All Activity

This stream auto-updates   

  1. Yesterday
  2. Лансерос (ну прямо почти Зорро!)

    Я знаю эту статью. Просто она крайне далеко отстоит от времен Рамона Муррильо - догадки не есть факты, да и мексиканский фронтир - не Колизей с гладиаторами.
  3. Вышел из печати сборник: Оказов И. (Гаспаров В.М.) Домыслы. Псевдоисторические рассказы. 1986–1992 годы. – М.: OOO «Буки Веди», 2021 г.– 448 стр. Его можно скачать в формате pdf или fb2, или читать на сайте Ильи Оказова. Кто предпочитает читать бумажную книгу - тем я с удовольствием ее подарю, сейчас или вместе со следующей книгой пьес (та сейчас в работе, мы надеемся выпустить ее в июне). Многие рассказы из сборника тут уже были. А вот этого еще не было: ВЕНЦЕНОСНЫЙ ЖЕНОНЕНАВИСТНИК Его превосходительству, Начальнику штаба союзных войск, Г-ну герцогу Лауэнбургскому Ваше превосходительство! Вам пишет человек, которого Вы не помните, – свитский офицер, один из адьютантов покойного Густава-Адольфа Великого. Но не отбрасывайте это письмо, хотя я и знаю, как Вы, г-н начальник штаба, заняты теперь переговорами. Но я знаю и то, что Вы убили короля; знаю, что Вы гордитесь своим коварством, спасшим, по Вашему мнению, армию и королевство. И ещё кое-что я знаю, о чём хотел бы уведомить Ваше превосходительство: это связано с тем пажом короля, Лейбельфингом, тело которого нашли после Лютценской битвы и, обнаружив, что паж был девушкой, распустили грязные слухи о короле. Прочтите это письмо; я пишу только Вам, ибо, быть может, Вы и впрямь спасли отечество, предав государя и веру. Но я много лет был доверенным лицом покойного короля; можете расстрелять меня, но не позорьте память Густава-Адольфа сплетнями о его разврате, ибо король ненавидел женщин! – Ах, друг мой, – не раз говаривал мне государь, – если бы ты знал, как мне надоели эти походы! – Но, Ваше Величество, – отвечал я, – ведь всеми признано, что Вы – величайший из полководцев нашего времени; Вы создали для Швеции столь гибкую и непобедимую армию, Вы окружили шведскими землями всё Балтийское море, а теперь, когда Вы примирились с Московией, заручились поддержкой короля Людовика, разгромили австрийцев, все мы видим в Вас опору и защиту христианства; и я верю, государь, что увижу Ваше венчание императорской короной. – Когда-то, Нильс, – сказал король, – эта корона заменила бы мне путеводную звезду. Но честолюбие ушло вместе с молодостью: я воюю и побеждаю уже только по привычке, и то не моей, а вашей. Я уже не мальчик, Нильс, я хотел бы отдохнуть. – Ваше Величество, Вы в самом расцвете лет и сил; Вас равно боготворят солдаты, рыцари и дамы, а такое сочетание редкостно. – Дамы! – покраснев, вскричал король Густав. – Дамы – это моё проклятие, проклятие всех мужчин; ты воюешь, чтобы удостоиться славы и внимания своей фрёкен Эльзы, а я – напротив, я бежал на войну, чтобы не видеть этих фрёкен, фрау, герцогинь и принцесс. Нильс, ты знаешь, как любил покойный государь мою мать; ты знаешь и то, какая чушь все эти слухи о том, что она опоила его отравою. Но, Нильс, она отравила ему тридцать лет жизни своим обожанием и ревностью. Все они считают, что оказывают нам благодеяние, приковывая к себе этими узами; так считает и королева Мария, от которой я бегаю по всей Балтике и Прибалтике. Но спорю, многим эти узы сладки; когда же они начинают тяготить, наши дорогие дамы готовят новые, награждая нас детьми. О, они хитры! Если считается вполне обычным, когда человек изменяет жене (по большинству – с другой или с другими женщинами, а иногда, как я, – с почтенной богиней Викторией, которая и вовсе не может вызвать нареканий, на горе королеве Марии), то быть равнодушным к собственным детям – это непростительно, чудовищно и так далее. Моя Кристина – умница-девчушка, но я видел её за всю жизнь в общей сложности три месяца; и с каждой новой встречей нахожу в ней всё больше материнского – женского. Поверь, я делаю всё, что могу, она образованна, как архиепископский бастард, и уверяет, что терпеть не может мальчишек, но я знаю, что это ненадолго. И вот я скитаюсь по чужим странам, большинство из которых мне ни к чему, избегаю празднеств, ночую в палатке, – но и в палатку мои новоявленные вассалы подсылают мне благороднейших девиц, дабы я, Густав Великий, осчастливил их… тьфу! И в самом деле, Ваше Превосходительство, король всегда гнал этих настырных поклонниц, а иногда поручал их моему попечению; некоторые оставались довольны, а потом хвастали, что король удостоил их своей высочайшей милости. Однажды при такой беседе присутствовал полковник граф фон Шёнинг – человек весёлый, образованный и широких взглядов, что и ценил в нём государь. – Послушайте, Ваше Величество, – сказал он, – у каждого барона, как говорят в моих краях, своя фантазия: быть женоненавистником оригинально и не так уж предосудительно, по крайней мере в наше время. Но ведь нельзя жить одной войною, политикой и дружбой; я знаю нескольких офицеров, которые терпеть не могут женщин, но пользуются услугами своих миньонов, – как Александр, Цезарь и Генрих Валуа. – Это грязно! – отрубил король. – Это просто непривычно для шведов, – возразил Шёнинг. – Не обязательно же устраивать настоящий Содом; но любите кого-нибудь хоть платонически, и к Вам перестанут приставать титулованные сводники. – Бросьте, полковник, – устало сказал государь. – Я не желаю разговаривать на эту тему. Если вы можете оградить меня от дам, не марая мою честь, я буду вам признателен; для любви же я слишком устал. – Постараюсь удовлетворить Ваше желание, – сказал Шёнинг, – хотя это в высшей степени непросто. И он отправился к Минне фон Рехтенбаум, прелестнейшей девице. А король продолжал воевать, побеждать, проклинать женщин и наживать врагов, к которым принадлежите и Вы, Ваше Превосходительство, – но всё так же устало. Однако Шёнинг не раз при встрече со мною обещал: – Сделаю всё, что могу, капитан, чтобы помочь королю Густаву. Ведь он уморит себя, если не влюбится, не так ли? И, вспоминая лицо короля, я невольно соглашался с ним. Вскоре по протекции того же Шёнинга к королю был приставлен новый паж, Густ Лейбельфинг, прелестный стройный мальчик лет шестнадцати, белокурый и синеглазый, – впрочем, Вам ли его не помнить. Шёнинг поручился за него, и король радушно принял паренька. Все мы полюбили Густа, а государь вскоре стал почти что старшим другом ему – как был он почти что сверстным другом мне. – Славный мальчишка, Нильс! – говаривал он мне, когда паж не мог его слышать. – Сорвиголова в бою и истый христианин на молитве, удалец, каких мало, а скромен, как девчонка… впрочем, у девчонок это напускное, а он даже стесняется купаться со всеми и краснеет от первого ругательства, что не мешает ему самому при офицерах честить солдат на все корки; и чем старательнее бранится, тем краснее становится. – Это идёт ему, – улыбался полковник Шёнинг, если присутствовал при нашем разговоре. – Мальчик красив, как картинка… этакий Адонис в шведском мундире. – Прежде всего важна красота души, – отвечал король задумчиво. – Бог смотрит только на неё. Фон Лауэнбург смазлив, как актёр, но развратен, как козёл (это слова государя), и при всём его уме я терпеть его не могу. К тому же он и воюет с отвращением – война за веру и отечество отнимает у него время, необходимое для амуров. Вы, не сомневаюсь, помните, как Его Величество был возмущён Вашей связью с той славонкой (кажется, её звали Коринной); даже я не вполне понимал его пуризм (так выражался полковник Шёнинг) – на войну не возьмёшь жену, а убеждения государя в этой области Вы отнюдь не обязаны были разделять. Но Ваша супруга приходилась ему кузиной, и потому-то он так разгневался, когда славонка бросила ему в лицо: – Любовь выше брака и чести! Что мне за дело до другой? – Убирайся к отцу! – рявкнул король. – Чтоб ноги твоей в лагере не было! – Отец всё равно убьёт меня, – пожала плечами девица. – Убей лучше ты, благородный рыцарь. – В Швецию её! – крикнул государь. – В исправительный дом, пока не очистится от греха любодеяния! – Ну, – возразила с усмешкой Ваша фаворитка, кивнув на Густа, – и ты, король, знаешь толк в этих делах. (Теперь эту фразу вспоминают все – увы!) – Взять нахалку! – сказал государь брезгливо. – Что за грязь! Я приблизился к ней, но она отскочила. – Ну, король, и у тебя же не шведский снег в жилах! – повторила она, снова кивнув на пажа. – Нет! – крикнул покрасневший Лейбельфинг совсем детским голосом. Та усмехнулась: – Ладно, сестрица, помолись за мою душеньку! – и прежде, чем я схватил её, она перерезала себе горло. Паж вскрикнул и бросился в шатёр. – Неужели и он считает, что смерть женщины печальнее смертей мужчин, которые он видит каждый день? – поднял брови государь. – Пусть эту падаль уберут, а ты, Нильс, успокой мальчика. Я пошёл в шатёр; Густ, лёжа ничком на ковре, весь дрожал. Желая ободрить паренька, я положил руку ему на плечо, но он вырвался и, вскинув на меня испуганные, но сухие глаза, заявил: – Оставьте меня, пожалуйста, капитан. Я сейчас. И правда, скоро он как ни в чём не бывало гарцевал на коне, пока Его Величество имел с Вами беседу, которая, боюсь, приблизила его конец. Но тогда я ни в чём не заподозрил ни Вас, ни пажа. – Ну как, – спросил меня однажды Шёнинг, – не правда ли, я доказал, что даже такой женоненавистник, как король Густав, способен влюбиться, и это пошло ему на пользу, не так ли? – Полковник, – ответил я. – Нельзя не согласиться, что после появления пажа Его Величество стал бодрее, веселее и стряхнул часть своей усталости. И всё же я повторю то, что когда-то сказал он: миньоны и всё в этом роде – грязь и грех. Шёнинг рассмеялся. – Ах, капитан, я не думал, что вы так наивны! Конечно же, грязь и грех; но поверьте, я и не думал создавать королю подобную репутацию. Неужели вы не догадались, что Лейбельфинг – девушка? И девушка очаровательная, умная, смелая, – такой и должна быть любовница великого короля. – Клянусь, что он этого не знает! – воскликнул я. – Он любит её, да, но его любовницей