Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    621
  • comment
    1
  • views
    45,101

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow
При таком благочестии, каким отличалась мать семейства, неудивительно, что и сёстры Гэнсина тоже стали подвижницами. И про них известно чуть больше, чем про других хэйанских монахинь (женщины в буддийской общине в эту пору обычно остаются в тени). Покажем сегодня истории о старшей сестре, по монашескому имени Гансай 願西. Она родилась, видимо, в конце 930-х годов, а умерла в 1000-х; на рубеже веков, во времена Фудзивара-ни Митинаги и Мурасаки Сикибу, была старухой, но еще вполне деятельной. Самый ранний рассказ о ней появляется в «Записках о чудесах Сутры о Цветке Закона в великой стране Японии» («Дай Нихон-коку Хоккэ гэнки», далее «Хоккэ гэнки») в 1040-х годах, о самом Гэнсине там тоже есть история; все герои этой книги – хранители «Лотосовой сутры».

Монахиня Гансай
Монахиня Гансай – старшая сестра общинного главы Гэнсина из молельни Рёгон-ин. С тех пор как пришла к Закону Будды, читала «Сутру о Цветке Закона» про себя и вслух, и к тому же понимала глубокие основы сутры. Сердце монахини было мягко, она не отступала от правильного-истинного, всегда хранила заповеди и уставы, глубоко сокрушалась о прежних грехах своих [из-за которых родилась женщиной]. Хотя и получила женское тело, её можно и нужно назвать настоящим мужем веры! «Сутру о Цветке Закона» она прочла – около десяти тысяч раз, а сколько заслуг набрала молитвой, памятованием о будде Амиде – невозможно подсчитать. Часто к ней приходили те, кто видел странные сны. Птицы слетали с гор, собирали плоды и в клювах приносили ей. Лисицы прибегали с полей, приносили ей колосья. И уж конечно – как же людям было не искать у неё прибежища? Зная, что все они хотят завязать связь [с сутрой], Гансай ничьих помыслов не отвергала. Одеждой лишь прикрывала тело, едой лишь поддерживала жизнь, а что оставалось сверх того, то она повсюду раздавала бедным, никакой корысти для себя не желала. Фугэн приходил защищать её, Каннон возлагал ладонь ей на голову. Такие чудеса случались часто, постоянно. В последний миг ее жизни глаза ее видели ясный свет, уши слышали чудесный Закон, она соединила ладони, приветствуя будду, испустила дух и ушла в нирвану. Это было в середине годов Канко: (1004–1012).


А вот рассказ о ней же из «Собрания стародавних повестей»

Рассказ о том, как монахиня Гансай хранила «Сутру о Цветке Закона», и та не сгорела в огне
В стародавние времена жила одна монахиня. Звали её Гансай, она доводилась младшей сестрой общинному главе Гэнсину из Ёкавы.
…В свете её почитали безмерно. Сутра, ею хранимая, являла чудеса: кто страдал от недугов, тем она посылала сутру для защиты, и не было случая, чтобы кому-то из них не явилось чудо.
Меж тем в храме Ямасина-дэра жил человек по имени Дзюрэн, распорядитель обрядов. Его жена тяжко страдала от зловредного духа, месяцами мучилась от болей. Хотя и устраивали всевозможные моления, чуда всё не было. Тогда прослышали, что сутра, которую много лет читала госпожа-монахиня, творит чудеса, и послали за такой сутрой. Получили, положили в ларец и поставили в изголовье больной. И силой сутры та излечилась от недуга. Сутру чтила безмерно, на время оставила у себя в изголовье.
Однажды в полночь в доме начался пожар. Люди всполошились, сначала стали выносить другое добро, а про сутру забыли. Все постройки сгорели дотла. Наутро все в доме опечалились, что не вытащили сутру из огня, но ничего уже не поделаешь!
А на другой день люди собрались на пожарище собирать гвозди и прочее, что из металла, глядь – на месте жилых покоев какая-то кучка. Удивились, раскопали пепел и видят: ларец, где лежала сутра, сгорел, а восемь свитков сутры целы! Ничуть не повреждены! Люди из селения о том прослышали, сбежались, наперебой стали кланяться. Весть передали в храм Ямасина, собралось множество монахов, поклонились сутре и почтили ей.
А потом устрашились и поскорее отослали сутру обратно к монахине. В самом деле, удивительное дело, внушает трепет!
Думается, монахиня не была обычным человеком! Так говорили все. Исключительно достойная, святая подвижница! Так передают этот рассказ.


Дзюрэн 寿蓮 (ум. 978) ведал порядком проведения обрядов в храме Кофукудзи. Хотя это и монашеская должность, в рассказе у Дзюрэна есть жена – возможно, та, на ком он был женат ещё в миру, но может быть, он и не расстался с нею, став монахом, то есть нарушал общинный устав.

Via

Snow
Рассказ 1983 года.

СТАРЫЙ БУРАТИНО

Когда я был ещё маленький, мне подарили игрушечного мишку: новенького, жёлтого, мохнатого, с умными стеклянными глазками. Я полюбил его, как живого, – да для меня он и был живым. Как-то, когда у нас в гостях был дедушка, я выволок мишку и сказал деду:
– Он вырастет в большого медведя, я тоже буду большим, и все будут завидовать, что у меня такой сильный друг!
Мама засмеялась:
– Куклы не растут, милый!
А дедушка очень серьёзно посмотрел поверх очков и очень серьёзно сказал:
– Да, куклы не растут. Они старятся.
Тогда я не понял его. Потом, много лет спустя, я нашёл в кладовке моего старого, без одного глаза мишку. И мне пришла в голову такая история.

Буратино состарился. Уже пятьдесят лет он был директором кукольного театра, руки и ноги его уже плохо гнулись; поэтому он давно не выходил на сцену. Сидя в своём кабинете за ужином около горящего очага, он ужинал бараньей похлёбкой с чесноком – с молодости у него остались вкусы, которые он теперь про себя считал плебейскими, но которым не мог изменить.
Он вспоминал свою последнюю роль, которую он сыграл в героической комедии специально для папы Карло. Тот уже умирал, и Буратино хотелось сделать напоследок что-нибудь приятное единственному человеку, которого он действительно любил. Они играли перед пустым залом, и только папа Карло в первом ряду, закутанный в шарф и плед, хлопал им слабеющими ладонями. Потом он уже не хлопал, а дремал, опершись подбородком на свою палку, и никто на сцене не заметил, как он тихо умер. От него осталась только старая шарманка, стоявшая теперь в углу кабинета и непременно трогавшая посетителей, особенно Пьеро.
Что касается Пьеро, то Буратино сразу понял, что тот незаменим. Публике давно уже приелись и фарсы типа «33 подзатыльников», и героические комедии типа «Побеждённого Карабаса». Публика требовала нового жанра, и таким жанром оказалась сентиментальная мелодрама – Буратино сразу разгадал это. Ну, а кто же лучше и дешевле напишет такую вещь, чем Пьеро? И конечно, тот не отказался. Он дал шесть пьес в сезон, трогательных и добрых, но они всё более становились все на одно лицо. Наконец, к Буратино пришла некая важная персона и весьма недвусмысленно намекнула на это. Буратино сразу понял, что нужно предпринять, и через несколько дней Мальвина бежала от него с одним из Арлекинов.
Сердце Пьеро было разбито. Он излил свои чувства в пьесе, снискавшей неслыханный успех и огромные сборы. Рыцарственный Артемон потребовал отпуска за свой счёт, порываясь разыскать Мальвину, но Буратино решительно отказал ему, так как где можно было найти билетёра на смену посреди сезона? Но пудель потолковал с проклятым Говорящим Сверчком и бежал. Больше Буратино его не видел; билетёром пришлось посадить байковую собачку с пуговицами вместо глаз: она была набитой дурой, но свои обязанности выполняла исправно.
Гнев Буратино был безграничен; и конечно же, он обрушился на Говорящего Сверчка. Не в силах одолеть его логикой, директор кукольного театра под страхом смерти выгнал его и замазал все щели. Но до сих пор воспоминание о споре с этим крохотным мудрым существом приводило его в раздражение.
Отодвинув пустую тарелку, Буратино откинулся на спинку стула, глядя на огонь в очаге и перебирая цепочку висящего у него на животе золотого ключика. Ужин привёл его в благодушное настроение. Бедняга Пьеро! Сколько лет уже он живёт одиноко в ветхой мансарде и пишет печальные стихи о давней любви. Стихов никто не печатал, и Пьеро еле перебивался изо дня на день. Надо взять какой-нибудь его стишок в ближайший концерт, но, разумеется, ни в коем случае не переплатить: лирика уже надоела публике, снова вернулись времена «Подзатыльников». У публики плохой вкус, но, увы, ему приходится угождать, иначе вылетишь в трубу. Нужно послать Пьеро заказ, пусть получит деньги к Новому году; да, ещё написать открытку Тортилле…
Что такое? Кажется, он задремал? Да, расчувствовался, а после делового дня и сытного ужина клонит в сон. Лень писать Тортилле, да и не стоит: он очень благодарен старушке, но теперь она, честно сказать, пригодна только на гребёнки. Ох, этот Новый год и без того отнимает столько сил и времени, а ему, честно говоря, давно пора на покой – старость не радость! Но театр оставить некому – ни одной деловой куклы!
Буратино взял со старой шарманки в углу последнее письмо Мальвины; вот кто мог бы держать их в ежовых рукавицах! Да, надо вызвать её; сколько уже не виделись! Наверное, у неё давно уже вылезли её голубые волосы, но он же не на сцену её зовёт, а сидеть в дирекции можно и в парике. Он снова положил письмо обратно, и прикосновение к старой шарманке вдруг растрогало его. Он вспомнил папу Карло, свою молодость, бурную и отчаянную, борьбу с Карабасом и его партией, советы Говорящего Сверчка, чёрт бы его побрал!.. Буратино вспомнился огонь и котелок с похлёбкой, нарисованный на холсте; на минуту ему показалось, что этих пятидесяти лет не было, что он всё ещё живёт в каморке под лестницей, скоро придёт добрый папа Карло и даст ему луковку… Буратино подошёл к очагу, но старые ноги рассохлись, он споткнулся и упал прямо в пламя. Огонь был настоящий, не нарисованный, а силы – уже не те; всё стало ему безразлично…
Поутру в очаге нашли только кучку пепла да золотой ключик на серебряной цепочке.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Бодхисаттву по имени Мё:он 妙音菩薩, он же Гадгадасвара, мы уже не раз упоминали (например, тут), а сегодня расскажем о нём подробнее. Он появляется в «Лотосовой сутре» в главе XXIV, названной по его имени. Сначала он пребывает в запредельно далёком мире, что зовётся Величественно Украшенный Чистыми Лучами. Там есть свой будда; бодхисаттва Мёон просит у него разрешения отправиться в мир Саха (то есть в наш мир), где проповедует Будда Сякамуни (Шакьмуни), поклониться ему, повидать его учеников (бодхисаттву Мондзю, он же Манджушри, и других). Учитель-будда предостерегает Мё:она, чтобы тот не смотрел с презрением на мир Саха, где всё и мельче, и теснее, и грязнее, чем в привычном Мё:ону мире, а кроме того, всё «неровно», «изрыто» (есть горы и долины, тогда как в мире Чистых Лучей земля идеально ровная). Бодхисаттва обещает учитывать всё это и, получив благословение, является на Орлиную гору к Сякамуни. Появление гостя из дальних мест предвещают цветы лотоса: они вдруг во множестве расцветают на горе. Мондзю спрашивает, что это за цветы, и Будда объясняет: это знак того, что скоро здесь появится бодхисаттва Чудесный Звук.
Мё:он передает приветы от своего будды здешнему Просветлённому и сидящему рядом с ним древнему будде Многочисленных Сокровищ, преподносит в дар Сякамуни драгоценное ожерелье, расспрашивает о здоровье и о том, легко ли ему обращать живые существа к Закону. Потом один из учеников спрашивает Будду о делах, заслугах и чудесных силах Мё:она. Просветлённый рассказывает, как в прошлом этот подвижник подносил дары тогдашнему будде (по имени Царь Раскатов Грома), исполнял для него всевозможную музыку. За это благое дело он стал теперь бодхисаттвой и может являться в различных телах: богов, небесных воевод, праведного царя, старца, горожанина, сановника, брахмана, монаха, а также монахини, горожанки, жены сановника, девочки, мальчика, дракона, птицы гаруды, демона – и других, всего тридцать четыре обличья. Мё:он может спасти грешников из ада, из миров голодных духов и животных, «или же, превратившись в женщину, проповедует эту Сутру в заднем дворце царя». Он проповедует «Лотосовую сутру» всем существам, «следуя особенностям тех, кого должен спасти, он появляется в подходящем облике. Тем же, кого должен спасти с помощью исчезновения, [он] показывает [свое] исчезновение» (здесь и выше перевод А.Н. Игнатовича). Сосредоточение этого бодхисаттвы называется «выявлением тел всех форм», оно приносит всем живым неисчислимые блага. Пока Будда говорит, бодхисаттвы мира Саха тоже обретают это сосредоточение, а потом Мё:он возвращается к себе и рассказывает своему будде о том, что видел.
Описание бодхисаттвы в сутре очень похоже на то, как в следующей, XXV главе, описан другой бодхисаттва – Каннон, Внимающий Звукам (даже обличий почти одинаковое число, Каннон их имеет тридцать три). Можно было бы ожидать, что Мё:он и Каннон в традиции почитания «Лотосовой сутры» будут выступать парой, но в Японии этого не произошло. Вообще изображений Мё:она очень немного, отдельных сочинений о нём мы не знаем. Но несколько мест из главы о нём оказались для японских буддистов особенно важными.
Прежде всего, это слова о «задних покоях царского дворца». С Чудесным Звуком в женском обличье сравнивали государевых жён и наложниц. Например, Ёсисигэ-но Ясутанэ говорит так о принцессе Сонси, рано умершей наложнице государя Энъю. В некоторых версиях «Повести о доме Тайра» о государыне Кэнрэймон-ин, дочери Тайра-но Киёмори, говорится: «Уж не была ли она бодхисаттвой Мё:он в превращённом теле»? О Чудесном Звуке вспоминают и тогда, когда рассказывают истории несчастной любви: женщина рано умирает, а ее супруг или возлюбленный, горюя о ней, обращается к Закону Будды; это и значит «спасти человека своим исчезновением».
Кроме того, порой Мё:он отождествляется с бодхисаттвой Мондзю как покровитель тех, кто странствует в дальние края в поисках учителя. А ещё – как провожатый для тех, кому предстоит покинуть здешний мир и отправиться в иные края; именно в таком качестве Мё:он упомянут в недавней нашей истории про монаха Гэнсина.
И конечно, странно было бы, если бы Чудесный Звук не покровительствовал музыкантам. В этой роли его в Японии отождествляют иногда с богиней Бэндзайтэн.

Хостинг картинок yapx.ru
Именно это обличье божества-бодхисаттвы показано на знаменитом свитке XIV в. из Британского музея. Для Бэндзайтэн мужское обличье редко, и чаще его называют Мё:онтэн, «божество Чудесного Звука». Обратим внимание, что на корпусе лютни изображены горы – тот самый «неровный» мир, куда приходит Мё:он, чтобы помочь спасению живых существ.

Хостинг картинок yapx.ru
А сам бодхисаттва сидит на горе среди вод, как подобает Бэндзайтэн как божеству воды.

Via

Snow
Эта история – из «Собрания стародавних повестей». Там Гэнсин, знаменитый книжник, преданный подвижник «Лотосовой сутры» и будды Амиды, действует в нескольких рассказах. Среди прочего там есть его подробное жизнеописание: от рождения до смерти, включая годы ученичества, службы при дворе, работы над собственными книгами. И вот как описано главное событие жизни Гэнсина – уход в Чистую землю.

Рассказ об общинном главе Гэнсине из Ёкавы
…Под старость Гэнсин тяжело заболел, шли дни, но он всё читал «Сутру о Цветке Закона», неустанно возглашал имя будды [Амиды]. В ту пору старик-монах из соседней кельи увидел во сне: монах с золотистой кожей сходит с неба, обращается к общинному главе и сердечно с ним беседует, а общинный глава ему отвечает, не вставая с ложа. Старик рассказал об этом сновидении.
А еще один человек видел во сне, как вокруг общинного главы расцвели сотни, тысячи, десятки тысяч цветов лотоса. Кто-то спросил, глядя на эти цветы: что это за лотосы? А с неба голос отвечал: эти лотосы явил бодхисаттва Мё:он, Чудесный Звук. Общинный глава должен отправиться на Запад!
Когда настал его последний час, Гэнсин собрал выдающихся ученых монахов своей молельни и отшельников, сказал им:
– Эта жизнь моя скоро кончится. Если кто из вас сомневается насчет каких-то мест из книг Закона, давайте разберем их толкования!
И тогда люди стали спрашивать о главном смысле книг Закона, и в их сердцах не осталось сомнений. А другие скорбели об общинном главе, вместе проливали слезы, горевали безмерно.
Потом, когда все они ушли, Гэнсин велел остаться только Кё:ю:, учителю таинств , и тихонько сказал ему:
– Много лет я взращивал корни блага и все их хочу обратить к Высшей Радости, чтобы возродиться на третьей ступени высшего уровня возрождения. Только что явились двое небесных отроков и молвили: «Мы – посланцы Мироку с неба Тосоцу. Ты, отшельник, всю жизнь хранил Цветок Закона, глубоко постиг основы Единой колесницы. За эти заслуги ты возродишься на небе Тосоцу. Мы пришли проводить тебя туда!». А я ответил небесным отрокам: безграничное благо выросло из тех корней, если я могу родиться на небе Тосоцу, поклониться милосердному почитаемому [Мироку]! Но я много лет желал родиться в мире Высшей Радости, поклониться будде Амиде. А потому – молю, о милосердный почитаемый, соедини свои силы с моими, проводи меня в мир Высшей Радости! В мире Высшей Радости я стану чтить тебя, о Мироку! А вы, отроки небесные, скорее вернитесь и передайте это милосердному почитаемому! Так я ответил, и отроки ушли восвояси.
Учитель таинств Кё:ю: слушал с безмерным почтением и скорбью. А общинный глава еще сказал:
– В последнее время несколько раз являлся Внимающий Звукам.
Кёю залился слезами и отвечал:
– Без сомнения, ты возродишься в краю Высшей Радости!
Потом общинный глава скончался. В тот час в небе сгустились багряные облака, раздались звуки музыки. Благоухание наполнило келью. Это было в первый год Каннин [1017 г.] в десятый день шестого месяца, от часа Быка до часа Тигра [с часа до пяти пополуночи]. Лет Гэнсину было семьдесят шесть. Воистину, удивительно! Так передают этот рассказ.


Предсмертная беседа Гэнсина с книжниками и отшельниками имеет прообраз – последние наставления Будды перед нирваной. А вот эпизод «выбора рая» для японских жизнеописаний необычен. Здесь сталкиваются два разных понимания того, каким бывает благое посмертие для почитателя «Лотосовой сутры». По одной из них, хранитель сутры возрождается на небе Тосоцу (Тушита) близ будущего будды Мироку (Майтрейи), чтобы в должный срок вместе с ним вернуться в мир людей. Известно, что о такой участи для себя и своих ближних людей молился современник Гэнсина – «канцлер Мидо», он же Фудзивара-но Митинага, главная фигура при дворе на рубеже X–XI веков. По другой традиции, подвижник сутры уходит в Чистую землю Амиды. Из самой «Лотосовой сутры» можно вывести оба этих толкования; рассказы сэцува обычно следуют либо одному, либо другому. Но Гэнсин здесь может сам сделать выбор.
«Третья ступень высшего уровня возрождения» – не высшая из возможных: в сутрах о Чистой земле различается три уровня возрождения, по три ступени на каждом, и Гэнсин, несмотря на все свои заслуги, надеется только на начальную ступень высшего уровня. О том, как он чтил будущего будду Мироку, в «Стародавних повестях» есть отдельный рассказ (где Гэнсин собирает пожертвования, чтобы восстановить заброшенный храм Мироку). Бодхисаттва по имени Чудесный Звук появляется в «Лотосовой сутре», о нём мы, авось, скоро расскажем отдельно; «на Запад» – то есть в край Высшей Радости, в Чистую землю Амиды. Кто такой монах Кё:ю: 慶祐, непонятно: возможно, имеется в виду Кё:дзо: 慶祚 (955‒1019) из храма Миидэра, друг Гэнсина, но в других рассказах он чаще играет иную роль: не сидит подле смертного одра, а наоборот, чудесным образом узнаёт о кончине друга, будучи далеко от него.

Via

Snow
В КАЗАРМЕ

ГАЙ:
Чего-то грустен наш центурион –
Сидит, бормочет, даже не бранится…
МУЦИЙ:
Чего уж веселиться! Я и сам
Готов молиться, чтобы поскорее
Нам выбраться из чёртовой дыры,
Которую зовут Ерусалимом.
Да разве это жизнь? И пыль, и вонь,
Жара, и эти грязные евреи
С их тарабарским языком, и всё –
Да, занесло нас, Гай, куда не надо.
Ты помнишь, как мы бились? Галл на галла
Ложился под ударами меча,
Британцы удирали со всех ног –
А нынче сторожим жидов вонючих
И охраняем лобные места.
ГАЙ:
Так боги захотели – значит, надо.
МУЦИЙ:
Все боги позабыли этот край,
Лишь черти здешние еще остались.
Ей-богу, я бы в сотне стал последним,
Охотно отдал все мои награды,
Когда бы нас отсюда отпустили
Куда-нибудь, где настоящий бой,
Где можно настоящую добычу
Урвать, а не вонючие лохмотья
Казненных.
ГАЙ:
Жалко, что ушёл Варавва, –
Обычай хорошо, а польза лучше.
Ручаюсь, мы о нем ещё услышим,
Он отомстит за то, что прокуратор
Его гулять на волю отпустил.
МУЦИЙ:
Мне будет по душе его ловить –
Он хоть чего-то стоит как противник.
Постой, сюда идет центурион.
Входит Лонгин.
ЛОНГИН:
Ну как, ребята, вроде всё спокойно?
ГАЙ:
Всё тихо. Только я вот говорю –
Варавва скоро нам себя покажет,
Как только снова шайку соберёт.
ЛОНГИН:
Да, верно, отпустили не того.
МУЦИЙ:
Конечно, не того – что мог нам сделать
Помешанный философ-самоучка?
Разрушил бы их храм – и слава богу,
Да и разрушить вряд ли бы сумел
С такою горсткою вонючих трусов!
ЛОНГИН:
Кто знает, может быть, уже недолго
Стоять осталось храму иудеев –
Его еще разрушит Иисус.
МУЦИЙ:
Ну, если и разрушит кто, так мы
Со скуки, а не тронутый покойник.
ЛОНГИН:
Я многое слыхал о нём. Ты помнишь,
Как солнце скрылось на три долгих часа,
Когда его распяли?
ГАЙ:
Это Митра
За что-нибудь прогневался на нас –
А может, не на нас, а на евреев,
Но очищаться все равно пришлось.
ЛОНГИН:
А солнце будто бы о нем скорбело.
МУЦИЙ:
О том, который «иудейский царь»?
Не может быть. Когда б по каждом мертвом
Задумало светило затмеваться,
То на земле была б сплошная ночь.
Какое солнцу дело до еврея?
Уж лучше бы жалело нас за то,
Что мы стоим и стережем их трупы
И слушаем их варварский язык,
Когда они с крестов ругают власти.
ЛОНГИН:
Он не ругал. Он крикнул только раз,
И то, по-моему, молился богу.
МУЦИЙ:
Ну за него отплакала та баба,
Которая вопила под крестом,
Покуда я её не оттащил,
Да паренек – тот, правда, плакал молча.
ЛОНГИН:
Я эту женщину пустил обратно –
Пусть плачет мать, от слёз бывает легче.
ГАЙ:
Да ты вообще себя так странно вел –
Зачем-то вылил половину фляги
Ему на губку…
МУЦИЙ:
Он-то не привык,
Как мы в походах к уксусной воде,
Так и скривился. Настоящий «царь» –
Ему и на кресте подай вина!
ЛОНГИН:
Он всё-таки спасибо мне сказал.
ГАЙ:
И платье дал со своего плеча?
А вот меня обманывают кости
Почти полгода мне не достается
Ни тряпочки казненных, ни гроша!
МУЦИЙ:
А ты зачем добил его копьем?
ЛОНГИН:
Он мучился… И юноша просил,
Чтобы ему полегче умереть.
ГАЙ:
Он мучился! Подумаешь, Загрей!
А где, скажи, мое второе ухо?
Его отсек какой-то негодяй
Из своры «иудейского царя».
ЛОНГИН:
Но Иисус же сам его унял.
ГАЙ:
Унять унял, а уха не вернешь.
МУЦИЙ:
Отращивай-ка волосы длиннее.
ГАЙ:
То волосы, а то – живое тело!
И после, главное, когда его,
Который был с мечом, хотели взять,
Он закричал: «Я знать его не знаю!»
И я не я, и лошадь не моя!
ЛОНГИН:
Да, этот от учителя отрекся.
А после, только прокричал петух,
Упал на землю и лежал полдня.
МУЦИЙ:
Чудной народ! Все поголовно трусы.
ЛОНГИН:
Тот шёл на смерть, не труся. Честно шёл.
МУЦИЙ:
Подумаешь, какой герой нашелся!
ЛОНГИН:
А он ведь мог бы и обороняться.
ГАЙ:
Клянусь последним ухом, это мог!
ЛОНГИН:
Он говорил, что умирал за нас.
И знаешь, я ему почти поверил,
Такие были у него глаза.
МУЦИЙ:
За нас?! Да это мы костьми ложимся
За них, за их спокойствие! Парфян
Кто от границ их прогонял? А галлов?
За нас? Нет я б его не добивал,
И дал помучиться еще мерзавцу!
ЛОНГИН:
Не надо, Муций. Ты его не видел
Когда он на меня смотрел с креста.
МУЦИЙ:
Я сторожил соседнего – и тот
Уж так глядел и так меня честил,
Что я его помучил, как умел!
Вот твари!
ЛОНГИН:
Муций, замолчи! Ведь ты
Ещё не знаешь, что случилось нынче!
ГАЙ:
А что могло случиться? Или нам
Позволили отсюда убираться,
И ты поэтому так добр, Лонгин?
ЛОНГИН:
Нет. Кстати, где тот негодяй, который
Нам выдал Иисуса поцелуем?
ГАЙ:
Иуда? Удавился на осине,
И я его свидетельствовал смерть.
ЛОНГИН:
И он, выходит, тоже что-то понял.
Вы знаете, когда его распяли,
Он так смотрел… Ведь он нас не винил
Ни в чём.
МУЦИЙ:
А в чем нас, собственно, винить?
Мы только исполнители приказа.
Да и какое он имеет право
Кого-нибудь еще винить – с креста?
ЛОНГИН:
Он нас жалел. Представь себе, жалел.
ГАЙ:
За что? У нас и впрямь собачья служба,
Но не ему жалеть легионеров.
Мы как-то обойдёмся без него.
ЛОНГИН:
А вот себя, похоже, не жалел –
Он чувствовал… да как бы вам сказать…
Он чувствовал, что должен умереть.
ГАЙ:
Ну что же – осознал свою вину,
И очень хорошо.
ЛОНГИН:
Он невиновен.
ГАЙ:
Ну, это уж не нам с тобой решать.
ЛОНГИН:
Я не могу уснуть с тех самых пор:
И лягу, и глаза закрою плотно –
А он стоит, стоит передо мной
И говорит: «Центурион, тебе
Простится грех твой, ибо сам не ведал
Ты, что творишь». Так ласково сказал…
МУЦИЙ:
Черт побери, и сны же у тебя!
ЛОНГИН:
Поверь мне, Муций, я не спал все ночи.
ГАЙ:
Да у тебя, похоже, лихорадка.
Со мной так было в первый год войны,
Когда я первого врага убил,
Он всё мне снился. А пустили кровь –
И полегчало. А потом забылось.
Сходи сегодня к лекарю, Лонгин.
ЛОНГИН:
Таких болезней лекаря не лечат.
А он – он исцелился без врачей.
МУЦИЙ:
Кто?
ЛОНГИН:
Иисус. Да, я же не сказал:
Сегодня гроб его нашли пустым,
И стража говорит, что он вознёсся.
А женщины там ангела видали.
МУЦИЙ:
Ну, стражникам теперь придется туго!
Наверно, дали выкупить его
Для похорон, да тут-то и попались.
ГАЙ:
А что за ангел был, центурион?
ЛОНГИН:
Он женщинам сказал, что Иисус
Воскрес из мертвых и вознёсся в небо,
К отцу, что он, выходит, божий сын.
А мне уже давно казалось – он
Не просто человек, а что-то больше.
МУЦИЙ:
Да просто нынче у евреев праздник,
Вот с пьяных глаз они и увидали
И ангела, и остальное – вот!
ЛОНГИН:
Я тоже видел ангела. Он белый.
ГАЙ:
Скорее это белая горячка.
Сходи к врачу, Лонгин, ты заболел.
ЛОНГИН:
Ты помнишь, Гай, чтоб я болел без раны?
Нет, в самом деле, он не человек.
Мне страшно – уж не бога ль мы распяли?
МУЦИЙ:
Да ты сошёл с ума! Какого бога?
ЛОНГИН:
Неведомого. Помнишь, тот алтарь?
ГАЙ:
Да, Муций, помолчи – быть может, правда,
Он бог – как Александр, Осирис, Август…
Теперь попробуй разберись в богах!
Им скоро станет тесно на Олимпе.
МУЦИЙ:
Бог – дал себя распять? Не верю, Гай!
ГАЙ:
Осирис тоже умер и воскрес.
ЛОНГИН:
Я видел ангела. Я виноват,
Но я прощён. И этот новый бог –
Он выше и Осириса, и Марса.
Я в это верю. Муций, не мешай.
Я ухожу искать учеников
Его оставшихся, и мне простится
Всё, что я сделал, все мои грехи,
И все грехи моих покойных предков,
И нам откроет рай свои врата.
Я ухожу. Кто спросит – «неизвестно
Куда». На поиски. На горний свет (уходит).
МУЦИЙ:
Да он действительно сошел с ума!
ГАЙ:
Наверное. Но вера – дело сердца.

Via

Snow

Токийский храм Сибамата Тайсякутэн 柴又帝釈天, он же Дайкё:дзи 題経寺, знаменит на редкость тонкой работой резчиков по дереву. Кроме обычных резных украшений в нём есть десять рельефов на темы «Лотосовой сутры». Созданы они в 1920-х – 1930-х гг., их общее название – 法華経説話彫刻, «Хоккэкё: сэцува тё:коку».

Хостинг картинок yapx.ru
Вот так выглядит здание, на котором эти «резные наставления» расположены. Интересно, что здесь слово сэцува, «поучительный рассказ», применяется не к словесности, а к изобразительному искусству. Но суть та же самая: резчик-рассказчик на свой лад воспроизводит эпизод из сутры, добавляя от себя те подробности, какие ему по душе.
Названия глав и цитату из сутры мы даём в переводе А.Н. Игнатовича.

Хостинг картинок yapx.ru
1. «Поклонение пагоде» 塔供養図, То:куё:-дзу (глава I, «Вступление»).
Монахи и миряне, люди, боги и бодхисаттвы приветствуют Будду. А рядом играет целый оркестр.

Хостинг картинок yapx.ru
2. «Три повозки и горящий дом» 三車火宅図, Сандзя катаку-дзу (глава III, «Сравнение»).
Отец пытается выманить непослушных детей из горящего дома, говоря, что приготовил для них новую забаву: повозки, запряжённые оленем и козликом. А на самом деле у ворот ждёт повозка, запряжённая быком, и на ней все уедут в безопасное место. Так и Будда прежде применял «уловку», давал такие наставления, какие людям понятнее и ближе, и только теперь, в «Лотосовой сутре», открывает им своё учение как оно есть.

Хостинг картинок yapx.ru
3. «Один дождь орошает всех» 一雨等潤図, «Итиу до:дзюн-дзу» (глава V, «Сравнение с целебными травами»).
Подобно тому как один и тот же дождь проливается на все растения, от огромных деревьев до малых трав, и они зеленеют и расцветают, учение Будды помогает всем, от умудрённых подвижников до самых простых людей.

Хостинг картинок yapx.ru
4. «Подвижничество учителей Закона» 法師修行図, «Хо:си сюгё:дзу» (глава XXVIII, «Воодушевление бодхисаттвы Всеобъемлющая Мудрость»).
Бодхисаттва Фугэн верхом на слоне, а с ним и другие бодхисаттвы, и боги являются на помощь всем тем, кто трудится ради «Лотосовой сутры».

Хостинг картинок yapx.ru
5. «Будда Многочисленных сокровищ является из пагоды» 多宝塔出現図, Тахо: то:сюцукэндзу (глава XI, «Видение Драгоценной Ступы»).
Древний будда Прабхутаратна (будда Многочисленных Сокровищ) является из своей пагоды, чтобы подтвердить: Будда Шакьямуни не в нынешней своей жизни достиг просветления, а был буддой всегда.

