Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

Франциск I Валуа

1 post in this topic

Ю. Е. Ивонин. Франциск І Валуа

Среди французских королей было немало неординарных личностей, которые выделялись или внешностью или поведением, служившим причиной возникновения разных слухов и мифов. О короле Франциске I (1491 - 1547) из династии Валуа сложилось множество легенд. Говорили о том, что это король миролюбивый, хотя за тридцать два года своего царствования он провел четыре больших войны с императором Священной Римской империи Карлом V, каждая из которых длилась по несколько лет. Он был покровителем искусств. Именно в пору его правления во Франции провел последние годы своей жизни Леонардо да Винчи. При его дворе блистал итальянский скульптор и ювелир Бенвенуто Челлини. Слава о Фонтенбло, новом дворцовом комплексе близ Парижа, разнеслась далеко за пределами Франции. Через несколько лет после смерти Франциска I Джорджо Вазари, автор жизнеописаний великих итальянских художников, говорил о Фонтенбло как о третьем Риме. Этот король был первым ренессансным монархом Франции и в этом смысле оказал влияние на развитие французской цивилизации. При Франциске I был основан Французский коллеж, считающийся в наше время самым престижным и элитарным заведением ведущего университета Франции - Сорбонны. А в те годы это была свободная ассоциация ученых гуманистов, выступавших против Сорбонны, являвшейся защитницей ортодоксального католицизма. Он был истинным французом, остроумным, немного легкомысленным, даже в войне, любителем женщин и развлечений. Сюжет пьесы Виктора Гюго "Король забавляется" (1832), положенный затем в основу либретто знаменитой оперы великого итальянского композитора Джузеппе Верди "Риголетто", был навеян эпизодами из жизни Франциска I. В создании негативного образа Франциска I внес свой вклад крупный французский историк-демократ XIX в. Жюль Мишле, в работах которого эмоциональный подход нередко заменял научную строгость и объективность. Мишле обвинил Франциска I в том, что тот не понял Реформацию и поэтому задержал прогресс во французской истории.


792px-Fran%C3%A7ois_Ier_Louvre.jpg
Франциск I, пртрет работы Жана Клуэ

Clouet-montmorencyanne.jpg
Анн де Монморанси. Работа Леонара Лимозена

473px-Louise-de-savoie1.jpg
Луиза Савойская, мать Франциска

Claude_de_France_(1499-1524).jpg
Клотильда Французская, первая супруга Франциска

Joos_van_Cleve_003.jpg
Элеонора Габсбург, вторая супруга Франциска
447px-Madame_chateaubriant_foix_g.jpg
Франсуаза де Фуа, фаворитка Франциска

 

Конечно, король имел немало пороков и совершил много ошибок, имевших значительные последствия. Он был своенравным, импульсивным, распутным и ветренным. День постоянно находившегося в пути двора Франциска I как бы делился на три части: утро отдавалось делам, вторая половина дня - охоте, вечер - развлечениям при дворе и танцам. "Наездник, хороший солдат, посредственный генерал" - так характеризовал его Э. Ле Руа Ладюри. Но в то же время французский король был совсем неглуп, обладал красноречием, отличался храбростью и, по понятиям того времени, считался гуманным человеком. Казнь финансиста Жака Самблансе, слишком часто запускавшего руку в государственную казну, - единственный пример сознательной свирепости короля. Франциска I отличали хорошие манеры, он умел поддерживать беседу на любую тему, хотя иногда его знания предмета были поверхностными. Кроме того, французский король не без успеха пробовал перо. Некоторые из написанных им поэм выделялись эмоциональной силой на фоне французской поэзии начала XVI века. Франциска нельзя отнести к религиозным фанатикам, в известном смысле он отличался веротерпимостью не только в силу характера, но и из-за политических интересов, когда, например, в целях борьбы с Габсбургами он вел переговоры и вступал в коалиции с Англией, протестантскими князьями Германии и с Османской империей. В этом проявлялся прагматизм его политики, и только в этом смысле он являлся макиавеллистом. Главные же цели Франциска I заключались в укреплении французского королевства и обладании Италией, что в перспективе давало возможность ведения борьбы за гегемонию в Европе. Именно Италия была основной целью и мечтой короля. Обладание Италией и, прежде всего, Миланом, на который он имел династические права (его прабабушка Валентина Висконти была дочерью миланского герцога Джан-Галеаццо Висконти. - Ю. И.) было "наваждением" Франциска I, вполне совместимым с его политическими и культурными амбициями. Но недаром говорили в те времена, что кто владеет Миланом, тот владеет Италией. Обладание Миланом усиливало бы Францию, но одновременно ослабляло Габсбургов. Франциск любил Италию и хорошо знал итальянский язык, восхищался итальянской культурой и много сделал для ее распространения во Франции. Но он также был успешным политиком, укрепившим французскую монархию в противостоянии со Священной Римской империей и Испанией. Его правление заложило основы абсолютной монархии во Франции и подготовило почву для религиозных войн, а, кроме того, открыло Францию для культуры Ренессанса1.

Внешность Франциска I была довольно примечательной: высокий рост (около 180 см), атлетическое телосложение и большой, истинно галльский нос с горбинкой, за который его иногда называли Длинноносым; волосы каштановые, гладкие и аккуратно подстриженные, борода - темнее волос на голове. Таким он изображен на картине известного французского художника XVI в. Жана Клуэ Младшего (время написания 1525 - 1530 гг.). Большую любовь, что, впрочем, было свойственно властителям не только его времени, Франциск I питал к охоте, причем предпочитал охоту с собаками, тогда как его предшественник Людовик XII был любителем соколиной охоты.