она не стала! – Ещё станет, – снова улыбнулся Шёнинг. – Только, ради Бога, не раскрывайте ему до поры до времени этого маленького секрета, а то наш венценосный женоненавистник, желая быть последовательным, прогонит её, и обоим будет плохо. Пусть король привыкнет к пажу настолько, чтобы эта его привязанность осилила предубеждение, и всё получится само собою. – Вы мудрец, полковник! – воскликнул я. – Ну-ну, не стоит. Но эту историю я поручаю вашим заботам, капитан, – мне пора исчезнуть отсюда. – Почему? – изумился я. – Интриги! – пожал плечами граф. – Я не люблю неприятностей, а они близки. Берегите короля, друг мой, – зреет заговор. – Какой? Почему вы скрывали это?! – Пусть история идёт своим чередом, – отмахнулся Шёнинг, – я не желаю больше вмешиваться в её ход. Берегите короля, крепите его любовь и следите за генералами. А лучше всего, если Его Величество передаст командование другому, скажем, господину фон Лауэнбургу, и уедет с этой девушкой куда-нибудь отдохнуть, как уезжаю я. – Вы покидаете нас в минуту опасности? – Увы! Мне здесь наскучило. Быть может, друг мой, мы ещё встретимся: принцесса Кристина подаёт большие надежды, и я ещё навещу Стокгольм. Прощайте, капитан, и не трудитесь искать меня. Граф пожал мне руку и удалился; на следующий день его уже не было в лагере – он исчез неизвестно куда. Я подхожу к самой тяжёлой части этой истории, и мне легче оттого, что часть её Вам и без меня известна. После слов Шёнинга я удвоил бдительность, но совершенно неожиданно для меня удвоил её и король. – Ко мне, – сказал он наутро, – приходил один человек. Его имя не имеет значения. (Слышавший это дежурный офицер распустил впоследствии слух, будто этот таинственный гость был сам Валленштейн, и выдумка пришлась всем по вкусу. Я же не сомневаюсь, что король имел в виду того же Шёнинга.) Я предупреждён о заговоре против меня и нимало не удивлён подобным предупреждением. Все устали, все хотят домой, и всем надоела война. Говорят, что среди ближайшего моего окружения находится убийца. Нет ли у тебя каких-либо подозрений, Нильс? Я развёл руками. Вас, Ваше Превосходительство, я не решился заподозрить, хотя и помнил как Ваше стремление на родину, так и гибель Вашей любовницы, но это, казалось мне, недостаточное основание для обвинений. – Говорят, – продолжал Густав-Адольф, – что этот человек пользуется моим доверием. Но все, кому я доверяю, искренни со мною, и в этой их искренности я не могу сомневаться. Ты знаешь, что нет для меня ничего дороже честности. Только один из моих… друзей скрывает что-то от меня – я вижу это и давно жду ответа, но он молчит. Если этот человек (и он пристально поглядел на пажа, проверявшего его кольчугу) признается мне, я прощу его – пусть уезжает прочь. Если же он будет хитрить и дальше, то пускай пеняет на себя – я буду считать его не просто предателем, а трусливой и подлой бабой! Всё это время я следил за Лейбельфингом. В какой-то момент он уже открыл рот, но после заключительных слов короля бледность его сменилась вспыхнувшим румянцем, и он опрометью выбежал из шатра, вскочил на коня и умчался прочь. Движением руки король остановил дежурного офицера, готового пуститься в погоню. – Он не стоит того, – процедил государь. И вдруг, повернувшись ко мне, крикнул: – Нильс! Неужели все, кроме тебя, меня ненавидят?! Я не считал, что паж замешан в заговоре, но (думал я) кто может понять женскую душу? Быть может, она была не только орудием Шёнинга, эта особа, но и орудием заговорщиков, и скрывала свои замыслы столь же искусно, сколь и свой пол? Только так я мог объяснить себе её бегство. Вам лучше знать, как смогли Вы опутать короля своим коварством; Вы сами помните, как каялись ему накануне Лютценской битвы в своём кощунстве, разврате и «сомнениях». Король поверил Вам, сказав: «За честность и искренность я прощаю вас, герцог, раскаянье смывает грехи, а правда всегда лучше лжи». Когда он говорил это, я неожиданно увидел в толпе офицеров лицо бежавшего пажа, и этого лица мне не забыть. Ночь перед битвою король не спал; сидя в своём шатре, он беседовал со мною: – Даже подлец Лауэнбург признался мне в своих гнусностях, – задумчиво произнёс государь. – Как мы ошибаемся в людях! Этот развратник и трус (я передаю слова Густава-Адольфа) нашёл в себе смелость открыть мне свою грязную душу, хотя я-то презирал его всю жизнь и лишил той девицы. А юноша, которому я доверял, намеревался убить меня, а когда понял, что я догадываюсь об этом, – бежал. А ведь я так любил этого мальчика за смелость!.. и не только за смелость. В эту минуту полог шатра распахнулся, и герой нашей беседы, вбежав, упал в ноги Его Величеству. Лицо короля просветлело, но он не успел произнести ни слова – Лейбельфинг воскликнул: – Государь! Вы говорили, что я скрываю от Вас тайну, – я открою и её, и другую. Да, я не Густ Лейбельфинг, Ваш паж, – я девушка, двоюродная сестра носящего это имя, я бежала в его платье на войну с помощью господина Шёнинга из любви к Вам! Но я знаю того, кто хочет убить Вас завтра, во время сражения, – это герцог Лауэн… Но король уже вскочил; он почернел – в таком гневе я видел его лишь раз, в таком, осмелюсь сказать, состоянии никогда. – И здесь они! – крикнул он срывающимся голосом. – Эти бабы обложили меня, как волка, и едва не поймали! – Ваше Величество, – воскликнул я, – кем бы ни была эта девушка, прислушайтесь к ее словам – она знает убийцу! – Да пропади вы все пропадом! – выкрикнул король. Это были последние слова, которые я слышал из его уст. Он выскочил из шатра, как раненый зверь, взвился на коня и умчался, чтобы вновь появиться лишь в утро битвы – своей последней битвы. Я не видел, как Вы направили в гуще схватки пистолет в спину Густава-Адольфа Великого, но я знаю, чья пуля свалила его, знаю и то, чья сабля прикончила Густль Лейбельфинг. Вы добились перемирия, Ваше Превосходительство, быть может (я не знаю) Вы и впрямь окончите эту войну, договоритесь и с королевой, и с проклятыми папистами, но не гордитесь своей хитростью – король знал, что будет убит при Лютцене и знал, кем он будет убит. Я не сужу Вас – я, обречённый на расстрел простой капитан, Вас, начальника штаба; я только говорю: не гордитесь, ибо он знал! Бывший адъютант покойного Густава-Адольфа, Короля Швеции и надежды протестантов всей Европы, капитан Нильс Ларсен Via
  4. Last week
  5. Alfonso Manas. The Mysterious Crescent-Shaped Amphitheatre Weapon: A New Interpretation // The International Journal of the History of Sport. Volume 34, 2017 - Issue 7-8
  6. Испанские капитаны довольно хорошо знали ирландское побережье от Балтимора (мыс Клир) до острова Валентия (графство Керри), а так же от Слаго до Донегола. Один из испанских адмиралов, а именно - дон Хуан Мартинес де Рекальде, участвовавший в высадке «Священного отряда» в Ирландии – изучил залив Дингл. В принципе, это всё, что было известно испанцам. Кроме того, испанцы знали, что на севере и востоке Изумрудного острова популярны в основном пробританские настроения, то есть полагаться можно на западные и южные кланы Ирландии. Ни один из иберийских адмиралов не представлял степень разорения Манстера и был не в курсе последних результатов междоусобицы в Коннахте. Так же под сомнением были антибританские настроения и в Ольстере. Таким образом, план остановки в Ирландии был, по сути, жестом отчаяния и базировался на трех китах: «Авось, небось и как-нибудь». Недаром Флорес де Вальдес писал в приказе по флоту 12 августа: «Капитанам рекомендуется держать курс на север/северо-восток, пока корабли не кажутся на 61 и ½ градуса северной широты, далее повернуть на запад/юго-запад и идти до 58 градусов северной широты, а на 53 градусах взять курс на юго-запад,направляясь к мысу Финистерре, чтобы оттуда дойти до Ла-Коруньи или Ферроля, или в любой другой порт на побережье Галисии. Призываю остерегаться приближаться к острову Ирландия, опасаясь всех ужасов, которые могут случиться с вами на этом побережье». Однако плохая погода и серия штормов сделала эти благие пожелания совершенно невыполнимыми. Никто не знал и Гольфстриме, что явно требовало бы внесения поправок в расчеты. Запись одного из испанских капитанов в судовом журнале в полной мере отражает все, что творилось: «Мы плыли, не зная куда, сквозь постоянные туманы, штормы и шквалы». В результате ошибки в вычислениях были просто запрограммированы. Тем не менее, и это действительно может являться поводом для гордости испанских моряков, большая часть флота (84 корабля) действительно смогла обогнуть Британские острова и дойти до берегов Испании, понятно, что «на честном слове и одном крыле», некоторые погибли уже ввиду своего побережья, но все же. А вот 28 кораблей из-за ошибок в расчетах попали как раз к берегам Ирландии. Из этих кораблей 5 достигли побережья Ольстера, 12 – Коннахта и 11 – Манстера. ЗЫ: Жаль, музыку нельзя вставлять сюда) Очень бы подошел к этой записи "Наутилус Помпилиус" "Пока "Титаник" плывет..." Via