Хостинг картинок yapx.ru
6. «Тысячелетнее служение» 千載給仕図, Сэнсай кю:дзидзу (глава XII, «Девадатта»). Люди каждый по-своему служат сутре: читают её, переписывают, собирают хворост или носят воду для монахов…

Хостинг картинок yapx.ru
7. «Дева-дракон становится буддой» 竜女成仏図, Рю:нё дзё:буцудзу (глава XII, «Девадатта»). И каждый может стать буддой – даже дитя, женщина, даже не человек.

Хостинг картинок yapx.ru
8. «Недуги тотчас исчезают» 病即消滅図, Бё: соку сё:мэцудзу (глава XXIII, «Прежние деяния Бодхисаттвы [по имени] Царь Врачевания»). Сутра защищает тех, кто предан ей, от болезней и иных земных бедствий, и от более тяжких недугов: неведения и страстей.

Хостинг картинок yapx.ru
9. «Бодхисаттва Никогда Не Презирающий принимает страдания» 常不軽菩薩受難図, Дзё:фукё: босацу дзюнан; иное название – «Заслуги Лотосовой сутры» 法華経功徳図, Хоккэкё: кудокудзу (глава XX, «Бодхисаттва Никогда Не Презирающий»). Подвижников сутры могут презирать, гнать, бранить, но они продолжают делать своё дело, но даже когда приходится убегать, говорят своим обидчикам: «Я глубоко почитаю вас и не могу относиться [к вам] с презрением. Почему? [Потому что] вы все будете следовать Пути бодхисаттвы и станете буддами!».

Хостинг картинок yapx.ru10. «Защита учителей Закона» 法師守護図, Хо:си сюгодзу (глава XXVI, «Дхарани»). Уже знакомые нам десять дев (они вверху, над облаками) и другие боги и демоны приходят, чтобы взять подвижника сутры под свою защиту.
Над серией картин работали разные резчики, и очень любопытно, как они здесь задействуют своё мастерство в изображении волн, растений, зверей, всего того, чем по традиции украшают деревянные храмы.


Via

Snow
Гэнсин, он же Эсин (942–1017) – один из самых знаменитых японских монахов всех времён. Он не был главой в своей школе Тэндай и не основал новой школы, но первым в Японии составил большой трактат о будде Амиде и Чистой земле – «Собрание сведений о возрождении» («О:дзё:ё:сю:», 985 г.); по преданиям, эту книгу оценили даже в Китае. Кроме Чистой земли в ней говорится и о других путях перерождения начиная с ада, «подземных темниц», и поэтому её сравнивают с «Божественной комедией». За Гэнсином числятся ещё труды о молитвенном сосредоточении на образе Амиды, о распорядке обрядов и прочих дел в амидаистской общине, об учении «Лотосовой сутры» и других. Среди этих сочинений несколько подложных, составленных явно уже в XIII веке или позже; из японских монахов у Гэнсина самый большой корпус сомнительных текстов. Сохранилось несколько жизнеописаний Гэнсина, их составляли и его ученики, и собратья по школе, и книжники-миряне – Ооэ-но Сукэкуни и гораздо более известный Ооэ-но Масафуса (1041–1111). В сборниках поучительных рассказов тоже много историй о Гэнсине, и интересны они тем, что он чаще появляется не в роли мудреца, учителя, а в роли, скажем так, театрального ваки – ученика, странника, человека, задающего вопросы. Таков он и у Камо-но Тёмэя в «Пробуждении сердца». Покажем сегодня две истории оттуда.

Хостинг картинок yapx.ru
Портретов Гэнсина есть несколько, все поздние; нам особенно нравится вот этот.

Итак, Гэнсин-Эсин, единственный сын родовитой, но небогатой семьи (сестёр у него было много, а братьев не было), с юных лет учился в школе Тэндай и к середине 950-х годов уже достиг первых успехов.


Как общинный глава Эсин последовал замыслу матери и удалился от мира
У общинного главы Эсина на руках была старая немощная мать.
Решимость его была крепка, но дела складывались так, что он о матери не заботился так, как хотел бы, не бывал у неё; и вот, его позвали руководить обрядом у кого-то знатного, он получил много подношений, обрадовался, тотчас привёз это всё к матери и вручил ей.
А мать еле-еле сводила концы с концами. Он думал: как она обрадуется! А она, увидев подношения, вдруг отвернулась и горько заплакала. Сын не понял, подумал: это ты от избытка радости? Медлил, а мать сказала:
– Имея сына-монаха, я много лет жила, надеясь, что он будет мне подмогой в будущей жизни. Так нет, пришлось мне увидеть его дела, что ведут в ад! И во сне мне такое не снилось!
И не договорила, всё плакала.
Общинный глава это услышал, и сердце его пробудилось, он удалился от мира. Редкостное сердце было у его матери!


Выбор здесь – между карьерой служилого монаха (которая, по словам матери, ведёт в ад, если главным оказывается стремление к славе и выгоде). Эта история стала потом весьма популярна: например, её воспроизводит «Книга с картинками об общинном главе Эсине» («Эсин со:дзу эмаки»), предположительно, XVI в.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот тут книгу можно посмотреть полностью:
Матери Гэнсина приписывают такую песню:

Ноти-но ё-о
Ватасу хаси-то дзо
Омоиси ни
Ёватару со: то
Нару дзо канасики


К будущей жизни
Ты станешь мостом, –
Думала я.
А ты стал монахом ради наживы:
Как горько!

Точно перевести сложно, песня строится на словах ватасу/ватару, «переводить» на другой берег, из нынешней жизни в будущую, – и «переходить», «проживать жизнь», ёватару – «зарабатывать на жизнь», «наживаться». В общем, по словам матушки, сын движется не туда, куда надо, хотя, казалось бы, его обряды в любом случае дают заслуги по закону воздаяния. Мудзю Итиэн ещё в конце XIII века писал, что Гэнсин в зрелые годы превыше прочих слов ценил два: «слава» и «выгода», ибо именно они привели его в молодости на Путь Будды.

Во втором рассказе Гэнсин встречается с монахом-странником по имени Ку:я (903–972), проповедником учения о Чистой земле. Гэнсина повествователь величает «общинным главой», как принято: по самому высокому из званий, каких достиг человек за всю жизнь, не важно, имел ли он уже это звание в ту пору, о которой идёт речь.


Как общинный глава Эсин побывал у святого Ку:я
Общинный глава Эсин давно уже решил: надо мне увидеть святого Ку:я. И пришел к нему. А тот стар, величествен, не выглядит обычным человеком.
И так величав был его вид, что Эсин заговорил о делах будущей жизни:
– Я всеми помыслами стремлюсь в край Высшей Радости [= в Чистую землю Амиды]. Смогу ли я возродиться там?
Так он спросил, а Ку:я ответил:
– Я не мудр. Как я могу судить о таком? Но я слышал, что говорили мудрые, и если мерить их мерками – то почему бы тебе не возродиться? Вот в чем причина. Человек упражняется в шести созерцаниях, хочет утвердиться в высшем мире: на нижних ступенях – [созерцание] вражды, страданий, помех, на верхних – покоя, благости, отрешенности. Так он верит, нижних ступеней с отвращением избегает, верхние ценит и стремится к ним. Силой такого созерцания он постепенно продвигается вверх, достигает уровня, где нет ни мысли, ни безмыслия [то есть высшего из небес] . И идущий к Западу тоже таков. Даже без мудрости и без подвижнических заслуг, если отвратится от грязных земель и всеми помыслами устремится к Чистой земле – отчего бы ему там не возродиться?
Общинный глава выслушал это, подумал: воистину, он прав как никто! Залился слезами, соединил ладони, ища прибежища [у святого].
Эсин составил «Собрание сведений о возрождении», где, помня об этом разговоре, на первое место поставил отвращение к грязным землям и стремление к Чистой земле.


Хостинг картинок yapx.ru
Странник Ку:я. Статуя из храма Рокухарамицу в Хэйане (Киото).
Здесь главная книга Гэнсин оказывается итогом и его собственных книжных изысканий, и подвижнических трудов Ку:я, традиции книжников и странников в ней смыкаются.


Via

Snow
СМЕРТЬ АВРААМА

АВРААМ:
Я умираю. Где ты, Исаак?
ИСААК:
Я здесь.
АВРААМ:
Пожалуйста, подай воды –
Я слепну и уже не вижу кружки.
ИСААК:
И не увидишь, и не ощутишь
Прохладного её прикосновенья
К твоим жестоким, высохшим губам.
АВРААМ:
О чём ты говоришь? Я пить хочу!
ИСААК:
Ты хочешь жить – а всё же умираешь,
И прежде чем луна зажжется в небе,
Ты перестанешь Авраамом быть –
Так, старый, рваный кожаный мешок,
Наполненный истертыми костями
И загнивающим холодным мясом.
АВРААМ:
Как можешь ты такое говорить!
Я твой отец, не забывай об этом!
ИСААК:
Отец? Какой же, к дьяволу, отец,
Который тащит сына к алтарю
(Тогда еще единственного сына)
Сжимая нож дрожащею рукою
И сунув в рот мальчишке ком тряпья,
Чтобы не мог он ни кричать, ни плакать,
Чтоб не мешал тебе творить молитву
И слезы чтоб бесшумные текли.
Но разве мог я этими слезами
Залить уже пылающий огонь?
АВРААМ:
Ты знаешь ведь, что это божья воля.
ИСААК:
Да, божья воля… Ты был рад исполнить
Её, не усомнился ни на миг,
Как усомнился бы любой другой:
Что эта воля – демонские козни,
Что бог не может пожелать такого, –
Нет, ты спешил, боялся опоздать
И огорчить небесного владыку.
АВРААМ:
Молчи! Кощунствуешь ты, Исаак!
ИСААК:
А разве это было не кощунство –
Поверить, что и впрямь желает бог,
Бог справедливости, оплот невинных,
Ужасной смерти сына твоего,
Ещё не согрешившего ни разу
В ту пору, сына, данного тебе
Тремя крылатыми послами неба?
АВРААМ:
Бог дал, бог взял – не нам о том судить.
ИСААК:
Да ты был не судьёй, а палачом.
Ну да, ты просто выполнял приказ,
Не думая о смысле, не смущаясь
Невиданной жестокостью его.
АВРААМ:
Дай мне воды! Воды! Я задыхаюсь!
ИСААК:
Я тоже задыхался – грязный кляп
Заткнул мне рот, а тяжкий горький дым
Который поднимался к небесам,
Мне пробирался в горло через ноздри;
Трещали сухо жаркие поленья,
А ты – ты, отвернувшись, нож точил,
И скрип ножа о придорожный камень
Врезался в уши сыну твоему
И ледяной иглою проникал
Сквозь всё веревкой спутанное тело.
Нет, не проси воды! Умри от жажды –
Пришла пора отмщенья моего.
АВРААМ:
Дай мне воды, и я тебе скажу
Об этом всё, что никому ещё
Не открывал, грех моего ума,
Грех сердца моего! Дай мне воды!
ИСААК:
Нет, говори, я слушаю тебя.
АВРААМ:
Я знал, что бог не даст мне совершить
Такое дело: я точил свой нож
И вглядывался в синий небосвод,
И ожидал, что ангел прилетит
И скажет то, что ты потом услышал.
Глаза слезились, ангел не летел,
И я точил дрожащею руками
Свой нож, точил, точил как можно дольше,
Не на точило глядя – в небеса,
Откуда должен был явиться ангел.
ИСААК:
А если б он не прилетел – убил бы?
АВРААМ:
Да, Исаак, убил бы. Никогда
Я не посмел бы дерзостно перечить
Небесной воле. Но пойми, пойми,
Что я переживал, когда точил
Свой нож, глядел в пустынный небосвод
И ждал – минуту, восемь, десять двадцать…
ИСААК:
А он всё не летел, а нож скрипел,
Ты прижимал его что было силы,
Но не хотел признаться сам себе,
Что хочешь этот нож переломить –
Ещё бы! Как греховны эти мысли
Для верного господнего раба!
АВРААМ:
Молчи! Молчи! Ты губишь сам себя!
Эй! Сара, где ты? Сара, подойди!

(Входит Сарра)

САРРА:
Я здесь. Чего ты хочешь Авраам?
АВРААМ:
Воды.
ИСААК:
Не смей!
САРРА:
Возьми, попей из кружки.
Нащупал ручку? Пей же на здоровье.
АВРААМ:
Какое уж здоровье перед смертью.
ИСААК:
Мать, ты забыла, как он поступал
С тобою, ты забыла фараона,
Которому он продавал тебя,
И как он говорил Авимелеху:
«Нет, это не жена, а лишь сестра»?
Опомнись! Как ты можешь? Где твоё
Достоинство? И ты его целуешь?!
САРРА:
Да, я целую. Я его люблю,
Моя любовь, как старое вино,
Столетнее вино – и с каждым годом
Она все крепче.
ИСААК:
Хорошо… А я?
Ты знаешь, что я чувствовал тогда,
На алтаре, пока он нож точил?
САРРА:
Конечно, знаю. Только вы ушли,
Как я уже почуяла дурное
И стала ждать, а вы не возвращались,
И только на холме клубился дым,
И тут я вспомнила, что вы не взяли
Для жертвы ни теленка, ни овцы…
А в это время к вашему холму
По небу ангел пролетел – и сердце
В груди оборвалось: я поняла,
Что ищет бог невиданную жертву,
Что сын единственный уже убит,
А муж мне стал ужасен. А потом –
Я понимаю, что нехорошо
Так было думать в страшную минуту,
Но что поделать? Я подумала,
Что вновь Агарь вернётся и придётся
Мне мужа с ней по-прежнему делить…
И в это время дым взметнулся вверх,
Как будто пламя что-то пожирало –
А дальше я не помню ничего,
Пока вы не пришли.
ИСААК:
И ты прощаешь
Ему такое? Ты его прощаешь?!
САРРА:
Он умирает. Ты еще живой.
И я живая. И ему сейчас
Больней и тяжелей, чем нам с тобою.
Что? Ты спросил о чем-то, Авраам?
АВРААМ:
Прости меня. Прости меня за всё!
САРРА:
Конечно, я простила. Исаак!
Скажи отцу, что ты его прощаешь.
ИСААК:
Но, мать…
САРРА:
Не скажешь – я тебе не мать!
ИСААК:
Прощай, отец. И я тебя прощаю.
Ну что, довольна?
САРРА:
Тише говори –
Его тревожит даже громкий голос.
АВРААМ:
Прощайте, милые мои. Идите.
Я умираю и в последний раз
Хочу поговорить сегодня с Богом.
Ступайте все. Я буду умирать.

Via

Snow

Покажем еще один свиток с бодхисаттвой Фугэном и десятью девами-ракшаси XIV века. Предыдущие рассказы об этой разновидности свитков тут, тут и тут.
Сегодняшний свиток необычен тем, что бодхисаттва движется в другую сторону, чем обычно, к правому (для нас) краю свитка. Подробно его можно рассмотреть здесь, на сайте национального музея Нара.
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Бодхисаттва Фугэн, заступник всех, кто чтит «Лотосовую сутру".

Хостинг картинок yapx.ru
Бодхисаттвы Якуо: (правее слона, то есть по левую руку Фугэна) и Юсэ.

Хостинг картинок yapx.ru
Бог Бисямон-тэн.

Хостинг картинок yapx.ru
Бог Дзикоку-тэн.

Хостинг картинок yapx.ru
Девы по левую руку Фугэна: Дзиё:раку с ожерельем, Ко:тай с курильницей, Кэси, кажется, с чудесным камнем исполнения желаний; внизу бодхисаттва Якуо: с горшочком целительного снадобья.

Хостинг картинок yapx.ru
Девы по правую руку от Фугэна, вверху: Дацу-иссай-сюдзё:-сё:ки в мужской шапке, с многоконечным жезлом и трезубцем, Кокуси в венце с золотой птицей и с одноконечным жезлом в руке, Рамба с восемью свитками сутры в ларце.

Хостинг картинок yapx.ru
Девы по правую руку от Фугэна, внизу: Бирамба с зеркалом, Муэнсоку с кувшином, Кёси (у нее монашеская причёска, волосы частично выбриты) и с корзиной цветов, Тахоцу со светлыми волосами, в руке одноконечный жезл.


Via

Snow
Что буддийским монахам надо блюсти безбрачие и целомудрие, в Японии, конечно, знали, но не особенно строго этому правилу следовали. Но вот что рассказывает про это Тё:мэй.

О том, как досточтимый из окрестностей горы Коя обзавелся женой
В окрестностях горы Коя много лет подвижничал отшельник. Родом он был из края Исэ, так случилось, что перебрался в эти края. Он был не просто добродетельным подвижником: люди искали у него прибежища [то есть просили наставлений], а потому он вовсе не был беден, у него было много учеников.
Когда состарился, он призвал к себе самого доверенного ученика и сказал:
– Хочу кое-что поведать тебе, день за днём всё собираюсь, но страшусь, ибо в сердце своём стыжусь этого. Смотри же, не отвергай того, что услышишь!
– Что бы это ни было, как я могу отвергнуть твои слова? – отвечал ученик. – Я от тебя не отвернусь и готов сейчас же выслушать!
Тогда учитель сказал:
– Не пристало так себя вести мне, прожившему жизнь среди таких надёжных людей [как ты], но чем старше я становлюсь, тем тоскливее мне жить. Я решил, что так не годится: заведу себе какую-нибудь женщину, проводить с нею ночи. Нехорошо, если она будет слишком молодая. Найди потихоньку какую-нибудь разумную взрослую женщину и передай ей моё предложение. Земное своё достояние я тогда оставлю ей. Сам ты станешь хозяином в этой келье, будешь заниматься молитвами для прихожан и прочим, а я с женой поселюсь в дальней хижине, ты нам двоим будешь приносить еду – и довольно. Вот что я задумал и стыжусь в сердце своём, так что даже с тобой трудно мне будет видеться. И уж конечно, никто из посторонних не должен знать! Смерть моя близка, так уж прошу: сделай это для меня, пока я жив. Если только не откажешься – исполнишь давний мой замысел!
Ученик удивился, не знал, что и думать, но ответил:
– Я издавна хотел, чтобы ты вот так без утайки рассказал мне, что у тебя на сердце! Постараюсь найти поскорее!
Обошёл ближнюю и дальнюю округу, всюду расспрашивал – и прослышал, что есть вдова примерно сорока лет. Тотчас поговорил с нею, горячо убеждал, и она согласилась, дело сладилось. Никто у неё не бывал, и сам учитель никуда не ходил, так и стали жить. Хотя и смущался, ученик рад был бы ещё повидаться с учителем, но дал слово – и не навещал его. Минуло шесть лет, и вот, та женщина в слезах пришла в келью и сказала:
– Нынче вечером он скончался.
Ученик испугался, пошёл посмотреть – и увидел: наставник его в зале будды-хранителя сидит, держась за пятицветные нити, привязанные к руке будды, опирается на подлокотник, ладони сложены, как в молитве, ничуть не изменился, на шее висят чётки, а сам как живой, будто просто уснул. На алтаре красиво расставлена утварь для обряда, а в колокольчик вложен листок бумаги.
В глубоком горе ученик стал расспрашивать, как всё случилось, и женщина рассказала:
– Много лет мы жили тут, но не как обычные супруги. Ночью стелили постели рядом, и когда я и муж просыпались, он мне подробно объяснял, что рождения и смерти отвратительны, что надо стремиться в Чистую землю, а нехороших слов не говорил; каждый день он трижды справлял обряд Амиды, а в промежутках сам возглашал молитву, памятуя о будде, и меня побуждал. Вначале, когда мы пробыли вместе два или три месяца, он сказал: «Должно быть, тебе тоскливо вести такую необычную жизнь. Но даже если так, не беспокойся. Даже если неприятно, так завязывать связь – правильно. Никому не рассказывай, как мы живём. И если мы с тобой станем друг друга считать за мудрых друзей, если до будущего века я смогу спокойно побуждать тебя молиться, это и будет то, чего я желаю». Так он сказал, а я ответила: вам вовсе не о чем беспокоиться. Я видела, как умер человек, с кем я прожила много лет, и разве не забочусь я сама о будущем веке? Я тоже не хочу в этом текучем мире блуждать снова и снова, мне он отвратителен, я ни на один лишний день не хочу тут оставаться; неужто не видно, что моё исконное желание таково, и вы думаете, что я обычная женщина? Это же совсем не так! Я живу с вами и радуюсь: вот, пусть никто о том не знает, но вы для меня – замечательный мудрый друг! Так я сказала, а муж ответил: это очень хорошо... Он заранее знал, что нынче уйдёт, и в самом конце велел мне: не сообщай никому. И я ответила: да, и не позвала вас.
Вот что рассказала та женщина.

О том, как в дом Акиёси, наместника края Мимасака, пришёл монах
В [столичный] дом Акиёси, наместника края Мимасака, пришёл молодой монах и стал весьма достойно читать сутру. Хозяин услышал, спросил:
– Кто ты и зачем явился?
Монах приблизился и сказал:
– Прошу подаяния. На самом деле обычно я не хожу за милостыней от дома к дому. Я из храма в Нисияме, мне нужно кое-о-чём поговорить с вами наедине.
Случай в самом деле необычный, так что господин его подробно расспросил.
– То, о чём я собираюсь говорить, весьма странно, и всё же… Я вступил в связь с одной юной дамой, всё шло своим чередом, и нежданно оказалось, что она в тягости, в этом месяце подойдёт срок. Во всём виноват только я и понимаю это, нам с ней надо где-то затвориться, я лишь хочу, чтобы она выжила! Но у меня совсем нет никаких средств… Быть может, вы сжалитесь?
Вот уж воистину небывалое дело! – подумал наместник и сначала не поверил, но потом пожалел монаха: если всё обернулось так…
– Нет ничего проще! – сказал он.
Оделил монаха разными припасами и велел одному из своих людей отнести их, куда тот скажет. Монах воскликнул:
– Я всячески вам обязан, весьма! Но лучше я сам отнесу, не хочу, чтобы узнали, где мы живём, – взял поклажу и ушёл.
Хозяин удивился ещё больше и послал своего человека проследить за ним. Тот пошёл, стараясь не попадаться монаху на глаза. А монах направился далеко в холмы Китаяма, в глубокую лощину, куда не заходят люди. Вошёл в бедную хижину, скинул ношу и сказал сам себе:
– Ох, тяжело! Но Три Сокровища мне помогают: еды хватит на время [летнего] затворничества!
Вымыл ноги и сел отдыхать. Посланец прислушивался: удивительное дело!
Настал вечер, и коль скоро посланцу не было велено вернуться в тот же день, он остался ждать, спрятавшись в тени под деревьями. А ночью раздался голос: он в темноте читал «Сутру о Цветке Закона», так величаво, что посланец не мог сдержать слёз.
Когда рассвело, он вернулся в усадьбу и всё рассказал хозяину. Тот встревожился:
– Вот! Так мне и показалось, что он не обычный человек!
Отправил ему ещё припасов и велел передать: «Случайно я узнал, что ты готовишься к летнему затворничеству. Если так, то вчера ты взял мало! Посылаю ещё. И если что-то будет нужно, непременно сообщи!» Но монах всё читал сутру, ничего не ответил. Тогда посланец не стал ждать, оставил всё перед хижиной и ушёл восвояси.
Через несколько дней наместник сказал: я всё-таки беспокоюсь о том монахе, – и послал проведать его. Но в хижине уже никого не было Те припасы, что монах взял в первый раз, тоже исчезли, а те, что посланец принёс на другой день, так и лежали перед входом, кто-то их раскидал: похоже, их уже поели звери, поклевали птицы.
Кто воистину помышляет о Пути, тот вот так скрывает свои достоинства, выставляет себя виноватым, страшится, что его станут почитать. Если человек бежал от мира, но хочет, чтобы о нём говорили: вот замечательный уход! Достойное подвижничество! – это гораздо хуже любых поисков мирской славы. Вот почему в одной из сутр сказано: «Кто ищет славы, уйдя от мира, тот подобен человеку, который кровью смывает кровь». Прежняя кровь, быть может, и смоется, неизвестно. А новая кровь замарает ещё больше. Разве не глупо?


Фудзивара-но Акиёси (1107–1139) приходился молочным братом государю Тобе, был назначен наместником края Мимасака в 1132 г. Больше знаменит его сын, монах Кэнсин (1131–1192), в 1190 г. ставший 61-м главой школы Тэндай. «Летнее затворничество», анго, – время самого строгого подвижничества, длится 90 дней (начиная с 15-го дня четвертого месяца и до 15-го дня седьмого месяца).

Via

Snow

ЗАГОВОР

КАСКА (один):
Ну что же. Третья стража. Скоро он
Придет сюда, один или с охраной.
Письмо уже, наверно, у него.
Он арестует их, и нет ни Брута,
Ни Кассия, ни Цинны – я один
Останусь, сразу вставши выше всех.
Во многом виноват Гай Юлий Цезарь,
Но лишь одним ни разу не грешил –
Неблагодарностью. Какой Мамурра
Сравниться может с Каской, мудрым Каской,
Который Цезаря от смерти спас?
А гладиаторы? Уже, должно быть,
Его предупредили. Прорицатель
Ему наполнил вновь об Идах марта.
Но главное – письмо, мое письмо!
А если перехватят? Ведь немало
Республиканцев – мне ль того не знать!
Нет, не должны. Письмо в его руках,
Он приведёт отряд преторианцев,
И всё закончится. Я попрошу
Не говорить народу обо мне –
Я не хочу предателем прослыть;
Меня сам Цезарь отблагодарит.
И бедности – конец, и страху тоже!
И Каска – первый в Риме человек
(Второй, конечно, но и то неплохо).
Сейчас читает он мое посланье.
Но что же нету никого? Неужто
Они узнали? Или он успел
Всех взять немедленно? Нет, не похоже.
Не может быть, чтобы они раскрыли
Мой замысел… Но если это так,
То я живу последние минуты:
Кто не боится Цезаря убить,
Не побоится и меня зарезать
Тем более. Но вот и Брут, и Кассий.

(Входят Брут и Кассий)

КАССИЙ:
Привет, мой Каска! Ты здесь раньше всех?
КАСКА:
Ну, слава всем богам, что вы пришли,
А я уже боялся – не решитесь.
БРУТ:
Плохого же ты мнения о нас.
КАССИЙ:
Нам упустить последний шанс нельзя –
И так довольно предзнаменований,
Которые его остановить
Способны.
БРУТ:
Цезаря не остановишь.
Когда б он даже знал, на что идёт,
То всё-таки пришел бы. Видят боги,
Сегодня кончатся его пути.
Так всё должно случиться, не иначе.
КАССИЙ:
Быть может, и иначе – он умен,
Умнее нас, он может все узнать.
БРУТ:
Нет. Он появится, хотя бы даже
И знал, что ожидает здесь его.
Я знаю Цезаря не так, как вы, –
Он вырастил меня. И против рока
Он не пойдёт. А роком буду я.
Быть может, даже точно, мы погибнем,
Нам не поднять из гроба мертвеца –
Республику. Но час тирана пробил,
И он об этом знает лучше нас.
КАССИЙ:
Как? Знает? Неужели кто-то предал?
КАСКА:
Не может быть! Никто не мог предать!
КАССИЙ:
Увы, на этом свете все возможно.
Возможно, что Республика ещё
Поднимется, когда придет конец
Тирану, а ведь изо всех тиранов
Наш Цезарь обаятельнее всех.
Быть может, нет, и все мы здесь погибнем –
Лишь надо ухватить за чуб Удачу,
Пока она не пробежала мимо.

БРУТ:
Но предсказания!
КАССИЙ:
Они меня
Волнуют больше, чем всё остальное:
В руках Удачи – хитрые весы,
И может статься, предзнаменованья
Уравновесятся раскрытием
Всего, что мы задумали. Однако
Надежда – факел наш. Поймаем Случай
А если не удастся – что ж, тогда
Умрем, как славные тираноборцы.
Не так ли, Брут?
БРУТ:
Мы всё равно погибнем.
Мы все обречены. Наш срок прошёл.
Сегодня рухнет Цезарь, завтра мы,
На нашем пепле расцветут другие,
Но мы уже за три шага от смерти.
А Цезарю один остался шаг,
И этот шаг он сделает. Он должен.
Он знает, что обязан умереть,
Что время Цезаря уйдёт сегодня,
А очень скоро после – время Брута,
И Кассия, и Каски. Слишком поздно
Искать спасения ему и нам.
КАССИЙ:
Надеяться не поздно никогда.
Всегда, когда уже взвился топор
Над плахою, когда остался палец
От ног твоих до пропасти Тарпейской –
Всегда надежда здесь. Крылатый Случай
Зацепит чашки медленных весов
И вознесёт тянувшуюся вниз.
А может статься, и наоборот –
Среди пиров, среди побед и славы
Тебе парфяне голову отрубят,
Среди величия и высшей власти
В тебя вонзится этот вот кинжал.
Мы стали на неровную дорогу,
Но, если повезёт, мы победим,
Воспрянет вновь Республика, и Марка
Все будут чтить, как чтут былого Брута.
Надейтесь и бодритесь! С нами… Случай!
БРУТ:
Гораздо больше, Кассий, – с нами Рок.
Всё могут боги, но и сам Юпитер
Не сможет нити Паркам оборвать
И вновь связать – а Цезарева нить
Должна порваться именно сегодня.
Я твердо знаю – десять лет ещё,
И поколенье Цезаря и Брута,
Антония и Кассия погибнет.
Кто нам наследник, знают только боги,
Но мы должны достойное наследство
Оставить им. И пусть они узнают,
Что Юлий Цезарь твердо шел на смерть,
Что так же Брут пойдёт в урочный час,
Не уклоняясь от своей судьбы.

(Вбегает Цинна)

ЦИННА:
Тревога! Надо отступать! Беда!
КАССИЙ:
Что? Что случилось, говори скорее!
ЦИННА:
Не знаю сам. Какой-то человек
На улице диктатору вручил
Какой-то сверток и поклялся, будто
В нем Цезаря погибель и спасенье.
КАССИЙ:
Проклятье! Кто-то предал! Кто-то предал!
БРУТ:
И что же? Цезарь пожелал вернуться?
ЦИННА:
Нет, он сказал: «Отложим это дело,
Сегодня нам важнее Рим спасти».
БРУТ:
Ну что ж, возможно, что он знает всё.
КАССИЙ:
Провал, я так и знал. Мы все погибли!
ЦИННА:
Он приближается! Нам нужно, Кассий,
Скорее броситься к его ногам.
И о прощении молить – быть может,
Он нас помилует. Что ж вы стоите?
Ведь будет поздно через полчаса!
БРУТ:
Я полагаю, он идет сюда.
И без оружья, не усилив стражу.
КАССИЙ:
Да, он идет один и без оружья.
БРУТ:
Иначе поступить ему нельзя.
Он знает: от судьбы не убежишь,
Её не свяжешь, не казнишь – а примешь.
КАССИЙ:
Мы спасены! Исполним, что решили.
Удача с нами! А потом, быть может,
Победа и Республика, как прежде,
Где консулы не подставные пешки
И где сенат, как двести лет назад,
Хозяин Рима, всей страны хозяин,
Да что там – мира! Цинна, тёзка твой
Обязан будет написать об этом –
Как новые Гармодии явились
Спасать свою страну от тирании!
ЦИННА:
Но если все же…
КАССИЙ:
Нет, за нас Фортуна!
Хотя ведь ей достаточно мгновенья,
Чтоб изменить и правым, и неправым…
БРУТ:
Не сомневайся, Кассий, он придёт.
Не знаю, возродится ли былое
И точно ли, как двести лет назад,
А не как сорок лет, но он придёт.
Взгляни сюда, на статую Помпея.
Он, некогда могучий триумвир,
Хотел бежать, когда его разбили,
Хотел спасаться от своей судьбы –
Но чей-то нож нашел его в Египте.
Так неужель ты думаешь, что Цезарь,
Который и храбрее, и мудрее,
Не понял это предзнаменованье –
Что от судьбы не скрыться, что её
Не обмануть? Не бойся, он придёт.

(Зала наполняется заговорщиками)

ЗАГОВОРЩИКИ:
Он близится… Он скоро будет здесь…
С минуты на минуту надо ждать…
Он без охраны… Ликторов оставил.
Настало время… Мы казним тирана!..
Сегодня Рим вновь обретёт свободу!..
КАСКА:
Я первым нанесу ему удар!
КАССИЙ:
Ну что же, ты явился раньше всех –
Лови же эту честь! А вы, вы все,
Запомнили задуманный сценарий?
Прошение… тревога… и кинжал!
Сегодня снова с нами наши боги,
А завтра и Свобода будет с нами!
КАСКА:
Не грех бы и Антония убрать…
КАССИЙ:
Всему свой срок! Дойдем и до него.
Но что с тобою, Брут? Ты усомнился?
Ты испугался? Что с тобой? Опомнись!
БРУТ:
Нет. Я ударю, как и все ударят.
Я твёрд, как прежде. Мы его убьём.
Но вы, вы все, прислушайтесь – никто
Шагов своей судьбы не слышит? Нет?
КАСКА:
И впрямь шаги…
КАССИЙ:
Да, впрямь шаги судьбы:
Судьбы отечества – идёт диктатор.


