, д. 170, л. 39.
      32. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 33.
      33. ГА ТО, ф. Р-95, оп. 1, д. 87, л. 4.
      34. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 97; ГА ТО, ф. Р-95, оп. 1, л. 87, л. 4.
      35. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 156, л. 8—9.
      36. Там же, л. 20—20об.
      37. Там же, л. 19—19об.
      38. Там же, л. 21—21 об.
      39. Там же, л. 24—24об.
      40. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 59, л. 100—101об
      41. ХЕЙСИН М.Д., НЕСТЕРОВ Н.В. Ук. соч. с 278
      42. ГА КО, ф. Р-967, оп. 1, д. 3, л. 20. /178/
      43. Там же, оп. 2, д. 173, л. 439.
      44. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 59, л. 100—101 об.
      45. ГАБО, ф. Р-2376, оп. 1,д.2, л. 1 — 1 об.
      46. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 59, л. 6.
      47. Архивный отдел «Рославльского района», ф. 2873/388, оп. 1, Д. 1. Приказы по лагерю. Приказ № 3 от 20 января 1921 г.
      48. ГА ОО, ф. Р-1716, оп. 1, д. 13, л. 21.
      49. Государственный архив новейшей истории Смоленской области (ГАНИ СО), ф. Р-3, оп. 1, д. 1167, л. 5.
      50. КРАШЕНИННИКОВ В. В. Ук. соч., с. 115.
      51. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 45; ГА ТО, ф. Р-1962, оп. 3, д. 335, л. 106.
      52. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 46.
      53. КРАШЕНИННИКОВ В. В. Ук. соч., с. 115.
      54. РГАСПИ, ф. 63, оп. 1, д. 200, л. 23—27, 28—32.
      55. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 7, л. 18об.
      56. Польские военнопленные, № 66, с. 77.
      57. Там же, № 123, с. 163.
      58. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 1, л. 59.
      59. Там же, ф. Р-183, оп. 1, д. 47, Л. 14—15об.
      60. ГА СО, ф. Р-183, оп. 1, д.658, л. 1, 6, 12; д.659, л. 3, 10; д. 117, л. 43—43об., 109, 197—197об., 363—363об., 402.
      61. Там же, ф. Р-136, oh. 1, д. 112, л. 183—184; д.336, л. 51—52, 66, 70—71, 72, 77— 78об., 137—138об.; д. 326, л. 158—158об.; д. 319, л. 454—455.
      62. Архивный отдел «Рославльского района», ф. 2873/388, оп. 1, д. 2. Список военнопленных польской армии (приложение к отношению № 302 от 24/XI-20).
      63. КРАШЕНИННИКОВ В.В. Ук. соч., с. 116.
      64. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 8, л. 62—63.
      65. ГА РФ, ф, 393, оп. 89, д. 156, л. 19—19об., 20—20об.
      66. Там же, д. 16, л. 25.
      67. Там же, ф. Р-4042, оп. 1а, д. 26, л. 183.
      68. Там же, ф. 393, оп. 89, д. 13, л. 42.
      69. ГА КО, ф. Р-967, оп. 2, д. 7, л. 1.
      70. Там же, д. 7.
      71. Там же, д. 8, л. 1.
      72. Там же, д. 172, л. 133-133об.
      73. Там же, д. 173, л. 585—585об.
      74.СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 25; ГА ТО, ф. Р-1962, оп. 3, д.7, л. 85.
      75. ГА ТО, ф. Р-1962, оп. 3, д. 36, л. 53.
      76. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 112, л. 249—264об.; ф. Р-183, оп: 1, д. 656, л. 1—62.
      77. Там же, ф. Р-136, оп. 1, д. 111, 135, 169,319, 337.
      78. Архивный отдел «Рославльского района», ф. 2873/388, оп. 1, д. 2, Список военнопленных польской армии (приложение к отношению № 302 от 24/XI-20).
      79. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 27.
      80. ГА КО, ф. Р-967, оп. 1, д. 1, л. 24об.р-30об.; оп. 2, д. 7, л; 3—60; д. 8, л. 6—37.
      81. Документ был создан во второй половине 1919 г., поступил в Смоленский концлагерь 15 ноября 1920 г., имеется в деле «Декреты, постановления, циркуляры, инструкции ЦИК, В ЦИК и НКВД РСФСР о лагерях принудительных работ» за 1919—1920 гг.; ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 83, л. 80—80об.
      82. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 1, л. 48.
      83. Там же, л. 55.
      84. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 8, л. 28.
      85. Польские военнопленные, № 244, с. 322.
      86. КОСТЮШКО И.И. К вопросу о польских пленных 1920 г., с. 47.
      87. Польские военнопленные, № 72, с. 89.
      88. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 16, л. 31 об.
      89. Там же, д. 156, л. 1. /43/
      90. РГАСПИ, ф. 63, оп. 1, д. 187, л. 31.
      91. Польские военнопленные, № 211, с. 282.
      92. КОСТЮШКО И.И. К вопросу о польских пленных 1920 г., с. 53.
      93. Польские военнопленные, № 211, с. 283.
      94. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 19, л. 1.
      95. Там же, д. 1, л. 56.
      96. Там же, д. 1, л. 37; д. 30, л. 39, 42.
      97. Там же, д. 30, л. 55, 93, 128; д. 319, л. 91—91об.
      98. Там же, л. 31, 89, 111, 142, 144; д.319, л. 104, 136—136об., 149, 223.
      99. Там же, д. 1, л. 64; д. 16, л. 41; д. 30, л. 101.
      100. Там же, д. 1,л. 101, 103, 144, 148; д. 30, л. 76об.
      101. Там же, д. 1, л. 72, 78.
      102. Там же, л. 110.
      103.Там же, л. 119.
      104. Там же, д. 30, л. 38.
      105.Там же, л. 239.
      106. Там же, д. 16, л. 1, 41.
      107. Там же, л. 153—154.
      108. Там же, д. 45, 46, 54.
      109.ГАНИ СО, ф. Р-3, д. 1172, л. 55.
      110. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 169, л. 22—23.
      111. Там же, д. 103, л. 208об.-209об.
      112. Там же, д. 59, л. 53.
      113. Польские военнопленные, с. 311.
      114. ГА ОО, ф. Р-1716. оп. 1, д. 20, л. 15.
      115. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 109, л. 89.
      116. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д, 135, л. 58.
      117. ГА РФ, ф. 3333, оп. 2, д. 223, л. 22; РГАСПИ, ф. 63, оп. 1, д. 199, л. 9.
      118. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 151, л. 206; ф. Р-3333, оп. 4, д. 85, л. 107.
      119. Польские военнопленные, с. 342—344.
      120. Там же, с. 342. /44/
      Вопросы истории. №12 (4). 2022. С. 162-180.