  7.        Предыдущая часть отзыва/рецензии/размышления над материалом Булата Рахимзянова представляла собой этакое затянувшееся вступление, которое предполагало обрисовку в общих чертах той позиции, от которой я намерен отталкиваться, анализирую выдвинутые Булатом претензии к Ивану Грозному. А теперь можно перейти и к основной части. Но прежде несколько слов, зачем я ввязался в эту историю. С Булатом я заочно знаком уже несколько лет и в свое время сделал рецензию на его работу "Москва и татарский мир. Сотрудничество и противостояние в эпоху перемен. XV-XVI вв.". Работа любопытная, хотя, конечно, небесспорная и вызывающая желание подискутировать, и я с интересом ее прочел (люблю подобного рода неоднозначные вещи!) и с таким же интересом написал на нее рецензию ( Свой среди чужих, чужой среди своих? Москва и татарский мир в XV–XVI вв.). И когда Булат анонсировал в Мордокниге свое выступление о Иване Грозном, то я не мог не обратить на него внимание по двум вполне очевидным причинам.       Продолжим нашу рецензию-отзыв с со следующего тезиса:       . Провозгласил себя царем – независимым правителем, над которым властен только Бог (а не татарский хан, например), причем многие окрестные правители этот независимый титул не признавали. В чем здесь бонусы для населения? Ни в чем. Можно назвать себя кем угодно, зачастую от этого ничего не меняется. Население как жило, так и продолжало жить.       Гм, касаясь этой идеи, прежде всего заметим, что вряд ли (я выражаюсь аккуратно, потому как мы не знаем достоверно. как именно все это обстояло) именно Иван провозгласил себя царем. Весьма сомнительно, чтобы парнишка, которому шел тогда 17-й год (и который только что женился, да и вообще, судя по всему, у него в голове еще ой какой ветер гулял - подчеркну еще раз - к этому времени, по моему глубочайшему убеждению, Иван не был готов к самостоятельному правлению ни физически, ни, что самое важное, морально, не осознавал еще, что править - это тяжкий, непомерный труд), четко осознавал всю значимость этой церемонии и то, что за ней воспоследует. А вот тот же Макарий или бояре - вот они хорошо представляли, и именно они сделали так, чтобы Иван венчался на царство шапкой Мономаха. Потому спрашивать надо в первую очередь с них, а не с Ивана, зачем и для чего они это сделали.       Дальше. Можно много и долго спорить и рассуждать о причинах этого важного политического шага, но одно очевидно - став царством, Россия заявила о претензиях на более высокий статус в системе политических отношений того времени, поставив себя вровень не только с османским султаном и римским императором, но и с татарскими "царями", обозначив тем самым четко и недвусмысленно намерение избавиться раз и навсегда от унизительной необходимости выплачивать в тот же Крым (а на очереди еще и те же ногаи стояли, и, надо полагать, еще и казанцы, да и астраханцы были не против) пресловутые поминки (а поминки эти собирались не из воздуха, а с того же населения). Правда, по итогам процесс сильно затянулся, но это не вина Ивана и бояр - время полного освобождение еще не пришло, а сами татары тонких намеков на толстые обстоятельства не понимали (или делали вид, что не понимают) и не хотели добром от поминок отказываться (аж до самого конца XVII в.) - на халяву и уксус сладкий, а тут тебе и злато, и серебро, и шубы... Ну а что не признали за Иваном царский титул - ну так и за российскими императорами этот титул долго не признавали, и ничего, потом все равно вынуждены были это сделать.       А что до бонусов для населения - вопрос, как именно отразилась эта церемония на повседневном быте народонаселения? Сильно сомневаюсь, что в массе простонародства ее вообще заметили. Впрочем, можно поставить вопрос и иначе - когда в 1552 г. встал вопрос о личной унии Москвы и Казани, когда Иван мог стать казанским "царем" и объединить два государства - почему казанцы в конце концов отказались утвердить это соглашение и закрыли ворота перед царскими наместниками? Какая им была разница, кому налоги платить - московскому царю или крымскому "царевичу"? А они отказались - значить, есть разница?       Пресловутая "централизация" и "реформы" идут вторым пунктом в рассуждениях Булата:       «Централизация государства» если и отражается на жизни людей, то в основном негативно: у человека отбирают его свободы якобы в обмен на «заботу» государства о нем, которая по факту обычно не реализуется (но налоги на реализацию «централизации» взимаются исправно) .       Оно, конечно, так - усиление позиций государства сопровождается определенным ущемлением прав народонаселения. Но я согласен с Бердяевым (великий путаник, но и в его голове порой рождались весьма примечательные мысли), который заявил однажды, что "государство существует не для того, чтобы превращать земную жизнь в рай, а для того, чтобы помешать ей окончательно превратиться в ад".       В нашем случае это именно то, что и нужно - Иван и бояре вовсе не ставили перед собой задачу "централизовать" государство и отнять у народонаселения его свободу - само по себе понятие "свободы" (как это понимаем мы) в то время имело явно иное наполнение, чем сейчас, да и чтобы они делали с этой присвоенной народной свободой? И к тому же о таком мудреном понятии, как "централизация", ни Иван IV, ни его советники не знали и помыслит себе такое не могли - это за них домыслили историки Нового и в особенности Новейшего времени.       А вот закрепить эти самые "свободы", проистекающие из "старины", упорядочить жизнь государства, навести более или менее определенный порядок, укоротить руки боярству (чтобы они не обижали сирых, убогих и вдов с малыми детками - я серьезно, этого прежде всего и ожидали от государя - справедливости, которую понимали как прежде всего защиту малых сих от сильных мира сего. Ссылка в тему на мою старую статью: Московский пожар 1547 г. и его политические последствия: опыт реинтерпретации. Кстати, это как раз к вопросу о том, насколько Иван был готов к роли самостоятельного правителя в 1547 г. - во всяком случае, к началу этого года), вообще закрепить на веки вечные "старину" - вот эту цель и ставил Иван и его советники, воспитанные в традиционном духе и не мыслившие себя вне рамок традиции-"старины".       И еще один момент - если понимать под "централизацией" обратный процесс "дисперсии" власти, который наблюдался в прежние времена, процесс, связанный с наполнением реальным содержанием принадлежащей государю "по старине" власти, то тогда да, это то самое и есть, такую "централизацию" в духе Ивана III Иван и его "министры" очень даже проводили - тем более, что сам Иван как человек книжный и зело ученый, похоже, все сердцем воспринял византийские идеи относительно власти монарха - первого после Бога на земле (но при этом еще и несущего персональную ответственность перед Богом за своих подданных).       Идем дальше. Пожалуй, я соглашусь с Булатом в том, что "Земские соборы" при Иване - вовсе не те земские соборы, что были потом, при первом Романове. С ними вообще история весьма занимательная и интересная - вот, кстати, и любопытная статья на эту тему: Сословно-представительная монархия: ошибка в переводе? . И,       касаясь этого вопроса, в качестве предварительного замечания я бы сказал следующее:       во-первых, Иван Грозный особенно в "земских соборах" не нуждался по той простой причине, что он "природный" государь, власть свою имеющий от Бога. Но вот посовещаться со знающими людьми, услышать глас народа в лице го избранных, "излюбленных людей - а почему бы и нет тем более, если такая модель поведения монарха являлась частью образа идеального православного государя. А если это еще и придает его власти дополнительную легитимность - так вообще, полезная вещь, все эти собрания нотаблей (как в 1566 г.);       во-вторых, само по себе появление земских соборов стало возможным благодаря деятельности Ивана, который, собственно говоря. и конституировал земское самоуправление и привязал его к формирующейся государственной машине (и об этом я тоже не раз уже писал - а вот хотя бы и здесь: «НА СВОЕ НА ДЕЛО ГОСУДАРЕВО И НА ЗЕМСКОЕ…» ). И набравшись при Иване опыта государственного управления, земцы в Смуту спасли Русское государство, заменив собой рассыпавшуюся государственную власть. Так что по всему выходит, что ирония Булата относительно земской и губной "реформ" Ивана несколько преждевременна, тем более что они вполне соответствовали общей практике того времени, когда слабые институционально раннемодерные монархии так или иначе вынуждены были искать опору в "земле", чтобы успешно решать те задачи, которые перед ними стояли. Так было во Франции, так было в Испании, так было в Англии, и так было в России.       Кстати, тут сказано было, что де бюрократизация управления, выразившаяся в организации приказов (аналог современных министерств), также служила цели облегчить власти контроль над своим народом, но никак не улучшить его жизнь . Эта претензия также не совсем понятна - Иван Грозный не делал ничего такого, чего не делали при нем его современники - а хоть и тот же Филипп II Испанский или последние Валуа, множившие бюрократов. М.М. Кром, между прочим подчеркивал, что степень бюрократизации русской государственной машины в ту эпоху существенно уступала той же французской (что собственно, отмечали и "интуристы" - тот же Дж. Флетчер). Иван снова следовал тренду того времени, как п подобает "ренессансному князю", но с местной спецификой, и с проблемами он сталкивался с теми же, что и его венценосные братья в Европе и в Турции. И потом, перед приказами вовсе не ставились задачи усилить контроль за людишками - на то было земское самоуправление, а приказные чины вершили дело государево и ведали людьми государевыми, а также прилагали усилия к тому, чтобы жизнь на земле не превратилась в сущий ад (правда, делали это не так чтобы успешно хотя бы по той простой причине, что мало их было, чрезвычайно мало). Ну а что дьяки и подьячие взятки берут - ну так это было в обычае в тогдашнем мире повсеместно, да и сама взятка рассматривалась не как взятка в нашем понимании, а как средство ускорить ход дела, смазать колеса государственной машины и повлиять на нее в нужную для себя сторону (писал я когда пост про нравы английских джентри конца XV в., как они решали посредством "телефонного" права тяжбы в суде).       Булат пишет также, что вот, мол, "Царский Судебник" 1550 г. вновь ограничил свободу подвластного населения – правила перехода крестьян от одного хозяина к другому были ужесточены . Это как посмотреть - стакан наполовину полон или же наполовину пуст? С одной стороны, если придерживаться классики, как будто да, свобода ограничена, а с другой - все наоборот, право перехода было еще раз подтверждено на самом высоком уровне. Вообще, крепостничество при Иване Грозном было каким-то странным и необычным - вовсе не похожим на то скотство, которое утвердилось сильно позже (особенно в "просвещенном" XVIII в.). Тут, опять же, речь нужно вести не некоем ограничении свободы, а о интересе и государственном, и общественном, который, как ни странно, стоит выше индивидуального. В конце концов, в земско-служилом государстве служат все, только род службы у каждого свой, и крестьянин пашет на помещика, который, в свою очередь, защищает крестьянина (а государь не дает помещику драть с крестьянина семь шкур - кстати, можно сыскать такие грамоты от имени Ивана, в которых он воспрещает помещикам доводить крестьян до бегства нещадной эксплуатацией, угрожая этим живоглотам жестокой казнью).       