Via

Snow

Относится к XIV веку, хранился в собрании храма Тё:дзэндзи 長善寺 в краю Ава, что на острове Сикоку.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот тут на сайте Национального музея города Нара его можно разглядеть подробнее.
Свиток необычен тем, что на нём присутствует сам Будда. Просветлённого сопровождают четверо бодхисаттв.

Хостинг картинок yapx.ru
Рядом с Буддой Якуо и Юсэ – те же двое, что и на других свитках с девами.

Хостинг картинок yapx.ru
Чуть ниже Фугэн, обычный предводитель десяти дев, но он тут не один: в пару к нему выехал Мондзю (Манджушри) верхом на льве.
Насколько можно разглядеть, боги-хранители стран света тут тоже есть, причём не двое, как на прошлых свитках, а все четверо: двое в самом верху и двое на земле.

Хостинг картинок yapx.ru
Хранитель и дева.

Хостинг картинок yapx.ru
Ещё девы, все в китайских нарядах.

Хостинг картинок yapx.ru
И ещё девы.
Композиция свитка гораздо более равновесная, чем в тех случаях, что мы показывали раньше. Вся толпа не шествует по свитку, а уже остановилась и приветствует Будду. И все улыбаются.

Хостинг картинок yapx.ru
Даже слон и лев!


Via

Snow
Вот еще рассказ Камо-но Тёмэя, по-своему грустный.

О том, как Сукэкуни любил цветы и стал бабочкой, а Косэн из храма Рокухара любил мандариновое дерево
Один человек прибыл на Восьмеричные чтения [«Лотосовой сутры»] в храм Эндзюдзи, ему пришлось долго ждать назначенного часа, и он на время расположился в усадьбе по соседству. Какое-то время пробыл там, осмотрелся – а при доме был небольшой сад, несказанно красиво высажены в ряд деревья, в верхней части сада устроен домик, подведена вода. И цветы разных оттенков, сколько их только есть, поглядишь – словно парча расстелена. И над ними кружатся всевозможные бабочки, сколько их – не сосчитать!
Гость подумал: редкостный вид! И нарочно позвал хозяина в сад, стал расспрашивать. А хозяин отвечал:
– Всё это неспроста. Всё посажено с умыслом. Я – сын учёного, известного под именем [Ооэ-но] Сукэкуни. Отец мой при жизни глубоко ценил цветы, любовался ими всякий раз, когда только мог. И помыслы свои выразил в стихах: «Видел я больше шести десятков земель, но до сих пор не сыт. В иной жизни я точно стану тем, кто любит цветы». Я сомневался: быть может, после смерти в новом рождении привязанность эта у него прошла сама собой? Но один человек во сне увидел, что отец мой стал бабочкой, и рассказал мне. Я понимаю, что грехи отца глубоки, но [думаю]: раз так, что, если и он кружится где-то среди них? – в саду, что посажен по его замыслу. И если он привязан к цветам, если по-прежнему не сыт ими – быть может, он каждое утро прилетает сюда собирать с них нектар?
А монах Ко:сэн, живший в храме Рокухара, много лет глубоко помышлял о Пути, но он любил мандариновое дерево, и за такую сердечную привязанность стал змеёй и поселился под тем деревом. Подробнее об этом говорится в предании [а именно, в "Стародавних повестях"].
Люди редко понимают такое. Вообще за каждый миг, когда нами владеет слепая привязанность, мы получаем по одной жизни в дурном теле, тут сомневаться не приходится. Воистину, это страшнее самого страшного.


Ооэ-но Сукэкуни 大江佐国 (середина XI в.?), служил главой службы Дворцового хозяйства 掃部頭, камон-но ками, известен как поэт, писал стихи на китайском; составил жизнеописание знаменитого монаха Гэнсина, о ком, авось, рассказ будет в следующий раз. «Шестьдесят с лишним земель» – все края Японии (66 провинций). Оба храма находятся в ближних окрестностях столицы. "Восьмеричные чтения" были самым частым в Японии способом чтения "Лотосовой сутры": они занимали четыре дня, каждый день по два заседания утром и вечером; на каждом заседании один из знатоков сутры читал один из восьми ее свитков, а потом отвечал на вопросы. Для монаха Ко:сэна всё кончилось хорошо: собратья по храму переписали ради него всё ту же "Лотосовую сутру", и он потом одному из них явился во сне и сообщил, что избавлен теперь от змеиной судьбы и уходит в Чистую землю.

Via

Snow

ЛУК ГЕРАКЛА

Иола одна. Входит Гилл.

ГИЛЛ:
Иола! Он вознёсся! Он вознёсся!
Когда себя убила Деянира,
Он понял, что всегда её любил,
Одну её, чего б не говорили
Об этом сплетники.
ИОЛА:
Любил? Ну что ж.
Она была сестрою Мелеагра.
В ней было что-то от него. Когда
Она меня позвать к себе велела,
Я испугалась: так ее лицо
Ужасно побледнело, исказилось,
И я подумала: «Совсем старуха!»
ГИЛЛ:
Ей было только сорок с небольшим.
ИОЛА:
Пусть, но почувствовала и она
Себя старухой в этот миг, когда
Меня увидела. Я понимаю,
Геракл прельстился славой Мелеагра.
ГИЛЛ:
Он стоил трех десятков Мелеагров!
ИОЛА:
…Но не было в ней этой красоты,
Которая так нравится мужчинам,
А только это – верное оружье
Для женщины, а не кентавров плащ.
ГИЛЛ:
Ты не должна винить её, Иола.
ИОЛА:
А я и не виню. Она права,
И, если бы я только захотела,
Геракл покинул бы её и вас,
Уехал бы в Эхалию со мною
И покорился так же, как Омфале.
ГИЛЛ:
Но он служил у этого злодея,
Он Еврисфею присягнул, и клятву
Свою бы не нарушил ни за что.
Мы, Гераклиды, – мы другое дело,
И мне не успокоиться, пока
Не раскрою я череп Еврисфею.
ИОЛА:
Герой! Сразишься с дряхлым стариком?
ГИЛЛ:
Я этим принесу свободу роду.
ИОЛА:
Что мне до этого?
ГИЛЛ:
Отец тебя
Мне в жены завещал. Лишь минет траур.
Как на тебе женюсь я.
ИОЛА:
Неужели?
Так я пошла в наследство Гераклидам?
Ну как же! Портил-то добро Геракл!
ГИЛЛ:
Он мне сказал, что ты еще невинна.
ИОЛА:
Невинна? Разумеется, он мог
Насилье надо мною совершить
Вблизи от трупа моего отца
И братьев – но не смог. Я не хотела.
ГИЛЛ:
И мой отец послушался тебя?
ИОЛА:
Конечно. Всё же он меня любил,
Хотя в скитаниях по дальним странам
Сам варваром сумел почти что стать.
ГИЛЛ:
Иола, ты о боге говоришь!
Он в пламени вознёсся на Олимп.
ИОЛА:
Все мёртвые возносятся куда-то.
ГИЛЛ:
Он жив был! Он горел в огне живой!
ИОЛА:
Так он не умер от отравы Несса?
ГИЛЛ:
Нет, он велел соорудить костер,
Встал на него и крикнул: «Зажигайте!»
ИОЛА:
Так, значит, всё же он боялся мук,
Раз смерть страданью предпочел? А жаль.
Ведь Деянира мстила за Эврита,
За моего отца, за братьев – ей
Оружие вручила Немезида.
ГИЛЛ:
Что это значит?
ИОЛА:
О, когда бы он
Подольше мучился, тогда, быть может,
И искупил бы все свои убийства,
Всю пролитую кровь – и кровь отца!
Ты спас его? Ты запалил костер?
ГИЛЛ:
Не я. Не мог я сжечь отца живым.
ИОЛА:
Так Иолай, Гераклов верный пёс?
ГИЛЛ:
Не он.
ИОЛА:
Так кто же?
ГИЛЛ:
Некий Филоктет,
Сын местного убогого князька.
Ему отец и завещал свой лук.
ИОЛА:
А я считала, что у вас в округе
Нет ненависти к твоему отцу –
Такой, как там, на родине моей.
И всё ж он захотел его убить.
ГИЛЛ:
Отец просил об этом.
ИОЛА:
Он просил!
У нас он не просил, а силой брал
Что захотел, а смерти взять не смог!
Пусть этот Филоктет придет сюда!
ГИЛЛ:
Зачем?
ИОЛА:
Затем, что я тебя прошу.
ГИЛЛ:
Ну хорошо, я позову его (уходит).
ИОЛА:
Лук! Лук, который чтили наши предки,
Эхалией боготворимый лук,
Лук Аполлона, девы Артемиды
Эврита, моего отца, и братьев!
Лишь этот лук – божественность Геракла,
Лишь этот лук – могущество Геракла,
Лишь этот лук – бесстрашие Геракла!
И вот теперь он сам ко мне идёт…
Гераклов лук и стрелы! Только их
И нужно получить мне, чтобы выжечь
Все это волчье логово.

(Входит Филоктет)

ФИЛОКТЕТ:
Вы звали
Меня, царевна?
ИОЛА:
Подойди сюда.
Так вот какой ты будешь, Филоктет!
Совсем ещё молоденький – моложе
Чем я сама! Ну, сколько тебе лет?
ФИЛОКТЕТ:
На Посидонии шестнадцать минет.
ИОЛА:
И ты поджёг костер Геракла? Правда?
ФИЛОКТЕТ:
Да.
ИОЛА:
Ты хотел Геракла погубить –
За что его ты так возненавидел?
Он брата твоего убил, отца?
ФИЛОКТЕТ:
Да нет же! Я его впервые видел,
Хотя, конечно, слышал много слухов.
Но там, на груде бревен и поленьев,
Когда о смерти он молил, таким
Беспомощным он, бедным показался,
Что я не мог Гераклу отказать.
ИОЛА:
Ты захотел прославиться на этом?
ФИЛОКТЕТ:
Да что вы! Для чего мне эта слава?
Я просто пожалел его, и всё.
Как я иначе мог ему помочь?
ИОЛА:
Нет, мальчик, слава – это… это слава!
Лук у тебя? Ну тот, Гераклов лук?
ФИЛОКТЕТ:
Да я не ради лука!
ИОЛА:
Где он? Где он?
ФИЛОКТЕТ:
Там, у меня. А что? Хороший лук.
ИОЛА:
Ты с этим луком покоришь Элладу,
Ты перебьёшь всех родичей Геракла,
Ты покоришь Афины, Фивы, Аргос!
ФИЛОКТЕТ:
Зачем же? Я не воин, я охотник.
ИОЛА:
Ты станешь князем, как Геракл, царём,
Как Еврисфей или Фесей Афинский,
Перед тобой склонятся все! Весь мир!
Лишь Гилла, Иолая и других
Убей.
ФИЛОКТЕТ:
Убить? Они ко мне добры.
ИОЛА:
Зато к другим жестоки, как Ликург.
ФИЛОКТЕТ:
Я не хочу влезать в чужое дело.
ИОЛА:
А хочешь ты меня поцеловать?
ФИЛОКТЕТ:
Вас?
ИОЛА:
Да, меня! Я разве не красива?
И разве не меня любил Геракл?
ФИЛОКТЕТ:
Да, вы красивы, вы красивей Коры,
Но я? Зачем вам я? Я вас не знаю,
А потому и не могу любить.
ИОЛА:
Да разве нужно что-то знать, дурашка?
Все это делается очень просто… (жест)
ФИЛОКТЕТ:
Зачем вы это?
ИОЛА:
Разве это тело
Тебе не нравится? Иди сюда!..
ФИЛОКТЕТ:
Я не хочу! Конечно, я женюсь
Когда-нибудь на ком-нибудь – как скажет
Отец, ну а сейчас – я не хочу!
ИОЛА:
Но мы с тобой в Эхалию уедем,
Ты будешь там царём, а этот лук
Нас охранит от всех завоеваний.
Мы будем счастливы с тобой, мой мальчик.
ФИЛОКТЕТ:
Нет, я не стану убивать людей
Лишь потому, что вы красивы.
ИОЛА:
Тряпка!
Трус! Евнух! То, что нравилось Гераклу,
Тебе не нравится? Я не по вкусу?
ФИЛОКТЕТ:
Вас сыну завещал он своему.
ИОЛА:
Твой лук сильней всех Гераклидов вместе!
ФИЛОКТЕТ:
Я не хочу. Я мирный человек.
И перестаньте говорить об этом,
Пожалуйста.
ИОЛА:
Да ты…

(Входит Гилл)

Ну что же, Гилл,
Жених мой, я твоя! Как пожелал,
Твой доблестный, божественный отец.
ГИЛЛ:
Так ты признала то, что он вознёсся?
ИОЛА:
Мне было откровение! Я всем
Об этом расскажу, мой милый Гилл!
ГИЛЛ:
Да, расскажи – народу это надо.
ИОЛА (тихо):
Как жаль, что Нессов плащ всего один.
ФИЛОКТЕТ:
Ну, я пойду. Прощайте.
ИОЛА:
Погоди!
Нет, уходи! Ступай к отцу и маме!
Но помни: будет день, настанет час,
Когда поймешь ты, что это такое,
Что это – красота! И ты забудешь
Все свои клятвы и пойдешь на смерть
Из-за красавицы! Пусть я не знаю,
Кто это будет, но так это будет!
ФИЛОКТЕТ:
Не знаю. Ну, прощайте (уходит).
ГИЛЛ:
До свиданья. (Иоле):
Ты плачешь? Почему? Мы справим свадьбу,
А после Еврисфея разгромим
И будешь ты царицею аргивян.
ИОЛА:
Да, так и будет… Если не иначе.


Via

Snow

О девах-ракшаси, спутницах бодхисаттвы Фугэна, защитницах всех тех, кто предан «Лотосовой сутре», мы начали разговор в прошлый раз. Сегодня покажем еще один свиток с ними – из Национального музея искусства Азии Симтсоновского института. Подробно этот свиток можно рассмотреть тут. Он тоже датируется XIII веком, но девы здесь в старинных китайских нарядах.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Фугэн – спокойный и печальный.

Хостинг картинок yapx.ru
Слон в необычном повороте, словно оглядывается на ходу.

Хостинг картинок yapx.ru
На голове у слона украшение вот с такими тремя фигурами.

Хостинг картинок yapx.ru
Внизу грозные боги Бисямон и Дзикоку, а с ними милосердные бодхисаттвы Якуо и Юсэ, действующие лица той же 26-й главы «Лотосовой сутры», где появляются и десять дев. Между ними здесь изображён отрок, насчет него мы не уверены, кто это.
Хостинг картинок yapx.ru

По правилам десять дев изображаются так:
1. у Рамбы в руках меч и сутра,
2. у Бирамбы зеркало или музыкальные тарелочки,
3. у Кёси корзина цветов,
4. у Кэси цветы или камень исполнения желаний,
5. у Кокуси знамя,
6. у Тахоцу руки подняты в танце,
7. у Муэнсоку кувшин с водой,
8. у Дзиё:раку ожерелье,
9. у Ко:тай жезл-ваджра (одноконечный) или курильница,
10. у Дацу-иссай-сюдзё:-сё:ки многоконечный жезл и трезубец.

Если свиток следует этим правилам, то вот кто есть кто:

Хостинг картинок yapx.ru
1. Рамба с ящичком, в нём восемь свитков сутры

Хостинг картинок yapx.ru
2. Бирамба с зеркалом

Хостинг картинок yapx.ru
3. Кёси с чашей, полной цветов

Хостинг картинок yapx.ru
4. Кэси с цветами на длинных стеблях

Хостинг картинок yapx.ru
5. Кокуси с древком (само знамя мы не разглядели)

Хостинг картинок yapx.ru
6. Тахоцу вроде бы с пустыми руками

Хостинг картинок yapx.ru
7. Муэнсоку с мечом и кувшинчиком

Хостинг картинок yapx.ru
8. Дзиё:раку с ожерельем

Хостинг картинок yapx.ru
9. Ко:тай с курильницей на длинной ручке

Хостинг картинок yapx.ru
10. Дацу-иссай-сюдзё:-сё:ки с жезлом-ваджрой

Все девы между собой похожи, как сёстры, и всё-таки разные.
Вот такая получается расстановка фигур на свитке:
Хостинг картинок yapx.ru

В следующий раз попробуем показать другие свитки с теми же демоницами.


Via

Snow
В "Лотосовой сутре" девы-ракшаси появляются как защитницы всех тех, кто предан Закону Будды. Но обычно про ракшаси рассказывают, что они коварны и злы. Вот как в этой истории в "Стародавних повестях": взята она из записок знаменитого китайского паломника в Индию Сюань-цзана и, как всегда, немного переиначена.

Рассказ о том, как Симхала и с ним пятьсот торговцев попали в страну демониц
В стародавние времена в Индии жил человек по имени Симхала. Вместе с пятью сотнями торговцев он сел на корабль и вышел в южное море, отправился за товарами. Вдруг налетел сильный ветер, корабль стрелой понесся на юг. И примчался к большому острову. Хоть страна и незнакомая, мореходы сумели подойти к берегу, в смятении кое-как высадились.
Немного погодя к ним вышло десять красивых женщин: поют песню, идут к морю. Торговцы было уже опечалились, что их занесло неведомо куда, а тут увидали столько красавиц – и в сердцах у них вдруг проснулась любовная страсть, стали звать женщин: идите к нам! Красотки осторожно подошли. Чем ближе, тем краше – хороши безмерно! Симхала, а за ним и все пятьсот торговцев говорят женщинам:
– Мы поехали за товаром, вышли в море, вдруг попали в сильную бурю, приплыли в неведомый мир. Горевали нестерпимо, но тут увидели ваши лица – и позабыли все печали. Отведите же нас к себе и накормите! Корабль наш весь разбит, сразу отплыть восвояси мы не сможем.
А женщины им:
– Мы сделаем всё, что прикажете!
Поманили торговцев за собою, те и пошли. Женщины шагают впереди, показывают дорогу.
Пришли к усадьбе. Глядь – а там длинная и высокая ограда, за нею большой двор, ворота красивые. Женщины ввели гостей в усадьбу, а ворота тотчас закрыли на засов. Торговцы вошли и видят: много домиков, небольших, на расстоянии один от другого. И ни единого мужчины, одни только женщины. Торговцы их всех разобрали между собой, каждый себе нашёл жену и поселился у неё. Каждый свою полюбил безмерно, а она его, ни на полчаса ни могли расстаться.
Так шли дни, женщины днём подолгу спали, и во сне лица их, хоть и красивые, делались весьма неприятными. Симхала думает: странно, не понимаю! И когда женщины днём заснули, потихоньку встал, пошёл осмотреть усадьбу – особенно те закоулки, куда его за эти дни ещё не водили. И нашёл одно укромное место, прежде его не видел. Огорожено прочным забором, ворота заперты на крепкий засов. Симхала влез на забор, заглянул внутрь – а там множество людей. Одни мёртвые, другие живы: кто стонет, а кто рыдает. И много костей, белых обглоданных или красных, с мясом.
Симхала окликнул одного узника, тот подошёл. Симхала спрашивает: кто вы и что с вами? А тот отвечает:
– Мы из Южной Индии. По торговым делам вышли в море, нас унесло ветром, прибило к этой стране. Мы встретили красивых женщин, забыли о возвращении, поселились тут, а видели только женщин. Хоть и любили мы их безмерно, а они нас, но как только подошёл новый торговый корабль, женщины прежних мужей заперли тут, перерезали нам сухожилия на ногах, каждый день приходят и одного из нас сжирают. Вы тоже здесь окажетесь, когда снова придёт корабль, и будет с вами то же, что и с нами. Бегите! Эти женщины – демоницы ракшаси. Они по три часа спят днём. Вот в это время и сбегите! Они не заметят. Двор, где мы заперты, с четырёх сторон укреплён железом. У нас перерезаны сухожилия, мы сбежать не сможем. Увы! Скорее же бегите!
Рассказывает и рыдает, а Симхала думает: неспроста мне тут что-то казалось странным! Вернулся в свой домик, и пока женщины спали, рассказал пяти сотням торговцев всё, что узнал.
Потом Симхала поспешил к берегу, все торговцы следом за ним тоже вышли к морю. Делать нечего – обратились в сторону дальнего мира Поталаки, сердца их пробудились, все в один голос стали молиться Авалокитешваре. Голоса их звучали громко, молились они истово, и тут из моря явился белый конь, прискакал по воде и лёг перед торговцами. Не иначе, это милость Авалокитешвары! – думают торговцы, все забрались на коня. А конь тогда встал и помчался через море.
Женщины-ракшаси проснулись – а торговцев нет, ни одного. Думают: сбежали! – все пустились в погоню, выбежали из усадьбы, глядь – пять сотен торговцев все на одном коне уезжают по морю! Женщины это увидели, обернулись демоницами-ракшаси ростом в один дзё: [3 м], стали прыгать на пять или шесть дзё:, кричать и вопить. Один из торговцев вспомнил, как прекрасна была его жена, не удержался и упал в море. И тут же ракшаси нырнули под воду, вытащили его и сожрали.
Конь прискакал к берегам Южной Индии, лёг, все торговцы спустились на землю. А потом конь исчез, будто растаял. Симхала думает: это всё лишь по милости Авалокитешвары! Зарыдал и поклонился, а потом все торговцы вернулись по домам. Но никому не рассказывали, что с ними случилось.
Через два года демоница, бывшая женой Симхалы, явилась туда, где он спал один. На вид – ещё краше прежнего. Подошла и говорит:
– Должно быть, связаны мы с тобой клятвой из прежних жизней, раз стали мужем и женой, я всецело полагалась на тебя. А ты меня бросил, сбежал – почему? В нашем краю живёт шайка демонов-якшей, они иногда приходят, ловят и пожирают людей. Потому мы и построили усадьбу с высокой крепкой оградой. Когда вы всей толпой вышли на берег, якши услышали ваши крики, разозлились и вышли посмотреть, кто шумит, а вы решили, будто это мы демоницы. Но это вовсе не так! С тех пор как ты уехал восвояси, я глубоко тосковала, горевала. А ты не скучал обо мне?
И плачет без конца. Кто не знал всего с самого начала, непременно бы ей поверил!
Но Симхала в великом гневе выхватил меч, хотел её зарубить – и она в досаде ушла из его дома. Пошла в царский дворец. Говорит царю: Симхала уже много лет мой муж. И вот, бросил меня, не живёт со мной. К кому же мне обратиться? О государь, рассуди по правде!
Она говорит, а люди во дворце все выглянули, смотрят – красавица несравненная! Не было таких, у кого при виде её не вспыхнула бы страсть.
Царь её слушает, а сам тайком поглядывает: воистину, красота несравненная! Если сравнить с любимой царской женой – та подобна глине, а эта драгоценной жемчужине. Никчёмный же дурак этот Симхала, раз не хочет с нею жить! – думает царь. Вызвал Симхалу, допросил, а тот отвечает:
– Это демоница, они убивают людей. Не надо было её вообще пускать во дворец. Скорее гоните её вон! – и ушёл.
Царь выслушал, но не поверил, страсть охватила его сердце до глубины, ночью он велел через заднюю дверь привести к нему в покои эту женщину. Приблизился, глядит – в самом деле, вблизи женщина ещё краше! Обнял её, а потом из-за любовной страсти забыл дела правления, три дня не выходил из своих покоев.
Тут Симхала пришёл опять во дворец и говорит:
– Случится худшая на свете беда! Это демоница в обличье человека. Надо скорее её изничтожить!
Но никто к его словам не прислушался. Так прошло три дня. И вот, утром женщина вышла из царских покоев, встала на крыльце. Люди смотрят – вид страшный: и взор не прежний, и губы в крови. Осмотрелась немного – и со стрехи дворца взлетела, будто птица, скрылась в облаках. Люди пришли к царю с докладами, а царя не слышно и не видно.
Тут люди удивились, устрашились, подходят ближе, глядь – за занавесом всё залито кровью, царя не видно. Заглянули за занавес – а там остались только волосы, красные от крови. Тут все во дворце всполошились, засуетились безмерно. Сановники и чиновники собрались, рыдают, сетуют – но ничего поделать не могут.
Тогда на престол взошёл наследник. Вызвал Симхалу, стал расспрашивать. Симхала отвечает:
– А ведь я говорил, что её надо поскорее уничтожить! Но я знаю, где страна этих ракшас. Дайте мне приказ, я туда отправлюсь и покараю их!
Царь отдал приказ:
– Немедленно отправляйся и покарай их! Даю тебе столько воинов, сколько скажешь.
– Мне нужно десять тысяч лучников и десять тысяч мечников, – говорит Симхала. – И сто быстроходных кораблей. Сядем на них и поплывём. Я поеду с ними.
– Да будет так!
И вскоре они пустились в путь. Симхала и с ним двадцать тысяч воинов подошли к острову ракшаси. И как раньше, он высадился на берег с десятком человек, будто бы с торговцами. Сели отдыхать. Опять вышли десять женщин, поют песню, подходят, заговорили с гостями. И как в прошлый раз, те пошли за женщинами. А по их следам двинулось двадцатитысячное войско.
Воины подошли, ворвались в усадьбу, стали по женщинам стрелять и рубить мечами. Поначалу те оставались в обличье красавиц, притворялись, будто обижены, но Симхала громко кричал, бегал среди воинов, и демоницы больше не смогли скрывать свой облик. В итоге предстали в телах ракшаси, разинули огромные рты – и тут воины одним срубили головы мечами, другим отрубили руки и ноги, третьим вспороли животы, ни одна демоница не уцелела. Если какая из них улетала, в неё стреляли из луков. Так ни одной не осталось в живых. А жилища их подожгли и спалили дотла. Страна их опустела, а потом царю обо всём доложили, и он эту страну отдал Симхале.
Тогда Симхала как царь повёл с собой двадцать тысяч воинов, они заселили ту страну. И зажили веселее, чем в прежних своих домах. Потомки Симхалы и ныне правят в той стране, а ракшаси исчезли навсегда. Вот почему ту страну называют страной Симхалы. Так передают этот рассказ.


Здесь приведено одно из объяснений названия страны, Симхалы, Шри Ланки, она же Львиная страна. Имя Симхала пишется 僧迦羅, Со:кара. В "Стародавних повестях", как и у Сюань-цзана, даётся и другое объяснение, почему страна называется Симхала, но та история совсем грустная: про то, как лев похитил царевну, у них родился сын, потом этот сын убил льва-отца и в награду получил не дедушкино царство, как надеялся, а отдалённый остров (потому что отцеубийство - великий грех).
Здесь моряки молятся Авалокитешваре (Каннон), обратившись лицами к югу, к счастливому острову Поталаке 補陀落, Фудараку, Чистой земле этого бодхисаттвы. А страну демонов-ракшас на японских географических картах рисовали ещё очень долго: видимо, считали, что это другой остров, населённый теми же существами. Вот тут мы пересказывали историю по то, как в страну ракшас занесло японского рыбака, а спасся он благодаря помощи Каннон.


Via

Snow

Вышел из печати сборник: Оказов И. (Гаспаров В.М.) Домыслы. Псевдоисторические рассказы. 1986–1992 годы. – М.: OOO «Буки Веди», 2021 г.– 448 стр. Его можно скачать в формате pdf или fb2, или читать на сайте Ильи Оказова.
Хостинг картинок yapx.ru
Кто предпочитает читать бумажную книгу - тем я с удовольствием ее подарю, сейчас или вместе со следующей книгой пьес (та сейчас в работе, мы надеемся выпустить ее в июне).
Многие рассказы из сборника тут уже были. А вот этого еще не было:

ВЕНЦЕНОСНЫЙ ЖЕНОНЕНАВИСТНИК

Его превосходительству,
Начальнику штаба союзных войск,
Г-ну герцогу Лауэнбургскому