Тщеславие французского короля было беспредельным. Он мечтал о славе полководца, вследствие чего сам возглавлял военные кампании, не обладая, однако, сколько-нибудь значительными стратегическими талантами, и поэтому нередко ставил свои войска на грань поражения. Слава победителя была для него превыше всего. Из-за этого он мог три месяца бесплодно просидеть под Павией, стремясь быть покорителем этой крепости, тогда как главное заключалось в том, чтобы без подобных эффектов выиграть кампанию. Он держал возле себя прекрасных, храбрых командиров. Гастон де Фуа стал победоносным военачальником в возрасте около двадцати лет. Но главным героем французской армии был Баяр, отважный воин и носитель многих рыцарских добродетелей, которого и назвали "рыцарем без страха и упрека". Родившись в семье мелкого дворянина из Дофине, Пьер де Террай, шевалье де Баяр, во время итальянских войн стал легендой. Будучи блестящим профессиональным воином, он построил свой образ жизни по принципам рыцарей "круглого стола" времен короля Артура. Спал на земле зимой и летом, питал презрение к деньгам и сделал нормой поведения куртуазное поклонение прекрасной даме. Он имел любовницу и, как говорили, она родила ему сына. Ведя войну против христиан, он совершал тем самым смертельный грех. Двойной стандарт поведения, кстати, важен для понимания образа мыслей и политики самого Франциска2.

Что касается тщеславия и амбиций, Франциск I проявил их в полной мере, едва только взошел на престол. Минуло ровно двое суток после провозглашения его королем, как Франциск беседовал с послом Карла Габсбурга, тогда еще герцога Бургундского. Король начал беседу громко, торжественным тоном, дабы показать, что он опытен в делах управления государством. "Я буду добрым другом герцога, - сказал он высокомерно, - потому что он мой вассал". Посол вежливо поклонился и возразил молодому королю: "Сир, я должен Вам сказать, что ни один друг и ни один вассал не может Вам нанести большего ущерба, чем он". После такого ответа Франциск некоторое время оставался неподвижным3, но все же продолжал считать Фландрию своим владением, а Карла своим вассалом.

Двор Франциска I сильно отличался он дворов его предшественников. Побывавшие в Италии во время военных кампании король и его придворные, пораженные блеском и богатством итальянских городов, стали подражать в образе жизни и поведении дворянским и буржуазным кругам этой страны. Красивые здания и отели в стиле "Ренессанс" начали строиться в Париже и других больших городах Франции по соседству с серыми и мрачными громадами средневековых замков. Позолота и лепные украшения покрывали фасады и залы этих зданий. Итальянская мода быстро завоевала сердца и кошельки французского дворянства. А вместе с модой во Францию проникли и нравы итальянской придворной жизни, с борьбой партий и фаворитов, интригами и т. д.

В последние годы царствования Франциска I соперничество придворных партий обострилось. Дофин Генрих (будущий король Генрих II) и его младший брат Карл, которого Франциск I любил больше Генриха, враждовали между собой, коннетабль, то есть главнокомандующий, Анн де Монморанси поддерживал Генриха, адмирал Шабо, сестра короля Маргарита Наваррская и герцогиня д'Этамп - Карла. Когда Франциск I умер, произошла дворцовая революция, как это водилось в те времена. Наиболее зловещим ее результатом стало возвышение герцогов Гизов как серьезных противников Монморанси и родственников Валуа-Бурбонов. Гизы оказались у королевского трона благодаря влиянию их родственницы Дианы де Пуатье, любовницы Франциска I, и его сына Генриха на нового французского короля. Диана была старше Генриха на двадцать лет, и ее планы имели двоякий смысл. С одной стороны, эта моложавая и хорошо сохранившаяся женщина еще могла привлекать к себе внимание мужчин, с другой, - рано лишившийся матери Генрих (королева Клод умерла в 1523 г., когда ему было четыре года), воспринимал Диану как мать и нуждался в ней. К своей жене Екатерине Медичи, матери трех последних королей из династии Валуа, он относился довольно прохладно.

Сам Франциск I, как уже говорилось, отличался чрезвычайной любвеобильностью, хотя многие из его любовных похождений лишь плод фантазий писавших о них современников. Но почву для них, конечно, давали реальные любовные связи короля. Ходили, например, слухи, что первую любовницу он имел в возрасте десяти лет, а в 1524 г. у него предполагался сифилис. О его первой официальной любовнице Франсуазе де Фуа, княгине де Шатобриан, известно мало. Она не пользовалась влиянием. Король имел семерых детей от своей первой жены Клотильды (Клод), дочери Людовика XII (трех сыновей и четырех дочерей), из которых двое, сын Генрих и дочь Маргарита, пережили отца.

Характерен и такой эпизод. Его вторая жена Элеонора Австрийская, сестра императора, прибыла во Францию в июне 1530 г., а 5 марта 1531 г. была коронована в Сен-Дени. Элеонора была женщиной сравнительно немолодой и в общем бесцветной и скучной. Родилась она в 1498 г., а уже в 1521 г. овдовела после смерти своего первого мужа - португальского короля Мануэля. Как раз в это время Франциск I был увлечен Анной д'Эйли. Когда королева совершала свой церемониальный въезд в Париж в марте 1531 г., король и д'Эйли сидели у окна, наблюдая за въездом, и два часа находились "на виду у всего народа", сообщал шокированный этим английский посол4.