Иван Грозный намеревался провести секуляризацию (читай – конфискацию) церковных земель, - пишет Булат. Точно намеревался? Или же выслушал мнение двух церковных "партий" и подвел черту под давней "дискуссией" о праве Церкви владеть недвижимостью в пользу "иосифлян" пресловутых? Тут явное противоречие выходит - если Иван такой тиран и кровопивец, что же тогда ему помешало реализовать свой замысел? А если он его не реализовал, то, тогда, быть может, его отношения с Церковью были более сложны и не укладываются в подобного рода простые схемы? Вообще, из поведения Иван следует, что, с одной стороны, он четко следовал принципу "Воздайте Богу Богово, а кесарю - кесарево", не смешивая (по возможности) две эти епархии. С другой же стороны, как уже было сказано выше, он полагал себя ответственным (подобно императору Юстиниану) за все, что происходит во врученному ему по воле Господа государстве, в т.ч. и в Церкви, отсюда и его стремление контролировать ход дел в ней, но, заметим, не волюнтаристским способом, а посовещавшись предварительно с иерархами.       Про купцов-евреев я писать не буду вовсе - Иван Грозный антисемит? Нет, это даже не смешно....       В общем, на этом поставим точку в разборе - в следующей части коснемся внешней политики. Via
  8. Бодхисаттву Фугэна (普賢, он же Всеобъемлющая Мудрость, Самантабхадра) почитают в Японии как защитника всех, кто читает, переписывает и хранит «Лотосовую сутру», старается жить, следуя её учению. Сутра эта в Японии ещё в древности стала одной из самых известных и всюду чтимых; разных изображений, связанных с нею, существует великое множество. Когда-то (ровно девять лет назад!) мы уже рассказывали о них (тут и тут), в том числе и о картинах с бодхисаттвой Фугэном и его спутниками. Сегодня покажем покрупнее одно из таких изображений. Свиток XIII века, хранится в Национальном музее города Нара. На сайте музея его можно рассмотреть подробно: https://www.narahaku.go.jp/english/collection/824-0.html Фугэн, как ему положено, едет верхом на белом слоне. Его изображение соответствует 28-й главе «Лотосовой сутры» и «Сутре о Всеобъемлющей Мудрости», которая служит послесловием к «Лотосовой». Бодхисаттва Фугэн. Казалось бы, отрешённое спокойное лицо - но взгляд виден, и это острый взгляд! Окружают бодхисаттву персонажи из другой главы, 26-й, она называется «Дхарани». Вверху двое богов в облике грозных воевод. Это Бисямон-тэн (昆沙門天, Вайшравана), хранитель Севера, и Дзикокутэн (持国天, Дхритараштра), хранитель Востока. Под ними – двое бодхисаттв: Якуо: (薬王, Царь Врачевания, Бхайшаджьяраджа) и Ю:сэ (勇施, Мужественный Дарующий, Прадханашура); оба они знамениты тем, что не щадили своей жизни ради Закона Будды, являя тем самым высшую щедрость. Дзикокутэн и Ю:сэ. Бисямонтэн и Якуо:. Эти четверо – два бога и два бодхисаттвы – появляются в 26-й главе сутры и произносят четыре заклятия-дхарани, чтобы оградить почитателей этой книги от людской вражды и хулы, от злых демонов и от всяческих бед. Слон крупным планом. Здесь он грозный; как и положено слону Фугэна, имеет шесть бивней. Хоботом держит нераскрывшийся цветок лотоса, а на голове украшение в виде «тройного образа»: Будды с двумя бодхисаттвами. Слева и справа от слона – десять дев-ракшаси 十羅刹女, дзю: расэцунё. Здесь они в японских придворных платьях и с распущенными волосами; на других похожих свитках девы могут быть одеты и причёсаны в китайском стиле эпохи Тан. Например, вот так (этот свиток мы, авось, покажем в следующий раз). На грозных демониц девы совсем не похожи, хотя, когда ракшаси подступаются к людям, чтобы испытать их или сбить с пути, они как раз и принимают обличье прекрасных женщин (об этом была история в «Собрании стародавних повестей», её мы, авось, ещё покажем). Но в сутре ракшаси, а вместе с ними «мать демонов» и её дети, обещают оберегать тех, кто хранит сутру, и мешать тем, кто пытается помешать им. «Пусть лучше беды падут на наши головы, чем что-то будет мучить Учителей Дхармы! Им не принесут вреда ни якши, ни ракшасы, ни голодные духи, <ни другие зловредные существа>, ни лихорадка, длящаяся один день, два дня, три дня, четыре дня и до семи дней, ни постоянная лихорадка. Пусть ничто злое, какой бы облик оно ни принимало – мужчины или женщины, мальчика или девочки, — не явится к ним даже во сне» (перевод А.Н. Игнатовича). Демоницы клянутся, что у обидчика «голова разделится на семь частей», и наказание он получит такое же суровое, как Девадатта, внесший раздор в общину, или как убийца собственных родителей. Будда в ответ обещает девам, матери демонов и её детям безмерное счастье. На свитке из храма Тё:дзэндзи Матери демонов нет, здесь Фугэна сопровождают только десять дев. Вот их имена; у каждой демоницы есть «исконная основа», хондзи, а именно, кто-то из бодхисаттв или будд, чьим воплощением её считают (в этом демоницы похожи на японских богов и богинь). 1) Рамба (藍婆, Ламба) – бодхисаттва Дзё:гё: (上行, Высшие Деяния, Вишишта-чаритра, один из тех древних бодхисаттв, которые в 15-й главе сутры появляются из-под земли и подтверждают, что Шакьямуни был Буддой всегда); 2) Бирамба (毘藍婆, Виламба) – бодхисаттва Мухэнгё: (無辺行, Безграничные Деяния, Ананта-чаритра, ещё один явившийся из-под земли); 3) Кё:си (曲齒, Кривые Зубы, Кутаданти) – бодхисаттва Дзё:гё: (浄行, Чистые Деяния, Вишуддха-чаритра, третий явившийся из-под земли); 4) Кэси (華齒, Цветочные Зубы, Пушпаданти) – бодхисаттва Анрю:гё: (, Деяния, Устанавливающие Покой, Супратиштхита-чаритра, четвёртый явившийся из-под земли); 5) Кокуси (黑齒, Чёрные зубы, Макутаданти) – сам Будда Сяка (釈迦, Шакьямуни); 6) Тахоцу (多髮, Многоволосая, Кешини) – бодхисаттва Фугэн; 7) Муэнсоку (無厭足, Ненасытная, Ачала) – бодхисаттва Мондзю (文殊, Манджушри); 8) Дзиё:раку (持瓔珞, Носящая ожерелье, Маладхари – бодхисаттва Кандзэон, или Каннон (観世音, Авалокитешвара); 9) Ко:тай (皐帝, Кунти) – бодхисаттва Мироку, будущий будда (弥勒, Майтрейя); 10) Дацу-иссай-сюдзё:-сё:ки (奪一切衆生精氣, Похищающая Жизненный Дух У Всех Живых Существ, Сарвасаттводжахари) – древний будда Тахо: (多宝, Многочисленные Сокровища, Прабхутаратна, является в 11-й главе сутры и тоже подтверждает, что Шакьямуни был Буддой всегда). На этом свитке девы, насколько мы поняли, изображены немного не так, как указано в иконографических руководствах. Поэтому кто из них кто, мы расписать не беремся. Девы держат в руках жезлы-ваджры, курильницы, чаши с цветами и прочие предметы обрядовой утвари. А у одной из дев на руках ребеночек. И все вместе они похожи на свиту японской знатной особы, например, государя-монаха. В следующий раз попробуем разобрать другой свиток, где десять ракшаси представлены с их более традиционными атрибутами. Via
  9. Испанская корона до Нидерландской революции в деле финансов традиционно полагалась на немецких, голландских, генуэзских и португальских банкиров для управления своим долгом. понятно, что в 1640-х годах корона потеряла доступ к важным международным кредитным линиям из-за голландского восстания, отделения португальских территорий и преследования португальских еврейских банкиров со стороны инквизиции. Донаты и авансовые платежи от кастильских налоговых территорий и муниципальных учреждений перевели кредиты в кастильские частные и корпоративные руки. Например, кредиты королю теперь могли выдавать города. За какие либо законы по самоуправлению или какие-то послабления. Кредиты могли выдавать крупные магнаты. В обмен на какие-либо преференции. Понятно, что кредитованием занималась и церковь. Но денег все равно не хватало. И тогда король придумал новый, не совсем обычный способ кредитования. Который кредитованием назвать сложно. Это скорее откуп или плата за услуги. Причем немного с криминальным оттенком. Надо сказать, что этот способ просуществовал до 1711 года и был отменен Филиппом 5. Вопрос - что за способ пополнения казны? Via
  10.        После долгого перерыва вернулся и на Warspot? и к теме боевых колесниц древности. Ниже - ссылка на первую часть материала про рождение боевой колесницы:        Огнём сверкают колесницы в день приготовления к бою, и лес копьев волнуется. По улицам несутся колесницы, гремят на площадях; блеск от них, как от огня; сверкают, как молния (…) Слышны хлопанье бича и стук крутящихся колёс, ржание коня и грохот скачущей колесницы Via
  11. Lu, David John. Japan: A Documentary History. 1997 Toyotomi Hideyoshi's Vermilion Seal Letter to Asano Nagamasa on Cadastral Survey, 1590  
  12. значит, Thylacosmilus atrox нашего из честных хищников в презренные трупоеды:        Саблезубый тигр Thylacosmilus atrox, чьи останки обнаружили на территории современной Аргентины, видимо, не убивал добычу, а был падальщиком, сообщается в PeerJ. Судя по характеру износа его крупных клыков, животное использовало их, чтобы отдирать мясо от костей трупов. Поэтому конвергентное сходство смилодонов (настоящих саблезубых кошек) и тилакосмилов теперь поставлено под сомнение        И как теперь с этим жить? Via
  13. Стихи Хунли

    На днях перевел целый "стих" Цяньлуна о захвате в плен Ши Саньбао, предводителя восстания мяо в 1795-1797 гг. Стихом это точно не назовешь - на редкость ясный текст. Для старика 86 лет, каким был на момент его написания Цяньлун, нехарактерно. Даже более того, серьезно отличается от более ранних "творений" тем, что дает более или менее вразумительное описание событий, а не список каких-то аллегорий и череду выспренных эпитетов.