Ваше превосходительство!
Вам пишет человек, которого Вы не помните, – свитский офицер, один из адьютантов покойного Густава-Адольфа Великого. Но не отбрасывайте это письмо, хотя я и знаю, как Вы, г-н начальник штаба, заняты теперь переговорами. Но я знаю и то, что Вы убили короля; знаю, что Вы гордитесь своим коварством, спасшим, по Вашему мнению, армию и королевство. И ещё кое-что я знаю, о чём хотел бы уведомить Ваше превосходительство: это связано с тем пажом короля, Лейбельфингом, тело которого нашли после Лютценской битвы и, обнаружив, что паж был девушкой, распустили грязные слухи о короле. Прочтите это письмо; я пишу только Вам, ибо, быть может, Вы и впрямь спасли отечество, предав государя и веру. Но я много лет был доверенным лицом покойного короля; можете расстрелять меня, но не позорьте память Густава-Адольфа сплетнями о его разврате, ибо король ненавидел женщин!
– Ах, друг мой, – не раз говаривал мне государь, – если бы ты знал, как мне надоели эти походы!
– Но, Ваше Величество, – отвечал я, – ведь всеми признано, что Вы – величайший из полководцев нашего времени; Вы создали для Швеции столь гибкую и непобедимую армию, Вы окружили шведскими землями всё Балтийское море, а теперь, когда Вы примирились с Московией, заручились поддержкой короля Людовика, разгромили австрийцев, все мы видим в Вас опору и защиту христианства; и я верю, государь, что увижу Ваше венчание императорской короной.
– Когда-то, Нильс, – сказал король, – эта корона заменила бы мне путеводную звезду. Но честолюбие ушло вместе с молодостью: я воюю и побеждаю уже только по привычке, и то не моей, а вашей. Я уже не мальчик, Нильс, я хотел бы отдохнуть.
– Ваше Величество, Вы в самом расцвете лет и сил; Вас равно боготворят солдаты, рыцари и дамы, а такое сочетание редкостно.
– Дамы! – покраснев, вскричал король Густав. – Дамы – это моё проклятие, проклятие всех мужчин; ты воюешь, чтобы удостоиться славы и внимания своей фрёкен Эльзы, а я – напротив, я бежал на войну, чтобы не видеть этих фрёкен, фрау, герцогинь и принцесс. Нильс, ты знаешь, как любил покойный государь мою мать; ты знаешь и то, какая чушь все эти слухи о том, что она опоила его отравою. Но, Нильс, она отравила ему тридцать лет жизни своим обожанием и ревностью. Все они считают, что оказывают нам благодеяние, приковывая к себе этими узами; так считает и королева Мария, от которой я бегаю по всей Балтике и Прибалтике. Но спорю, многим эти узы сладки; когда же они начинают тяготить, наши дорогие дамы готовят новые, награждая нас детьми. О, они хитры! Если считается вполне обычным, когда человек изменяет жене (по большинству – с другой или с другими женщинами, а иногда, как я, – с почтенной богиней Викторией, которая и вовсе не может вызвать нареканий, на горе королеве Марии), то быть равнодушным к собственным детям – это непростительно, чудовищно и так далее. Моя Кристина – умница-девчушка, но я видел её за всю жизнь в общей сложности три месяца; и с каждой новой встречей нахожу в ней всё больше материнского – женского. Поверь, я делаю всё, что могу, она образованна, как архиепископский бастард, и уверяет, что терпеть не может мальчишек, но я знаю, что это ненадолго. И вот я скитаюсь по чужим странам, большинство из которых мне ни к чему, избегаю празднеств, ночую в палатке, – но и в палатку мои новоявленные вассалы подсылают мне благороднейших девиц, дабы я, Густав Великий, осчастливил их… тьфу!
И в самом деле, Ваше Превосходительство, король всегда гнал этих настырных поклонниц, а иногда поручал их моему попечению; некоторые оставались довольны, а потом хвастали, что король удостоил их своей высочайшей милости.
Однажды при такой беседе присутствовал полковник граф фон Шёнинг – человек весёлый, образованный и широких взглядов, что и ценил в нём государь.
– Послушайте, Ваше Величество, – сказал он, – у каждого барона, как говорят в моих краях, своя фантазия: быть женоненавистником оригинально и не так уж предосудительно, по крайней мере в наше время. Но ведь нельзя жить одной войною, политикой и дружбой; я знаю нескольких офицеров, которые терпеть не могут женщин, но пользуются услугами своих миньонов, – как Александр, Цезарь и Генрих Валуа.
– Это грязно! – отрубил король.
– Это просто непривычно для шведов, – возразил Шёнинг. – Не обязательно же устраивать настоящий Содом; но любите кого-нибудь хоть платонически, и к Вам перестанут приставать титулованные сводники.
– Бросьте, полковник, – устало сказал государь. – Я не желаю разговаривать на эту тему. Если вы можете оградить меня от дам, не марая мою честь, я буду вам признателен; для любви же я слишком устал.
– Постараюсь удовлетворить Ваше желание, – сказал Шёнинг, – хотя это в высшей степени непросто.
И он отправился к Минне фон Рехтенбаум, прелестнейшей девице. А король продолжал воевать, побеждать, проклинать женщин и наживать врагов, к которым принадлежите и Вы, Ваше Превосходительство, – но всё так же устало. Однако Шёнинг не раз при встрече со мною обещал:
– Сделаю всё, что могу, капитан, чтобы помочь королю Густаву. Ведь он уморит себя, если не влюбится, не так ли?
И, вспоминая лицо короля, я невольно соглашался с ним.
Вскоре по протекции того же Шёнинга к королю был приставлен новый паж, Густ Лейбельфинг, прелестный стройный мальчик лет шестнадцати, белокурый и синеглазый, – впрочем, Вам ли его не помнить. Шёнинг поручился за него, и король радушно принял паренька. Все мы полюбили Густа, а государь вскоре стал почти что старшим другом ему – как был он почти что сверстным другом мне.
– Славный мальчишка, Нильс! – говаривал он мне, когда паж не мог его слышать. – Сорвиголова в бою и истый христианин на молитве, удалец, каких мало, а скромен, как девчонка… впрочем, у девчонок это напускное, а он даже стесняется купаться со всеми и краснеет от первого ругательства, что не мешает ему самому при офицерах честить солдат на все корки; и чем старательнее бранится, тем краснее становится.
– Это идёт ему, – улыбался полковник Шёнинг, если присутствовал при нашем разговоре. – Мальчик красив, как картинка… этакий Адонис в шведском мундире.
– Прежде всего важна красота души, – отвечал король задумчиво. – Бог смотрит только на неё. Фон Лауэнбург смазлив, как актёр, но развратен, как козёл (это слова государя), и при всём его уме я терпеть его не могу. К тому же он и воюет с отвращением – война за веру и отечество отнимает у него время, необходимое для амуров.
Вы, не сомневаюсь, помните, как Его Величество был возмущён Вашей связью с той славонкой (кажется, её звали Коринной); даже я не вполне понимал его пуризм (так выражался полковник Шёнинг) – на войну не возьмёшь жену, а убеждения государя в этой области Вы отнюдь не обязаны были разделять. Но Ваша супруга приходилась ему кузиной, и потому-то он так разгневался, когда славонка бросила ему в лицо:
– Любовь выше брака и чести! Что мне за дело до другой?
– Убирайся к отцу! – рявкнул король. – Чтоб ноги твоей в лагере не было!
– Отец всё равно убьёт меня, – пожала плечами девица. – Убей лучше ты, благородный рыцарь.
– В Швецию её! – крикнул государь. – В исправительный дом, пока не очистится от греха любодеяния!
– Ну, – возразила с усмешкой Ваша фаворитка, кивнув на Густа, – и ты, король, знаешь толк в этих делах. (Теперь эту фразу вспоминают все – увы!)
– Взять нахалку! – сказал государь брезгливо. – Что за грязь!
Я приблизился к ней, но она отскочила.
– Ну, король, и у тебя же не шведский снег в жилах! – повторила она, снова кивнув на пажа.
– Нет! – крикнул покрасневший Лейбельфинг совсем детским голосом. Та усмехнулась:
– Ладно, сестрица, помолись за мою душеньку! – и прежде, чем я схватил её, она перерезала себе горло. Паж вскрикнул и бросился в шатёр.
– Неужели и он считает, что смерть женщины печальнее смертей мужчин, которые он видит каждый день? – поднял брови государь. – Пусть эту падаль уберут, а ты, Нильс, успокой мальчика.
Я пошёл в шатёр; Густ, лёжа ничком на ковре, весь дрожал. Желая ободрить паренька, я положил руку ему на плечо, но он вырвался и, вскинув на меня испуганные, но сухие глаза, заявил:
– Оставьте меня, пожалуйста, капитан. Я сейчас.
И правда, скоро он как ни в чём не бывало гарцевал на коне, пока Его Величество имел с Вами беседу, которая, боюсь, приблизила его конец. Но тогда я ни в чём не заподозрил ни Вас, ни пажа.
– Ну как, – спросил меня однажды Шёнинг, – не правда ли, я доказал, что даже такой женоненавистник, как король Густав, способен влюбиться, и это пошло ему на пользу, не так ли?
– Полковник, – ответил я. – Нельзя не согласиться, что после появления пажа Его Величество стал бодрее, веселее и стряхнул часть своей усталости. И всё же я повторю то, что когда-то сказал он: миньоны и всё в этом роде – грязь и грех.
Шёнинг рассмеялся.
– Ах, капитан, я не думал, что вы так наивны! Конечно же, грязь и грех; но поверьте, я и не думал создавать королю подобную репутацию. Неужели вы не догадались, что Лейбельфинг – девушка? И девушка очаровательная, умная, смелая, – такой и должна быть любовница великого короля.
– Клянусь, что он этого не знает! – воскликнул я. – Он любит её, да, но его любовницей она не стала!
– Ещё станет, – снова улыбнулся Шёнинг. – Только, ради Бога, не раскрывайте ему до поры до времени этого маленького секрета, а то наш венценосный женоненавистник, желая быть последовательным, прогонит её, и обоим будет плохо. Пусть король привыкнет к пажу настолько, чтобы эта его привязанность осилила предубеждение, и всё получится само собою.
– Вы мудрец, полковник! – воскликнул я.
– Ну-ну, не стоит. Но эту историю я поручаю вашим заботам, капитан, – мне пора исчезнуть отсюда.
– Почему? – изумился я.
– Интриги! – пожал плечами граф. – Я не люблю неприятностей, а они близки. Берегите короля, друг мой, – зреет заговор.
– Какой? Почему вы скрывали это?!
– Пусть история идёт своим чередом, – отмахнулся Шёнинг, – я не желаю больше вмешиваться в её ход. Берегите короля, крепите его любовь и следите за генералами. А лучше всего, если Его Величество передаст командование другому, скажем, господину фон Лауэнбургу, и уедет с этой девушкой куда-нибудь отдохнуть, как уезжаю я.
– Вы покидаете нас в минуту опасности?
– Увы! Мне здесь наскучило. Быть может, друг мой, мы ещё встретимся: принцесса Кристина подаёт большие надежды, и я ещё навещу Стокгольм. Прощайте, капитан, и не трудитесь искать меня.
Граф пожал мне руку и удалился; на следующий день его уже не было в лагере – он исчез неизвестно куда.
Я подхожу к самой тяжёлой части этой истории, и мне легче оттого, что часть её Вам и без меня известна. После слов Шёнинга я удвоил бдительность, но совершенно неожиданно для меня удвоил её и король.
– Ко мне, – сказал он наутро, – приходил один человек. Его имя не имеет значения. (Слышавший это дежурный офицер распустил впоследствии слух, будто этот таинственный гость был сам Валленштейн, и выдумка пришлась всем по вкусу. Я же не сомневаюсь, что король имел в виду того же Шёнинга.) Я предупреждён о заговоре против меня и нимало не удивлён подобным предупреждением. Все устали, все хотят домой, и всем надоела война. Говорят, что среди ближайшего моего окружения находится убийца. Нет ли у тебя каких-либо подозрений, Нильс?
Я развёл руками. Вас, Ваше Превосходительство, я не решился заподозрить, хотя и помнил как Ваше стремление на родину, так и гибель Вашей любовницы, но это, казалось мне, недостаточное основание для обвинений.
– Говорят, – продолжал Густав-Адольф, – что этот человек пользуется моим доверием. Но все, кому я доверяю, искренни со мною, и в этой их искренности я не могу сомневаться. Ты знаешь, что нет для меня ничего дороже честности. Только один из моих… друзей скрывает что-то от меня – я вижу это и давно жду ответа, но он молчит. Если этот человек (и он пристально поглядел на пажа, проверявшего его кольчугу) признается мне, я прощу его – пусть уезжает прочь. Если же он будет хитрить и дальше, то пускай пеняет на себя – я буду считать его не просто предателем, а трусливой и подлой бабой!
Всё это время я следил за Лейбельфингом. В какой-то момент он уже открыл рот, но после заключительных слов короля бледность его сменилась вспыхнувшим румянцем, и он опрометью выбежал из шатра, вскочил на коня и умчался прочь. Движением руки король остановил дежурного офицера, готового пуститься в погоню.
– Он не стоит того, – процедил государь. И вдруг, повернувшись ко мне, крикнул: – Нильс! Неужели все, кроме тебя, меня ненавидят?!
Я не считал, что паж замешан в заговоре, но (думал я) кто может понять женскую душу? Быть может, она была не только орудием Шёнинга, эта особа, но и орудием заговорщиков, и скрывала свои замыслы столь же искусно, сколь и свой пол? Только так я мог объяснить себе её бегство.
Вам лучше знать, как смогли Вы опутать короля своим коварством; Вы сами помните, как каялись ему накануне Лютценской битвы в своём кощунстве, разврате и «сомнениях». Король поверил Вам, сказав: «За честность и искренность я прощаю вас, герцог, раскаянье смывает грехи, а правда всегда лучше лжи». Когда он говорил это, я неожиданно увидел в толпе офицеров лицо бежавшего пажа, и этого лица мне не забыть.
Ночь перед битвою король не спал; сидя в своём шатре, он беседовал со мною:
– Даже подлец Лауэнбург признался мне в своих гнусностях, – задумчиво произнёс государь. – Как мы ошибаемся в людях! Этот развратник и трус (я передаю слова Густава-Адольфа) нашёл в себе смелость открыть мне свою грязную душу, хотя я-то презирал его всю жизнь и лишил той девицы. А юноша, которому я доверял, намеревался убить меня, а когда понял, что я догадываюсь об этом, – бежал. А ведь я так любил этого мальчика за смелость!.. и не только за смелость.
В эту минуту полог шатра распахнулся, и герой нашей беседы, вбежав, упал в ноги Его Величеству. Лицо короля просветлело, но он не успел произнести ни слова – Лейбельфинг воскликнул:
– Государь! Вы говорили, что я скрываю от Вас тайну, – я открою и её, и другую. Да, я не Густ Лейбельфинг, Ваш паж, – я девушка, двоюродная сестра носящего это имя, я бежала в его платье на войну с помощью господина Шёнинга из любви к Вам! Но я знаю того, кто хочет убить Вас завтра, во время сражения, – это герцог Лауэн…
Но король уже вскочил; он почернел – в таком гневе я видел его лишь раз, в таком, осмелюсь сказать, состоянии никогда.
– И здесь они! – крикнул он срывающимся голосом. – Эти бабы обложили меня, как волка, и едва не поймали!
– Ваше Величество, – воскликнул я, – кем бы ни была эта девушка, прислушайтесь к ее словам – она знает убийцу!
– Да пропади вы все пропадом! – выкрикнул король. Это были последние слова, которые я слышал из его уст. Он выскочил из шатра, как раненый зверь, взвился на коня и умчался, чтобы вновь появиться лишь в утро битвы – своей последней битвы.
Я не видел, как Вы направили в гуще схватки пистолет в спину Густава-Адольфа Великого, но я знаю, чья пуля свалила его, знаю и то, чья сабля прикончила Густль Лейбельфинг. Вы добились перемирия, Ваше Превосходительство, быть может (я не знаю) Вы и впрямь окончите эту войну, договоритесь и с королевой, и с проклятыми папистами, но не гордитесь своей хитростью – король знал, что будет убит при Лютцене и знал, кем он будет убит. Я не сужу Вас – я, обречённый на расстрел простой капитан, Вас, начальника штаба; я только говорю: не гордитесь, ибо он знал!

Бывший адъютант
покойного Густава-Адольфа,
Короля Швеции и надежды
протестантов всей Европы,
капитан
Нильс Ларсен


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Бодхисаттву Фугэна (普賢, он же Всеобъемлющая Мудрость, Самантабхадра) почитают в Японии как защитника всех, кто читает, переписывает и хранит «Лотосовую сутру», старается жить, следуя её учению. Сутра эта в Японии ещё в древности стала одной из самых известных и всюду чтимых; разных изображений, связанных с нею, существует великое множество. Когда-то (ровно девять лет назад!) мы уже рассказывали о них (тут и тут), в том числе и о картинах с бодхисаттвой Фугэном и его спутниками. Сегодня покажем покрупнее одно из таких изображений.

Хостинг картинок yapx.ru
Свиток XIII века, хранится в Национальном музее города Нара. На сайте музея его можно рассмотреть подробно: https://www.narahaku.go.jp/english/collection/824-0.html

Фугэн, как ему положено, едет верхом на белом слоне. Его изображение соответствует 28-й главе «Лотосовой сутры» и «Сутре о Всеобъемлющей Мудрости», которая служит послесловием к «Лотосовой».

Хостинг картинок yapx.ru
Бодхисаттва Фугэн. Казалось бы, отрешённое спокойное лицо - но взгляд виден, и это острый взгляд!

Окружают бодхисаттву персонажи из другой главы, 26-й, она называется «Дхарани».
Вверху двое богов в облике грозных воевод. Это Бисямон-тэн (昆沙門天, Вайшравана), хранитель Севера, и Дзикокутэн (持国天, Дхритараштра), хранитель Востока. Под ними – двое бодхисаттв: Якуо: (薬王, Царь Врачевания, Бхайшаджьяраджа) и Ю:сэ (勇施, Мужественный Дарующий, Прадханашура); оба они знамениты тем, что не щадили своей жизни ради Закона Будды, являя тем самым высшую щедрость.

Хостинг картинок yapx.ru
Дзикокутэн и Ю:сэ.

Хостинг картинок yapx.ru
Бисямонтэн и Якуо:.
Эти четверо – два бога и два бодхисаттвы – появляются в 26-й главе сутры и произносят четыре заклятия-дхарани, чтобы оградить почитателей этой книги от людской вражды и хулы, от злых демонов и от всяческих бед.

Хостинг картинок yapx.ru
Слон крупным планом. Здесь он грозный; как и положено слону Фугэна, имеет шесть бивней. Хоботом держит нераскрывшийся цветок лотоса, а на голове украшение в виде «тройного образа»: Будды с двумя бодхисаттвами.
Слева и справа от слона – десять дев-ракшаси 十羅刹女, дзю: расэцунё. Здесь они в японских придворных платьях и с распущенными волосами; на других похожих свитках девы могут быть одеты и причёсаны в китайском стиле эпохи Тан.

Хостинг картинок yapx.ru
Например, вот так (этот свиток мы, авось, покажем в следующий раз).

На грозных демониц девы совсем не похожи, хотя, когда ракшаси подступаются к людям, чтобы испытать их или сбить с пути, они как раз и принимают обличье прекрасных женщин (об этом была история в «Собрании стародавних повестей», её мы, авось, ещё покажем). Но в сутре ракшаси, а вместе с ними «мать демонов» и её дети, обещают оберегать тех, кто хранит сутру, и мешать тем, кто пытается помешать им. «Пусть лучше беды падут на наши головы, чем что-то будет мучить Учителей Дхармы! Им не принесут вреда ни якши, ни ракшасы, ни голодные духи, <ни другие зловредные существа>, ни лихорадка, длящаяся один день, два дня, три дня, четыре дня и до семи дней, ни постоянная лихорадка. Пусть ничто злое, какой бы облик оно ни принимало – мужчины или женщины, мальчика или девочки, — не явится к ним даже во сне» (перевод А.Н. Игнатовича). Демоницы клянутся, что у обидчика «голова разделится на семь частей», и наказание он получит такое же суровое, как Девадатта, внесший раздор в общину, или как убийца собственных родителей. Будда в ответ обещает девам, матери демонов и её детям безмерное счастье.
На свитке из храма Тё:дзэндзи Матери демонов нет, здесь Фугэна сопровождают только десять дев. Вот их имена; у каждой демоницы есть «исконная основа», хондзи, а именно, кто-то из бодхисаттв или будд, чьим воплощением её считают (в этом демоницы похожи на японских богов и богинь).

1) Рамба (藍婆, Ламба) – бодхисаттва Дзё:гё: (上行, Высшие Деяния, Вишишта-чаритра, один из тех древних бодхисаттв, которые в 15-й главе сутры появляются из-под земли и подтверждают, что Шакьямуни был Буддой всегда);
2) Бирамба (毘藍婆, Виламба) – бодхисаттва Мухэнгё: (無辺行, Безграничные Деяния, Ананта-чаритра, ещё один явившийся из-под земли);
3) Кё:си (曲齒, Кривые Зубы, Кутаданти) – бодхисаттва Дзё:гё: (浄行, Чистые Деяния, Вишуддха-чаритра, третий явившийся из-под земли);
4) Кэси (華齒, Цветочные Зубы, Пушпаданти) – бодхисаттва Анрю:гё: (, Деяния, Устанавливающие Покой, Супратиштхита-чаритра, четвёртый явившийся из-под земли);
5) Кокуси (黑齒, Чёрные зубы, Макутаданти) – сам Будда Сяка (釈迦, Шакьямуни);
6) Тахоцу (多髮, Многоволосая, Кешини) – бодхисаттва Фугэн;
7) Муэнсоку (無厭足, Ненасытная, Ачала) – бодхисаттва Мондзю (文殊, Манджушри);
8) Дзиё:раку (持瓔珞, Носящая ожерелье, Маладхари – бодхисаттва Кандзэон, или Каннон (観世音, Авалокитешвара);
9) Ко:тай (皐帝, Кунти) – бодхисаттва Мироку, будущий будда (弥勒, Майтрейя);
10) Дацу-иссай-сюдзё:-сё:ки (奪一切衆生精氣, Похищающая Жизненный Дух У Всех Живых Существ, Сарвасаттводжахари) – древний будда Тахо: (多宝, Многочисленные Сокровища, Прабхутаратна, является в 11-й главе сутры и тоже подтверждает, что Шакьямуни был Буддой всегда).

Хостинг картинок yapx.ru
На этом свитке девы, насколько мы поняли, изображены немного не так, как указано в иконографических руководствах. Поэтому кто из них кто, мы расписать не беремся.

Хостинг картинок yapx.ru
Девы держат в руках жезлы-ваджры, курильницы, чаши с цветами и прочие предметы обрядовой утвари.

Хостинг картинок yapx.ru
А у одной из дев на руках ребеночек. И все вместе они похожи на свиту японской знатной особы, например, государя-монаха.
В следующий раз попробуем разобрать другой свиток, где десять ракшаси представлены с их более традиционными атрибутами.

Via

Snow
Камо-но Тё:мэй (1155–1216) знаменит прежде всего «Записками из кельи» («Хо:дзё:ки»), небольшой книгой о страшных годах междоусобной войны и о радостях отшельничества. Есть у него и другое, более длинное сочинение, «Записки без названия» («Мумё:сё:») – о стихах и стихотворцах, поэтических состязаниях, о том, как научиться понимать и самому сочинять «японские песни» вака. Обе книги есть в замечательных русских переводах: первая – Н.И. Конрада, вторая – М.В. Торопыгиной. А ещё Тё:мэй составил сборник поучительных рассказов под заглавием «Пробуждение сердца» («Хоссинсю:», 1214–1215 гг.). По меркам таких собраний книжка невелика, всего 102 истории – зато с предисловием, заключением и с авторскими пояснениями почти к каждому рассказу. Я сейчас пробую их переводить.

Хостинг картинок yapx.ru
Камо-но Тё:мэй на гравюре Кикути Ё:сая.

Если сравнивать со «Стародавними повестями», пишет Тё:мэй заметно сложнее, иногда – почти как дзэнский наставник До:гэн, задействует все, какие есть, средства японской грамматики для передачи буддийских парадоксов. И – спасибо ему! – много объясняет, даёт определения некоторым понятиям, которые у других авторов проскальзывают как общеизвестные (точно так же в книге о стихах Тё:мэй разбирает понятия поэтической теории).

Хостинг картинок yapx.ru
Разворот печатного издания «Хоссинсю:» 1670 г.

Герои «Пробуждения сердца» – люди трёх разных эпох: хэйанской славной старины, недавнего мятежного века и «наших дней», снова мирных. Среди них и служилые монахи из больших храмов, и отшельники, и миряне, и мужчины, и женщины, и знатные, и простолюдины. И конечно, «ценители прекрасного» – сукимоно, не знаю, как лучше их назвать по-русски: «эстеты», люди, ценящие вкус жизни, уж какой бы она ни была многообразной или скудной, благостной или ужасной. И не важно, чему посвящено время всех этих людей – державной службе, обрядам, молитвам, домашним хлопотам, изучению книг, сочинению стихов, – всё равно их дни и годы проходят словно бы в полусне. Самое, пожалуй, для меня интересное тут в том, что не только грехи, не только обычная житейская суета, но и праведные дела легко превращаются в рутину, а значит, убаюкивают. Выходов из этого состояния два: или уж в настоящие, вещие сны, или к пробуждению. Проснуться можно случайно или собственным усилием, иногда человеку могут помочь будды или другие люди; рассказы Тё:мэя – и о том, каким бывает пробуждение, и о том, как эту ясность ума-сердца потом удержать.


О старике по прозвищу Гораздо из края Ооми
В недавнюю пору в краю Ооми жил старый нищий. Вставал он или садился, видел что-то или слышал – обо всём он говорил только: «Гораздо!» Жители того края прозвали его: старик Гораздо. Особых заслуг он не имел, но много лет странствовал по округе, все его знали, и где он ни появлялся, люди жалели его.
Однажды некий странник из края Ямато увидел во сне, что этот старик непременно возродится в Чистой земле. Он отправился на поиски, чтобы завязать связь со старцем, нашёл его и на время поселился у него в хижине. И каждую ночь прислушивался: не творит ли старец какого-то обряда? А тот вроде бы ничего не делал.
Странник спрашивал: какому обряду ты следуешь? Старик отвечал, что никакому. Странник снова спросил:
– Я видел во сне, что ты воистину возродишься в раю, нарочно затем и пошёл искать тебя, так что не таись от меня!
Тогда старик ответил:
– На самом деле у меня есть один обряд. Это когда я приговариваю: «Гораздо!». Когда голоден, я думаю о мучениях голодных духов и говорю: им-то гораздо хуже! В мороз и в жару думаю о холодных и горячих адских темницах – и то же самое. Каждый раз, как встречаюсь с каким-то страданием, всё больше страшусь, как бы не сойти на дурные пути. А когда перепадает что-то вкусное, воображаю себе небесную сладкую росу – и не задерживаюсь на том. Если вижу чудные краски, слышу превосходные голоса, ощущаю приятные запахи, говорю себе: ну, и много ли их тут? А там, в Чистой земле Высшей Радости, какую вещь ни возьми – всё гораздо лучше! И не привязываюсь к радостям здешнего мира.
Странник это выслушал, залился слезами, поклонился, соединив ладони, и ушёл.
Пусть даже старик и не созерцал величия Чистой земли, он размышлял об основе каждой вещи, это и было его подвижничеством ради возрождения.


«Гораздо», здесь – маситэ («намного», «тем более» и т.д.). «Завязать связь», кэтиэн, – приобщиться к заслугам святого человека (или будды, божества и т.д.) и тем самым улучшить собственную участь. «Созерцать величие Чистой земли» подвижник мог бы, следуя её описаниям из сутр о Чистой земле, китайских толкований к ним или японского «Собрания сведений о возрождении» («О:дзё:ё:сю:», 985 г.) – трактата, который Тё:мэй не раз цитирует в других рассказах. В этом же трактате дано подробное описание дурных путей перерождения, в том числе «подземных темниц» – адов, где царит или страшный жар, или такой же страшный холод.


Via

Snow
БОГАТЫЙ ГОСТЬ

БУСЛАЕВ:
Садко, здорово!
САДКО:
Ты, Василий? Здравствуй!
БУСЛАЕВ:
Ты жив и цел? Поди же, старый чёрт!
А мне наврали, будто выпал жребий
Тебе во время бури принимать
Грехи чужие и бросаться в море…
Так ты, выходит, вовсе не на дне?
САДКО:
Я был там. Я позавчера вернулся.
БУСЛАЕВ:
Как был? Где был? На море иль на дне?
САДКО:
На дне, у самого царя морского.
Когда мне выпал несчастливый жребий,
Я думал, будто спутники мои
Из зависти подделали удачу –
Ведь знаешь ты, лишь я разбогател,
Всех переспорив с золотою рыбкой,
Те стали зубы на меня точить.
Когда же я их переторговал,
Они и пуще разозлились; всё же,
Когда я переторговал Владимир,
Гордиться мною стали новгородцы:
Один, мол, наш богаче всех чужих!
И сам посадник в гости проходил,
И князь дивился на мои палаты,
Украшенные месяцем и солнцем.
Но стоило Москве меня осилить –
Все снова отвернулись от меня.
БУСЛАЕВ:
Такой у нас народ! Сперва гордятся:
Мол, наш Буслаев – первый богатырь,
А после рады и из дома выжить…
САДКО:
Я жребия на корабле послушал
И прыгнул в море. Думал, захлебнусь –
Ан нет, дышу в воде не хуже рыбы,
И всё своих товарищей ругаю,
Хотя ругаться рыбы не умеют.
БУСЛАЕВ:
Ты расскажи, брат, а потом поспорим –
Бранишься ты похлеще или я!
САДКО:
Без спора уступаю. Я тону
И вижу вдруг хрустальные палаты –
Куда до них моим или княжим!
Всё золото, да серебро, да жемчуг,
Да всякие морские водяные.
Две рыбины меня под локти взяли
И повели к царю. Я упирался,
Но где мне было нечисть одолеть!
БУСЛАЕВ:
Эх, не было меня с тобой тогда!
САДКО:
И ты б не справился.
БУСЛАЕВ:
Бьюсь об заклад!
САДКО:
Не стоит. Привели меня к царю –
Страшон, дремуч и в золотом венце,
Покрыт весь золотою чешуёю.
Увидел гусли у меня в руках,
Велел: «Играй!» Ну я и заиграл.
БУСЛАЕВ:
И правильно! Чего тебе ломаться,
Когда играешь лучше всех, Садко?
САДКО:
И заиграл… Вокруг роятся рыбы
И водяные в шапках из бобра,
И спруты шевелят осьмью ногами –
А я играю… Море взволновалось,
Весь водяной народ ползёт послушать,
Дворяне наседают на бояр,
Купцы теснят дворян, а сзади давит
Простой народ в сто тысяч плавников –
А я играю… Царь морской на хвост
Вскочил и заплясал, как вихорь яркий:
То вьётся, то нырнёт вниз головой,
Бьёт плавниками, из толпы хватает
Подводных девок в мокрых сарафанах,
То кружится с одною, то с другой –
А я играю…
БУСЛАЕВ:
Ах же ты, собака!
Так вот с чего на море началась
Такая буря!
САДКО:
Наверху – не буря,
А там, где я стоял, – кромешный ад!
Вовсю гуляют пёстрые хвосты,
Вовсю шуршат чешуи о чешуи –
Вода вскипела! Я же не могу
Остановиться: вижу, никогда
Так на земле не смог бы я сыграть!
Не я играл – как будто вся земля
Во мне играла назло водяным!
Уже достигла буря верхних волн,
И корабли захлёстывают гребни,
Ломают лодки, пробивают днища,
Идут ко дну товары, доски, люди,
А их швыряет снова вверх вода –
Так крутится поток! А я играю,
Я знаю: лучше всех тогда играл я!..
БУСЛАЕВ:
Да, верю, брат Садко! Эх, жаль меня
Там не было – сплясал бы я с русалкой!
САДКО:
Ты погоди, дойдет и до русалок…
БУСЛАЕВ:
Ого! Давай рассказывай, шишига!
САДКО:
И вдруг я вижу: за моим плечом
Стоит седой старик в крестчатых ризах,
С коротенькою серою бородкой,
И, главное, глаза-то у него,
Как здесь, на суше! Там, на дне морском,
Глаза у всех, как бусы: не мигают
И круглые, как рубленная гривна.
Он говорит: «Я Миколай Угодник.
Кончай, Садко, всю эту свистопляску –
Вон сколько кораблей вы потопили!»
А я в ответ: «И рад бы, да невмочь!
Когда ещё сыграю так, помилуй!»
«Кончай!» – сказал старик, нахмуря брови,
А у него от пляски водяных
Ни складочки на ризах не помялось;
И понял я: и впрямь пора кончать.
Рванул я струны, выломал колки –
И горло перервать, наверно, легче
Себе! Повисли золотые струны,
И сразу всё вокруг угомонилось,
И старика тотчас же след простыл.
БУСЛАЕВ:
А он, поди, и вправду был святой!
САДКО:
Да… Миколай Угодник. Царь морской
Хохочет, дочерей ко мне ведёт:
«Бери любую! – говорит, – потешил
Ты старика! Будь зятем мне, Садко».
БУСЛАЕВ:
И что же ты? Скорей давай о девках!
САДКО:
У них не ноги – склизкие хвосты,
Глаза навыкате всегда раскрыты,
А вместо рук – чёрт знает что. И тут…
И тут я, Вася, вспомнил про жену,
Про всех оставленных здесь мною женщин,
Про Новгород, про родину… про землю,
Где можно так устойчиво стоять,
А не качаться вроде снулой рыбы.
Я бросился царю морскому в ноги…
БУСЛАЕВ:
Так ты же говорил, что он без ног!
САДКО:
Ну в хвост, неважно. «Батюшка ты царь! –
Кричу ему, – пусти меня обратно!
Хочу на землю, в Новгород хочу!»
БУСЛАЕВ:
Чего ты тут не видел? Тут меня
Всем Новгородом попытались бить –
Нечестно! Ну да я им показал!
И даже старец Троицкий не смог
Меня колоколами задавить –
Пришлось ему обратно воротиться…
Нет, Новгород мне больше не по нраву.
Ну ладно, дальше, дальше говори!
САДКО:
Царь глянул на меня безвеким глазом
И усмехнулся: «Что ж, богатый гость!
Ступай обратно! За игру спасибо».
И тут же подняла меня волна
И понесла на Ладогу и Волхов –
И в Новгороде на берег швырнула.
Я встал, услышал колокольный звон,
Угоднику Миколе помолился,
Пошел к жене…
БУСЛАЕВ:
К жене? Ну, дальше ясно!
САДКО:
Она, пока я веселил царя,
В ладье пошла искать меня по морю –
И утонула от моей же бури…
БУСЛАЕВ:
Ах, чёрт его дери! Вот не везёт!
САДКО:
Я огляделся – да зачем же я
Сюда хотел? И небо не синее,
Чем море, и леса не зеленей
Подводных трав, и даже солнце – то же!
А воздух? Как он скучен, этот воздух,
В сравнении с водой! А мой чертог,
Украшенный луной, зарей и солнцем,
Ничто перед палатами царя!
БУСЛАЕВ:
Завистлив ты, купецкая душа!
САДКО:
Я не о том. Я ждал совсем другого,
Я там совсем другое представлял,
Когда во мне играла вся земля;
А здесь – не то… Но это полбеды.
Я снова натянул тугие струны,
На новые колки их намотал
И стал играть – как скверно! Ты послушай!

Играет.

БУСЛАЕВ:
По-моему, так очень хорошо!
САДКО:
Не то, брат. Никогда мне не сыграть,
Как там играл! Теперь мне всё постыло –
Я не могу подводный вспомнить лад!
Хоть в омут головой – опять на дно…
БУСЛАЕВ:
Послушай, брат Садко, ты чушь городишь.
Да, Новгород, конечно, не таков,
Как о себе трубит во все концы,
Но не на нём же свет сошелся клином?
Мне тоже здесь постыло, словно в клетке,
Но широка земля – давай поедем
По свету! Двадцать восемь удальцов
Я подобрал, и сам двадцать девятый,
Тридцатым будешь ты! Пойдём на запад,
До английских земель и до варяжских,
До римских, греческих и иудейских,
Дойдем до самого Ерусалима…
Неужто в белом свете не найдется
Местечка лучше, чем на дне морском?
САДКО:
Не знаю, Вася.
БУСЛАЕВ:
Ещё как найдется!
А там мы сможем удаль показать –
Здесь нам не развернуться, да и жалко
Крушить свой город; сокрушим Царьград!
Татар, литвинов, немцев, басурман!
А ты играть нам будешь.
САДКО:
Разве это
Игра, Василий?
БУСЛАЕВ:
Нам сойдет, Садко,
Мы не цари морские. Что же, едем?
САДКО:
Ну хорошо. Я лишь оставлю денег
На церковь для Угодника Миколы,
И пусть её поставят, знаешь где?
БУСЛАЕВ:
Где?
САДКО:
Над могилою моей жены,
Которая меня искала в море.
Потом пойдём. Ладью я сам куплю.
А если вдруг она на море станет,
То значит, снова просит царь морской
Меня к себе. И вы тогда не спорьте.
БУСЛАЕВ:
Эх, суеверный ты! А я не верю
Ни в сон, ни в чох, ни в вороновый грай.
Да ладно уж! Возьму тебя за гусли.
Пойду распоряжусь.

Уходит. Садко пробует струны.

САДКО:
Не то! Не то!!

Via

Snow
В прошлый раз, говоря об иллюстрациях Мацубары Наоко к «Стародавним повестям», мы упоминали рассказ о монахе и таинственной даме. Покажем его сегодня, перевод Марии Коляды.