Своему восшествию на престол Франциск I был обязан не только принадлежностью к линии Валуа, но и своей чрезвычайно энергичной и честолюбивой матери Луизе Савойской. Сын Карла Ангулемского и Луизы Савойской, он провел детство в любимом замке своего отца в маленьком городке Коньяк неподалеку от Бордо. Это был замок в старом феодальном духе, господствовавший над городом. Когда после несчастного случая неожиданно умер король Карл VIII, сердце Луизы Савойской оживилось надеждами, поскольку покойный король был бездетным. Корона переходила герцогу Орлеанскому, принявшему имя Людовика XII, у которого также не было наследников, в результате чего сын Карла Ангулемского и Луизы Савойской мог стать дофином - наследным принцем. Однако попытка Луизы получить для сына герцогство Орлеанское, что означало бы его признание наследником трона, не увенчалась успехом. Людовик XII был еще крепким мужчиной тридцати шести лет и заботился о продолжении своей лилии. Он спешно развелся с женой Жанной Французской, дочерью Людовика XI по причине бездетности и женился на вдове Карла VIII Анне Бретонской, умершей в январе 1514 года. От этого брака родилось две дочери (Клотильда и Рене), так что наследника по мужской линии не было, и Луиза Савойская начала готовить сына к занятию королевского трона. Она и впоследствии была одним из главных советников Франциска I по многим политическим вопросам5.

Однако король Людовик XII однажды чуть не спутал все карты Луизе Савойской и ее сыну. Он женился на сестре английского короля Генриха VIII Марии 5 ноября 1514 года. Однако 1 января 1515 г. в десять с половиной часов вечера король Людовик XII, еще совсем не старый человек, скончался в замке Турнель. Французским королем стал Франциск Ангулемский. Сам он в это время не был в замке. Бонниве, Флеранж и несколько других его ближайших друзей галопом поскакали к герцогу Ангулемскому. Услышав топот копыт, Франциск выглянул в окно и увидел своих друзей, кричавших: "Да здравствует король! Да здравствует король Франциск I!"6.

Несмотря на состояние эйфории, в котором он сделал знаменательное заявление послу Карла Габсбурга, Франциск I и Луиза Савойская с тревогой следили за Марией - не наступают ли у нее признаки беременности. Сын Марии мог стать законным французским королем. Франциск I даже предлагал Марии Тюдор выйти за него замуж. Он намеревался также развестись со своей первой женой Клод. Признаков беременности у Марии не было. Кроме того, 31 марта того же года она вышла замуж за Чарльза Брандона, герцога Саффолька, которого давно любила. Франциск I окончательно утвердился как король.

Образование и воспитание он получил такое же, как большинство дворян его времени. Знал немного из истории, немного из географии, зато был хорошо осведомлен в мифологии, умел фехтовать, скакать верхом. С первых и до последних дней своего царствования Франциск I стремился играть роль первого дворянина в королевстве. Он старался всячески привлекать дворян ко двору милостями, должностями, титулами, пенсиями, видя в дворянстве опору своего государства. Взамен этого он требовал от дворян полного подчинения своей власти. Так закладывались основы абсолютистского правления7. Защита интересов дворянского государства была главным принципом во внешней торговле, где он твердо стал на почву практического меркантилизма. Основные задачи во внутреннем управлении заключались в следующем: развитие и усиление монархической власти, создание действенных средств укрепления централизованного государства, устранение всех серьезных препятствий в осуществлении королевской воли. Королевский совет имел при нем универсальные функции: администрации, финансов, юстиции, дипломатии и т. д. Для того, чтобы еще больше сосредоточить власть в своих руках, Франциск I попытался ослабить могущество казначеев и генеральных откупщиков (финансистов, выплачивавших сразу всю сумму налогов в королевскую казну, а уже затем собиравших их с населения). В 1523 г. было проведено расследование, закончившееся казнью Самблансе и нескольких других финансистов. Казалось бы, власть над финансами перешла в руки короля. Но у него, так или иначе, не было ни времени, ни достаточного штата чиновников, чтобы уследить за всеми делами в финансовом ведомстве, и с течением времени финансисты вновь обрели утерянные позиции. При Франциске I начала распространяться практика продажи должностей в государственном аппарате, особенно в судах, которая давала государству значительные суммы денег8. Эта практика предоставляла также возможность аноблироваться богатой финансовой буржуазии, поскольку обладание государственными должностями обеспечивало дворянские титулы. Так было положено начало новому дворянству ("дворянству мантии") во Франции, занимавшему большое место в общественной и политической жизни страны XVI-XVIII веков. Франциск I стремился также, насколько это было возможно, контролировать деятельность провинциальных парламентов. Король становился главой государственного аппарата, но со многими средневековыми атрибутами. Главную роль в управлении государством играли королевский совет, подчинявшийся воле короля, и коннетабли - главнокомандующие вооруженными силами.