  14.        Мои исследовательские симпатии к временам Ивана Грозного и его персоне, думаю, ни для кого из тех, кто регулярно на протяжении последних десяти лет заходит в мою уйютненькую, не секрет, поэтому я никак не мог пройти мимо материала, подготовленного ув. Булатом Рахимзяновым о Иване Грозном. Вчера утром (реально, конечно, позавчера вечером) я некоторым образом анонсировал свой ответ на это выступление и решил не откладывать в долгий ящик это дело и потратить пару часов утреннего времени на своего рода рецензию-разбор этого выступления.       Начнем с хорошего. Мастерство, как и профессионализм - они либо есть, либо их нет, и настоящего историка легко можно узнать по перьям по тому, как он относится к источникам. Булат совершенно верно начал свое повествование с краткой характеристики источников. И я в общем и в целом согласен с тем, что он пишет. В самом деле, разве можно не согласиться с тем, что жившие в России русские люди лучше знали собственные реалии, нюансы жизни, скрытые от иностранцев, обычаи и традиции и что, в таком случае, в этом плане эти источники более репрезентативны, более «представительны». Точно также нельзя не согласиться и с тем, что хотя "интуристы" и хуже знакомы с внутренней жизнью посещаемого ими государства, они могут быть предвзято настроены по отношению к нему , но, вместе с тем, они они могут подмечать нюансы, для россиянина уже примелькавшиеся, то, что считалось понятным и доступным всем (и потому не нуждавшимся в отдельных описаниях), менее подвержены внутрироссийской «цензуре» (хотя могут иметь свою собственную), могут красочно описывать детали событий, считавшихся внутри страны обыденными и потому не заслуживавшими внимания.       Здесь все верно и с этим можно и должно согласиться. Правда, я бы выделил пару нюансов, касающихся источников. Относительно русских - летописи, конечно, достаточно информативный источник, в особенности те, что непосредственно касаются эпохи Ивана Грозного (пресловутый "Лицевой свод" и примыкающие к нему летописи в той их части, что повествуют о 40-х - 60-х гг. XVI в.), тем более что они не совсем уж и летописи в традиционном понимании этого термина - тут скорее нужно вести речь о своего рода "эмбрионе" официальной истории, отражающей официальный взгляд на события (причем в таком позитивистском духе). Вместе с тем нельзя забывать и и о том, что летопись (любая, а провинциальные и неофициальные в особенности) носят ярко выраженный субъективный характер - "здесь пишем, тут не пишем, а здесь рыбу заворачиваем" и "пишем, что видим, а чего не видим - пишем вдвойне". И это большая проблема - отделить мух от котлет сухую более или менее объективную информацию от субъективной оценки списчика/справщика летописного текста.       Опусов "интуристов" это касается в еще больше степени. В пассаже булата относительно их сочинений я бы в особенности выдели вот эти места:       1) "интуристы" не только хуже знакомы с внутренней жизнью посещаемого ими государства , но они также они могут быть предвзято настроены по отношению к нему . Вот тут самое время вспомнить фразу В.М. Тюленева, который писал о том, что впору преодолеть традиционный функциональный подход современных историков к произведениям исторической прозы, перестать видеть в них исключительно поставщиков информации и оценивать античного или средневекового историка только по его «честности», «непредвзятости», «аккуратности в отборе информации», ибо каждый писатель, бравшийся за перо историка, обладал некоторой суммой взглядов на прошлое и настоящее, философией истории, исходя из которой, он и организовывал исторический материал, привлекал те или иные источники. «Замалчивание» какой-то информации, событийная путаница, «сгущение красок» оказываются в этой связи не столько проявлением «непрофессионализма» историка, сколько суммой его методов, с помощью которых он конструировал собственный исторический мир. И здесь бы в особенности я выделил бы слова о конструировании собственного мира на основе некоей "матрицы", которая уже заложена в сознание нашего "интуриста" изначально. Да, у меня есть "пунктик" относительно Сигизмунда нашего Герберштейна, не отрицаю, и я считал, считаю и буду считать, что он искусный мастер создания альтернативной реальности, в которой правда смешана с полуправдой и откровенной, не побоимся этого слова, "заказухой" и брехней, что отличить их друг от друга и развести на разные места чрезвычайно сложно. Но так сложилось, что именно Герберштейн задал тон всей последующей раннемодерной Rossica и именно его образ России как варварского и, гм, тоталитарного государства, в котором раз сидит на рабе и рабом погоняет, а чтобы раб и прочие погонялы-рабы об этом не забывали, им дан калач, напоминающий ярмо.       В общем, с "интуристами" все плохо, а порой очень плохо и того хуже (ага, сразу приходит на ум Гваньини и падре Одерборн как образцы объективности и тщательности). Ситуацию могли бы спасти русские документы - как официальные, так и частного происхождения, но вот с ними беда. К сожалению, сохранность архивов XVI в., мягко говоря, очень далека от, нет, не то чтобы идеальной, но просто хорошей. И вот. исходя из все этого, можно представить, с какими проблемами сталкиваются историки, когда обращаются к эпохе Ивана Грозного и пытаются ответить на вопросы, которые возникают при ее изучении. Но есть еще одна беда, о которой писал еще Василь Осипыч Ключевский. А он писал сто лет назад, что (процитирую сам себя) «нашу русскую историческую литературу нельзя обвинить в недостатке трудолюбия – она многое обработала». Однако, воздав должное трудолюбию отечественных историков, далее он продолжал: «Я не взведу на нее напраслины, если скажу, что она сама не знает, что делать с обработанным ею материалом; она даже не знает, хорошо ли его обработала». И перечисляя наиболее значимые на тот момент, по его мнению, недостатки отечественной исторической науки, он указывал, к примеру, на «слабость ответственности» со стороны исследователей. Она проявлялась в том, что русские историки «не задаются достаточно серьезными вопросами, не чувствуют себя достаточно обязанными глубоко разрабатывать ее, вообще наклонны успокаиваться на первых результатах, схватывая наиболее доступное, лежащее наверху явлений» .       И снова - в этой фразе я выделю последние ее слова, а именно те, в которых говорится о том, что русские историки (не все конечно, но многие) наклонны успокаиваться на первых результатах, схватывая наиболее доступное, лежащее наверху явлений . Добавим к этому господствующий в нашей историографии с сер. XIX в . (если не раньше, еще со времен "последнего летописца" "придворного историографа"-сочинителя сентиментального исторического романа под названием "История государства Российского") "дискурс", который я называю "либеральным", который задает определенный угол зрения, под которым трактуются показания источников (покойный А.Я. Гуревич писал об этом, что источники сообщают историку только те сведения, о которых он эти источники вопрошает , и при этом результате источник трактуется через призму господствующей на данный момент парадигмы и выдает тот результат, которого от него и ожидает «запрограммированный» изначально (еще со студенческой скамьи) исследователь ). И в итоге получается, по словам Е.С. Корчминой, что щения ... предшествовали накоплению эмпирического материала. Между тем сформулированные тогда концепции порой продолжают восприниматься не как первое приближение к истине, а как нечто доказанное. В результате изучение ... темы в последние десятилетия фактически остановилось, хотя в существующих работах по сути лишь поставлен круг тех вопросов, на которые ученым еще предстоит дать ответ…»       Вот такое вот вышло длинное вступление к собственно отзыву-рецензии-иеремиаде. Но я считаю своим долгом пояснить свою позицию, прежде чем критиковать. Ну а теперь можно начать и собственно разбор (видимо, придется его поделит на пару частей, иначе вся "простынка" будет просто неподъемной (как там у графа Чиано, который был министром внешних сношений у дуче: Мы составили список, который убил бы быка, если бы он мог читать! ). Итак приступим. Булат составляет сперва список вопросов, точнее, одни вопрос, но вопрос как будто бы чрезвычайно важный (длинный такой вопрос, но я все же приведу цитату полностью - это важно): для чего вообще нужно государство и представляющие его правители? Для реализации великих свершений типа захвата всей Волги и выхода в Сибирь, прорубания окна в Европу, победы в Великой войне (которую сами же и накликали на себя), запуска человека в космос (стоившее чудовищного напряжения человеческих и материальных ресурсов и плохо окупающегося в дальнейшем), доказывания всему миру того, что наш «другой культурно-нравственный код» лучше остальных кодов (о чем носители «иных» кодов просто не догадываются), или все же для того, чтобы население вверенной правителю страны жило счастливо? Иначе говоря, государство для людей или люди для государства?       Вроде бы все логично, все правильно и т.п., и т.д., но вот незадача - мне представляется, что это чистой воды презентизм в духе приснопамятного Каждый век пытается сформулировать свою концепцию прошлого. Каждый век заново пишет историю прошлого, соотнося ее с главной темой своего времени. Впрочем, как по мне, дело даже не только и не столько в этом, сколько в другом. Скажем так - современное государство и раннемодерное государство (а Россия эпохи Ивана Грозного может быт отнесена именно к таким государствам), равно как и соответствующие им (или наоборот - в данном случае не суть важно) общества-социумы, суть две большие разницы, далеко не одно и тоже. То что нам представляется очевидным и само собой разумеющимся, для той эпохи таковым вовсе не является, и наоборот, и уж совершенно точно к этой эпохе не относятся права человека и вот это вот все, с ними связанное. Сама по себе постановка вопроса - что важнее, государство или человек, применительно к той эпохе не имеет смысла. Подчеркну - вообще не имеет смысла Это из другой оперы и из другой трагедии. А что имеет смысл, спросите вы. уважаемый читатель? А вот что (и Булат об этом и пишет): чтобы население вверенной правителю страны жило счастливо .       Экзистенциальный вопрос - что значит "жить счастливо", В чем правда счастье, брат? Применительно к той эпохе, конечно - не так ли? Причем не в духе пресловутого "либерального дискурса", а вот каким его представляли себе люди того времени? Русские люди? А вот с этим-то как раз и есть большая проблема. Увы, не припомню я фундаментального исследования в нашей историографии на эту тему - одна из самых значимых работ по близкой тематике, Категории русской средневековой культуры А.