Хостинг картинок yapx.ru
Государь Уда и монах Канрэн за шашками

Рассказ о том, как игрок в го Канрэн оценил игру женщины
В стародавние времена, в правление шестидесятого государя Энги [он же Дайго, правил в 897–930 гг.], два монаха, Госэй и Канрэн, были искусными игроками в облавные шашки го. Канрэн был не лишен изящества, он стал монахом при дворе государя-монаха Уды [отца Дайго], да и во дворец [государя Дайго] его тоже часто вызывали, и он развлекал государя игрою в го. Государь тоже играл весьма искусно, но Канрэн давал ему фору в два камня.
Обычно государь делал ставкой в их игре золотое изголовье, и вот когда он проиграл, Канрэн, забрав изголовье, удалился из дворца, а государь с помощью молодых горячего нрава придворных отобрал изголовье, и так раз за разом: когда монах уходил с изголовьем, те молодцы отбирали его и возвращали государю.
Однажды государь в очередной раз проиграл, и Канрэн удалился с этим изголовьем, и как и прежде его догнала толпа молодых придворных, а когда они попытались отобрать изголовье, Канрэн, вынув его из-за пазухи, выбросил в колодец Кисаки-мати, и придворные ушли ни с чем. Канрэн, приплясывая, покинул дворец.
После этого спустили в колодец человека и тот вытащил изголовье, глядь – а оно из дерева, покрытого тонким слоем золота. Стало понятно, что настоящее изголовье монах унес с собой, когда удалился из дворца. Притворившись, будто при нем настоящее, это поддельное он и выкинул. А что до настоящего, Канрэн его разбил и построил храм, который называется Мироку-дзи к востоку от храма Ниннадзи. Государь посмеялся: каков обман!
Канрэн продолжал как обычно посещать государя, и вот однажды, когда он возвращался из дворца, направляясь в Нинна-дзи от Первой линии, и проезжал Ниси-но оомия, опрятная девочка-служанка отозвала в сторону служку Канрэна. Канрэну стало любопытно, о чем это они говорят, он оглянулся, а служка догнал его возок и сказал:
– Эта девочка просила вас остановиться тут неподалеку и посетить одно место, ей велели передать, что кое-то хочет с вами поговорить.
Хотя Канрэну и показалось странным – кто бы это мог быть? – он распорядился, чтобы возок следовал за девочкой. На пересечении улиц Цутимикадо и Саэ-но оодзи обнаружился дом за кипарисовой оградой с воротами без крыши.
– Сюда, – сказала девочка, и Канрэн вылез из возка и вошел.
Он увидел крытый дранкой дом с плоской крышей и навесом-хиробисаси над верандой, а перед домом в саду – оградку из бамбука и хвороста, надлежащим образом посаженные растения, насыпанный песок. Это было маленькое и бедное, и все же изысканное жилище. Канрэн поднялся на веранду и увидел, что там висят белые бамбуковые шторки, как в Иё. Эти осенние шторки были опущены поверх летних полотняных.
У шторок стояла отполированная до блеска доска для го. На ней – превосходно выполненные чаши для камней. Рядом лежала круглая циновка. Канрэн оставался поодаль, и тогда прекрасный и нежный женский голос молвил из-за шторки:
– Пожалуйста, подойдите ближе.
Он приблизился к доске для го. Девица же сказала:
– Слышала я, что ныне никто в мире не играет в го так, как вы. И мне хотелось непременно увидеть своими глазами, насколько замечательно вы играете. Раньше мой отец решил, что я могла бы немного играть в го, и предложил мне заняться этим, учил меня, но после его смерти мне не случалось играть, и когда я случайно узнала, что вы проезжаете мимо, то позволила себе дерзость [пригласить вас сюда].
Канрэн сказал с улыбкой:
– Как интересно! И насколько же вы хороши в игре? Сколько камней форы я вам должен дать?
И он подошел к доске. Из-за шторки на веранду проникал аромат благовоний. А дамы подглядывали из-за шторки.
Канрэн тем временем взял одну из чаш с камнями для го, а вторую передал было за шторку, но дама промолвила:
– Пожалуйста, оставьте обе там.
И добавила:
– Иначе мне будет стыдно играть.
Занятно сказано! – подумал Канрэн, поставил обе чаши для камней перед собою и решил послушать, что еще скажет женщина, снял крышку с чаши, погремел камнями. Канрэн был утонченным и чутким человеком, потому и государь Уда одарил его расположением, и, должно быть, он находил происходящее странным и интересным.
Из прорези в полотняной шторке показалась прекрасной работы указка из оструганного белого дерева, высунулась сяку на два, и указала на метку на доске в девять очков:
– Пожалуйста, поставьте мой камень сначала сюда. Хотя я и должна бы попросить о форе, мы еще не знаем силы друг друга, и я не знаю, сколько камней форы попросить. Позвольте мне это выяснить, в этот раз сделав первый ход. Потом же я повинуюсь вам и, если рассудите, поставлю десять или двадцать камней.
Канрэн положил камень на метку в девять очков. Потом сыграл свой ход. Когда была очередь женщины ходить, Канрэн ставил камни, следуя за указкой, и так все его камни оказались «убиты». А «живыми» оставалось лишь несколько камней, и в конце концов, хоть и было сделано не так уж много ходов, все они оказались в окружении вражеских, и не было никакой возможности сопротивляться.
Тут Канрэн подумал: чудеса! Она, должно быть, совсем не человек, она демон или будда. Из всех, с кем я встречался, разве есть сейчас хоть один человек, который мог бы так играть? Хоть и можно сказать, что я исключительно искусен, но тут все камни потерял «убитыми»!
Так думал Канрэн в испуге и смешал камни на доске.
Пока он пребывал в задумчивости, женщина спросила чуть насмешливо:
– Ещё раз?
А Канрэн подумал: с такой, как она, лучше не разговаривать, ‒ и сбежал без оглядки, даже не обувшись в сандалии, сел в возок, уехал прочь и вернулся в Ниннадзи. Когда он посещал государя, то рассказал ему: то-то и то-то со мной приключилось. Государь тоже засомневался: кто бы это мог быть? И на следующий день послал туда человека разузнать, а в том доме не было никого. Только одна едва живая старая монахиня присматривала за домом.
– Где госпожа, что была здесь вчера? – спросил посланец, а монахиня говорит:
– Та госпожа прибыла сюда пять-шесть дней назад с востока столицы, чтобы провести дни удаления от скверны, а прошлой ночью уехала назад.
– И эта ваша гостья – кто такая? Где она живет? – спросил посланец государя.
– Откуда же мне знать? – отвечала монахиня. – Хозяин дома отбыл на Цукуси [на острове Кюсю]. Может, она его знакомая, не знаю.
Государев посланец расспросы прекратил. Когда об этом услышали во дворце [государя Дайго], тоже весьма удивились.
Люди в то время говорили: как мог бы человек, сойдясь с Канрэном, сыграть так, чтобы «убить» все его камни? Наверняка это приходило какое-то иное существо, будда или демон. Вот что подозревали. В свете передавали слухи об этом, – так передают этот рассказ.

Via

Snow
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ПРОРОКИ

Действующие лица:
САРПЕДОН, царь Ликийский
ПОЛИИД, его спутник, врач
КАССАНДРА, троянская царевна, пророчица
ЭНЕЙ, троянский офицер

Действие происходит в Трое, в царском дворце, на десятый год войны

(КАССАНДРА, малозаметная, сидит в тёмном углу. Входят САРПЕДОН и ПОЛИИД)

САРПЕДОН. Ну вот, Полиид, мы и добрались до Трои, и даже вошли в неё. Осталось совсем немного.
ПОЛИИД. Это тебе немного, а мне ещё обратно идти. И за то спасибо богам, что нас не схватили греческие часовые, пока мы шли мимо шатров союзников.
САРПЕДОН. Не им с нами справиться. Жаль только, что я не видел Ахилла. Агамемнона и этого, с Итаки, видел, а Ахилла – нет.
ПОЛИИД. Может быть, оно и к лучшему.
САРПЕДОН. Пожалуй. Мне всё-таки нужно побывать и в трое. Посмотреть на неё.
ПОЛИИД. Ну, посмотреть можно было и издалека.
САРПЕДОН. Не на Трою. На Елену.
ПОЛИИД. Сарпедон, я думаю, что этого не нужно. Что нам до Елены? Ты пришёл сюда ради Ахилла, и этого вполне достаточно.
САРПЕДОН. Она – моя сестра. Больше в мире не осталось детей Зевса.
КАССАНДРА (из угла). Ты не увидишь её, Сарпедон. И это – счастье твоё, потому что Елена – страшнее Ахилла. Страшнее всего, даже этой войны.
САРПЕДОН. Вам – конечно, вы – люди.
КАССАНДРА. А ты – не человек?
САРПЕДОН. Я – её брат, сын Зевса.
КАССАНДРА. И не человек? Мало ли кто чей сын, важно, кто ты сам.
ПОЛИИД. Это ваш новый союзник, троянка, Сарпедон Ликийский, брат Миноса Великого, законодатель.
КАССАНДРА. Зачем он пришёл сюда? На войне нет законов. Да и вообще – есть ли?
САРПЕДОН. Кто ты?
КАССАНДРА. Дочь царя Трои Приама, Кассандра.
САРПЕДОН. Я что-то слышал о тебе. Пророчица? Или лжепророчица? Не помню.
ПОЛИИД. Высокородный Сарпедон, мне кажется, тебе не подобает разговаривать с этой женщиной. Что с того, что она царевна? Ты пришёл сюда не как царь, а как сын Зевса. Ты должен говорить с равными.
САРПЕДОН. Пожалуй. Кассандра, есть у вас в городе дети богов? Кроме Елены.
КАССАНДРА. Не знаю, как Елена, а так есть полковник Эней, сын Афродиты. Неглупый человек, хороший воин, у него большое будущее.
ПОЛИИД. Позови его, царевна. Высокородный Сарпедон будет говорить только с детьми олимпийцев.
КАССАНДРА. Я позову. Он прав, твой Сарпедон: с остальными здесь говорить не стоит, даже с царём Приамом. Они все мертвы.
ПОЛИИД. У вас мор?
КАССАНДРА. Нет, но мы обречены.
ПОЛИИД. Город хорошо укреплён.
САРПЕДОН. Оставь её, Полиид, не спорь. Она же пророчица или там лжепророчица, а значит, ей надо что-то предсказывать. Предсказать, что человек умрёт, всегда вернее, чем что он выживет.

(КАССАНДРА уходит)

Впрочем, стены Трои действительно надёжны, да ли люди, верно, неплохи – десять лет они держатся против ахейцев. А ведь у тех – Ахилл. Впрочем, у этих – Елена…
ПОЛИИД. Сарпедон, не думай о Елене. Ты же знаешь, на самом деле война идёт не из-за неё. И ты пришёл сюда – не из-за неё. Ради Елены дерутся, может быть, Менелай и Парис, но Ахилл и Сарпедон пришли сюда не за этим.
САРПЕДОН. Она – моя сестра. А я за всю жизнь не видел ни одной из своих сестёр. И из братьев – только Миноса и Радаманфа, даже с Гераклом или какими-нибудь Диоскурами не встретился. Мне необходимо увидеть её, Полиид.
ПОЛИИД. Ты имеешь в виду – увидеть в ней себя? Какого-нибудь себя, как видел когда-то себя в Миносе и Радаманфе? А нужно ли это, Сарпедон? Вдруг эта Кассандра права – насчёт страха?
САРПЕДОН. Я не верю Кассандре. Не бойся, Полиид, я не передумаю. Елена не помешает мне сразиться с Ахиллом.

(Входят ЭНЕЙ и КАССАНДРА)

ЭНЕЙ. Приветствую тебя, Сарпедон, сын Зевса, царь Ликийский! С чем пожаловал в Трою? И как прошёл сюда?
САРПЕДОН. Так ты и есть сын Афродиты?
ЭНЕЙ. Да, я Эней, сын Афродиты и гражданин Трои.
ПОЛИИД. Похоже, что последнее для него важнее.
САРПЕДОН. Такие теперь пошли люди, Полиид. Может статься, что на десятый год войны для них и в Ахилле важно только то, что он – грек. Благодарю тебя, Эней, я дошёл благополучно, мимо греческого лагеря и через Скейские ворота, если это имеет значение.
ЭНЕЙ. Теба пропустили часовые?
САРПЕДОН. Попробовали бы не пропустить!
ЭНЕЙ. Это очень хорошо, что ты не перебил их, Сарпедон Ликийский. Дело в том, что, слава богам, война кончается, и главное теперь – не помешать этому. Мирная партия берёт верх в Трое, а у данайцев отказался сражаться их главный герой, Ахилл.
КАССАНДРА. Это не поможет Трое.
ЭНЕЙ. Не слушай царевны, Сарпедон, она… понимаешь, Кассандра убеждена, что обладает пророческим даром, и поэтому время от времени говорит, что Троя погибнет. Но она – не пророк, она оскорбила когда-то Аполлона, и он отнял у неё этот дар… и разум.
ПОЛИИД. Я не уверен в этом. Аполлон умеет мстить более жестоко.
САРПЕДОН. Так что же с Ахиллом и вообще с вашей войною?
ЭНЕЙ. Война утомила обе стороны, царь. Здравомыслящие элементы в обоих лагерях уже поняли, что если она затянется ещё хотя бы ненадолго, то будет окончательно подорвана не только экономика Троады – она подорвана и так – но и Греции, оставшейся без надзора. По данным наших агентов, повсюду вспыхивают мятежи – в Фессалии, на Крите, даже в Микенах готовят переворот.
САРПЕДОН. На Крите?
ЭНЕЙ. Да, Сарпедон, там недовольны заочными указаниями царя Идоменея, который пытается управлять своей страною из-под Трои, как все эти союзники. Утверждают даже, что он незаконно занял престол, появляются какие-то тёмные личности, выдающие себя за сыновей царя Главка…
САРПЕДОН. Я говорил, Полиид, что Крит обречён. Бедная страна! Когда я жил там, при Миносе, такого невозможно было бы представить.
ПОЛИИД. Что делать, Сарпедон. Или ты хочешь вернуться туда?
САРПЕДОН. Нет, теперь это бессмысленно. Я слушаю тебя, Эней.
ЭНЕЙ. Наша партия – мы называем себя «Спасителями Дарданова Града»…
КАССАНДРА. А их противники – просто пораженцами.
ЭНЕЙ (игнорируя её замечание) …предлагает заключить мир, и скрепить его, выдав за Ахилла нашу царевну Поликсену. До сих пор мы наталкивались на упорное противодействие сил милитаризма и в Трое, и у греков, но теперь, когда между Ахиллом и Агамемноном, их героем и вождём, вспыхнули разногласия, появилась надежда на благополучный взаимовыгодный исход.
САРПЕДОН. Так ты говоришь, ты – сын Афродиты?
ЭНЕЙ. Да, а что?
САРПЕДОН. Нет, ничего, так. А как насчёт моей Сестры, что будет с нею согласно вашему плану, Спасители или как там?
ЭНЕЙ. К сожалению, это самое слабое место в нашей программе. Ещё три года назад мы предложили: заключить мир, а Елена пусть возвращается к Менелаю или остаётся с Парисом, как захочет, – не нам диктовать ей решение. Она дочь Зевса.
САРПЕДОН. Вы не так глупы, Спасители Дардана.
ЭНЕЙ. Тогда этому воспротивились греки; Агамемнон заупрямился, для него было делом чести вернуть жену своему брату, а в её решении от так же не был уверен, как и все остальные.
ПОЛИИД. А как относится к этому плану Парис?
ЭНЕЙ. Парис… заставить Париса сделать что-нибудь нетрудно. Моя мать покровительствует ему, но он уже жалеет о том выборе, который сделал когда-то с яблоком там, на Иде.
САРПЕДОН. Ты почтительный сын, Эней.
ЭНЕЙ. Нет, дело не в этом. Выбор был сделан, разумеется, правильно; не нужно было только судье принимать награды за него. Так считаю я сам; другие члены партии сомневаются и в правильности самого выбора, но не им судить богов.
САРПЕДОН. А что говорит Елена?
ЭНЕЙ. Елена… она ничего не говорит. В этом-то вся беда, царь Сарпедон, весь ужас нашего положения. Кроме Париса, ни один троянец никогда не видел Елены. Она прибыла к нам тогда, двенадцать лет назад, под покрывалом, и с тех пор не выходит из своего терема. И к себе никого не пускает, даже Приама и Гекубу. Даже Парис страшится войти туда уже много лет. Какая она, что с нею, жива ли она вообще, есть ли она вообще – никто не знает. Собственно говоря, война идёт за призрак. И это – главная опасность для миролюбивых сил в Трое и в армии Агамемнона, потому что договориться с человеком – возможно, но договориться с призраком…
САРПЕДОН. Тёмное дело, Эней. Сам-то ты как думаешь?
ЭНЕЙ. Сам я думаю, Сарпедон, царь Ликийский, что твоя сестра уже много лет назад умерла.
САРПЕДОН. Как?
ЭНЕЙ. А почему бы и нет? Дети богов тоже в подавляющем большинстве своём смертны. Она умерла, но доказать это невозможно, и проверить никто не решается. И война продолжается.
ПОЛИИД. Ну, воюют-то всё же не за Елену, полковник. Ты умный человек и понимаешь, что дело – в оловянных рудниках и Босфоре…
САРПЕДОН. Молчи!
ЭНЕЙ. Раньше я тоже так думал, чужестранец. Но после двенадцати лет в одном городе с Еленой, живой или мёртвой, – усомнился. Я твёрд только в одном: войну необходимо прекратить. Через год будет уже поздно.
САРПЕДОН. А что говорят ваши пророки? Что с Еленой?
ЭНЕЙ. Гелен отвечает, что она настолько велика, что он не может ничего предсказать. Он видит только судьбы детей человеческих, да и то не всегда.
КАССАНДРА. И неверно.
ПОЛИИД. А что скажешь о Елене ты, Кассандра?
ЭНЕЙ. Не всё ли равно, что она скажет? Сем известно её безумие, хотя, следует признать, если бы хоть Кассандра подтвердила, что Елены больше нет, это бы весьма укрепило позиции нашей партии и, быть может, помогло бы сделать решающий шаг в деле заключения мира.
КАССАНДРА. Не помогло бы, Эней. Троя обречена.
САРПЕДОН. А Елена? Ты что-нибудь знаешь о ней? Хотя бы ты?
КАССАНДРА. Нет, Сарпедон, сын Зевса, я не знаю о Елене ничего. Не потому, что она дочерь божия – твою судьбу, например, мне видно очень хорошо. Нет. Просто Елена – это больше, чем дочь Зевса. Так же, как Ахилл – больше, чем сын Фетиды Морской Девы. Я могу что-то предвидеть об их судьбах, но, в сущности, вижу только судьбы тех, кто их окружает. Вижу пылающую Трою. Вижу кровь на ступенях Микенского дворца. Вижу трупы, трупы, трупы, троянские, греческие… но троянских гораздо больше. Гектор. Приам. Сарпедон Ликийский.
ЭНЕЙ. Замолчи, сумасшедшая! Ступай к себе и не компрометируй родной город в глазах союзника! Ты всё лжёшь. Мы заключим мир и спасём Трою.
КАССАНДРА. Нет. Но ты, Эней, не бойся, ты выживешь.
ЭНЕЙ. Не думаю. Дело мира требует жертв, и я готов стать одной из них. Но дело не во мне. Уходи!
КАССАНДРА. Не приказывай мне, солдат, не твоё дело командовать Кассандрой. Даже сам бог Аполлон не смог меня приневолить, куда уж тебе! Я останусь здесь.
ЭНЕЙ. Царь, не обращай на неё внимания. Её предсказания гроша ломаного не стоят. Она – не пророчица, а сумасшедшая, и если что-то и совпадает с её так называемыми «прорицаниями», то это только дело случая. Таким пророком могу быть и я.
САРПЕДОН. Я сам был когда-то пророком. Впрочем, сейчас это не важно. Отведи меня к моей сестре Елене, Эней, сын Афродиты.
ЭНЕЙ. К Елене? Я не могу.
САРПЕДОН. Я должен её видеть. Я должен войти к ней.
ЭНЕЙ. Не могу. Я не боюсь ни ран, ни смерти, ни предательства – но её я боюсь. Не ходи туда, царь.
ПОЛИИД. Правда, высокородный Сарпедон, не надо.
САРПЕДОН. Надо. Нет, я понимаю – тебе, Эней, и тебе, Полиид, это и впрямь не под силу. Я пройду сам. Где её терем?
ЭНЕЙ. Ты заблудишься в городе, Сарпедон. Я провожу тебя, но если ты захочешь войти, то войдёшь один.
САРПЕДОН. Хорошо.
ПОЛИИД. Остановись, Сарпедон. Мы не затем пришли сюда. Ты пришёл не к Елене, а к Ахиллу.
ЭНЕЙ. Что вы имеете в виду? В самом деле, царь, каковы причины, приведшие тебя в Трою? Только Елена?
КАССАНДРА. Это достаточно большая причина, Эней. Она привела сюда уже немало народу.
САРПЕДОН. Да, но дело не только в Елене. Я пришёл сразиться с Ахиллом.
ЭНЕЙ. С Ахиллом?
САРПЕДОН. Да. Я не собираюсь объяснять тебе, зачем.
ЭНЕЙ. Послушай, царь, ты опоздал. Ты пришёл в самую неподходящую минуту. Появись ты семь, пять лет назад, год назад, несколько месяцев! Но сейчас… Сейчас Ахилл не поладил с Агамемноном и отказался сражаться. И слава богам.
САРПЕДОН. Мне он не откажет.
КАССАНДРА. Откажет, Сарпедон. Ты – не около него.
ЭНЕЙ. Послушай, царь Сарпедон. Конечно, Кассандра не права, и ты, сын Зевса, достоин стоять наравне с Ахиллом и рядом с ним. Но в случае, если Ахилл примет твой вызов, один из вас погибнет, а гибель такого героя всколыхнёт оба стана, и все старания нас, сторонников мира, пойдут прахом… по крайней мере, на некоторое время. Ты силён, ты сын Зевса, но если ты убьёшь Ахилла – а я верю в это, верю в тебя, – греки поймут, что их дело на грани гибели. Может быть, они сразу пойдут на мировую, – это было бы счастьем, это удовлетворило бы всех, даже Гектора, который готов погубить хоть тысячу человек за одну пядь троянской земли, даже Приама, который стоит за престиж Илиона, а кроме того, сумеет на переговорах оставить за собой и олово, и пролив. Даже Парис, я полагаю, согласится вернуть Елену. Это греки хотят её взять, они забыли, что это значит – жить рядом с Еленой, почти все забыли… кроме Менелая, который, кстати, самый горячий сторонник мира в ахейском стане. И Елена сама решит, куда идти. Может быть, вообще куда-нибудь в Египет, этого не вычислить.
КАССАНДРА. И не предсказать.
ЭНЕЙ. Но всё это – только один вариант. Возможен и другой: после гибели Ахилла греки рассвирепеют, обезумеют, Агамемнон решит, что ему нечего терять или что он должен доказать, будто он может обойтись без Ахилла, – сейчас у него, по нашим данным, именно такое настроение, – и бросит все силы на решающий штурм. И тогда, даже если Троя устоит, – а в таком случае она может не устоять, – будет пролито слишком много крови, погибнет слишком много троянцев – и греков, конечно, тоже. Нет, Троя выдержит, раз Гектор и Сарпедон будут защищать её, – но слишком дорогой ценою.
КАССАНДРА. Как просто ты хочешь откупиться, Эней, как ты самоуверен. И Гектор, и Сарпедон, и Троя – всем один путь…
САРПЕДОН. Я понимаю, Эней, что ты стоишь перед сложным выбором. Ты думаешь, что здесь всё решит случай – отчаются греки или разъярятся. Но выбора у тебя нет – ты напрасно рассчитывал свои варианты. Я пророк, вернее, я был пророком, пока не отдал себя целиком другому делу, и я сам предрёк: Сарпедон, сын Зевса, падёт на величайшей войне от величайшего героя. Ахилл убьёт мен.
КАССАНДРА. Нет, Сарпедон. Ты ошибся.
САРПЕДОН. Я не мог ошибиться. Тогда – ещё не мог. Ладно, Эней, веди меня к Елене. Веди, это выгодно и тебе, и твоей партии – это единственное, что может изменить моё решение.
ПОЛИИД. Не ходи, Сарпедон. Она – не Ахилл.
САРПЕДОН. Она – моя сестра. Идём, Эней.

(САРПЕДОН и ЭНЕЙ выходят)

КАССАНДРА. Бедный, глупый сын Зевса. Зачем он ищет гибели? Зачем ты привёл его сюда, Полиид?
ПОЛИИД. Ты знаешь моё имя?
КАССАНДРА. Я многое знаю. Просто мне не верят.
ПОЛИИД. Нет, я тебе – верю. Я привёл его сюда потому, Кассандра, что он должен погибнуть по-настоящему после того, как прожил столько лет вроде какого-нибудь Ликомеда, только покрупнее. А он не Ликомед, он сын Зевса и брат Миноса. Он должен умереть, как герой, Кассандра, и он хочет этого. Слишком долго Сарпедон был законодателем и законохранителем; слишком долго он нёс это бремя. Я люблю его. Мне жаль его, этого сильного человека, последнего сына Зевса на нашей земле. И я знаю, что если бы он не пришёл сюда, не погиб, как герой, от руки Ахилла, и прожил бы ещё десять, двадцать, не знаю сколько лет – в их семье все крепкие и долговечные, как скалы, – эти десять, двадцать или сорок лет были бы для него мукой и казнью. А он не заслужил этого. Он хороший человек, Кассандра. Может быть, я его убиваю, но это убийство из милосердия.
КАССАНДРА. Жаль, что у меня не было и не будет своего Полиида. Впрочем, я – не скала. Так, шелестящее дерево. И шелеста никто не слушает.
ПОЛИИД. Он пришёл, чтобы сбылось пророчество, которое он произнёс, покидая Родину, – что Сарпедон погибнет от Ахилла на Троянской войне. Если он держался все эти годы, пока занимался своим Законом, то только памятью о том, что когда-то был пророком. Если он страдал – то потому, что перестал им быть, пожертвовав свой дар Закону. Это его боль и гордость, Кассандра. Ты – пророчица, ты поймёшь. Он – уже не пророк.
КАССАНДРА. Он слишком давно не пророк, Полиид. Он никогда не был пророком, а если был, то Закон, эта страшная и иногда полезная громада, задавил его дар ещё там, на Крите. И последнее прорицание, которое так дорого ему, – полуправда. Он погибнет на Троянской войне, но не от руки Ахилла. Я знаю это. Его убьёт Патрокл, Ахилловым копьём, в Ахилловом доспехе, но – всего лишь Патрокл. Впрочем, ты же тоже не веришь мне, как все они!
ПОЛИИД. Нет, Кассандра, верю, хотя дорого дал бы, чтоб не поверить. Впрочем, это не важно. Ты говоришь, он будет в доспехе Ахилла? Значит, Сарпедон не узнает его. Значит, он всё равно умрёт как бы от руки Ахилла.
КАССАНДРА. Да. Если не будет знать, что это не Ахилл.
ПОЛИИД. А кто-нибудь ещё знает, что на него выйдет Патрокл в чужих латах?
КАССАНДРА. Я знаю. И он будет знать.
ПОЛИИД. Не говори ему, Кассандра. Не говори. Пожалей его.
КАССАНДРА. Нет, добрый Полиид, скажу. Я – не из тех, кто жалеет. Меня не жалел никто. Над моим проклятым даром смеялись, мне не верили и не поверят. Так поему же я, настоящая пророчица, должна жалеть его? Его, которому верили бы – он не проклят, он не отказывал богу – но твой Сарпедон отдал Закону, отдал порядку то, что выше любого закона и порядка! Нет, я не пожалею его.
ПОЛИИД. Он сам выбрал себе бремя, Кассандра, он нёс его честно и заслужил хорошей смерти после тяжёлой жизни. Хотя я предпочёл бы для себя обратного.
КАССАНДРА. Заслужил? Он умрёт, думая, что его убил Ахилл, он прожил жизнь, уверенный, что его убьёт величайший, последний герой, – а меня прикончат, как овцу на бойне, топором, в Микенах, за то, что моё бремя, моё дело оказалось никому не нужным, – я всю жизнь, с того самого дня, когда он, солнечный брат твоего Сарпедона, ушёл в гневе, каждый час хоть на мгновение видела этот топор, эти скользкие от крови ступени в Микенском дворце, эту женщину, сестру той, единственной, которую я не видела и никогда не увижу!.. Нет, Полиид, я имею право на безжалостность.
ПОЛИИД. Что ж, Кассандра, пусть будет так. Отведи душу. Ведь он всё равно не поверит тебе, Сарпедон, сын Зевса, бывший пророк, бывший хранитель Закона, ныне – герой.
КАССАНДРА. Да.. да… не поверит… а может быть, я и не успею ему сказать… Но ты, ты-то мне веришь, Полиид?
ПОЛИИД. Верю. К сожалению.
КАССАНДРА. Да, к сожалению для тебя. Потому что я вижу тебя насквозь, Полиид, и теперь я буду говорить не о Сарпедоне, а о тебе. Ты ведь собираешься вернуться к царю Телефу, получить от него награду за то, что погубил Сарпедона, – из лучших побуждений, конечно, но всё-таки Телефу это на руку, и его сынок с Ариадниной дочкой, думаешь ты, создадут великую державу, которая переживёт и Трою – недолго ждать! – и Микены, как пережили Троя и Микены Миносов Крит? А при Телефе и при будущем царе Еврипиле, сыне его, будет сидеть маленький советник по имени Полиид, всегда приглядывающий за наследниками престола, ничтожный лекарь Полиид, канцлер великой державы! Ведь этого ты ждёшь?
ПОЛИИД. Может быть. Почему бы и нет? Еврипил, конечно, не будет таким царём, как Минос или даже Фесей, – не то поколение, не те силы; но мне и не нужно великого царя, это слишком хлопотно. Мне нужен умный, спокойный повелитель и покровитель, умеющий слушать советы; он станет править страною, где законы уже установились, и эти законы не будут давить его, как Сарпедона. А если и будут, то до этого я не доживу.
КАССАНДРА. Нет, Полиид. Ты переживёшь своего Еврипила. Не пройдёт и года, как он, против воли отца, к горю Ариадны, вопреки рассудку придёт под Трою с жалкой горсткой пергамцев. И погибнет. От руки сына Ахилла.
ПОЛИИД. Ты лжёшь!
КАССАНДРА. Нет, Полиид, это ответ не для тебя. Так могут отмахнуться от Кассандры те, остальные, но не ты. Верить Кассандре – это тоже бремя, маленький Полиид. Твой умный, спокойный, благонамеренный наследник Пергамский придёт под Трою, сам не зная, почему, и никто не сможет объяснить этого, и выдумают самые нелепые слухи – но ты, Полиид, ты узнаешь, почему он придёт.
ПОЛИИД. Молчи, Кассандра! Я не хочу тебя слушать!
КАССАНДРА. Он придёт, Полиид, потому что всегда, с самого детства восхищался самым сильным, самым большим человеком в поле своего зрения – царём Сарпедоном, сыном Зевса. И когда Сарпедон погибнет, этот паренёк захочет погибнуть, как он. И это ему удастся. А Телеф и Ариадна с Милетом – что ж, они доживут до старости и умрут, ещё не зная, что не пройдёт и трёх лет, как на Карию, Ликию и Пергам, на три маленьких царства, так и не ставших одним великим, нахлынут варвары с Востока, и царств этих не будет больше, и не останется никого из их рода, и даже внуки их не увидят, как Пергам и Милет, особенно Милет, снова отряхнутся и встанут на ноги, и ионический стиль, который выдумал этот жалкий царёк, завоюет мир, но сами они – Ариадна, и Телеф, и даже Сарпедон, – будут уже только мифом. А может быть, просто сказкой.
ПОЛИИД. Что ж, Кассандра, что будет, то будет. Я-то этого тоже уже не увижу. Мне за шестьдесят и осталось немного. Спасибо за твой рассказ, но меня не тревожит, что там случится после моей смерти – и смерти Сарпедона. Мне даже неинтересно, попаду ли я в миф или хотя бы в сказку. Я – маленький человек, Кассандра, и слава богу! Потому что именно маленький человек имеет право сказать: «После нас хоть потоп». Наше бремя – на одно поколение: Девкалиона из меня не выйдет, и я очень этому рад.
КАССАНДРА. Ты счастливый человек, Полиид.
ПОЛИИД. Может быть, хотя я никогда об этом не задумывался. Как понимать счастье?
КАССАНДРА. Ты шарлатан, а не пророк. Это уже немало. Я завидую тебе.
ПОЛИИД. И ещё я настоящий врач, а не шарлатан, это тоже неплохо – для покоя душевного. Для совести. Ведь то, что тебе никто не верит, – не только потому больно тебе, что оскорбительно как для пророчицы. Больно и потому, что ты ведь желала им добра, предостерегала – и была бессильна. Ты не виновата, Кассандра, но совесть капризна, и она грызла тебя за это. И тогда ты убила её – потому что это было страшнее любого оскорбления, любой обиды. Страшно, как Елена.
КАССАНДРА. А ведь ты не шарлатан, Полиид…
ПОЛИИД. Только не говори, что я пророк, – тут я тебе не поверю, потому что это не так. Я просто человек, слишком слабый для того, чтобы принять на себя любой закон – Миносов или Ахиллов, я брожу по свету и помогаю людям столковаться. Иногда приходится и надувать их, но им это только на пользу.
КАССАНДРА. Ну, и ты в убытке не остаёшься.
ПОЛИИД. Конечно. Я же не герой и не пророк.