Сосредоточение власти в руках короля и королевского совета приводило к тому, что Генеральные штаты в период с 1483 по 1560 г. не созывались. На протяжении всей своей жизни Франциск I не знал, что это такое. Доходы королевской казны складывались за счет доходов королевского домена, прямых (в первую очередь тальи) и косвенных налогов (габели - соляного налога и т. д.) и, наконец, с помощью различных финансовых уловок. С целью централизации сбора налогов страна была поделена на шестнадцать финансовых округов. Большую роль в торговле Франции играли Лион и нидерландский порт Антверпен. Сам король был клиентом антверпенских купцов. Итальянские войны значительно расширили торговые и финансовые контакты французского правительства, неоднократно прибегавшего к услугам итальянских банкиров, избравших Лион местом своих сделок с французским королем9. При Франциске I усиливался интерес французского правительства и купечества к расширению связей с Востоком. Французы вполне серьезно пытались не только вытеснить венецианцев с торговых путей в Средиземноморье, но и захватить транзитные пункты в торговле с Востоком в Италии10.

В эти же годы во Франции начинает формироваться абсолютистская идеология, наиболее ярко выраженная в книге Клода де Сейсселя "Французская монархия" (1516 г.). Ее автор, крупный аристократ, развивал учение о королевской прерогативе и преимуществах наследственной власти, рассматривая дворянство как опору короля и королевства, делая в конечном счете вывод, что король должен поддерживать и защищать дворянство11. С другой стороны, Франциск I стремился к укреплению королевской власти и большей эффективности в работе государственных учреждений, что приводило к усилению зависимости от короля высших государственных чиновников. Так, например, после того, как Карл Бурбон перешел на службу к императору Карлу V, французский король до 1536 г. оставлял вакантной должность коннетабля, которую он предоставил своему старому другу Анн де Монморанси. В 1544 г. король отправил в отставку своего канцлера Гийома Пуайе, что ранее не разрешалось по закону. Франциск I также ограничивал полномочия губернаторов провинций, которые по большей части принадлежали к высшей аристократии12.

Франциск I был последним "путешествующим королем" во французской истории. Его двор по сравнению с временем Людовика XII увеличился почти в два раза, достигнув тысячи придворных. Для того, чтобы двор передвигался, требовалось до 18 тыс. лошадей. Из-за того, что во время постоянных передвижений по стране двор нуждался в помещениях, было форсировано строительство дворцов, прежде всего замков на реке Луаре и Фонтенбло. Содержание двора обходилось казне в 1,5 млн. экю ежегодно. Вообще Франциск I вошел во французскую историю как успешный в политике властитель, защищавший свою страну от универсалистских устремлений Габсбургов и укрепивший ее изнутри13.

В жизни и политике Франциска I колоссальное внимание уделялось искусству вообще и, прежде всего, живописи и скульптуре, и не только из любви и личных пристрастий, но во многом, исходя из целей репрезентации французской монархии и пропагандистской войны против Габсбургов. Французский королевский двор в первой половине XVI в. мог показаться театром абсурда, поскольку во дворцах появились скульптуры на античные сюжеты с античными богами - Минервой, Марсом, Меркурием и амурами. Обнаженные тела в соблазнительных позах стали изображаться на многочисленных картинах в королевских дворцах, особенно в Фонтенбло. В 1528 г. французский король даже вызвал императора на дуэль. В испанской, немецкой и французской публицистике, а также в дипломатической корреспонденции происходил обмен оскорблениями и подчеркиванием национальных недостатков. Герольды сновали от французского двора к императорскому и обратно. Но дуэль не состоялась, вылившись в конечном счете в пропагандистскую войну. Зато в моду вошло явление, которое в современной литературе получило название "политический маньеризм". Носителями этого стиля были итальянские художники и скульпторы Франческо Приматиччо, Джулио Романо, Бенвенуто Челлини. Франциск I предпочитал репрезентировать себя в виде бога войны Марса, подчеркивая тем самым свою воинственность. Тот же образ спустя полтора столетия использовал другой французский король Людовик XIV. Это одновременно была стратегия суверенитета и стратегия гегемонизма14.

Едва став королем, Франциск I, не откладывая дела в долгий ящик, со свойственной ему горячностью и жаждой славы стал готовиться к походу в Италию. Умирая, Людовик XII оставил своему преемнику 1 млн. 800 тыс. ливров долгов и дефицит королевской казны в 1 млн. 400 тысяч15. Войны, которые вели в Италии Карл VIII и Людовик XII, значительно истощили финансы королевства, но Франциск I не унывал. Франция была богатой страной, с плодородными землями и горячим солнцем, крестьяне, неустанно трудившиеся на ее полях, составляли четыре пятых населения страны. Резервы ее могли показаться неисчерпаемыми, но можно было также поправить дела и за счет Италии. Французское дворянство после Столетней войны с Англией (1347- 1453) и войн Людовика XI против Бургундии оказалось не у дел, и необходимо было направить его энергию за пределы страны.

Франциск I пошел завоевывать Милан с 8 тыс. гасконцев и басков. К армии вторжения присоединились также наемники, главным образом из западногерманских княжеств. В результате численность армии достигла 40 тыс. человек16. Как и в прежних итальянских походах, главная сила французской армии состояла в легкой полевой артиллерии. Действия французов, которыми командовал коннетабль, родственник Франциска I Карл Бурбон, были весьма решительными, и уже вскоре произошло повлиявшее на исход этой кампании сражение близ расположенной юго-восточнее Милана деревни Мариньяно. Французская армия заняла у Милана оборонительные позиции, чтобы предотвратить соединение 30 тыс. двигавшихся на Милан швейцарцев с испано-папской армией, направлявшейся навстречу из Пьяченцы. Вторая задача французов заключалась в том, чтобы облегчить присоединение к ним шедших по долине р. По отрядов их тогдашних союзников - венецианцев. 13 сентября швейцарцы повели атаку на французов. Стремительный натиск швейцарских пикинеров, приносивший им раньше победы, при каждой новой атаке встречался метким огнем аркебузов и полевой артиллерии. Пули и ядра на сей раз остановили победоносные швейцарские пики17. Непобедимая до того времени швейцарская пехота потерпела поражение и не смогла соединиться с войсками испанского короля и папы. В результате этой победы французы вновь утвердились в Милане. Резонанс от победы был столь велик, что во Франции вскоре же была сочинена получившая широкую популярность песенка, которая завершалась следующими словами:

Победа, победа благородному королю Франциску!
Победа славному дому Валуа!
Победа благородному королю Франциску!