Л. Юрганова, этого вопроса не касается. Кое-что может подсказать М.М. Кром и его статья "Дело государево и земское": понятие общего блага в политическом дискурсе России XVI в..       Осмелюсь предположить, в силу своих познаний в этой сфере, что такое "счастье" применительно к той эпохе, что первостепенным показателем оного будет соблюдение установившегося порядка вещей, "старины", "пошлины", коглда вяский "чин" занят своим делом надлежащим образом и исполняет свой долг перед Богом - освященный чин молитвой ходатайствует перед Господом о сниспослании на землю Русскую мира и в человецех благоволения, служилый чин с саблей или пером в руке воинствует в поле против недругов государевых и земских или управляет "дело государево" в приказной или земской избе, торговый чин торгует, а крестьянский - пашет. И над всем этим стоит государь, царь-батюшка, который должен был соответствовать распространенным в обществе взглядам на образ идеального христианского, православного государя. Процитирую здесь мысль, высказанную Н. Коллманн (на мой взгляд, одни из лучших западных русистов на данный момент): Русские государи утверждали традиционную христианскую картину единства государства и церкви. Благочестие царя было ее краеугольным камнем; его обязанностью было защищать подданных от врагов на войне и оказывать им благодеяния. Он должен был покровительствовать церкви, кормить бедных и быть внимательным к тяготам своего народа; от него ожидали, что он будет восстанавливать справедливость и подавать всем пример нравственной жизни. К этому списку я бы добавил еще и ожидание ширнармасс, что государь будет свято блюсти "старину" и "пошлину".       На этих ожиданиях/требованиях покоилась легитимность его власти и согласие его подданных подчиняться царю и выполнять его требования, их выполнение гарантировало "на земле мир и в человецех благоволение",а, значит, и пресловутое "счастье" как некое "общее благо". И исходя из этих соображений, рассмотрим, как характеризует деятельность Ивана Булат, к каким выводам он приходит и с чем я не согласен...       To be continued!       P.S. Ссылочка на мою статью с размышлениями относительно личности Ивана и о том, какая это была эпоха: Святой или “Erbfeind Gantzer Christenheit”? Иван Грозный и его эпоха: образ и реальность. Хоть она и была подготовлена давно, я и сегодня не откажусь, пожалуй, ни от одного написанного в ней слова... Via
  15. Камо-но Тё:мэй (1155–1216) знаменит прежде всего «Записками из кельи» («Хо:дзё:ки»), небольшой книгой о страшных годах междоусобной войны и о радостях отшельничества. Есть у него и другое, более длинное сочинение, «Записки без названия» («Мумё:сё:») – о стихах и стихотворцах, поэтических состязаниях, о том, как научиться понимать и самому сочинять «японские песни» вака. Обе книги есть в замечательных русских переводах: первая – Н.И. Конрада, вторая – М.В. Торопыгиной. А ещё Тё:мэй составил сборник поучительных рассказов под заглавием «Пробуждение сердца» («Хоссинсю:», 1214–1215 гг.). По меркам таких собраний книжка невелика, всего 102 истории – зато с предисловием, заключением и с авторскими пояснениями почти к каждому рассказу. Я сейчас пробую их переводить. Камо-но Тё:мэй на гравюре Кикути Ё:сая. Если сравнивать со «Стародавними повестями», пишет Тё:мэй заметно сложнее, иногда – почти как дзэнский наставник До:гэн, задействует все, какие есть, средства японской грамматики для передачи буддийских парадоксов. И – спасибо ему! – много объясняет, даёт определения некоторым понятиям, которые у других авторов проскальзывают как общеизвестные (точно так же в книге о стихах Тё:мэй разбирает понятия поэтической теории). Разворот печатного издания «Хоссинсю:» 1670 г. Герои «Пробуждения сердца» – люди трёх разных эпох: хэйанской славной старины, недавнего мятежного века и «наших дней», снова мирных. Среди них и служилые монахи из больших храмов, и отшельники, и миряне, и мужчины, и женщины, и знатные, и простолюдины. И конечно, «ценители прекрасного» – сукимоно, не знаю, как лучше их назвать по-русски: «эстеты», люди, ценящие вкус жизни, уж какой бы она ни была многообразной или скудной, благостной или ужасной. И не важно, чему посвящено время всех этих людей – державной службе, обрядам, молитвам, домашним хлопотам, изучению книг, сочинению стихов, – всё равно их дни и годы проходят словно бы в полусне. Самое, пожалуй, для меня интересное тут в том, что не только грехи, не только обычная житейская суета, но и праведные дела легко превращаются в рутину, а значит, убаюкивают. Выходов из этого состояния два: или уж в настоящие, вещие сны, или к пробуждению. Проснуться можно случайно или собственным усилием, иногда человеку могут помочь будды или другие люди; рассказы Тё:мэя – и о том, каким бывает пробуждение, и о том, как эту ясность ума-сердца потом удержать. О старике по прозвищу Гораздо из края Ооми В недавнюю пору в краю Ооми жил старый нищий. Вставал он или садился, видел что-то или слышал – обо всём он говорил только: «Гораздо!» Жители того края прозвали его: старик Гораздо. Особых заслуг он не имел, но много лет странствовал по округе, все его знали, и где он ни появлялся, люди жалели его. Однажды некий странник из края Ямато увидел во сне, что этот старик непременно возродится в Чистой земле. Он отправился на поиски, чтобы завязать связь со старцем, нашёл его и на время поселился у него в хижине. И каждую ночь прислушивался: не творит ли старец какого-то обряда? А тот вроде бы ничего не делал. Странник спрашивал: какому обряду ты следуешь? Старик отвечал, что никакому. Странник снова спросил: – Я видел во сне, что ты воистину возродишься в раю, нарочно затем и пошёл искать тебя, так что не таись от меня! Тогда старик ответил: – На самом деле у меня есть один обряд. Это когда я приговариваю: «Гораздо!». Когда голоден, я думаю о мучениях голодных духов и говорю: им-то гораздо хуже! В мороз и в жару думаю о холодных и горячих адских темницах – и то же самое. Каждый раз, как встречаюсь с каким-то страданием, всё больше страшусь, как бы не сойти на дурные пути. А когда перепадает что-то вкусное, воображаю себе небесную сладкую росу – и не задерживаюсь на том. Если вижу чудные краски, слышу превосходные голоса, ощущаю приятные запахи, говорю себе: ну, и много ли их тут? А там, в Чистой земле Высшей Радости, какую вещь ни возьми – всё гораздо лучше! И не привязываюсь к радостям здешнего мира. Странник это выслушал, залился слезами, поклонился, соединив ладони, и ушёл. Пусть даже старик и не созерцал величия Чистой земли, он размышлял об основе каждой вещи, это и было его подвижничеством ради возрождения. «Гораздо», здесь – маситэ («намного», «тем более» и т.д.). «Завязать связь», кэтиэн, – приобщиться к заслугам святого человека (или будды, божества и т.д.) и тем самым улучшить собственную участь. «Созерцать величие Чистой земли» подвижник мог бы, следуя её описаниям из сутр о Чистой земле, китайских толкований к ним или японского «Собрания сведений о возрождении» («О:дзё:ё:сю:», 985 г.) – трактата, который Тё:мэй не раз цитирует в других рассказах. В этом же трактате дано подробное описание дурных путей перерождения, в том числе «подземных темниц» – адов, где царит или страшный жар, или такой же страшный холод. Via
  16. Earlier
  17.        Историк Булат Рахимзянов опубликовал (или обнародовал - как правильно будет в этом случае? Не знаю, так что пускай будут оба варианта) довольно таки большой материал про Ивана нашего Васильевича, который Грозный и который IV:        Иван Грозный: оболганный царь или деспот, заложивший предпосылки для Смуты?        Читайте, анализируйте, высказывайте свое мнение. Что же до моего мнения - если честно, то я, мягко говоря, несколько удивлен и совсем не в восторге.        Почему? Попробую дать развернутый ответ завтра (если сил хватит и времени) - причин для удивления и неудовольствия вагон и маленькая тележка с присыпочкой, тут кратенькими заметками так просто не отделаешься... Via
  18. Ike Susumu. Foreign Conquest and Birth of Late Premodern States // Modern Asian Studies Review. Vol.8. 2017  
  19.        В продолжение разговора о ревизионизме и о том, не русские в 1904-1905 гг. были так плохи, какими их пытаются показать, но японцы были хороши.       Исходная посылка озвучена ув. st_range следующим образом: если со снарядами, подготовкой экипажей, качеством адмиралов и техническим состоянием флота всё нормально, А почему тогда проиграли-то?       Вопрос из разряда тех, что бьет, что называется, наповал. В самом деле - если все было так хорошо, то почему в итоге оказалось так плохо? И ответа на этот вопрос, причем ответа удовлетворительного, несмотря на то, что с тех пор прошло вот уже больше столетия, нет и по сей день. Можно ли его найти? Думаю, что можно. Но для того, чтобы сделать это, нужно, на мой взгляд, отказаться от традиционного взгляда на причины поражения России в русско-японской войне ("общий кризис системы", "гнилое самодержавие" и дальше в том же духе) и посмотреть на события иначе,с другой стороны.       Итак, прежде всего отметим, что техническое превосходство японцев (если оно и было), не было настолько ошеломляющим, чтобы заранее предполагать победу японцев - русский флот в техническом отношении ничуть не уступал японскому, и даже со пресловутыми снарядами было далеко не все так плохо, как может показаться на первый взгляд. Дальше - качество личного состава также было не настолько плохим, как принято считать. и русские комендоры стреляли, скажем так, как британские в Ютландском сражении на общем фоне германских комендоров (кстати, и потери от артиллерийского огня немцев британцы в Ютланде понесли существенно большие, нежели их противники от английского. Но никто при этом не говорит об общем кризисе системы и прочем). Адмиралы? Опять же, не сказать, что русские адмиралы (за редким исключением) были так уж плохи и никуда не годны. Даже Рожественский в определенном смысле может быть отнесен к разряду если не выдающихся адмиралов (это не ирония), то, по меньшей мере, крепких середняков уж совершенно точно - а и то правда, довести сбродную эскадру, составленную из подлинного зоопарка кораблей и укомплектованную далеко не отборными экипажами, без потерь через весь мир из Кронштадта до Цусимы - это сам по себе если и не подвиг, то весьма приличное достижение (заметим, это не одиночное плавание, а поход целого флота, причем не только боевых кораблей, но плавучего тыла эскадры. Увы, добившись стратегического успеха, Рожественский проиграл Того тактически). Следовательно, проблему нужно искать в другом. Но в чем?       