(Входит ЭНЕЙ)

КАССАНДРА. Ну как, проводил?
ЭНЕЙ. Давно. Уже и в Генштабе успел побывать.
ПОЛИИД. А где царь Сарпедон?
КАССАНДРА. Правда, где он? Мне нужно ему кое-что сказать.
ЭНЕЙ. Придётся подождать. Он сейчас бьёт греков. Я довёл его до терема, он отворил дверь и вошёл – к ней. Недолго пробыл, вернулся и направился к воротам.
ПОЛИИД. А каким он вышел?
ЭНЕЙ. Не знаю. Я не смог смотреть. Но ещё раз почувствовал: не случайно Менелай в своём стане поддерживает нас.
ПОЛИИД. У него я никогда не гостил. Я не Парис. Впрочем, говорят, этот спартанец – честный человек…
ЭНЕЙ. Что правда, то правда. Если бы не он… Это ведь и его рук или там языка дело, что Ахилл отказался сражаться. А если тот ещё хоть неделю просидит в своём шатре, то, хотя мы, конечно, и не разобьём греков, как считает Геткро, зато, по крайней мере, заставим Агамемнона пойти на мировую с нами. Ох, какого труда мне стоило сейчас уговорить Гектора не лезть немедленно в битву! Ведь, по чести говоря, только он у нас – достойный соперник Ахилла; ну, кроме Сарпедона, конечно. А Ахилл в своём шатре нам нужнее, чем Ахилл на костре.
КАССАНДРА. Выйдет, выйдет Гектор против Ахилла, оба не усидят. Гектор – единственный в городе, кто тянет на настоящего героя… уже сейчас. Жалко, что это уже не поможет.
ЭНЕЙ. Не в том дело. Время героев-одиночек прошло – к сожалению. Эта война, увы, не поединок Менелая с Парисом.
ПОЛИИД. Тут не в героизме дело. Война же идёт не за… не только за Елену, но и за рудники и черноморский рынок. Цели другие – средства другие. Что делать.
ЭНЕЙ. Просто ты не прожил, Полиид, двадцати лет в одном городе с Еленой… или хотя бы с призраком Елены.
ПОЛИИД. Я не уверен, Эней, что каждый троянец – последний солдат на форте, последний обыватель на оборонных работах, последняя медсестра в лазарете – так уж всё время чувствуют Елену. А если они чувствуют, то это уже ваша вина, вина больших людей, что вы не умеете скрывать свои чувства от них.
ЭНЕЙ. И ты бы не смог.
ПОЛИИД. Не говори, Эней, – как-никак я порядочно прожил возле Миноса, а сейчас сопровождал Сарпедона – тоже сына Зевса. Ну, он, правда, не окутан туманом, как Елена, – а в тумане все вещи кажутся больше, – но Минос был никак не меньше её, и тоже – сплошная тайна. И ничего – жил рядом, лечил, учил.
ЭНЕЙ. Может быть, оттого, что на Крите был ты сам – чужой, а здесь она – чужая, заморская. Нет, если бы не Елена, всё кончилось бы быстрее, гораздо быстрее.
КАССАНДРА. Быстрее. Но так же – пожаром. Елена нашу Трою держит не меньше Гектора.
ЭНЕЙ. Да… Вот я, сын Афродиты, так что даже Сарпедон пожелал иметь дело со мною, а не с тем же Гектором или Приамом, – а что мне с того? Будь я царём, будь я царевичем, я бы сумел пораньше свернуть всё это дело. А так – что мне в моём роде? Что в нём Трое?
КАССАНДРА. Не спеши, Эней, твоё родство тебе ещё очень пригодится. Больше, чем царская кровь – мне или Гектору.
ЭНЕЙ. Всё-таки я не понимаю – почему мать не вмешается? Ведь она – не ратница, она любовью правит, её голубь, который и у меня в гербе, – птица мира… Зачем ей всё это?
ПОЛИИД. Не пытайся понять богов, Эней, – мы пока и людей-то не очень понимаем. А зачем копьё и латы Афине, богине работы и мудрости? В войне не больше мудрости, чем любви.
ЭНЕЙ. Её сова всё-таки хищная птица.
ПОЛИИД. Не в гербах дело. Гербы – больше чтоб запутать, отвлечь от того, что за щитом. Слава богам, мне герба не положено, приходится самому себе быть гербом, это полезнее.
ЭНЕЙ. Слышите? Кричат. Сарпедон, видно, оттеснил их к самым кораблям. Может, уплывут?
ПОЛИИД. Ахилл не уплывёт. Ему этот поход увенчать нужно – хотя бы смертью. Как Сарпедону.
ЭНЕЙ. Нет, хорошо, что они не сойдутся в бою. Кто бы ни одолел – нам хуже.
КАССАНДРА. Нам – троянцам или нам – «Спасителям Дарданова града»?
ЭНЕЙ. Нам – смертным. Нам – людям Троянской войны с обеих сторон. Вот – снова ревут. Странный крик.
ПОЛИИД. Это боевой клич Сарпедона.
КАССАНДРА. И боевой клич Ахилла. Подымись на стену, Эней, взгляни, увидь то, что вижу я отсюда, своими глазами: трёхгривый шлем Ахилла над сечей, всесветный щит Ахилла среди боя, пелионское копьё Ахилла, нацеленное в Сарпедона. Удар!
ПОЛИИД. Господи…
КАССАНДРА. Ещё жив.
ЭНЕЙ. Это и впрямь клич Ахилла. Значит, он всё-таки вышел, – ох уж этот мне недотёпа Менелай! Значит, вызов Сарпедона принят, – а ведь только что, в штабе, наши агенты божились мне, что ничто, кроме смерти Патрокла, не заставит Ахилла покинуть шатёр.
ПОЛИИД. Я помню их обоих – там, на Скиросе. Вообще я думал, что Патрокл тоже отказался сражаться, вместе с Ахиллом.
ЭНЕЙ. Елена – больше Ахилла даже для него.
ПОЛИИД. Жаль, хотя мне не верится…
ЭНЕЙ. Жаль, да что делать. Значит, Сарпедон убил Патрокла.
КАССАНДРА. Да жив Патрокл, ещё как жив!
ЭНЕЙ (не слушая её). Что ж, раз Ахилл вышел в поле, там дорог каждый человек. Я иду туда – помочь, чем смогу, Сарпедону.
ПОЛИИД. Только не мешай поединку – ни тот, ни другой не простят.
КАССАНДРА. Спеши драться, миролюб!

(Эней уходит)

ПОЛИИД. За что ты с ним так?
КАССАНДРА. Я просто зла на него ещё больше, чем на других. Потому что именно он уцелеет, когда сгорит Троя, и уйдёт за море, и оснуёт новую державу, сильнее Крита, Трои и Микен вместе взятых, – он, Эней, победитель среди побеждённых, обречённый на величие среди обречённых на смерть!
ПОЛИИД. Это нелёгкий рок, Кассандра. И благодарение небу, если эта будущая держава пойдёт в него!
КАССАНДРА. Сгорит Троя, и Кассандра с рассечённым черепом скатится по мокрым и липким микенским ступеням, и тело Полиида сгниёт или обратится в пепел, а он, Эней, будет героем, а потом станет законодателем, а потом, очень нескоро, его потомок сделается богом…
ПОЛИИД. Да, нам легче. Какие все разные эти потомки богов: миролюбивый Телеф, внук Зевса, так тяготился соседством Сарпедона, сына Зевса, что спровадил его на войну…
КАССАНДРА. Его накажут совесть и сын.
ПОЛИИД. А миролюбивый Эней, внук Зевса, мчится спасать этого Сарпедона, сына Зевса, и готов умереть за него.
КАССАНДРА. Поздно. Пять минут назад, когда Эней только вышел из ворот, Патрокл уже сразил твоего Сарпедона.
ПОЛИИД. Насмерть?
КАССАНДРА. Уже не встанет. Странно, я видела это как в тумане – так всегда бывает, когда боги лично вмешиваются в события. И если бы я не знала заранее… может быть, это и правда был сам Ахилл? Как ты думаешь? Ты, Полиид! Мне не видно!
ПОЛИИД. Не знаю, Кассандра, я не провидец; но если это был Ахилл – счастье для Сарпедона.
КАССАНДРА. Я не скажу ему, кто это был.
ПОЛИИД. Да как ты могла бы сказать – ты здесь, а он там?

(Шатаясь, входит Эней с телом Сарпедона)

ЭНЕЙ. Он ещё дышит, мы отбили его. Посмотри рану, Полиид, – ты ведь, кажется, лекарь?
ПОЛИИД (смотрит). Лекарь. Сейчас я жалею об этом. Сейчас я в положении Кассандры – вижу, а помочь не могу.
САРПЕДОН (с трудом). Не надо помогать, Полиид. Это – насмерть, я знаю. Такое копьё несёт верную смерть, если метят в Сарпедона, а не в телефов.
ПОЛИИД. Я перевяжу тебя. Ты сможешь протянуть до вечера. Я дам тебе макового настоя, против боли.
САРПЕДОН. Нет, Полиид. Не стоит и не подобает. Оттягивают смерть те, по Первому Закону – им она помеха. Мне – нет, я хочу умереть по Второму.
ПОЛИИД. Зря я рассказал тебе всё это.
САРПЕДОН. Нет, не зря. Не объясни мне ты, я бы ведь всё равно пошёл, вслепую. Но тогда я умер бы, ненавидя вас с Телефом, а так – я никого не ненавижу и не виню.
ПОЛИИД. Так ты знал?
САРПЕДОН. Конечно. Это-то я угадал, тут не нужно быть пророком. Что ж, Телеф неплохой царь, пусть хранит мою страну и мой Закон. Но довольно, я не хочу больше говорить о них, некогда. Жаль только Ариадну.
ПОЛИИД. Всё будет хорошо, Сарпедон. Ариадна – умная женщина…
САРПЕДОН. Да. И ещё жаль, что я больше ничего не смогу сделать для него…
ПОЛИИД. Кого?
САРПЕДОН. Пусть они отойдут.
ЭНЕЙ. Идём, Кассандра, не будем мешать им. Это умирает человек больше нас всех.

(Эней и Кассандра отходят в сторону)

САРПЕДОН. Жаль, что я теперь ничем не сумею помочь Милету… Благодарение Отцу моему, что мы с мальчиком так и не увиделись после Крита. Передай ему мой меч… Хотя нет, он не поднимет его. Передай моё благословение…
ПОЛИИД. Передам. Может быть, его он поднимет.
САРПЕДОН. Я хочу сказать тебе, Полиид, – я тогда ошибся.
ПОЛИИД. Когда?
САРПЕДОН. Уходя с Крита. Когда пророчил. Меня убил не Ахилл.
ПОЛИИД. Откуда ты… Почему ты так решил?
САРПЕДОН. Я узнал бы Ахилла. И потом, кто-то из греков крикнул моему поединщику: «Давай, Патрокл!» Ты не знаешь, кто это такой?
ПОЛИИД. Знаю. Это тот, второй мальчик, который принёс клятву на Скиросе со своим другом.
САРПЕДОН. А! Значит, я всё-таки был прав. Они с Ахиллом – одно, и вместе они – больше, чем Ахилл, будь он одинок… как я. Ему повезло с его Милетом.
ПОЛИИД. Это опасное везение, Сарпедон. Один из них не сможет и года прожить без другого… пережить другого.
САРПЕДОН. Это – счастье.
ПОЛИИД. Только, боюсь, не для Трои.
САРПЕДОН. Они хорошо дерутся, эти троянские ребята. Меня затоптали бы там, если б не Эней и Гектор. Где они?
ПОЛИИД. Эней здесь.
САРПЕДОН. Эней! Спасибо тебе, но возвращайся на поле, иначе твоему городу не устоять сегодня. Прощай! Удачи тебе…
ЭНЕЙ. Прощай, Сарпедон, сын Зевса. Я дам конвой – отвезти тебя, похоронить на родине.
САРПЕДОН. До родины – далеко и не нужно. Отвезите в Ликию…
ЭНЕЙ. Хорошо. Прощай, я пойду к своим! (Уходит)
ПОЛИИД (шёпотом). Ты был в тереме Елены, Сарпедон?
САРПЕДОН. Да.
ПОЛИИД. Что там? Какая она? Есть ли она? Ты один это знаешь – не Парис и не Менелай, только ты.
САРПЕДОН. Знаю. Но этого я не скажу тебе, Полиид. Это умрёт со мною. Ты не должен знать, что такое Елена.
ПОЛИИД. Наверное, ты прав. Мне бы этого не понять и не снести. Я слишком маленький человек.
САРПЕДОН. Но я должен сказать тебе другое. Знаешь, я понял ещё одну вещь, Полиид, последнюю: на свете есть не два, а три Закона… Закон Миноса. И Закон Ахилла. И ещё – Закон Полиида. Прощай. Неси свою ношу – ту, что не тянет плеч.
ПОЛИИД. Сарпедон. Сарпедон, последний сын Зевса. Прости.
САРПЕДОН. Спасибо тебе…

(Полиид слушает его сердце)

ПОЛИИД. Умер. Всё. Ты здесь, Кассандра? Передай там, чтобы несли следующих раненых.
КАССАНДРА. А как же царь Телеф?
ПОЛИИД. Здесь я нужней. И мне здесь нужней.
КАССАНДРА. Вот как? А что ты будешь делать, когда сюда ворвутся ахейцы?
ПОЛИИД. Так что у них, раненых не будет, что ли?
КАССАНДРА (задумчиво). А ведь ты не погибнешь, Полиид…
ПОЛИИД. Зачем мне погибать? Мне работать надо.

Via

Snow

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВТОРОЗАКОНИЕ

Действующие лица:
САРПЕДОН, царь Ликии
АРИАДНА, жена Милета, царя соседней Карии
ТЕЛЕФ, царь Пергама
ПОЛИИД, лейб-медик Телефа

Действие происходит в Малой Азии, в Ликии, в столице Сарпедона

(САРПЕДОН и АРИАДНА беседуют)

САРПЕДОН. Как хорошо, что ты приехала, Ариадна! Меня давно уже никто не навещал – никто, с кем можно было бы поговорить как человеку, а не как царю и судье. А по тебе я особенно соскучился.
АРИАДНА. Я тоже, дядя, всё хотела повидаться с тобою, да никак не складывалось – то дочки заболеют, то сын попадёт в какую-нибудь историю, он всё время оказывается под чьим-нибудь влиянием, такой мягкий, в отца, – ну, об этом мы ещё поговорим. А главное, они все – азиаты, или в лучшем случае греки; кроме Милета у нас во всей Карии нет ни одного критянина, а мне… мне нужен именно критянин, настоящий, помнящий отца и вообще…
САРПЕДОН. Понимаю, девочка. Мне тоже нелегко – особенно раньше было. Теперь привык, а первые годы было очень одиноко.
АРИАДНА. Почему же ты не приезжал к нас, в Милет? Почему ты вообще решил обосноваться в этой Ликии, а не поселился с нами?
САРПЕДОН. Много причин, Ариадна; некоторых я уже не помню. Милет должен был всё-таки стать царём, а поселись я с вами, царём оказался бы я. Может быть, без самого титула, но – царём.
АРИАДНА. Ох, дядя, а так царствует он, а правлю я. Вот уже сколько лет. Милет – добрый, чуткий, даже умный, право… и всё ещё очень красив, это я – старая усталая баба, а ему на вид больше тридцати пяти не дашь. Но править он не умеет. Милет был создан для той жизни, которую вёл на Крите, – фаворита с правом на причуды, а на большее оказался неспособен.
САРПЕДОН. Не слишком ли сильно ты выражаешься? Всё-таки ваше царство стоит, а о Милете все говорят с уважением.
АРИАДНА. Кто это – все? Мужики? Они его не видят, они не различают того, что делает он, и того, что делаю я. Всякие грамотеи и художники? Это уж конечно, это его конёк: строит и строит храмы, то Аполлону, то Артемиде, только Деду никак не возведёт нового, после того, что построили сразу как приехали сюда. Выдумал какой-то новый стиль, колонны с завитушками наверху – ничего не скажешь, красиво, эффектнее нашего прежнего, где капитель, как подушка; но ведь больше нигде так не строят, приезжие дивятся, а то и смеются, а архитекторы дерут такие деньги за все эти новации, что мне каждый раз страшно смету в руки взять. Мы же совсем не так богаты… А Милет знай твердит: когда-нибудь наш ионический стиль завоюет весь мир! И певцов содержит, тоже на нашем наречии пишут и выдумывают всякие авангардистские штучки – размер вон изобрели в три версты, гекзаметр называется, я до сих пор к нему не привыкла; а иностранцам нравится, перенимают. Да, уважают, ничего не скажешь. Один царь Телеф Пергамский чего стоит. А работать приходится мне.
САРПЕДОН. Что делать. И мне хватает хлопот. И знаешь, я думаю, если бы на нас в первые же годы здесь, а Азии, не навалилось столько забот, мы бы не выдержали. Вам повезло хотя бы с местом, где вы обосновались, – там люди как люди, такие же, как повсюду, с теми же обычаями, легко отступающими перед законом…
АРИАДНА. Как бы не так! У нас пигмеи и всякие другие национальные меньшинства. Чего только мне стоило провести закон о защите журавлей государством – и всё равно их почти не осталось, можно в Красный свиток вносить.
САРПЕДОН. Куда?
АРИАДНА. Да это ещё одна выдумка Милета: всякие редкие деревья, зверьё, птиц, которых мало в стране, записывать в Красный свиток и запрещать истреблять. Кстати, после всей этой истории сами пигмеи тоже туда попали. Большинство эмигрировало в Африку, но журавли уже всё равно наши края стороной облетают. Свиток тут не поможет. Мы, критяне, тоже туда занесены – почти никого не осталось с тех пор, как поселились.
САРПЕДОН. Да, освоиться было нелегко. Но пигмеи – это полбеды, а вот тут я столкнулся с людским обычаем, который было невероятно трудно выкорчевать и заменить Законом. Матриархат называется. Глава семьи – женщина и царица тоже – женщина.
АРИАДНА. Что ж, в некотором отношении и у нас с Милетом – матриархат.
САРПЕДОН. Не всё, что можно с Милетом, можно с Сарпедоном. Ты уж не обижайся.
АРИАДНА. Да что там, правильно.
САРПЕДОН. А главное, у вас всё-таки царская корона принадлежит мужчине, и всегда принадлежала, как положено по Законам, которые мой Отец дал Миносу, а я привёз сюда. За эти-то Законы я и боролся – больше, чем за собственную власть. Потому что и собственная власть мне была нужна ради того, чтобы укреплять эти Законы.
АРИАДНА. Но ведь укрепил?
САРПЕДОН. Да. Хорошо, прочно установилась. Народ привык, все статьи знает, выполняет, даже научился обходить, а это значит, что Закон окончательно прижился. Собственно, теперь моей Ликии уже не нужен никакой Сарпедон – всё идёт так гладко, работает так слаженно, что править смог бы и Милет. А я уже стар, Ариадна, я устал. И, как бы долго я здесь ни прожил, как бы много ни сделал, мне всё равно чуждо и нерадостно. Может быть, именно потому, что всё, что нужно, сделано. Хорошая, здоровая, богатая страна. Доходная. Культурная. Скучная.
АРИАДНА. А почему бы, дядя, тебе не вернуться на Крит? Ты нужен там!
САРПЕДОН. Нет, Ариадна.
АРИАДНА. Ты силён, кроме тебя не осталось никого, равного моему отцу. Радаманф умер, брат Главк тоже скончался совсем молодым, а вдова Радаманфа, Алкмена, которую он взял после гибели Еврисфея…
САРПЕДОН. Этот Гераклов мальчишка, Гилл, хвастался как-то в гостях у своего братца Телефа, будто это он победил Еврисфея. Мне пришлось указать ему на дверь: что, хотел бы я знать, смогли бы сделать эти Гераклиды, не помоги им Радаманф? А потом он женился на Алкмене и отдал Микены и Аргос кому-то из Пелопова рода, кажется, Атрею, а сам вернулся с нею на Крит и помогал Главку хранить Закон… Он был честный человек, мой брат Радаманф. Я рад за него – и жизнь прожил хорошую, и после смерти получил то, чего так хотел. Ради чего, боюсь, и прожил эту самую жизнь так хорошо.
АРИАДНА. Да, а когда он ушёл ТУДА, судить, Алкмена захотела править за Главка, вместо мужа.
САРПЕДОН. Она тоже была сильная женщина. Закон при ней держался.
АРИАДНА. Да, настоящая царица. Только вот Главк… Он всегда был слабенький и скоро умер, не оставив наследника, и я даже боюсь… Алкмена успела посадить на престол этого выскочку, красавчика Идоменея, но он хороший солдат и больше ничего. Дядя, он ведь всё развалит, он – такой же не царь, как Милет, да ещё столько лет уже пропадает под Троей, а Алкмены больше нет… Поезжай туда, дядя, возьми власть и спаси Крит, а то он совсем погибнет. Ты же ещё сильный, ты можешь!
САРПЕДОН. Нет, девочка. Крита уже никто не спасёт, Крит состарился, как состарился я. Между кносских колонн ещё побродят какие-нибудь цари, в храмах останутся жрецы, даже судьи ещё будут толковать законы Миноса, но Крит кончился и больше не возродится. Мы – крепкие люди, и царство Миноса было крепким – пока им правил Минос. И когда он погиб, это был ещё не конец, ещё стояло воздвигнутое им; но потом Радаманф написал мне: «Наш бедный остров покинул последний курет; Геракл увёз Критского быка, и никто из наших этого не заметил; недавно обвалился Лабиринт, и крестьяне растащили камни, чтобы огораживать свои поля. Тебе повезло, что ты уехал до этого». И он был прав.
АРИАДНА. Но не могло же всё пропасть – всё величие, и сила, и слава?
САРПЕДОН. Не пропали. Что-то поднялось на небо, к Отцу; что-то ушло под землю, с братьями; остальное подхватили Микены и Аргос, наши преемники. Жаль, что и они теперь тратят силы на эту ненужную войну. Впрочем, Елена… после Миноса и Геракла она – самое большое, чо осталось на нашей земле.
АРИАДНА. И ещё этот Ахилл?
САРПЕДОН. Да, и Ахилл. Но всё-таки он не сын Зевса, и вообще, мне кажется, его слава сильно раздута ахейской пропагандой. Тут Агамемнон знаток своего дела; и отец его был таким, писал мне Радаманф, не стеснялся никакими средствами. Впрочем, кто его знает, Ахилла…
АРИАДНА. Бог с ним, с Ахиллом, дядя, мне нет до них дела. Но Крит! Знаешь, когда ещё был жив отец, когда всё было – ну, не хорошо, но по-настоящему, я не любила его так. Неужели мы – последние?
САРПЕДОН. Да, мы последние. И вот что я хотел сказать тебе, Ариадна: если не Милет, так сын его вдруг решит, что он – законный наследник Миноса, а никакой не Идоменей, и захочет взять своё, – не пускай его на Крит. Ни за что.
АРИАДНА. Сын Милета? Что ты, дядя. Порою мне даже кажется, что этот юноша не мой сын. В нём как будто нет ни капли Миносовой крови, даже ни капли моей – это второй Милет. Он не пойдёт на Крит, даже не захочет. Корона Миноса теперь в небе, созвездие, которое называют моим именем. Ни Идоменей, ни мой сын не имеют к ней никакого отношения. Вообще-то, дядя, я приехала к тебе посоветоваться именно о сыне. Насчёт вот этого вашего обычая, как ты его назвал… матриархата. Ведь раньше, говорят, так было всюду, правили жёны, а мужья – так, в лучшем случае назывались царями, как Милет. И ругаются до сих пор по-матери, а не по-отцу…
САРПЕДОН. Да, к сожалению. Только пожалуйста, Ариадна. Не начинай этих лемносско-амазонских теорий, что нынешние мужчины выродились, а женщины – соль земли. Я встречался однажды с Пенфесилеей, и больше этого делать не собираюсь. Потому что она толковая женщина, а несёт чушь.
АРИАДНА. Ты не сердись, пожалуйста, я и сама терпеть не могу амазонок. Но что делать? Если престол Милета унаследует его сын, то после моей смерти – а я уже старею, хотя со стороны это ещё не так заметно…
САРПЕДОН. Особенно с моей стороны. Девчонка! Тоже мне, старуха нашлась!
АРИАДНА. Я устала, Сарпедон. Я нездорова, каждый год лечусь на водах у Аполлона Бранхидского. Да и вообще, дети всегда переживают родителей, а если получается наоборот… об этом лучше не думать.
САРПЕДОН. Лучше не думать. Если это возможно во время Троянской войны.
АРИАДНА. Нет, нет! Но не перебивая, дай я договорю: вот я умру, и Милет умрёт, и на престол сядет наш сын, при котором не будет своей Ариадны. Он развалит всё, что мы сделали для Карии, он не сможет справиться с хозяйством, и чем бы ни кончилась Троянская война, победитель обведёт его вокруг пальца, даже не поднимая меча, и завладеет Милетовым городом, и всей Карией, и всем…
САРПЕДОН. Если у победителя будут силы. Война идёт уже девять лет, и может затянуться ещё на столько же.
АРИАДНА. Да и без победителей, ты же понимаешь… Но мои девочки – в меня; больше того, они – в моего отца, особенно старшая. В них – кровь Миноса и та, Дедова, это – царицы по призванию. Нет, нет, дослушай! Почему бы нам не возродить в Карии ваш ликийский обычай? Пусть моя старшая правит после меня и Милета нашей страною, а ее младшие брат и сестра помогают – брат по культуре, сестра по экономике, она такая хозяйственная. А Закон, дедовский Закон, будет хранить царица.
САРПЕДОН. В этом Законе, Ариадна, записано: царю наследует старший сын его. В нём же поясняется: при случае, ежели царь не оставит мужского потомства, или же сын его находится во младенчестве, назначается опекун вдове, либо дочери, либо младенцу, вершащий все дела в государстве до появления нового отпрыска царской крови мужеского пола, или же до достижения наследником мужества. Опекун сей именуется регентом и должен быть знатным и достойным мужем. Статья 14, пункты Альфа тире Гамма.
АРИАДНА. Да, но ты же видишь, дядя, что на самом деле всё получается иначе – и Алкмена, и я, и наша соседка Омфала…
САРПЕДОН. Омфала правила варварской страною, по обычаю. На Крите регентом был Радаманф, а после его смерти и смерти Главка Идоменей предъявил свою липовую родословную и законно короновался. Царь Карии всё-таки тоже Милет, а не ты. Женщина на престоле – это противоречит Закону. Пусть царём будет твой сын, а правит твоя дочь, твоей стране будет к этому не привыкать.
АРИАДНА. А если он женится на какой-нибудь энергичной и бестолковой бабе, которая захочет сама вертеть им, оттеснит мою дочь и всё развалит? Даже если не развалит, чем мои девочки виноваты? Тем, что их братец пошёл в папашу?
САРПЕДОН. Тем, что они пошли в мать, хотя это будет не вина, а беда их. Не старайся, Ариадна, Закон есть Закон. И главное, если ты обойдёшь его с помощью обычая, то все наши труды, и труды твоего отца тоже, пойдут прахом. Уступать нельзя. Надо искать тропинку в самом законе, а не сворачивать на торный путь обычаев.
АРИАДНА. Ах, дядя, какой ты всё-таки буковед!
САРПЕДОН. Нет, я, по-моему, уже полчаса толкую тебе, что самое главное, не трогая ни одной буквы, соблюдать дух Закона, а он вечно обновляется. Это очень трудно, но устраивать реформы рано и не по плечу ни тебе, ни Милету. Ни мне. Потому что я стар. Потому что я критянин. Потому что Закон, от первой до последней буквы, – всё, что осталось мне от Крита. И тебе тоже.
АРИАДНА. Если бы это было всё, я бы, наверное, повесилась. Ладно, потом подумаем. Смотри, кто-то идёт.