Но враждующие стороны довольно быстро истощили военные и финансовые ресурсы. В марте 1517 г. был заключен мирный договор, закрепивший сферы влияния Франции, Испании, Венеции и папства на Апеннинском полуострове, но установившееся равновесие сил не было стабильным. Оно быстро нарушилось после избрания 29 июня 1519 г. Карла Габсбурга императором Священной Римской империи, поскольку Империя и Испания попали под власть одного государя. Франция оказалась окруженной сплошным кольцом габсбургских владений. Над Парижем нависали Нидерланды (не случайно именно Нидерланды служили плацдармом для вторжений на территорию Франции армий Габсбургов, кайзера Вильгельма II и Гитлера). Единственным проходом из этого кольца являлась Ломбардия, ценность которой для Франции возросла еще больше, чем в предыдущие годы. Естественно, что для Карла V необходимым условием осуществления его великодержавных планов было вытеснение французов из Италии. Но было бы, конечно, совершенно неправомерным полагать, что Франциск I боролся за Милан, только исходя из целей защиты Франции. Завоевательные интересы в его политике занимали не меньшее место.

Было бы также неправильным думать, что, только стремясь к благу Франции, молодой король мечтал обладать короной императора Священной Римской империи. Честолюбие и тут не давало ему покоя. Он грезил этой короной с тех пор, как старый император Максимилиан I заговорил о наследнике. То ли его вдохновляла слава Карла Великого (в 768 - 814 гг. король Франкского государства, в 800 - 814 гг. император, под его властью была создана огромная империя, в которую входили территории современных Франции, Германии, Нидерландов, Бельгии, часть Италии), то ли он желал установить гегемонию Франции на континенте, сейчас трудно сказать. Последнее все же более вероятно. Уже в июне 1517 г. Франциск I принял в Амьене посла от курфюрста Бранденбургского, который предложил французскому королю свою поддержку. В следующем году сам Франциск I отправил агента в Германию следить за интригами Максимилиана и устанавливать контакты с князьями. Естественно, что габсбургская пропаганда попыталась напугать князей перспективой установления французского авторитаризма, тогда как Франциск I уверял их в том, что Германия будет принесена в жертву испанским интересам. Вокруг избрания императора при еще живом Максимилиане пошел самый настоящий торг. Курфюрсты, совершенно не стесняясь, откровенно набивали себе цену. Казалось бы, осенью 1518 г. пять из семи курфюрстов, исключая архиепископа Трирского и курфюрста Саксонского Фридриха Мудрого, уже твердо высказались в поддержку Карла. Иоахим Бранденбургский потребовал у Габсбургов увеличения пенсии с 2 тыс. до 10 тыс. гульденов, а у французского короля - с 8 тыс. до 12 тысяч18. Пенсии в размере 10 тыс. рейнских флоринов требовал архиепископ Майнцский, на что Франциск I ответил незамедлительным согласием. Причем все требования курфюрстов немедленно исполнялись французским королем - настолько было велико его желание стать императором19.

Всего на избирательную кампанию Франциск I потратил 400 тыс. экю, из которых 360 тыс. были получены в долг у итальянских банкиров. Папская курия заняла неопределенную позицию. Избрание императором Карла грозило превращением римского престола в рупор мировой политики Габсбургов и ослаблением его роли в европейских делах. Но и избрание французского короля, навязавшего Льву X в 1516 г. "Болонский конкордат", ставивший католическую церковь во Франции под контроль королевской власти, не сулило Риму ничего хорошего. Поэтому папа не вмешивался в ход предвыборной кампании и ограничивался лишь закулисными переговорами с представителями соперничающих сторон. К началу марта ситуация еще не прояснилась. Альбрехт Майнцский, Фридрих Мудрый и представители чешского короля склонялись к избранию Карла, архиепископ Трирский и курфюрст Бранденбургский, требования которого Габсбурги сочли чрезмерными, стояли на стороне Франциска I, архиепископ Кельнский и курфюрст Пфальцский колебались до последнего момента. Как известно, все курфюрсты проголосовали за Карла. На результатах выборов, кроме знаменитых 900 тыс. гульденов, истраченных Габсбургами на предвыборную кампанию, очевидно, сказалась и неприемлемость для многих князей самой фигуры Франциска I как императора. Когда Фридрих Саксонский, за что Эразм Роттердамский и назвал его мудрым, сказал, что надо избрать старшего из германских князей, то есть Карла, он подразумевал, что это будет подчинение младших старшему, а не подданных - самодержцу.