И вот здесь на память приходит изречение "великого молчальника" Хельмута фон Мольтке, который старший. Тот писал в своих "Военных поучениях", касаясь вопросов военного планирования, что если соображения, принятые за основание, оказываются неверными, то вся работа пропадает: даже одна ошибка, сделанная при первоначальном сосредоточении, едва ли может быт исправлена в течении всей кампании.... И если при всех прочих равных условиях русский флот проиграл войну на море с японцами, то, видимо, именно здесь и надо искать причины неудачи - они будут первостепенными, а уж все остальные только наложились на эту главную и усугубили последствия предвоенных расчетов-просчетов.       И если искать причины неудач в этом русле, то я бы выделил здесь следующие моменты:       1) на первое место я бы поставил, если так можно выразиться, "несерьезное" отношение к самой войне со стороны императора Николая II. Нет, нельзя сказать, что он совсем уж, что называется, "забил болт" на подготовку к войне. В конце концов, программа усиления флота на Тихом океане свидетельствует в его пользу. Нет, проблема в другом - японцев в Петербурге (во всяком случае в ближайшем окружении императора) не воспринимали как действительно серьезных и опасных противников (этакая "пржевальщина", о которой я уже писал прежде);       2) на второе место я бы поставил "ушибленность" русского военно-морского ведомства и адмиралитета уроками и последствиями Крымской войны, истолкованными довольно однобоко и превратно. Похоже, русский флот изначально не готовился к борьбе за господство на море, к наступлению, но был "заточен" на оборону - стратегическую, не исключавшую смелых контрдействия, но именно на оборону, а не наступление, заранее отдавая инициативу противнику.       Нет, идея превентивного удара по японцам в головах русских морских штабистов и адмиралов витала, но не хватило политической воли для ее реализации (как с Босфорской операцией в сер. 90-х гг. XIX в.). Однако отдав инициативу японцам, русские адмиралы заранее поставили себя в то самое проигрышное положение, о котором писал Мольтке. Того, нанеся удар первым, захватил инициативу, вывел из строя два лучших русских броненосца, после чего преимущество японского флота на море стало неоспоримым, а после катастрофы 31 марта - и вовсе подавляющим. По существу, на несколько недель русский флот перестал быть активным игроком на море - имея в строю три броненосца ("Полтава", "Пересвет" и "Победа", причем два последних - скорее броненосцы II ранга) и 1 броненосный крейсер ("Баян"), да и тот разведчик, против 6 первоклассных японских броненосцев и 2-х броненосных крейсеров-малых броненосцев ("Ниссин" и "Касуга", "асамоиды" я в расчет не беру преднамеренно - владивостокский отряд крейсеров отвлекал большую их часть на себя), ни один здравомыслящий командующий не стал бы рисковать этим отрядом (даже не эскадрой) действующих кораблей, пытаясь отразить неприятельский десант - противник, имея превосходство в силах, уничтожил бы этот отряд и обрел желанное господство на море до Цусимы.       Отсюда можно сделать вывод - точка невозврата для русской 1-й ТОЭ была пройдена тогда, когда Алексеев и Старк не получили разрешения на превентивный удар по неприятелю 21 января 1904 г., а окончательно шанс выиграть войну на море был утрачен 31 марта 1904 г. Если до этих событий еще что-то и можно было исправить, то после них - уже нет. Via
  20.        Точнее один, но очень знатный скиф. Может быть, даже и царь -ишь как сияет начищенной бронзой. Автор - сами знаете кто... Via
  21. La Florida Инки Гарсиласо де ла Веги. Первое издание 1605 года. На "архивах" пачка разных, в том числе новые - на Books to Borrow. Это уже "чистая история", Гарсиласо, в отличие от ранее помянутых персонажей, сам в экспедиции де Сото не участвовал. Английский перевод  [ordinarily] - вставка английского переводчика. У де ла Вега ее нет. Он сначала рассказывает, что у индейцев есть еще всякое разное оружие, помимо луков и стрел, которым они хорошо владеют. Но они им ... не пользуются. Без каких либо оговорок. Восторг. =) Тут есть про копьеметалку.  
  22. БОГАТЫЙ ГОСТЬ БУСЛАЕВ: Садко, здорово! САДКО: Ты, Василий? Здравствуй! БУСЛАЕВ: Ты жив и цел? Поди же, старый чёрт! А мне наврали, будто выпал жребий Тебе во время бури принимать Грехи чужие и бросаться в море… Так ты, выходит, вовсе не на дне? САДКО: Я был там. Я позавчера вернулся. БУСЛАЕВ: Как был? Где был? На море иль на дне? САДКО: На дне, у самого царя морского. Когда мне выпал несчастливый жребий, Я думал, будто спутники мои Из зависти подделали удачу – Ведь знаешь ты, лишь я разбогател, Всех переспорив с золотою рыбкой, Те стали зубы на меня точить. Когда же я их переторговал, Они и пуще разозлились; всё же, Когда я переторговал Владимир, Гордиться мною стали новгородцы: Один, мол, наш богаче всех чужих! И сам посадник в гости проходил, И князь дивился на мои палаты, Украшенные месяцем и солнцем. Но стоило Москве меня осилить – Все снова отвернулись от меня. БУСЛАЕВ: Такой у нас народ! Сперва гордятся: Мол, наш Буслаев – первый богатырь, А после рады и из дома выжить… САДКО: Я жребия на корабле послушал И прыгнул в море. Думал, захлебнусь – Ан нет, дышу в воде не хуже рыбы, И всё своих товарищей ругаю, Хотя ругаться рыбы не умеют. БУСЛАЕВ: Ты расскажи, брат, а потом поспорим – Бранишься ты похлеще или я! САДКО: Без спора уступаю. Я тону И вижу вдруг хрустальные палаты – Куда до них моим или княжим! Всё золото, да серебро, да жемчуг, Да всякие морские водяные. Две рыбины меня под локти взяли И повели к царю. Я упирался, Но где мне было нечисть одолеть! БУСЛАЕВ: Эх, не было меня с тобой тогда! САДКО: И ты б не справился. БУСЛАЕВ: Бьюсь об заклад! САДКО: Не стоит. Привели меня к царю – Страшон, дремуч и в золотом венце, Покрыт весь золотою чешуёю. Увидел гусли у меня в руках, Велел: «Играй!» Ну я и заиграл. БУСЛАЕВ: И правильно! Чего тебе ломаться, Когда играешь лучше всех, Садко? САДКО: И заиграл… Вокруг роятся рыбы И водяные в шапках из бобра, И спруты шевелят осьмью ногами – А я играю… Море взволновалось, Весь водяной народ ползёт послушать, Дворяне наседают на бояр, Купцы теснят дворян, а сзади давит Простой народ в сто тысяч плавников – А я играю… Царь морской на хвост Вскочил и заплясал, как вихорь яркий: То вьётся, то нырнёт вниз головой, Бьёт плавниками, из толпы хватает Подводных девок в мокрых сарафанах, То кружится с одною, то с другой – А я играю… БУСЛАЕВ: Ах же ты, собака! Так вот с чего на море началась Такая буря! САДКО: Наверху – не буря, А там, где я стоял, – кромешный ад! Вовсю гуляют пёстрые хвосты, Вовсю шуршат чешуи о чешуи – Вода вскипела! Я же не могу Остановиться: вижу, никогда Так на земле не смог бы я сыграть! Не я играл – как будто вся земля Во мне играла назло водяным! Уже достигла буря верхних волн, И корабли захлёстывают гребни, Ломают лодки, пробивают днища, Идут ко дну товары, доски, люди, А их швыряет снова вверх вода – Так крутится поток! А я играю, Я знаю: лучше всех тогда играл я!.. БУСЛАЕВ: Да, верю, брат Садко! Эх, жаль меня Там не было – сплясал бы я с русалкой! САДКО: Ты погоди, дойдет и до русалок… БУСЛАЕВ: Ого! Давай рассказывай, шишига! САДКО: И вдруг я вижу: за моим плечом Стоит седой старик в крестчатых ризах, С коротенькою серою бородкой, И, главное, глаза-то у него, Как здесь, на суше! Там, на дне морском, Глаза у всех, как бусы: не мигают И круглые, как рубленная гривна. Он говорит: «Я Миколай Угодник. Кончай, Садко, всю эту свистопляску – Вон сколько кораблей вы потопили!» А я в ответ: «И рад бы, да невмочь! Когда ещё сыграю так, помилуй!» «Кончай!» – сказал старик, нахмуря брови, А у него от пляски водяных Ни складочки на ризах не помялось; И понял я: и впрямь пора кончать. Рванул я струны, выломал колки – И горло перервать, наверно, легче Себе! Повисли золотые струны, И сразу всё вокруг угомонилось, И старика тотчас же след простыл. БУСЛАЕВ: А он, поди, и вправду был святой! САДКО: Да… Миколай Угодник. Царь морской Хохочет, дочерей ко мне ведёт: «Бери любую! – говорит, – потешил Ты старика! Будь зятем мне, Садко». БУСЛАЕВ: И что же ты? Скорей давай о девках! САДКО: У них не ноги – склизкие хвосты, Глаза навыкате всегда раскрыты, А вместо рук – чёрт знает что. И тут… И тут я, Вася, вспомнил про жену, Про всех оставленных здесь мною женщин, Про Новгород, про родину… про землю, Где можно так устойчиво стоять, А не качаться вроде снулой рыбы. Я бросился царю морскому в ноги… БУСЛАЕВ: Так ты же говорил, что он без ног! САДКО: Ну в хвост, неважно. «Батюшка ты царь! – Кричу ему, – пусти меня обратно! Хочу на землю, в Новгород хочу!» БУСЛАЕВ: Чего ты тут не видел? Тут меня Всем Новгородом попытались бить – Нечестно! Ну да я им показал! И даже старец Троицкий не смог Меня колоколами задавить – Пришлось ему обратно воротиться… Нет, Новгород мне больше не по нраву. Ну ладно, дальше, дальше говори! САДКО: Царь глянул на меня безвеким глазом И усмехнулся: «Что ж, богатый гость! Ступай обратно! За игру спасибо». И тут же подняла меня волна И понесла на Ладогу и Волхов – И в Новгороде на берег швырнула. Я встал, услышал колокольный звон, Угоднику Миколе помолился, Пошел к жене… БУСЛАЕВ: К жене? Ну, дальше ясно! САДКО: Она, пока я веселил царя, В ладье пошла искать меня по морю – И утонула от моей же бури… БУСЛАЕВ: Ах, чёрт его дери! Вот не везёт! САДКО: Я огляделся – да зачем же я Сюда хотел? И небо не синее, Чем море, и леса не зеленей Подводных трав, и даже солнце – то же! А воздух? Как он скучен, этот воздух, В сравнении с водой! А мой чертог, Украшенный луной, зарей и солнцем, Ничто перед палатами царя! БУСЛАЕВ: Завистлив ты, купецкая душа! САДКО: Я не о том. Я ждал совсем другого, Я там совсем другое представлял, Когда во мне играла вся земля; А здесь – не то… Но это полбеды. Я снова натянул тугие струны, На новые колки их намотал И стал играть – как скверно! Ты послушай! Играет. БУСЛАЕВ: По-моему, так очень хорошо! САДКО: Не то, брат. Никогда мне не сыграть, Как там играл! Теперь мне всё постыло – Я не могу подводный вспомнить лад! Хоть в омут головой – опять на дно… БУСЛАЕВ: Послушай, брат Садко, ты чушь городишь. Да, Новгород, конечно, не таков, Как о себе трубит во все концы, Но не на нём же свет сошелся клином? Мне тоже здесь постыло, словно в клетке, Но широка земля – давай поедем По свету! Двадцать восемь удальцов Я подобрал, и сам двадцать девятый, Тридцатым будешь ты! Пойдём на запад, До английских земель и до варяжских, До римских, греческих и иудейских, Дойдем до самого Ерусалима… Неужто в белом свете не найдется Местечка лучше, чем на дне морском? САДКО: Не знаю, Вася. БУСЛАЕВ: Ещё как найдется! А там мы сможем удаль показать – Здесь нам не развернуться, да и жалко Крушить свой город; сокрушим Царьград! Татар, литвинов, немцев, басурман! А ты играть нам будешь. САДКО: Разве это Игра, Василий? БУСЛАЕВ: Нам сойдет, Садко, Мы не цари морские. Что же, едем? САДКО: Ну хорошо. Я лишь оставлю денег На церковь для Угодника Миколы, И пусть её поставят, знаешь где? БУСЛАЕВ: Где? САДКО: Над могилою моей жены, Которая меня искала в море. Потом пойдём. Ладью я сам куплю. А если вдруг она на море станет, То значит, снова просит царь морской Меня к себе. И вы тогда не спорьте. БУСЛАЕВ: Эх, суеверный ты! А я не верю Ни в сон, ни в чох, ни в вороновый грай. Да ладно уж! Возьму тебя за гусли. Пойду распоряжусь. Уходит. Садко пробует струны. САДКО: Не то! Не то!! Via