(Входят царь ТЕЛЕФ, сын Геракла, и ПОЛИИД)

ТЕЛЕФ. Привет тебе, мой славный сосед!
ПОЛИИД. Привет тебе, высокородный Сарпедон, и тебе, царица Ариадна!
САРПЕДОН. Телеф? Ты выздоровел? Ты ходишь?
ТЕЛЕФ. Как видишь, Сарпедон. Здравствуй, Ариадна, у меня к тебе потом будет дело.
АРИАДНА. Добрый день, Телеф. Рада видеть тебя и охотно потолкую о твоих заботах.
САРПЕДОН. Заботы потом! Ты, кажется, избавился от главной – от своей хромоты. Ты снова ездил к Ахиллу, Телеф? Опять подлечился? И что он запросил с тебя на этот раз?
АРИАДНА. Если тогда, только за обезболивающее средство, Ахилл с Агамемноном потребовали нейтралитета, то теперь, наверное, мы видим уже союзника ахейцев?
ТЕЛЕФ. Нет, царица. Скорее я отдал бы вторую ногу, но втянуть себя в эту проклятую войну не дал бы. Война – это не для нас, маленьких здравомыслящих царей, эти времена прошли; даже мой великий отец, когда начинал войну на свой страх и риск, в одиночку, ничего хорошего не добивался. Если бы не эта злосчастная свара с Евротом, он, может быть, и теперь ещё оставался бы человеком и жил среди нас, а так он победил и через самое короткое время – стал богом. Война – это Агамемнон, стремящийся к мировому господству, это Приам, стремящийся возродить былую славу Трои, это Ахилл, который хочет доказать, будто он ни в чём не уступает моему отцу и будто он – единственный настоящий богатырь наших дней…
ПОЛИИД. Он и есть настоящий богатырь.
ТЕЛЕФ. Да, но за его богатырство, за властолюбие Агамемнона и за престиж Приама расплачиваются сотни ни в чём не повинных ахейцев, троянцев, данайцев, фригийцев и т.д. Это даже не война двух царей – это война двух союзов, которым стало тесно в мире.
САРПЕДОН. Мой брат Минос был сильнее их всех вместе взятых, но ему было достаточно того, что он это знал – и другие понимали. Он вёл войны, но иначе. Раньше судьбы мира решал поединок – например, поединок Афин и Крита, – а теперь стенка на стенку. И тогда всё выяснялось быстрее, проще и меньшей кровью. И честнее, потому что в свалке возможно то, что немыслимо в поединке.
ТЕЛЕФ. Да что вообще может решить война? Кто сильнее в данный момент? Но ведь через несколько лет, ну, через поколение, в этом решении опять усомнятся и начнут сначала. Зачем? Кому нужна эта бессмысленная гибель?
САРПЕДОН. Богатырям. Только не нужно втягивать в это остальных.
АРИАДНА. Правильно. Жаль только, что даже царёк какой-нибудь Итаки или Локриды нынче считает себя богатырём, а без свиты ему неудобно идти на войну.
ТЕЛЕФ. Мало им Олимпийских игр.
ПОЛИИД. Простите, высокородные господа, и разрешите мне, маленькому человеку и совсем не богатырю и не сыну богатыря, внести некоторую ясность. У меня есть некоторые соображения на этот счёт…
САРПЕДОН. Полиид, да не ты ли это?
ПОЛИИД. Я, высокородный Сарпедон.
ТЕЛЕФ. Знаете, друзья мои, этот «маленький человек» спас меня. Он сделал то, что оказалось не под силу Ахиллу, – вылечил мою ногу.
ПОЛИИД. Просто у Ахилла другая специальность, и владеет он ею отменно, я тому свидетель, а нога царя Телефа – вещественное доказательство.
САРПЕДОН. Ты такой же, как прежде, Полиид.
ПОЛИИД. Не знаю, не уверен.
ТЕЛЕФ. Ты помнишь, Сарпедон, десять лет назад Ахилл со своей дружиной по ошибке напал на меня – когда союзные войска шли на Трою, они сбились с пути и приняли за неё мой Пергам. Ахилл ранил меня, потом всё разъяснилось, и он заявил, что, если он нанёс мне рану острием копья, то древком может исцелить её, – такое уж волшебное копьё. Ну, сунул он древко в рану, и я отнюдь не почувствовал никакого исцеления, наоборот. Потом подходит ко мне их военврач Подалирий, даёт рецепт и говорит: «Чтобы лечение Ахилла оказалось действенным, пей каждый день этот отвар». Я стал пить и, как ты знаешь, нога действительно больше не мучила меня, боли не было, но ходить я не мог.
САРПЕДОН. И, сказать по чести, от тебя здорово несло гноем.
АРИАДНА. Дядя, полноте! Что старое поминать!
ТЕЛЕФ. Да нет, что ты, царица, правда есть правда. Так я десять лет без малого и провалялся, сынок мой вырос, жена умерла – вы помните мою жену? Она же была дочкой царя Мидаса, да простит нам Аполлон, и в детстве… ну, перенесла паралич. Но потом поправилась, вышла за меня замуж, и у мальчика моего такие золотые волосики были в детстве – мы думали, от этого. Ну, сейчас потемнели, конечно. Ну ладно, так вот пролежал я десять лет, и тут приходит ко мне мой сын Еврипил и говорит: «Там какой-то грек, бродяга, хочет тебя видеть, говорит, что он врач и что его знают Сарпедон, Ликомед Скиросский и даже отец вашего величества». Ну, думает моё величество, когда на моего отца ссылаются, ясно: какой-нибудь самозванный сын Геракла пришёл денег просить. А я же не Мидас, я человек бедный. Но, думаю, раз врач, стоит поговорить, я люблю с врачами беседовать. И вот является ко мне вот этот самый Полиид, только не такой, как сейчас, а весь оборванный и борода в пыли. Я его прежде всего в баню послал, а потом стал о своей болезни рассказывать. Он слушал-слушал, а потом говорит: «Давай, царь, я посмотрю твою ногу». Посмотрел, промыл, мазью какой-то намазал, забыл название, потом ещё месяц лечил – и вот, хожу, ни боли, ни язвы, и следа не осталось. Вот кто настоящий чудотворец, куда там Ахиллу с его копьём!
ПОЛИИД. Ахиллово копьё, царь, вообще здесь ни при чём, оно тогда только заразу с древка внесло. Подалирий – неплохой врач, без его микстуры ты не продержался бы столько времени. Но, конечно, нужны были новые средства, а я всюду побывал и знаю кое-что, о чём военные врачи Агамемнона и не слыхали. Но, в общем, это было куда легче, чем в своё время вылечить царевича Главка.
ТЕЛЕФ. Это которого ты воскресил?
ПОЛИИД. Я не бог и не чудотворец. Я просто вылечил его. Все эти легенды о воскрешении исходят не от меня, а подробнее тебе может рассказать высокородный Сарпедон, если захочет.
САРПЕДОН. Да, Телеф, после того как Полиид спас моего племянника – а тот уже одной ногою в могиле стоял – Минос решил (и вполне справедливо), что Полиид – человек мудрый и искусный, и назначил его в наставники наследнику. В те годы ещё не считалось зазорным, чтобы царский сын разбирался в медицине или гадании, умел играть на кифаре, а в случае нужды и поле вспахать, как Ясон, например. Это теперь думают, что достаточно ограничиться кифарой.
АРИАДНА. Да, у Милета, к сожалению, очень современные взгляды на воспитание наследников.
САРПЕДОН. Ну вот, а чтобы Главк прослыл ещё большим мудрецом, нужно было признать его наставника чуть ли не кудесником. Что и сделали, и такие чудеса мне нравятся больше, чем всякие оборотни и оживающие статуи. И верю я в Полиидовы чудеса больше, чем в фессалийских ведьм. Жаль, что когда я уехал с Крита, Полиид, я потерял тебя из виду. Когда я написал Радаманфу, он как-то постарался уклониться от ответа.
ПОЛИИД. Почта тогда просматривалась ещё царём Миносом. Переписка с тобою, высокородный Сарпедон, уже сама по себе была почти крамолой. Но мне не хотелось бы сейчас пересказывать историю моих странствий.
ТЕЛЕФ. Похоже, Ариадна, он не хочет говорить при нас. Любопытно!
АРИАДНА. Вероятно, какая-нибудь грязь. Я помню, чем он подрабатывал на Крите.
ПОЛИИД. Что ты, царица, ну зачем поминать эти несчастные диски! Ты же сама говоришь: кто старое помянет…
АРИАДНА. Телеф, ты упомянул, что у тебя есть дело ко мне, – пойдём, обсудим его, с разрешения дяди.
САРПЕДОН. Ступайте, секретничайте, чего уж мне. (ТЕЛЕФ и АРИАДНА выходят) Я не сразу узнал тебя, Полиид. Ты изменился. Постарел. Впрочем, я тоже уже не такой, как тридцать лет назад.
ПОЛИИД. Ты выглядишь моложе своих лет, высокородный Сарпедон. Кроме глаз, потому что глаза у тебя усталые.
САРПЕДОН. Я работал. Я делал своё дело, вводил Закон, устанавливал порядок здесь и, незаметно для Милета, в их с Ариадной царстве. Из врварской страны я создал два прочных цивилизованных государства и, несмотря ни на что, не считаю, что трудился зря.
ПОЛИИД. У тебя есть семья, дети, преемники?
САРПЕДОН. Нет. Я так и не женился. Женщины – были, но царицы не нашлось. И наследника у меня нет, хотя мне уже немного осталось. Я хотел оставить страну Милету, но Ариадна говорит…
ПОЛИИД. Я знаю, что говорит Ариадна. Я видел Милета. Это не наследник.
САРПЕДОН. О чём вы говорили?
ПОЛИИД. О перспективах ионического стиля в архитектуре. (Пауза) А ты так и не виделся с ним с тех пор?
САРПЕДОН. Нет. Сперва боялся не справиться с сердцем. Потом – боялся разочароваться. Так лучше – издали. Впрочем, Полиид, какого чёрта ты меня допрашиваешь? И какого чёрта я отвечаю тебе?
ПОЛИИД. Потому что ты видишь во мне свою молодость, царь. Потому что ты видишь во мне критянина. И совершенно напрасно. Я давно уже не живу на Крите, и я никогда не был критянином, и ты знаешь это, высокородный Сарпедон.
САРПЕДОН. Да. Конечно. Но расскажи, что было с тобою, ахеец Полиид, придворный врач Миноса и придворный врач Телефа, в промежутке между этими должностями?
ПОЛИИД. После того, как бежал Дедал, Минос ввёл очень строгие законы против чужеземцев. Многие погибли, многие покинули Крит, меня царь задерживал для завершения курса образования наследника. Минос сам уже верил, что я пророк и великий мудрец, и верил, что я сделаю таким же и его сына. Но я, как ты знаешь, совсем не пророк, и, как ты тоже знаешь, высокородный Сарпедон, для того чтобы обучить царевича хоть чему-то, следовало бы действительно быть чудотворцем. Главк был добрым и славным мальчиком, но тех способностей, которые предполагал в нём Минос, не оказалось.
САРПЕДОН. Да. Я давно это понял. Ещё до того, как он стал царём, мой племянник.
ПОЛИИД. В конце концов, когда мне стало невмоготу, я заявил, что научил его всему, что знал, но он сможет показать это только после того, как я покину Крит. Прощаясь в гавани – я привязался к мальчику, а кроме того, я прощался со своими надеждами на карьеру на Крите, – я велел ему плюнуть мне в рот: такой идиотский поступок выглядел достаточно загадочно для моей роли. Как я и надеялся, этим потом объяснили то, что наследник мгновенно забыл всю премудрость, которую якобы усвоил. Но маленький Полиид был уже далеко. Я подался в Аргос, зарабатывая предсказаниями погоды и пользованием больных, – но там жил настоящий пророк, Амфиарай, – он потом пропал без вести под Фивами, – и когда он объявил меня шарлатаном, мне пришлось уйти и оттуда. Я отправился в Афины – по дороге меня задержал большой пожар в Коринфе, на свадьбе Ясона, и я опоздал: Фесей уже ушёл на тот свет отбивать жену у Плутона, а Афинское Временное правительство Менесфея было настроено ко мне недоброжелательно. Я снова ушёл.
САРПЕДОН. Да, Фесей, он всё-таки стал моим родичем по Федре… Я думал, что дело Крита перейдёт к нему, – он составил хорошие законы для Афин и заботился об их применении и соблюдении. Это могло быть великое царство. И тут он вдруг бросил всё и пустился в эту авантюру на том свете, заранее обрекая себя на гибель. И Афины упустили своё.
ПОЛИИД. Он устал от законов. Ему захотелось беззакония, потому что Закон не принёс ему счастья.
САРПЕДОН. Понимаю… А потом?
ПОЛИИД. Потом я узнал, что Минос умер и воцарился мой воспитанник Главк; мои надежды воскресли, и я снова направился в Кносс. Мне пришлось попасть как раз на похороны Главка; и ни Алкмене, ни Идоменею не понравилось, что я понял, отчего он умер. У неё, впрочем, хватило наглости пригласить меня освидетельствовать смерть; я махнул рукою и уплыл. Это страшная женщина, высокородный Сарпедон, и я склонен верить слуху, что она не умерла, а окаменела. Она была ещё из вашего поколения – человек-гора.
САРПЕДОН. Женщина на царстве. Бедный малыш… А потом?
ПОЛИИД. Потом, царь, я узнал, что сын Алкмены освободил Фесея из подземного царства вопреки воле Миноса, а заодно услышал и об освобождении Прометея. Ты, наверное, помнишь, какой всплеск либерализма по всей земле вызвали эти события. Но я помнил, кто мать Геракла, и пошёл не к нему, а на Скирос, куда, по слухам, удалился Фесей. Там правил – да и сейчас правит – царь Ликомед, человек осторожный. Когда Фесей, амнистированный, не не реабилитированный ещё, пришёл на Скирос и попросил убежища, Ликомед убежище дал, и вскоре Фесей погиб там в несчастном случае. Они были большими друзьями.
САРПЕДОН. Ликомед сделал шаг от Закона – шаг в противоположную Фесею сторону, и оказался сильнее.
ПОЛИИД. Очень благонадёжный царь. Законопослушный.
САРПЕДОН. Не усмехайся, Полиид, – над Законом смеяться глупо, а над историей Фесея и Ликомеда – страшно.
ПОЛИИД. Я смеюсь не над ними, высокородный Сарпедон. Я был не Фесей, я был маленький человек, и я остался при скромном дворе Ликомеда. Там я познакомился с одним мальчиком, который воспитывался у него. Этот мальчик рос в тени скрижалей закона и возненавидел эти скрижали. Этот мальчик рано понял, что есть два закона: тот, который записал Минос и который в разных вариантах переписывали все правители, – который погубил Фивы, и выгнал на преступление Фесея, и убил его потом, и не дал Трое ни одного героя, и помешал стать героями многим и многим, потому что они знали, что герой есть явление ненормальное и законопротивное…
САРПЕДОН. Полиид!
ПОЛИИД. Если хочешь, я замолчу.
САРПЕДОН. Нет, говори. Говори дальше!
ПОЛИИД. И второй закон, который живёт в сердце у человека и делится на два кодекса: храбрости и честности. Это был закон Персея, и Геракла, и Мелеагра, и мало кто из них выдержал его тяжесть, ибо, видят боги, этот закон столь же тяжёл для человеческих плеч, и его не любят сторонники того, первого, потому что им очень хочется следовать этому, второму. И мальчик вместе со своим другом, которого он любил больше всех на свете, решил следовать второму закону. Ликомед помешал бы ему, но он был всего лишь царь, а мальчик уже был героем, хотя не убил ни одного чудовища. И когда началась большая война, царь Ликомед хотел не позволить мальчику – а тот уже вырос – идти на неё, потому что не видел в этом смысла; и он же требовал, чтобы друг мальчика непременно пошёл на эту войну, потому что он сватался к Елене и был связан обещанием, которое придумал лучший из молодых толкователей первого закона – некий Одиссей. Но мальчик обманул его, и ушёл на войну вместе с другом, и сражается ныне за Елену, а может быть, и не за Елену, а за самого себя и второй закон. Я уехал со Скироса вместе с ним, но на войну не пошёл, потому что это не моё дело, а пустился странствовать дальше, пока мне не удалось вылечить одного царя по имени Телеф, которого ранил копьём в ногу тот мальчик. Вот и всё, высокородный Сарпедон.
САРПЕДОН. Его звали Ахиллом?
ПОЛИИД. Да, но мне кажется, что это не так уж важно.

(Пауза)

САРПЕДОН. Ты постарел, Полиид, и поумнел, но дерзости в тебе не убавилось.
ПОЛИИД. Что ты, высокородный Сарпедон, какая может быть дерзость у такого ничтожества, как я? Она бессмысленна, эта дерзость, за неё можно поплатиться головой. Это у больших людей дерзость называется храбростью. А я просто смотрю и запоминаю, и лечу больных, потому что это единственное, что я действительно умею.
САРПЕДОН. Ты страшный человек, Полиид.
ПОЛИИД. Нет. Страшен Ликомед, с его первым законом, и страшен Ахилл, с его вторым – а я не страшный, я просто лечу больных и зарабатываю себе на жизнь. Её уже немного осталось, высокородный Сарпедон, у нас в роду нет таких долговечных, как у тебя.
САРПЕДОН. А тебе никогда не хотелось пойти на Троянскую войну?
ПОЛИИД. Почему ты спрашиваешь это у меня, а не у себя, высокородный Сарпедон?

(Входят ТЕЛЕФ и АРИАДНА)

ТЕЛЕФ. Я-то думал, что вы говорите о хорошеньких девушках или вроде, а вы тут тоже поминаете войну? Неужели от неё никуда не деться?
ПОЛИИД. Государь, когда вы с высокородным Сарпедоном беседовали о войне, я хотел вставить несколько слов, но ты предпочёл дать мне рекомендации как врачу, за что я тебе очень благодарен.
ТЕЛЕФ. И всё-таки ты говоришь о войне? Зачем нам это? Мы – цари трёх небольших государств, нам далеко и до Трои, и до Микен, и вмешиваться в войну мы, умные люди, не станем. Сарпедон справедливо заметил, что в войне ещё что-то было, когда она сводилась к поединку, а теперь это зверство и ничего более. Я – сын Геракла, Ариадна – дочь великого Миноса, Милет, если я не ошибаюсь, возводит свою родословную к Аполлону, а о Сарпедоне нечего и говорить – и вот мы, большие и важные, сидим в стороне и смотрим, как сын мелкого негодяя Атрея грызётся с сыном мелкого жулика Лаомедонта, как они бросают в бой ни в чём неповинных людей, и те гибнут из-за престижа Микен или Трои. И боги свидетели, мы – более правы, чем они. Можно, конечно, возразить, что нам следует вмешаться и разнять их…
АРИАДНА. Да что ты, Телеф, это же невозможно!
ТЕЛЕФ. Да, во-первых, невозможно, потому что эти люди не испытывают никакого почтения к детям богов и думают, что мы ничуть не лучше их…
САРПЕДОН (насмешливо). Да и могут ненароком убить какого-нибудь сына бога.
ТЕЛЕФ (грустно). Да, во-вторых – я уже столкнулся с этими сумасшедшими и ни за что на свете не полезу больше в такую историю. Мы будем сидеть в своих мирных странах и подавать им пример. Когда они нечаянно заметят нас, то всё осознают, одумаются и прекратят эту бойню. Недаром я рассылал во время болезни жалобные письма по всем странам – я хотел, чтобы они поняли, какая ужасная вещь война.
САРПЕДОН. Кажется, в основном ты писал Приаму и Агамемнону?
ТЕЛЕФ. Конечно, ведь они заварили эту кровавую кашу!
АРИАДНА. И тебе ответили?
ТЕЛЕФ. К сожалению, нет.
АРИАДНА. Знаешь, царь Телеф, что я тебе скажу: ты во многом прав, и мне тоже страшно представить, как данайцы или троянцы врываются в мою Карию, потому что тогда мы, конечно, будем бороться, но не справимся. И я бы удивлялась, что они до сих пор не разорили твой Пергам, потому что на их месте после первых же шести-семи твоих писем с нытьём по поводу раненой ноги я бы, наверное, поступила именно так. И очень хорошо, Телеф, что твой сын – а он умный парень, честное слово, – перехватывал эти послания и сжигал их. Потому что бумагами мы войны не остановим; даже Сарпедон не остановит; а внимания к себе привлекать не следует, даже с лучшими намерениями.
ПОЛИИД. Я давно уже хотел сказать, государи и государыня, что дело даже не в том, что их могут разозлить письма, – как, может быть, для Одиссея или Диомеда, и уж во всяком случае для Гектора и Энея дело не в Елене. За Елену сражается Парис, хотя, кажется, не лучшим образом; за Елену сражаются те из бывших женихов, которые ещё любят её – а их, по-моему, не больше двух или трёх; наконец, некоторые, вроде Ахилла, сражаются просто потому, что не могут жить иначе. Но Агамемнон и Приам соперничают не за Елену, а за оловянные рудники под Троей, за проход в Мраморное море и за богатства, которые успели скопить предки Приама. Грекам нужен этот кусок земли – тучная Фригия и богатая Троада; троянцам, естественно, хочется удержать его. И, государь мой Телеф, наше счастье, что в Мидасовой золотой реке золото давно уже кончилось, иначе, боюсь, десять лет назад войска Агамемнона не повернули бы к Трое, а удовлетворились бы Пергамом.
САРПЕДОН. Все?
ПОЛИИД. Если бы Пергам был богат, как при Мидасе, – все, даже женихи, помнящие Елену.
САРПЕДОН. И Ахилл?
ПОЛИИД. Кроме Ахилла.
АРИАДНА. Ну так пусть они воюют, эти греки и троянцы, пусть грызутся, пусть уничтожат друг друга, – мы посмотрим на это, и посочувствуем, и осудим, и восхитимся каким-нибудь подвигом; но мы будем помнить, мы должны помнить, что чем дольше они дерутся, тем меньше у них сил, и тем меньше опасность для нас. И когда они перервут друг другу глотки, трое – Сарпедон, сын Зевса, Милет, сын Аполлона, и Телеф, сын Геракла, – придут на эту выжженную землю, и засеют её, и возродят, и дети их снимут богатый урожай.
САРПЕДОН. У меня нет детей. Да и твой наследник, Ариадна, плохой земледелец.
АРИАДНА. Ты заметил, дядя, я не сказала про выжженную землю одного: «и разделят». Мы с царём Телефом потолковали сейчас и решили: моя старшая дочь выйдет за его сына Еврипила, ты же знаешь его, это славный и сильный юноша. И при их детях, а наших внуках Карийско-Пергамское царство станет преемником Крита и Микен.
САРПЕДОН. А сами-то ребята согласны?
АРИАДНА. Дядя, ты мог бы вспомнить мою юность и понять, что я не стала бы неволить свою дочь. Телеф сказал мне, что и его мальчик её любит.
САРПЕДОН. Замечательно. А что будет с сыном Милета, с твоим сыном, Ариадна?
АРИАДНА. Я думаю, ему лучше всего стать жрецом. По совместительству он будет выполнять функции министра культуры. Это его призвание.
САРПЕДОН. Не уверен, что его это удовлетворит, потому что он всё-таки внук Миноса, что бы ты ни говорила, девочка. А Минос тоже мог стать просто жрецом, и я, и Радаманф… Впрочем, кто знает. На всякий случай, если он научится править, я завещаю ему сегодня мою Ликию; а до поры его опекунами будут Милет и Телеф. Если он захочет стать жрецом, вы присоедините Ликию к своей державе.
АРИАДНА. Хорошо, дядя, я рада, что ты так любишь его, сына Милета. Но, надеюсь, все эти наследства достанутся детям ещё нескоро: некоторое время мы ещё протянем.
САРПЕДОН. Вы.
АРИАДНА. Да ты, дядя, всех нас переживёшь! Ты же настоящий человек-гора!
САРПЕДОН. Не знаю, Ариадна. Едва ли. Я ухожу на войну.
ТЕЛЕФ. Как!
АРИАДНА. Ты с ума сошёл!
ПОЛИИД. Неужели?
ТЕЛЕФ. Это же преступление, как ты можешь показывать, что готов принять участие в подобной бойне?
АРИАДНА. Зачем тебе это троянское олово, у тебя богатая страна, дядя!
САРПЕДОН. Я пойду не на сторону греков. Мне не нужно троянское олово и всё остальное. Я устал. Я много лет, много десятилетий нёс бремя Закона – первого Закона, как говорит Полиид. Я отдавал ему всего себя. Я лишился из-за него брата. Я лишился из-за него любви. Я лишился – ты помнишь, Ариадна, ведь когда-то я был пророком? Я отказался и от этого дара, но от своего последнего предсказания я не откажусь – того, которое я произнёс, покидая Крит: «Я погибну на величайшей войне от великого богатыря». Я иду не для того, чтобы победить Трою или Микены. Я иду сразиться с Ахиллом. И если погибну, то я прав как пророк, а если одолею в этом поединке – прав как последователь Первого Закона. И пусть мой Отец взвесит наши души.
АРИАДНА. Он сошёл с ума!
ПОЛИИД. Едва ли.
ТЕЛЕФ. Что же делать? Его не остановить.
АРИАДНА. Не остановить, это критская порода. Дядя, я пойду с тобою.
САРПЕДОН. Нет. У тебя Милет. У тебя дети. У тебя страна и её Законы. Ты не имеешь права уйти от них. Это твоё бремя.
ТЕЛЕФ. Ну так возьми с собою хоть Полиида, вдруг тебя ранят, или ты заболеешь?
АРИАДНА. Он никогда не болел, и если его ранят, то смертельно.
ТЕЛЕФ. Да, Ахилл после меня упражнялся десять лет.
САРПЕДОН. Я готов взять Полиида, если он сам захочет пойти со мною. Пойдёшь, Полиид? Или это не твоё дело?
ПОЛИИД. Теперь это моё дело, высокородный Сарпедон. Я выйду вслед за тобой.
САРПЕДОН. Прощайте, дети мои, и несите свою ношу, пока хватает сил!
АРИАДНА. Ты вернёшься!
САРПЕДОН. Может быть.
АРИАДНА. Я провожу тебя до колесницы.

(САРПЕДОН и АРИАДНА выходят)

ТЕЛЕФ. Я не могу! Зачем ты послушал меня, Полиид! Мне не нужно это Ликийское царство, я не хочу быть убийцей Сарпедона! Верни его, забудь мои мечты об этой проклятой ликийской короне для моего сына!
ПОЛИИД. Я и не вспоминал твоих слов, царь Телеф. Я говорил свои. Не знаю, вернётся ли Сарпедон, – может статься, и вернётся; не разочаровывайся ни при каком варианте. Я – вернусь. А то поезжай к Милету, государь; твоей ноге полезны Бранхидские воды.
ТЕЛЕФ. Но!
ПОЛИИД. Успокойся. Иначе ты не снесёшь своей ноши. До свидания, царь Телеф.

(Уходит)


Via

Snow

ЧЕЛОВЕК И ЗАКОН
Драматическая повесть в трёх частях

…Если существует некий единый и истинный ЗАКОН, то мы его явно не соблюдаем. Я предпочитаю полагать, что их много.
Ал. Галанин

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЗАКОН

Действующие лица:
МИНОС, сын Зевса, царь Критский
САРПЕДОН и РАДАМАНФ, его братья
АРИАДНА, дочь Миноса
ПОЛИИД, лейб-медик и воспитатель наследника Главка, ахеец

Действие происходит на Крите, в Кноссе, в царском дворце

(САРПЕДОН, РАДАМАНФ и ПОЛИИД беседуют)

САРПЕДОН. Нехорошо всё это. Совсем нехорошо.
РАДАМАНФ. Мне тоже каждый раз тяжело в этот день, брат. Я очень любил племянника Андрогея, но именно поэтому мне неприятно, что Минос потребовал за него такую варварскую виру. Четырнадцать юношей и девушек на растерзание чудовищу ¬– не так надо было почтить память бедного мальчика. А кроме того, этим мы снова и снова напоминаем миру о самом Минотавре, чем нашему Криту гордиться не приходится. Даже те, кто боится Миноса, презирают нас из-за этой истории, а Трое, в Фивах, в Аргосе, в самом Кноссе рассказывают про царицу грязные анекдоты. А ведь если бы брат не поддерживал так старательно эту память, не обставлял бы столь торжественно это людоедство, о том случае уже забыли бы.
ПОЛИИД. Не уверен. Крит силён, а о сильных всегда возникают анекдоты – не по одному поводу, так по другому.
САРПЕДОН. Заткнуть рот всему миру закон не может, отменить совершившееся – не может, или это будет уже не закон, а тирания.
ПОЛИИД. Пожалуй, да. Это большая тирания, чем четырнадцать иностранцев на съедение выродку.
РАДАМАНФ. Полиид, дорогой, не говори так громко или выбирай выражения: у стен есть уши, особенно у стен Кносского дворца.
САРПЕДОН. Но если закон – тот Закон, который записывал ты, Радаманф, который Минос, по его словам, вынес из пещеры, где он разговаривал девять лет с нашим Отцом, тот Закон, который должен быть свят и всё же нарушается ближайшим к нему человеком, – если он не может исправить старого зла, то должен хотя бы предупредить новое беззаконие.
ПОЛИИД. Закон предполагает, а человек располагает…
РАДАМАНФ (Сарпедону). Ты говоришь о мальчишке?
САРПЕДОН. Да. О Милете. И я не считаю, что эта прихоть Миноса чище, чем та, Пасифаина. Однако если он осуществит её, то останется столь же безнаказанным, сколь и царица.
ПОЛИИД. Естественно. В конце концов, он царь, и законы составляли вы сами. Ну и что? Правитель самого сильного в мире государства имеет право на причуду.
САРПЕДОН. Нет. Он имел бы на неё право, если бы был варварским вождём в беззаконной стране, но он – царь Крита. Пасифая осталась безнаказанной оттого, что в наших кодексах не нашлось для неё статьи; статья на то, что замышляет Минос, есть, и это – насилие. Закон не должен страдать из-за похоти нашего венценосного брата.
РАДАМАНФ. Сарпедон, ну зачем же кричать на весь дворец? Ты, конечно, прав…
ПОЛИИД. Осмелюсь заметить, высокородный Сарпедон, что мне кажется, будто ты беспокоишься не только за Закон, но ещё – и гораздо больше – за самого Милета.
РАДАМАНФ. Слушай, Полиид, тебе не кажется, что ты слишком много себе позволяешь? Если ты думаешь, что заступничество наследника спасёт твой длинный язык от ножа…
САРПЕДОН. Оставь его, Радаманф, – в такое время, как сейчас, в таком кругу, как сейчас, мы должны быть откровенны. Полиид прав, но только наполовину. Да, мне очень по душе этот юноша, его лицо, тело, душа – если это любовь, тот тут я не уступлю Миносу.
РАДАМАНФ. Так что же, это в тебе просто ревность заговорила?
САРПЕДОН. Нет. Потому что во всём остальном я не собираюсь равняться на брата. Потому что я считаю, что любовь так же не оправдывает насилия, как ненависть и гнев – убийства невинного, потому что я не желаю обидеть и опозорить мальчика, который ко мне совершенно равнодушен, – что, впрочем, вполне естественно. И ещё потому – и прежде всего потому, заруби это себе на носу, Полиид! – что ни я, ни кто-либо другой не вправе преступать Закон, данный нам Отцом. А значит, мы должны отговорить Миноса.
РАДАМАНФ. Это бесполезно. Он не станет нас слушать.
САРПЕДОН. Тогда нужно пригрозить ему Законом. Ты записывал его, Радаманф, ты и защити его вместе со мною. После того как его нарушит царь, Закон расшатается.
РАДАМАНФ. Да, этого прецедента будет достаточно для всех насельников Крита. Но знаешь, Сарпедон, по-моему, не стоит. Минос крут, особенно сейчас, в годовщину гибели Андрогея. А в гневе, ты знаешь, он способен на всё.
САРПЕДОН. Так что же, справедливый Радаманф, мы должны закрыть глаза и не замечать, как тот, кто должен выполнять Закон прежде всех, плюёт на его скрижали? Допустить, чтобы и дальше царицы спали с быками, а цари насиловали юношей?
ПОЛИИД. Прошу прощения, высокородный Сарпедон, но мне хотелось бы внести уточнение – раз уж тут идёт заочный суд над государем, то позвольте и самому ничтожному свидетелю прояснить обстоятельства. О каком, собственно, насилии идёт речь? Да, Милет не испытывает ни малейшей склонности к тому, чего хочет от него Минос, и ещё менее того – к самому царю, но ему очень по душе царевна Ариадна и, вероятно, очень по душе те полцарства, которые должен получить её будущий муж. А Минос предлагает ему именно такую плату.
РАДАМАНФ. Не может быть!
САРПЕДОН. Неужели Минос дошёл до такой торговли?
ПОЛИИД. Да, и это гораздо более сильный довод, чем любое насилие; особенно если учесть, что мальчишка влюблён в царевну по уши.
САРПЕДОН. Минос знает об этом?
ПОЛИИД. Разумеется, иначе бы он не стал предлагать такую цену.
САРПЕДОН. Цену… мерзость какая! Да любит ли он его?
РАДАМАНФ. По-моему, как раз после такого посула в этом не приходится сомневаться.
САРПЕДОН. Нет, я не могу этого понять. Он знает, что юноша любит его родную дочь, и всё же…
ПОЛИИД. Это так, высокородный Сарпедон. Ничего не поделаешь – Минос настолько влюблён, что готов даже делить паренька с дочерью. Мне кажется, что это более сильная любовь, чем та, которая исходит ревностью, как пеной.
САРПЕДОН. Пожалуй, ты прав, Полиид. Он его действительно любит. Но Закон!
РАДАМАНФ. Но послушай, брат, мне самому тяжело смотреть на беззаконие, но как можем мы судить его, старшего брата? Только Отец, который любит его всё же куда больше, чем нас, имеет на это право, а раз он всё видит и не вмешивается, не нам брать это на себя.
САРПЕДОН. Я никогда не видел Отца, как и ты…
РАДАМАНФ. Опомнись, Сарпедон! Неужели ты сомневаешься… в своём происхождении?
САРПЕДОН. Нет. Просто я давно убедился, что, дав нам законы, Отец сказал этим: разбирайтесь сами по моим заветам и собственной совести. А значит, мы должны отвечать за всё.
РАДАМАНФ. Но выслушай меня, Сарпедон. Мы не бессмертны…
САРПЕДОН. Ты что, испугался казни? Ерунда! Братоубийство, убийство сына Зевса – это слишком даже для влюблённого Миноса. Если мы и попадём в опалу, то Закон стоит того.
РАДАМАНФ. Я не о том. Я уверен, что умру своей смертью…
ПОЛИИД. Я не знал, что ты пророк, высокородный Радаманф. Как врач я не могу поручиться, что ты не доживёшь до чего-нибудь худшего, – ты один из самых здоровых людей, кого я знаю. Вся ваша семья такая, за исключением, правда, моего Главка…
САРПЕДОН. Ну, об этом ты, я думаю, не слишком печалишься, Полиид. Ты ведь сделал карьеру именно на том, что вылечил его, а мужики и рыбаки на Крите уверены, что вообще воскресил из мёртвых…
ПОЛИИД. Нет, как это ни обидно, воскрешать я не умею. А может быть, это и к лучшему, как для меня, так и для вас. Умей я справляться со смертью, я стал бы почти богом и едва ли остался бы придворным лекарем и воспитателем, но, с другой стороны, Асклепий – бог, но когда он взялся воскрешать, у него вышли сильные неприятности…
РАДАМАНФ. Ради богов, тише! Нас могут услышать!
САРПЕДОН. Что ты всё время трясёшься, радаманф? Тебе же ничего не грозит.
РАДАМАНФ. Ты знаешь… ведь после смерти мы, три брата, три сына Зевса, должны будем воссесть в судилище у чёрных врат подземного царства – взвешивать грехи мёртвых. Но если кто-нибудь из нас – кроме Миноса, конечно, Собеседника Отца, – нарушит наше триединство, восстанет против старшего, то лишится судного трона, и ему придётся, как всем, напиться из белёсой сонной Леты и… он перестанет быть самим собой! Без памяти, без разума, без плоти и крови – один только дух, один туман и тень тумана! Я этого боюсь. Я не смогу.
САРПЕДОН. Трус! Ты не смеешь судить на земле, а хочешь стать судиёй на том свете?
РАДАМАНФ. Там я смогу принести больше пользы.
САРПЕДОН. Я думаю, что тебе будет только легче, если ты напьёшься летейской воды и забудешь, каким ты был. Боюсь, что это оказались бы нелёгкие воспоминания.
РАДАМАНФ. Я не могу. Бунтовать против старшего – это в глазах Отца худший грех, ты знаешь, почему. Я хочу остаться самим собою… (выходит)
САРПЕДОН (вслед). Было бы чем оставаться!
ПОЛИИД. Послушай, высокородный Сарпедон…
САРПЕДОН. Что, лекарь, что ты можешь ещё посоветовать? Накормить Миноса бромом? Я знаю все твои слова наперёд. Ты ¬– не критянин, и что тебе до критского Закона?
ПОЛИИД. Прошу прощения, пусть я и не критянин, но живу-то я на Крите, и закон имеет ко мне самое прямое отношение. Если он рухнет, меня зарежут при первом же ахейском погроме.
САРПЕДОН. Едва ли дело зайдёт так далеко.
ПОЛИИД. Как знать. Титаны тоже так говорили.
САРПЕДОН. Ты выкрутишься. Ты смел и ловок, и что тебе до Милета?
ПОЛИИД. Ты прав, высокородный Сарпедон, мне нет никакого дела до этого паренька, и мне совершенно безразлично, будет ли он спать с Миносом, с Ариадной или с кем-нибудь ещё из высокородных особ…
САРПЕДОН. Придержи свой пакостный язык, грек!
ПОЛИИД. Я договорю, а потом буду нем как рыба, если ты этого захочешь. Я хотел сказать, что мне нет дела до Милета, но есть – до половины царства. До моего питомца, наследника Критского Главка. Я спасал его от смерти не для того, чтобы смазливый мальчишка стянул у него из-под носа изрядную толику законных владений.
САРПЕДОН. Да не нужны вовсе Милету эти владения! Он не такой, не мерь по себе!
ПОЛИИД. Как знать. А кроме того, не нужны Милету – нужны Ариадне для Милета, она девочка энергичная. И не полцарства – этого ей мало, – а, пожалуй, всё царство. И как только она заполучит половину, то сразу начнёт борьбу за целостность Крита, получится гражданская война, и я не уверен, что малыш сможет удержать свою долю. Не говоря уже о бедном Полииде, который, вместо того чтобы сделаться советником двора при Главке Критском, будет лежать во рву, заколотый по приказу Ариадны или просто смытый тем же ахейским погромом. А гражданских войн без погромов не бывает, как бы ни чужды они были чистой душе вашего Милета.
САРПЕДОН. Слушай, Полиид, если ты не заткнёшься…
ПОЛИИД. Уже молчу. Я только хочу заметить, что у нас похожие цели, хотя и разные причины. Ты не хочешь отдавать Милета брату – и, наверное, прав, я тебя вполне понимаю, – а я не хочу отдавать пол-Крита Милету.
САРПЕДОН (пробуя усмехнуться). Ты так говоришь, приятель, будто Крит уже твой.
ПОЛИИД. Да боже упаси! Я никогда и не думал об этом! Я бедный, маленький греческий лекарь, иммигрант, ничтожество; я говорю только о Главке, наследнике Миноса и воспитаннике и друге этого Полиида, маленького и безобидного, которому, наследник, однако, кое-чем обязан. А их всех царских добродетелей я настойчивее всего прививаю ему – благодарность.
САРПЕДОН. Хитрая бестия! Ну так что ты хотел ещё сказать?
ПОЛИИД. Я хотел сказать одно: этому Милету нужно срочно исчезнуть.
САРПЕДОН. Ты что? Ты с ума сошёл, сукин ты сын?!
ПОЛИИД. Каждый понимает в меру своей испорченности, высокородный Сарпедон. Я имел в виду, что ему нужно покинуть Крит.
САРПЕДОН. Покинуть Крит… да, для него это, конечно, лучший выход. Да и мне, наверное, пойдёт только на пользу, если я никогда его больше не увижу. Но где он возьмёт корабль, гребцов?
ПОЛИИД. Я думаю, что их одолжит ему высокородный Сарпедон.
САРПЕДОН. Пожалуй… А Ариадна?
ПОЛИИД. В ней-то всё и дело. Надо подумать. Я могу сказать одно: когда утром эти афинские ребята подходили к Лабиринту, у одного из них в руках был меч и клубок ниток. И клубок этот, если я не ошибаюсь, из Ариадниной шкатулки для рукоделия, а парень, державший его, очень хорош собой. И силён, как бык. Надеюсь, что даже сильнее.
САРПЕДОН. Ты хочешь сказать…
ПОЛИИД. Я ничего не хочу сказать, высокородный Сарпедон, – я уже сказал всё, что мог. Но вон, легка на помине, царевна – может быть, она сообщит тебе что-нибудь интересное.
САРПЕДОН. Ступай, Полиид. Сходи в гавань и прикажи готовить корабль – на всякий случай. И… предупреди кормчего насчёт Милета. Но самому мальчику пока…
ПОЛИИД. Ни слова. Будет сделано, высокородный Сарпедон.