Потерпев неудачу в борьбе за императорский трон, Франциск I, тем не менее, не был обескуражен и с новыми силами ринулся на завоевание Италии. Он решил воспользоваться для ведения новой войны начавшейся в Германии Реформацией и восстанием "комунерос" (восстание городских коммун в защиту средневековых вольностей. - Ю. И.) в Кастилии. В 1519 - 1520 гг. в Вероне происходили переговоры между венецианскими и имперскими дипломатами. Карл V потребовал от Венеции вассальной присяги, но венецианский сенат ориентировался на Францию, и поэтому требование императора было отвергнуто. Принятое сенатом решение начать переговоры непосредственно с самим императором не устраивало последнего, и встреча в Вероне завершилась безрезультатно20. Это обстоятельство давало Франциску I надежду на поддержку Венецианской республики в случае возобновления войн в Италии. Избрание Карла императором напугало папу-мецената Льва X. Он понял, что император будет стремиться использовать папскую курию как орудие универсалистской политики. А такой оборот дела Льва X не устраивал. Неизвестно, как бы повел себя папа, но в декабре 1521 г. он скоропостижно скончался.

Несмотря на противодействие французской дипломатии и ряда кардиналов, папой был избран воспитатель императора кардинал Тортоза под именем Адриана VI. Это событие подтолкнуло Франциска I к решительным действиям в Италии. Военные действия были начаты французами еще весной 1521 года. Робер де ла Марш вторгся в Люксембург, а Андре де Фуа с 8 тыс. гасконцев преодолел Пиренеи и 30 июня овладел Наваррой. Затем Франциск I отправил своих ближайших друзей Бонниве и Лотрека соответственно в Пиренеи и на Милан. Оба были сверстниками короля и тесно связаны с ним: первый - брат его любовницы, а второй - просто хороший компаньон. Маршал Лотрек, человек маленького роста, но крепко сбитый, со шрамом на лице, полученным в сражении при Равенне 11 апреля 1512 г., резкий и безапелляционный, двинулся в Ломбардию. Конфликтными зонами были нидерландско-французская граница, Наварра и Милан. Война была начата сторонниками французского короля уже весной 1521 г. во время рейхстага в Вормсе на среднем течении Мааса и на верхнем течении Шельды в районе Турнэ. Робер де ла Марк, владетель Седана, герцог Гельдернский и наследный принц Наварры взялись за оружие, нарушив тем самым условия мирного договора, заключенного в Нуайоне 13 августа 1516 года21. Масла в огонь подлило назначение императором главнокомандующим вместо незадолго до того умершего Просперо Колонны недавнего коннетабля Франции Карла Бурбона, короля Наварры, перешедшего на службу к Карлу V. Бурбон, претендуя на первые роли во французском королевстве, оттеснялся советниками Франциска I и, в конечном счете, поссорился с королем22.

Но дело не только в этом. Карл III Бурбон, по существу, был борцом за утерянные местные свободы против натиска абсолютизма. Потомки одного из сыновей Людовика IX Святого, французского короля (1220 - 1270), прославившегося организацией крестовых походов в Тунис и Алжир, Бурбоны в течение долгого времени были связаны с королевским троном. Поколение за поколением они занимали высокие должности при дворе, получали большие почести и укрепляли свое положение с помощью династических связей и браков. Иногда они поднимали мятежи, но чаще всего приходили к пониманию того, что их интересы должны находиться в русле политики французской короны. Рожденный в 1489 г., на пять лет раньше Франциска I, Карл Бурбон имел титулы графа Монпансье и принца Оверни. В 1505 г., после смерти Пьера де Божо, герцога Бурбона, регента королевства, Карл женится на его единственной дочери и наследнице. Таким образом, он становится герцогом Бурбоном, Оверни, I графом де ла Маршем, графом Клермонским и Клермон-ан-Бовези, сеньором де Божоле, дю Форе и Шатоллерю. Его владения находились в двенадцати современных департаментах. Он один имел пять титулов пэра Франции. После смерти Гастона де Фуа он в двадцать пять лет стал коннетаблем Франции. В этом своем качестве он был слишком влиятельным и неподвластным королю.

Казалось бы, что им мешало ладить между собой, этим веселым молодым людям? Но один из них был королем, стремившимся к полноте власти, а другой слишком богатым и влиятельным коннетаблем. Заслуживает внимания и еще одна причина, а именно резкая несхожесть характеров. Они конфликтовали друг с другом по самым незначительным поводам23.

Правда, Франциск I вообще не был склонен, в отличие от своего царственного английского собрата Генриха VIII, прибегать к насилию и казням. Немилость - обычный вид наказания, который он использовал. По отношению к Карлу Бурбону он проявлял известную терпимость24. Однако ущемлять его права Франциск I все же пытался. 10 января 1523 г. мать короля Луиза Савойская получила в дарение ла Марш, виконтства Карлам, Мюрат и Монтегю-ан-Комбрейль. Затем несколькими специальными королевскими постановлениями Карла начали совершенно откровенно лишать земельных держаний25. Отношения обострялись. В марте 1523 г. английский посол Томас Болейн так описывал последнюю стычку между королем и коннетаблем в Лувре. Бурбон обедал с симпатизировавшей ему королевой Клод, которая надеялась, что он женится на ее сестре Рене (к тому времени Карл уже овдовел). Неожиданно вошел Франциск и спросил: "Сеньор, нам сказали, что Вы женаты или должны жениться. Это - правда?". Герцог ответил: "Нет". Но король продолжал настаивать на своем. Далее он стал утверждать, что знает о связях герцога с императором. Услышав это, Бурбон встал из-за стола. "Сир, - ответил он, - Вы угрожаете мне, но я не заслуживаю этого". На следующий день герцог покинул двор Франциска І26. Действительно, уязвленный Бурбон к тому времени уже вел переговоры с агентами императора о переходе к нему на службу, ставя следующие условия: заключение брака с сестрой Карла V Элеонорой с приданым в 200 тыс. экю, гарантия возвращения всех его имуществ, наследование императорского трона в случае смерти Карла V и его брата Элеонорой. Любопытно, что когда Франциск I в 1525 - 1526 гг. находился в испанском плену (тогда он был уже вдовцом), Элеонору спросили, за кого она предпочитает выйти замуж, за короля или беглого герцога. Горделивая вдова португальского короля ответила однозначно: "за короля"27.