  23.        Так получилось, что серия последних постов на флотскую тематику (и о русско-японской войне на море) совпала по времени с приобретением книги Д. Лихарева "Флот и военно-морское ведомство Великобритании на пути к Первой мировой войне. 1900–1914" (флотофилы со стажем помнят его статью о "новом маринизме" и биографию Джеки Фишера - первую, кстати, в отечественной историографии, и, увы, последнюю, как впрочем, и биографию Э. Каннигхэма, которая также осталась единственной).       А это, кстати, еще не старый Джеки Фишер:       Все эти тексты объединяет одно - то, что я бы назвал "военно-морским ревизионизмом". Это явление весьма интересное и, я бы сказал, неординарное и неоднозначное. В принципе, я всегда с определенной симпатией смотрел на попытки "ревизии" устоявшихся взглядов и концепций на те или иные события или личности в истории, в особенности когда они предпринимаются спустя много-много лет после того, как свершилось то, что подвергается "ревизии".       В принципе, в "ревизионизме" как явлении нет ничего необычного или противоестественного. Как писал Ф. Ницше, "Человек должен обладать и от времени до времени пользоваться силой разбивать и разрушать прошлое, чтобы иметь возможность жить дальше; этой цели достигает он тем, что привлекает прошлое на суд истории, подвергает последнее самому тщательному допросу и, наконец, выносит ему приговор". Но я не случайно отметил выше, что особо ценен тот "ревизионизм", который происходит спустя много десятилетий (или более того) после завершения события или смерит исторической личности. Страсти поутихли (хотя, как показали комментарии к последнему флотофильскому посту, в нашем случае страсти совсем не поутихли, напротив, продолжают гореть едва ли не толь же ярко, как и прежде), архивы приоткрылись, появились новые методологические концепции и подходы к изучению тех или иных событий и пр. В итоге появляется возможность взглянуть на события как бы со стороны, холодным рациональным взглядом (а вот в нашем случае этого не случилось - многие комментаторы, что называется, встретили в штыки попытку пересмотра некоторых как будто очевидных и всем известных результатов и итогов русско-японской войны на море, не вчитавшись в сам текст внимательно и как раз с холодной головой, равно как и не попытавшись изучить предысторию текста (которая у ув. naval_manual весьма обширна), сохранив "верность" традиционному взгляду на вещи. Консерватизм, конечно, хорош, но вот именно в этом случае это не наш метод).       Не скажу, что я являюсь глубочайшим знатоком истории русско-японской войны на море - скажем так, скорее хорошо продвинутым любителем (все-таки это не моя главная специализация на сегодняшний день, но дань давнему и прочному увлечению, которое началось еще в 80-м году, когда у меня появился набор открыток о русских броненосцах и "Книга будущих адмиралов". А потому была "Цусима", "Порт-Артур" и "Морская коллекция" в "Моделисте-конструкторе". И с тех пор понеслось...). Мои взгляды на это событие сформировались в общем и в целом в 90-х гг., когда в России случился своего рода бум книг и журналов на военно-морскую тематику (такое впечатление, что прорвало своего рода плотину, и те, кто долгие годы молчал, спешил высказаться), и в определенной степени мою систему взглядов на эту войну (и на суше, и на море) можно было назвать вполне себе "традиционалистским".       Основы же этой традиции были заложены, между прочим, одной стороны, "младотурецким" "дискурсом в русской военной мысли первых послевоенных лет, а с другой стороны - вождем мирового пролетариата (все помнят, думаю, знаменитую оценку, данную им Цусиме - "Великая армада, — такая же громадная, такая же громоздкая, нелепая, бессильная, чудовищная, как вся Российская империя, — двинулась в путь, расходуя бешеные деньги на уголь, на содержание, вызывая общие насмешки Европы", после чего "точно стадо дикарей, армада русских судов налетела прямиком на великолепно вооруженный и обставленный всеми средствами новейшей защиты японский флот"), который задал тон всей советской историографии этого конфликта. Впрочем, можно ли считать и ту (в меньшей степени), и другую (в намного, намного большей степени) объективной попыткой понять причину неудачи? Шла ли в том, и в другом случае речь о том, чтобы проанализировать действительные, глубинные, а не лежащие на поверхности, причины неудачи и на суше, и на море?       На эти вопросы можно дать ответ - очевидно, что нет. Публицистика, любовь к горячему словцу, к обличительству, к "шатанию режима" (шутки-шутками, но, в общем-то, совсем не смешно - чем закончилось это "шатание режима", хорошо известно), который был объявлен единственным виновником поражения России в войне ("Не русский народ, а русское самодержавие начало эту колониальную войну, превратившуюся в войну старого и нового буржуазного мира. Не русский народ, а самодержавие пришло к позорному поражению", - знакомый мотив, не правда ли?), стали серьезным, чуть ли не непреодолимым препятствием на пути холодного и непредвзятого анализа. В конце 80-х - нач. 90-х как будто ситуация начала меняться к лучшему, и были сделаны первые попытки отойти от этого "дискурса" (вспомним статьи в "Морском историческом сборнике", "Навале" и ранних "Гангутах"!). Однако эта тенденция довольно быстро (к концу 90-х) сошла если не на нет, то, во всяком случае, стала маргинальной. На первое место окончательно вышло "заклепочничество".       Нет, безусловно, этот феномен есть гут, он необходим и весьма полезен, но у него есть и серьезный недостаток - он дает довольно однобокую картину прошедшего, и картину поверхностную. Между тем полноценная картина прошлого требует более глубоких, серьезных, и, что самое главное всесторонних, комплексных изысканий (понятно, что это вроде бы как слова капитана Очевидности, но все же не могу их не написать, ибо, получается, что эта очевидность не есть очевидность для многих). И в истории русско-японской войны на море - нормальной, полноценной истории, написанной с учетом современных методик и данных, в т.ч. и из архивов "той" стороны, должны присутствовать разделы, посвященные не только и не столько описанию собственно военных действий на море (хотя, как оказалось, и здесь, в этом аспекте, который как будто пахан-перепахан многими поколениями историков и любителей, есть еще моменты, изучение которых может позволить иначе взглянуть на некоторые, как будто общеизвестные факты истории войны) или "заклепочничеству" (хотя, безусловно, и этот момент чрезвычайно важен), но, что на мой взгляд, представляется самым важным - раздел, посвященный анализу подготовки к войне там, "наверху", "под шпицем" в Токио и в Санкт-Петербурге. К какой войне готовились стороны, какой они ее видели, какими были планы военных действий, стратегия войны (которая, в свою очередь, определяла тактику), какие действия флотов предполагались первоочередными, а какие - второстепенными и т.д., и т.п. А вот именно эти аспекты в современных исследованиях (в нашей историографии) русско-японской войны на море страдают в первую очередь - здесь "традиционный" взгляд не только не преодолен, но даже и попыток серьезных как-то не наблюдается (нет, конечно, я могу и ошибаться - может и есть какие-то статьи, но они, похоже, известны лишь очень узкому кругу любителей и ширнармассам недоступны, а это не есть гут - их все равно что и нет).       Итог, как показывает обсуждение последнего поста, выглядит печальным - ленинская трактовка, продиктованная сиюминутным политическим интересом, по прежнему продолжает довлеть над массовым общественным сознанием и формировать оценки хода и итогов русско-японской войны как ужас-ужас-ужас (а не просто ужас) и "русские дураки, русские большие дураки, русские - самые большие в мире дураки" (или, переиначивая, "макаки обыграли коекаков"). Надо ли говорить о том, что это, мягко говоря, не совсем так? Что японцы - вовсе не макаки, а русские - отнюдь не коекаки? И что совсем не факт, что в столкновении с японским флотом обр. 1904 г. американский, французский или германский, да что там, сам британский, флот выглядел бы лучше, чем русский? Что дома и стены помогают? Что в войне побеждает не тот, кто лучше воюет, а тот, кто наделает меньше ошибок? Что русские и японские адмиралы собирались вести на море разную войну?       Этот перечень вопросов можно продолжить и дальше, но лично я считаю, что настоящая история русско-японской войны (в равной степени и на суше, и в особенности на море) пока не написана. И будет ли она написана при таком отношении к этой проблеме - еще больший вопрос, чем все предыдущие...       Вот такие вот вышли грустные впечатления от последних наблюдений. Via
  24. Креатифф

    от бобра... Via
  25. Gonzalo Fernandez de Oviedo y Valdes. Historia general y natural de las Indias. Английский перевод
  26. "Аноним из Эворы". Relaçam verdadeira dos trabalhos q [que] ho gouernador dõ Fernãdo de ƒouto & certos fidalgos portugueƒes paƒƒarom no deƒcobrimeto [descobrimento] da prouincia da Florida.   The Account by A Gentleman from Elvas. Translated and Edited by James Alexander Robertson. With Footnotes and Updates to Robertson's Notes by John H. Hann. Испанский
  27. Load more activity