(Выходит, в дверях столкнувшись с АРИАДНОЙ. Ей 15 лет, и у неё хорошее настроение)

АРИАДНА. Привет, доктор. Здравствуй, дядя. Куда это он побежал, едва меня увидел? Я такая страшная, что от меня надо прятаться? Или, может быть, обо мне нужно предупреждать?
САРПЕДОН. Он пошёл по моему поручению.
АРИАДНА. Ну хорошо, если так, – впрочем, ты никогда не лжёшь. Ты самый честный человек из всех, кого я знаю, даже честнее, чем Милет. Кстати, он о тебе спрашивал.
САРПЕДОН. Что он говорил?
АРИАДНА. Ничего, просто удивился, что ты не пришёл, когда Минос устроил пир по случаю его семнадцатилетия. Боялся, что чем-то обидел тебя. Он не может, когда обижаются.
САРПЕДОН. Он ничем не мог меня обидеть.
АРИАДНА. Я так ему и сказала – кто может обидеть моего большого дядю? Он улыбнулся и ответил… ну, ладно.
САРПЕДОН. Что он ответил?
АРИАДНА. Ну… ну, он сказал, что тогда ничего страшного.
САРПЕДОН. А! Слушай, Ариадна, что это ты такая весёлая? Я уже несколько лет не видел, чтобы ты так вела себя. Особенно в этот день.
АРИАДНА. Этого дня больше не будет, дядя! Ой, я, кажется, поговорилась. Ну, ничего, всё равно все скоро узнают об этом.
САРПЕДОН. Что произошло? Клубок, меч, Лабиринт…
АРИАДНА. Да, дядя. Произошло лучшее, что могло произойти. С Крита смыт позор, Минотавра больше нет. (Выдерживает торжественную паузу)
САРПЕДОН. Ну же!
АРИАДНА. Ну, ты же вроде сам уже знаешь – я дала одному из афинян, кажется, его зовут Фесей, оружие и нитку, чтобы он тянул её за собой по лабиринту от самого входа, потом убил Минотавра и смог выбраться. Вообще-то выбираться было не обязательно, но ты же знаешь этих афинян – когда они уверены, что погибнут, то не разъяряются, как все, а вообще отказываются драться и смотрят на всё это философски. А Минотавр не философ.
САРПЕДОН. И что же?
АРИАДНА. А разве по мне не видно? Он справился! Он зарубил Минотавра, раскроил ему его бычий череп, и теперь никто – ни сами афиняне, ни спартанцы, ни троянцы не смогут упрекнуть нас: «Вы, критяне, людоеды! Вы все – чудовища, как ваш Минотавр! Ваши женщины блудят со скотом! Ваши мужчины…»
САРПЕДОН. Ладно. Хватит.
АРИАДНА. Да, я, конечно, понимаю, дядя, было бы ещё лучше, если бы этого выродка прикончил кто-нибудь из наших. Но никто не решался, все боялись или Минотавра, или отца; Милет, правда, хотел идти, но я его сама не пустила, у него бы не получилось. Этот-то афинянин богатырь, а Милет такой тонкий, и никогда ещё никого не убивал. У него рука могла дрогнуть, он бы погиб, и тогда что бы я делала? Я бы ведь себя винила.
САРПЕДОН. Да, девочка. Ты была права.
АРИАДНА. И к тому же, тогда бы отец точно приказал обыскивать всех, кто входит в Лабиринт, и никто бы не смог совладать с Минотавром – ну, Геракл, говорят, сумел бы голыми руками, да он не знает о нас – вообще надо написать Еврисфею, позвать в гости, – ну, и ты, наверное, смог бы, но за тебя я тоже боюсь. Да если бы ты сам хотел, ты бы давно уже это сделал, дядя!
САРПЕДОН. Не думаю, что Криту будет славнее без чудовищ. Такой древней и мудрой стране они необходимы. Правда, где-то ещё бегает критский бык, но ведь он священный, на него ни у кого рука не поднимется… из наших, а сам он никого не трогает, значит, его как бы и нет, и Геракла не нужно. Это, конечно, лучше, чем когда есть – Минотавр.
АРИАДНА. Как бы не как бы, а Главка всё-таки на улицу одного не пускают. И правильно. Не хочу, чтобы снова вышло, как с братом Андрогеем. Я уже стала забывать его лицо…
САРПЕДОН. Да, быки ¬ благословение и проклятие Крита… Андрогей был лучшим из наших юношей. Мы все очень любили его.
АРИАДНА. Только вот получилось-то из вашей любви как-то… Ох, что отец скажет, когда узнает про Минотавра…
САРПЕДОН. Да, не завидую я этому афинскому парню.
АРИАДНА. Да парень-то ладно, убьют так убьют, он своё дело сделал.
САРПЕДОН. Нехорошо, Ариадна. Это же из-за тебя.
АРИАДНА. Да, вообще-то жалко, конечно, если его казнят. Знаешь, дядя, он ведь, кажется, в меня влюбился… немножко.
САРПЕДОН. У него были к тому основания.
АРИАДНА. Да разве для любви нужны основания! Разве я с какими-нибудь там основаниями люблю Милета, а Милет – меня?
САРПЕДОН. А ты очень его любишь?
АРИАДНА. Как себя!
САРПЕДОН. Значит, очень. Жаль. Лучше бы ты любила того афинянина.
АРИАДНА. Почему это? Чем Милет хуже этого чудака? Он, правда, не убивал Минотавра, но это потому, что я ему не разрешила, а так, может, и убил бы. Это я на всякий случай его отговорила.
САРПЕДОН. Да нет, хорошо, что отговорила. Просто… Понимаешь, Ариадна, твой отец никогда не простит тебе, что Минотавра, его собственное чудовище, убил чужеземец. Ведь есть чудовища, преследуемые государством, и есть – охраняемые. Минос сочтёт это позором для себя.
АРИАДНА. По-моему, то, что Минотавр так долго был жив, – куда больший позор!
САРПЕДОН. Да, но твой отец, как он ни мудр, не сможет этого понять. Так же, как ты никогда не сможешь понять, почему Минотавр был так дорог ему. Так же, как я не смогу этого понять… а догадываться – не хочу.
АРИАДНА. И что ты думаешь? Ты считаешь, что теперь отец не выдаст меня за Милета? Или посадит в тюрьму за пособничество афинянам, заклятым врагам великого Крита, подлым убийцам и так далее?
САРПЕДОН. Да нет… Но лучше бы ты влюбилась в этого афинянина и уехала с ним. Тебе… тебе здесь будет очень тяжело, девочка, и чем дальше, тем тяжелее.
АРИАДНА. Да, дядя, правда, на Крите сейчас плохо. Понимаешь, отец-то меня любит, все ко мне добры, не мать… я не знаю, как это объяснить… Мне стыдно её, мне стыдно отца, и тебя, и всего Крита – все вы сделали вид, будто ничего не произошло, будто не было никакой деревянной коровы, никакой это гадости, и я даже слышала, как Радаманф, когда его спросил об этом шёпотом какой-то египетский посол, сказал: «Ну, быки, это такая уж наша критская традиция. Царевич живёт в таком же дворце, как ваш фараон»… Понимаешь, дядя, мне противно, мне стыдно!
САРПЕДОН. Да, судить ты умеешь. Это у нас семейное. Хорошо, если только это, – у внуков иногда проявляются дедовские свойства, Радаманф, возможно, проницательнее нас всех, хотя и притворяется, что неумён, ради всеобщего согласия… Впрочем, ты права. Мне тоже стыдно. Но я должен делать своё дело, я судья и обязан хранить Закон. А это тяжёлое бремя, девочка, и, скажу тебе по совести, хотя и не следовало бы этого говорить, иногда мне кажется, что Закон мог бы быть лучше. Но изменять и улучшать его будут другие – те, что выберут себе эту ношу, а она ничуть не легче. Но пока я верю в свою, я её не сброшу. Я должен Криту, и я выплачу долг, а пока что не могу бежать. Ты – можешь.
АРИАДНА. С афинянином? Не хочу. Я привыкну – теперь, когда Минотавра больше нет, мы все скорее забудем о том, что было… постараемся и забудем. Моя сестрёнка Федра уже ничего не будет знать, когда подрастёт, и будет считать, что такое бывает только на фестских дисках.
САРПЕДОН. Ты уже читаешь порнографические книжки, Ариадна?
АРИАДНА. Как все. На Крите теперь этим никого не удивишь. Только я всё равно тебе не скажу, кто мне их дал, – ты его посадишь, а я окажусь предательницей. Хотя, вообще-то, он этого заслуживает.
САРПЕДОН. Конечно, заслуживает. Кто это? Кому это кажется, что на Крите не хватает грязи?
АРИАДНА. Да он не критянин, он грек… нет, всё равно не скажу. И с афинянином я не уплыву, потому что тогда он захочет, чтобы я стала его женой, а я поклялась именем Дедушки и именем Прабабушки, что выйду замуж только за Милета, и он тоже поклялся.
САРПЕДОН. Бедные дети!
АРИАДНА. Почему? Мы сдержим клятву, вот увидишь. Пусть отец даже посадит меня в тюрьму, но ни за кого, кроме Милета, я не выйду. Да нет, он позволит нам пожениться.
САРПЕДОН. Ариадна, послушай. Ты уже взрослая. Тебе скоро шестнадцать.
АРИАДНА. Я знаю, ну и что?

(Тихонько входит ПОЛИИД и останавливается поодаль)

САРПЕДОН. Я должен предупредить тебя… насчёт Милета… твой отец…
АРИАДНА. Да нет, он вовсе не ненавидит Милета, он и меня любит, хоть и будет сердиться за клубок и меч. Он позволит нам пожениться, он обещал!
САРПЕДОН. Это-то так… Просто… Нет, не могу!
ПОЛИИД. Высокородный Сарпедон, корабль готов.
САРПЕДОН. Что? Я не заметил, как ты вошёл.
ПОЛИИД. Высокородный Сарпедон, ты напрасно смущаешься, потому что о тех вещах, которые ты так мучительно пытаешься объяснить царевне, она уже многое знает.
САРПЕДОН. Ах вот как, голубчик, так это ты подрабатываешь распространением фестских дисков? Хорош воспитатель наследника!
ПОЛИИД. Клянусь Гермесом, Сарпедон, Главк ещё и в глаза не видел ни одного фестского диска, и я приложу все старания, чтобы и не увидел раньше времени. Я честно выполняю свои обязанности. А теперь позволь мне сказать пару слов Ариадне.
САРПЕДОН (чуть поколебавшись). Говори, но следи за своим поганым языком!
ПОЛИИД. Царевна, послушай меня. Государь действительно не против выдать тебя за Милета, но за это…
САРПЕДОН (решительно). Замолчи! Ты веришь мне, Ариадна?
АРИАДНА. Да, дядя, я знаю, что ты всегда говоришь правду.
ПОЛИИД. Хоть и судья.
САРПЕДОН (не обращая на него внимания). Так вот, девочка, я даю тебе слово, что всё, что я скажу, будет истинной правдой. За брак с тобою Минос хочет получить с Милета такую плату, какой не стоят никакие полцарства.
АРИАДНА. И я не стою?
САРПЕДОН. Не знаю, стоишь ли ты, но говорю тебе наверняка: если бы ты знала, что грозит Милету после того, как царь вас поженит, ты отказалась бы от этого брака. Ради него. Потому что для такого юноши, как Милет, – а я его неплохо знаю, – это хуже Минотавра.
АРИАДНА (пристально глядя ему в глаза). Верю. А почему ты не хочешь сказать мне прямо, в чём дело?
САРПЕДОН. Потому что Милету от этого будет хуже. И тебе тоже.
АРИАДНА. Хорошо. Так ты считаешь, что мы должны с ним расстаться?
САРПЕДОН. Милет должен покинуть Крит.
АРИАДНА. Тоже с афинянином, что ли? А я останусь тут наедине с отцовским гневом? Нет, дядя, это не то!
ПОЛИИД. Прости, высокородный Сарпедон, и позволь мне сказать пару слов – самым чистым языком, какой можно найти у педагога. Афинянин – это тот, который убил Минотавра?
АРИАДНА. А, ты уже знаешь?
ПОЛИИД. Конечно, и половина Кносса уже знает, а через час будет знать и твой отец. Ты должна уехать с этим Фесеем.
АРИАДНА. А Милет? Ни за что! Или он поедет с нами?
САРПЕДОН. Почему бы и нет?
АРИАДНА. Да Фесей убьёт его, он слишком гордый, чтобы видеть, что я люблю Милета, и всё равно помогать мне.
САРПЕДОН. По-моему, гордость – это именно когда видят, что их не любят, но всё-таки помогают. Впрочем, за афинян не поручусь, у них там всё наоборот.
ПОЛИИД. Высокородный Сарпедон, и ты, царевна! Дайте бедному греку договорить его мысль, а потом уж рассуждайте о критской гордости, афинской гордости и чем они отличаются. Милет тоже уплывёт, одновременно с вами, но на другом корабле, на корабле Сарпедона, который уже ждёт в гавани. Ты, Ариадна, уговоришь своего афинянина сделать остановку на ночь у острова Наксоса. Запомнила? Наксос!
АРИАДНА. Ну, запомнила, а дальше?
ПОЛИИД. С другой стороны Наксоса одновременно причалит Милет. Когда афиняне уснут, ты переберёшься к нему на корабль, и вы уплывёте… не, это твой дядя пусть решает – куда, у него всюду есть влиятельные друзья.
САРПЕДОН. Влиятельные-то все при этом и друзья Миноса… Отправляйтесь в Малую Азию, я рассказывал когда-то Милету о тех краях, ему нравилось… да и кормщик мой знает, какой залив там лучше.
АРИАДНА. Но почему бы нам сразу не уплыть на одном корабле?
ПОЛИИД. Чтобы твой отец, девочка, погнался за двумя зайцами сразу и не поймал ни одного.
САРПЕДОН. Грек, ты всё-таки слишком…
ПОЛИИД. Ох, молчу, молчу. Я, собственно, уже всё сказал.
АРИАДНА. Ну что же, можно. Только вот полцарства жалко…
ПОЛИИД. Государь проживёт ещё долго, да и потом Крит будет не в чужих руках. Правда, меня тревожит, что после смерти Миноса – да хранит его Громовержец! – неизбежно объявятся всякие самозванцы, Лжеандрогеи, Лжеминотавры… Ну да разберёмся. А кроме того, в Азии можно захватить хороший кусок земли для нового города, назовёте его в честь кого-нибудь из вас…
АРИАДНА. С одним-то кораблём?
САРПЕДОН. Когда вы обживётесь, я пришлю вам войска. А может, и сам приеду, помогу… хотя не знаю, пожалуй, не стоит.
АРИАДНА. Стоит, стоит! Дядя, милый, спасибо тебе! Я побегу предупрежу Милета!
ПОЛИИД. Нет, царевна, Милета предупрежу я сам. А ты пока лучше ступай к этому афинянину, договорись. (Выходит)
АРИАДНА. Ну ладно. До свиданья, дядя! (Уходит следом)
САРПЕДОН. Прощай, Ариадна! Боги вам в помощь! Не забудь помолиться этому новому, которого у нас на Крите недавно признали, – Дионису, он сильный бог! Ушли. Надеюсь, что Милет не явится прощаться со мной, – долгие проводы, лишние слёзы, да к тому же он может и опоздать. Держись, Сарпедон, защищай честь Крита и Закон Отца, и задержи немного Миноса – больше ты ничего не в состоянии сделать. Я создан для этого, я, Сарпедон, сын Зевса, страж справедливости на земле и будущий судья в Аиде. Нет, правда, потом ещё нужно будет послать Милету в Азию воинов – я обещал. Но самому лучше не ездить. Нет, ни в коем случае. Пусть они будут счастливы, а я – спокоен.

(Поспешно входят МИНОС и РАДАМАНФ)

РАДАМАНФ. Сарпедон, тревога!
МИНОС. Созывай свою дружину, брат, – вышла скверная вещь!
САРПЕДОН. Какая же?
РАДАМАНФ. Убит Минотавр!
САРПЕДОН. Ну что ж, я не вижу, что тут скверного. По-моему, это счастье для всего Крита. Минотавр компрометировал нашу страну.
МИНОС. Хватит! Так это ты, братец, вбил в голову Ариадне все эти бредни про позор Крита? Я не думал, что ты так бестолков, Сарпедон.
САРПЕДОН (переглянувшись с Радаманфом). В чём же я неправ, Минос?
МИНОС. Пойми, Минотавр был символом нашего государства – раз! Нашим оружием – два! Нашим…
САРПЕДОН (с облегчением). Постой. Символом – ладно, хотя я всё равно считаю, что от такого символа нужно было избавиться. Клеймо на рабе – тоже символ… Но оружием? Неужели ты всерьёз думал, мудрый Минос, что в случае войны Минотавр сможет и захочет защищать Крит? Его бычья голова не различала своих и чужих. Для просидевшего столько лет в Лабиринте все – чужие. Да и долго ли ьы он сражался – раз его так просто оказалось убить?
МИНОС. Ты глуп, Сарпедон! Он был залогом мира! Это мы с тобою знаем, что в бою он бесполезен, что с ним легко могут справиться три крепких солдата, но даже крестьяне в трёх стадиях от Кносса уже думают, что Минотавр едва умещается в Лабиринте, а за морем он вырастает до масштабов Тифона! Пока афиняне, аргивяне, троянцы не знали, каков он, они не посмели бы воевать с Критом. Теперь один афинянин убил его, и нам предстоит война. Разумеется, мы победим, но у нас уже одним оружием меньше – потому что у врагов одним страхом меньше.
САРПЕДОН. Справимся.
МИНОС. Конечно; но умнее будет догнать афинян, перебить их, а потом сообщить, что слух о гибели Минотавра сильно преувеличен и что, напротив, это он растерзал афинян, как всегда. Он бы одолел их и теперь, но эта проклятая девчонка дала им меч – это полбеды, один меч бессилен, как одна ненависть; но она дала им и клубок ниток, чтобы выйти из Лабиринта, – и ненависть вместе с надеждой помогла им погубить, наконец, Минотавра. Мой бык! Моя дочь!
САРПЕДОН. Где же царевна?
МИНОС. Кажется, сбежала с афинянином. Ничего, далеко они не уйдут. Собирай дружину, Сарпедон, только быстро. И снаряжай корабли.
САРПЕДОН. У меня только один корабль, царь.
МИНОС. Как? А где же второй?
САРПЕДОН. Он… у него сломан руль, царь. И борта рассохлись.
МИНОС. Сарпедон, что произошло? Ты мне лжёшь? У тебя это всё равно не получится, ты не умеешь, но в чём всё-таки дело?
РАДАМАНФ. Сарпедон, забудь о ваших счётах, теперь не до Милета! Гибнет слава Крита! Хуже – гибнет дело Крита!
МИНОС. При чём тут Милет?
САРПЕДОН. Минотавр был не славою, а…
МИНОС. При чём здесь Милет?! Отвечай, тебе говорят!

(Входит ПОЛИИД)

ПОЛИИД. О великий государь, Собеседник Громовержца, повелитель…
МИНОС. Короче! У меня нет времени!
ПОЛИИД. Случилось несчастье! Афиняне одолели Минотавра и бежали с острова!
МИНОС. Без тебя знаю, что ещё?
ПОЛИИД. Они… они увезли с собой царевну Ариадну!
МИНОС. А кто выпустил её одну? Кто позволил захватить царевну? Ты?
ПОЛИИД. Меня там не было, я находился у наследника, на уроке астрологии. Она уехала по доброй воле, устрашившись гнева Собеседника Громовержца.
МИНОС. Так. Это не пройдёт ей даром. Она втрескалась в этого новоявленного героя. Как же, победитель чудовищ! Бедный Милет, бедный мальчик, ожидал ли ты этого?
ПОЛИИД. Государь, Милет тоже покинул остров. Мы не можем гнаться за ними, так как у всех наших кораблей повреждены днища и оснастка.
МИНОС. Кем?
ПОЛИИД. Понятия не имею. А один из кораблей высокородного Сарпедона вообще исчез.
МИНОС. Исчез? Понятно. Исчез Милет. Исчез корабль высокородного Сарпедона. Догнать ни того, ни другого мы не можем, а заодно и афиняне от нас уйдут.
РАДАМАНФ. Надо срочно ремонтировать суда! Их не могли сильно вывести из строя, ещё вчера они были целы и невредимы.
ПОЛИИД. Да, ущерб невелик, вероятно, афиняне торопились.
МИНОС. Афиняне? Как бы не так. Афиняне убили моего быка, украли мою дочь – ладно, не впервые мне мстить за моих детей. Я сравняю их город с землёй, с их мерзкой красной глиной. Они – наши враги. Но есть другой враг, другой вор, другой предатель, и полагаю, что корабли продырявлены именно этим поборником закона и справедливости.
САРПЕДОН. Клянусь нашим с тобой Отцом, Минос, я не прикасался к кораблям и не приказывал их портить.
МИНОС. Да, конечно, ты бережлив, знаю. А я – не уберёг, не уберёг мальчика, и дочь не уберёг, пусть греки, но ты! Ты, мой бывший брат, ты украл у меня мою любовь – мою единственную любовь. Ты думаешь, Милет достанется тебе? Да он ненавидит тебя, Сарпедон. Он боится тебя, твоей железной души и твоей твердокаменной законности! Он знает, что ты никогда не пойдёшь ради него ни против какого параграфа, он презирает тебя. Он не твой!
САРПЕДОН. Пусть. Пусть будет так, Минос. Я не нужен ему, но и ты, видно, страшен, раз он бежал от твоего полцарства. А может быть, он прочто честен, не хочет навлекать на себя такого позора, а на тебя – гнева богов, не хочет сделать Крит посмешищем всего мира и оправданием фиванским распутникам вроде Лаия, беотийской свиньи.
МИНОС. Гнев богов, позор, насмешки – что в них сильному? Я любил его! Я люблю его!
САРПЕДОН. Раз любишь, уступи. Как я уступил.
МИНОС. Ты – ты!
САРПЕДОН. Ты принёс нам Закон, ты вводил его – выполняй же, чтоб Отец не отрёкся от тебя.
МИНОС (сдерживая себя). Отец? Ты ошибаешься, братец. Ты осудил меня по справедливости, а Отец – простил бы по милосердию. Не знакомо ли тебе такое имя – Ганимед, а? Но я – я не Отец, я всего лишь Минос, сын Зевса, Повелитель Крита, и я тебе этого не прощу никогда – Ни Милета, ни того, что ты посмел судить меня.

(Заносит над братом посох, РАДАМАНФ останавливает его)

РАДАМАНФ. Минос, на надо! Сарпедон, уходи, не дразни его! Минос, как же мы будем судить там, за гробом, убийц, если сами окажемся братоубийцами?
МИНОС. Ты прав. Но вот что, Сарпедон: если нет кораблей, бери любую шлюпку и убирайся с Крита к чёртовой матери, или я запру тебя в Лабиринте – чтоб не пустовал. Беги! На этот раз я отпущу тебя, и ты можешь считать себя правым, но всё, что произошло, дойдёт до сведения Отца, и дойдёт в таких словах, в каких я пожелаю. И ты умрёшь, как все, и нахлебаешься из Леты, а третьим судьёй пусть будет мирмидонский Эак. Радаманф, отправляйся к нему и передай, что мы предлагаем разделить с нами престол у врат Аида.
РАДАМАНФ. Я готов; но прошу тебя, не выходи из себя, не трогай брата.
МИНОС. Он мне не брат!
РАДАМАНФ (показывает глазами на Полиида). Но как объяснить подданным всё, что случилось?
МИНОС. Им ничего не нужно объяснять. Обойдутся. А если нет…
ПОЛИИД. Нет, о Собеседник Громовержца, могут поплзти слухи и дойти до наших врагов, да и до друзей Крита, что не лучше. Но, пожалуй, завтра же стоит объявить, что Сарпедон со своим мальчишкой задумали свершить переворот и отдать остров в руки Афин, а самим сесть наместниками.
МИНОС. Дельно!
САРПЕДОН. Ну, Полиид, ну, умница!
ПОЛИИД. Я стараюсь на благо Крита, Сарпедон, и за то, чтобы не было подозрений, будто с законом не всё обстоит чисто – твоим Законом!
МИНОС. Верно. Итак, вас разоблачили – ну, хотя бы тот же Полиид и разоблачил, – но вы бежали за море, страшась суда, царя и божьей кары. И если кто-нибудь из критян увидит Сарпедона, ему не возбраняется поразить бунтовщика на месте.
РАДАМАНФ. К счастью, это не так-то просто.
МИНОС. Ты ещё здесь, брат? Ты должен уже плыть к Эаку.
РАДАМАНФ. Не на чем. Сейчас пойду к Дедалу насчёт судоремонта.
САРПЕДОН. Минос, а что делать критянину, который увидит Милета?
МИНОС. Что захочет. Я отрекаюсь от него. Из сердца вон.
САРПЕДОН. Ах, брат, брат, ведь ты больше никого в жизни не сможешь полюбить, и это большое счастье для них. Но знаешь, я скажу тебе на прощанье одну вещь: ты – Собеседник Громовержца, повелитель Крита и величайший царь нашего времени, а я бедный изгнанник, которого любой может пронзить копьём и получить за это награду от Собеседника Громовержца. Но я переживу тебя, Минос, и буду убит великим богатырём на величайшей войне, а ты – ты задолго до этого погибнешь от девичьей руки. И если ты мне не веришь, спроси Полиида – он немного пророк и должен знать об этом.
МИНОС. Что он говорит, Полиид? Это правда?
ПОЛИИД. О великий царь, мне трудно ответить на этот вопрос так прямо…
МИНОС. Тогда не отвечай! Я не нуждаюсь в оракулах. Поживём – увидим. А теперь, Сарпедон, убирайся, если хочешь пережить хотя бы не меня, а сегодняшний день. Прочь!
САРПЕДОН. Поживём – увидим, и я увижу больше. Прощай, Радаманф! Я ухожу. Я буду вводить и хранить наши Законы, братья, но не здесь. Здесь слишком много Полиидов и ещё один Минос – для Законов это чересчур. Прощайте все!

(Сарпедон уходит)


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Сегодня будет ещё несколько серий Мацубары Наоко.
Из серии танцев разных народов:
Хостинг картинок yapx.ru
Индийский танец

Хостинг картинок yapx.ru
Индонезийский

Хостинг картинок yapx.ru
Китайский

Хостинг картинок yapx.ru
Персидский

Хостинг картинок yapx.ru
Корейский

Хостинг картинок yapx.ru
Японский

Хостинг картинок yapx.ru
Тоже по-своему похоже на танец – борьба дзюдо:
И еще листы про разные работы и умения:

Хостинг картинок yapx.ru
Ныряльщики

Хостинг картинок yapx.ru
Кровельщики

Хостинг картинок yapx.ru
Ткач

Хостинг картинок yapx.ru
Играет Рави Шанкар

Хостинг картинок yapx.ru
Хиппи из Нантакета

Хостинг картинок yapx.ru
Просто тётушка

Хостинг картинок yapx.ru
Поздравляют!

Хостинг картинок yapx.ru
Есть у Мацубары и книга вот таких гравюр со стихами

Из иллюстраций к японской классике:
Хостинг картинок yapx.ru
«Платье из перьев» («Хагоромо»)

Хостинг картинок yapx.ru
«Повесть о старике Такэтори»: старик находит чудо-дитя в стволе бамбука

Хостинг картинок yapx.ru
Девочка выросла и стала красавицей
Потом к ней сватались разные женихи и даже сам государь…

Хостинг картинок yapx.ru
…а потом прилетели небожители и забрали её на небо.

Ещё есть у Мацубары очень хорошие картинки к повести Акутагавы Рюноскэ про Ду Цзы-чуня:
Хостинг картинок yapx.ru
Герой встречает мудреца

И наконец, иллюстрации к «Собранию стародавних повестей»:

Хостинг картинок yapx.ru
Вот так выглядит эта книга

Хостинг картинок yapx.ru
История про демона на воротах Судзакумон, любителя музыки

Хостинг картинок yapx.ru
Индийский рассказ про зайца, который сжёг сам себя как подношение будде

Хостинг картинок yapx.ru
К рассказам о воинах

Хостинг картинок yapx.ru
К истории о храме Додзёдзи и о девушке, которая обезумела от любви и превратилась в змею

Хостинг картинок yapx.ru
Ещё одно чудесное дитя

Хостинг картинок yapx.ru
История о чудесной собаке, принесшей хозяйке шёлковые нити для ткачества

Хостинг картинок yapx.ru
О таинственное даме, что обыграла в шашки го знаменитого мастера-монаха

Хостинг картинок yapx.ru
И ещё один автопортрет Мацубары Наоко.

Via

Sign in to follow this  
Followers 0