Итак, Бурбон перешел на сторону Карла V и стал его видным военачальником. Правда, военное счастье недолго сопутствовало ему. 6 мая 1527 г. во время штурма Рима германскими и испанскими наемниками он был убит. Тем временем Франциск I пытался найти себе союзника в лице Генриха VIII. Еще во время встречи в долине Ард (часто ее именуют долиной Золотой парчи из-за большого количества шатров из позолоченной парчи, раскинутых во время этой встречи) оба короля могли достаточно хорошо присмотреться друг к другу, но втянуть Англию в войну на стороне Франции Франциску I так и не удалось. Мало того, английский король вскоре в союзе с императором выступил против Франции. Кампания мыслилась Карлом V и Генрихом VIII таковой: император должен был двигаться со стороны Нарбонна с 28 тыс. испанцев, 10 тыс. немецких наемников, 6 тыс. кавалерии, а Генрих VIII высаживался между Кале и устьем Сены с 15 тыс. пехоты и 7 тыс. кавалерии. Затем в кампанию входил Бурбон, поднявший все свои войска и имевший 10 тыс. немецких наемников28. Французская сторона ответила следующими действиями. После захвата Наварры армия под командованием Лотрека двинулась на Милан. Еще большая по численности армия под командованием Баяра собиралась у границ Пикардии и Шампани, которым угрожали имперские войска29. В целом Франциск I располагал в Италии 12 тыс. французов и итальянцев, 8 тыс. немецких ландскнехтов и 9 тыс. швейцарцев. Папа Климент VII, сменивший на папском престоле Адриана VI, вначале был напуган успехами французов. Все удары, которые приходились по Апеннинскому полуострову, отражались и на положении церковного государства. Он пытался предложить свои услуги в деле примирении императора и французского короля, но не получил положительного ответа30.

До зимы 1525 г. война не приносила окончательного успеха ни одной из сторон. Отличительной чертой этого этапа итальянских войн являлась почти полная пассивность итальянских государств, правда, исправно поставлявших наемников в воюющие армии. В начале 1525 г. ход войны резко изменился. Французы уже три месяца безуспешно осаждали сильную крепость Павию. Осажденные упорно сопротивлялись. Тогда французские военачальники решили взять крепость измором. Осада Павии в военном отношении смысла не имела, ибо сковывала действия французских войск и давала свободу перемещения армиям противника. Тем не менее, Франциск I настаивал на продолжении осады и, стянув к Павии большие силы, прибыл лично руководить осадой крепости. Чего тут было больше - тщеславия или легкомыслия? Без легкомыслия, конечно, не обошлось, но и оно диктовалось тщеславием: ибо разве это не доблесть воина и мужчины брать штурмом неприступную крепость? Тщеславие явно взяло верх над здравым смыслом. И уж совсем легкомысленным было совещаться по важным стратегическим вопросам только с новым коннетаблем Анн де Монморанси и де Брионном, не имевшими достаточного военного опыта.

Осада Павии повлекла за собой цепь стратегических ошибок и огромную потерю времени. Выдающийся итальянский гуманист Франческо Гвиччардини в своей "Истории Италии", характеризуя поведение французского короля при Павии, писал, что тот большую часть времени потратил "на досуг и пустые развлечения, не отягощая себя делами или серьезными мыслями" 31. Осада Павии сопровождалась многочисленными передвижениями войск, шумом труб и барабанов, но дни сливались в недели, а недели в месяцы. Осажденные в Павии, чтобы согреться, сжигали деревянные перекрытия в церквях и ели мулов и лошадей, а французы торговали с хитрыми ломбардцами, запрашивавшими втридорога за продовольствие32. Тем временем имперские военачальники не преминули воспользоваться ошибками французского командования. Из Нарбонна по морю в Италию была срочно переброшена армия Бурбона, поспешившая на помощь осажденным. Узнав об этом, командовавший имперскими войсками в Павии Антонио де Лейва в ночь на 24 февраля предпринял вылазку. Сигналом к атаке послужили три выстрела из пушки. Армия Бурбона ударила французам в тыл. В результате французская армия была деморализована. Месяцы бездействия лишили ее мобильности. Генералы и офицеры давали путаные распоряжения. Возникла неразбериха. В итоге к половине девятого утра сражение завершилось. Французская армия была окружена, а Франциск I попал в плен. Вице-король Неаполитанского королевства преклонил колена перед плененным французским королем. Он поцеловал эфес шпаги Франциска I, взял ее и отдал королю свою шпагу. Теперь французский король был его пленником. Все это требовалось совершить в соответствии с законами рыцарской чести. В плену оказались также военачальники и придворные Франциска I: Флеранж, Генрих Наваррский, Монморанси, Брионн, Аннебо, Сен-Поль, Гийом дю Белле, а впридачу к ним и папский нунций. Победа имперских войск под Павией устрашила итальянских князей. Однако Карл V не смог воспользоваться результатами победы. Причины этого нам уже известны. Создавшимся положением немедленно попытались воспользоваться венецианцы, выступившие с лозунгом объединения всех сил Италии. Но венецианские планы не имели успеха, ибо Пескара, главнокомандующий имперскими войсками в Италии, в ответ на предложение первого министра герцога Миланского Джироламо Мороне изгнать испанцев, за что ему в случае успеха обещалась неаполитанская корона, арестовал и предал незадачливого министра суду. Герцог Миланский Франческо Сфорца был лишен власти, а герцогство присоединено к владениям испанской короны33.

Между тем положение французского короля было не из лучших. Вначале его держали в Италии, а затем из опасений, что Франциск I станет центром притяжения антигабсбургских интриг, в июне 1525 г. перевезли в Испанию, в Мадрид, тогда еще маленький город на Кастильском плоскогорье. Французского короля и его друзей Монморанси и Ланнуа, а также придворных разместили в небольшом доме, где Франциск I занимал комнату размером в пять шагов в длину и пять шагов в ширину. Сразу же по прибытии в Мадрид Франциск I получил письмо от Карла V, в котором император выражал радость по поводу приезда своего пленника в Испанию и уверенность, что это ускорит заключение мира между ними34.

Условия мира были совершенно неприемлемыми для французского короля - отказ от претензий на итальянские земли и прав на Бургундию. Сам же он предложил заключение брака между ним и сестрой императора Элеонорой под тем предлогом, что дети от этого брака смогут иметь права на Бургундию. Понятно, что французский король лукавил, заранее зная, что потом откажется от многих условий мирного договора. Он даже заявил об этом в узком кругу и составил нотариально заверенный секретный протест, объявлявший недействительным любой документ, который его принудили подписать в плену, так как это наносит ущерб его чести35. Вскоре состоялась и личная встреча Франциска I и Карла V. В середине сентября 1525 г. Карл охотился неподалеку от Сеговии. Там он получил срочное послание, в котором сообщалось, что его царственный пленник очень болен. Император встревожился. Ему вовсе не хотелось, чтобы впоследствии говорили, что Франциск I умер из-за его злодейских козней, и он поспешил в Мадрид. Карл V застал французского короля лежащим в постели. "Сир, - слабым голосом промолвил Франциск I, - Вы видите перед собой Вашего пленника и раба". Карл поспешил возразить: "Нет, моего доброго брата и истинного друга, которого я считаю свободным". Франциск печально повторил: "Вашего раба". "Моего доброго брата, - сказал император уже суровым тоном со своим фламандским акцентом, - и друга, который будет свободным. Я не желаю ничего большего, чем улучшения Вашего здоровья. Думаю только об этом. Остальное придет само, сир, как только Вы этого пожелаете". "Это будет Вашим приказом, - раздался заунывный голос Франциска, - ибо Вы имеете право приказывать". "Но, сир, - и тут французский король приподнялся в постели, - я умоляю Вас, избавьте меня от посредников в отношениях между Вами и мной"36. Это была изумительная сцена с участием двух венценосных актеров, каждый из которых преследовал свои цели: один, притворно изображая покорность, добивался того, чтобы император вел переговоры непосредственно с ним, а другой хотел, чтобы Франциск согласился выполнить его требования как бы добровольно, а не по принуждению. Куртуазная вежливость и актерская игра лежали на поверхности, оформляя эту исключительно сложную психологическую дуэль.

Но выбирать не приходилось. Луиза Савойская, ставшая регентшей на время нахождения сына в плену, давала своим послам при императорском дворе инструкции соглашаться на требования императора37. Она понимала, что от их выполнения при благоприятном стечении обстоятельств можно отказаться, зато время будет выиграно, тем более, что уже летом 1525 г. начались переговоры с Англией о заключении антигабсбургского союза. Однако Франциск I, нередко ведший себя в серьезных ситуациях легкомысленно, открыто заявлял, что он не собирается уступать свои права на Бургундию императору. Обеспокоенная Луиза Савойская немедленно отправила в Испанию сестру короля Mapгариту Ангулемскую. Но поскольку Маргарита вела переговоры об организации бегства короля, а этот план был раскрыт, ей пришлось покинуть Мадрид.

14 января 1526 г. Франциск I дал рыцарскую клятву никогда не выступать против императора. Хотя, впрочем, французский король протестовал против предложенного ему Мадридского соглашения, опасаясь, что его принудят дать команду французским послам подписать его38. Он согласился на требования императора относительно Бургундии, Милана, Неаполитанского королевства, Генуи, попытавшись вместе с тем предложить за Бургундию выкуп в три миллиона экю золотом, на что Карл V ответил отказом. Тут нужно заметить, что Франциск I заявил своим приближенным, что не будет и дня соблюдать эту клятву. Мадридский мир так и не был ратифицирован во Франции, став образчиком двойной морали, уроки которой французский король получил еще в первые годы своего царствования. После принесения присяги на верность императору Франциска I должны были освободить из плена, причем король оставлял в качестве заложника двух своих сыновей - Генриха и Франциска39. Имперский канцлер Меркурино ди Гаттинара возражал против освобождения французского короля, считая, что это будет опасным для императора. Но сам Карл V не мог дольше удерживать французского короля в плену, ибо не хотел, чтобы европейские монархи считали, что он совершает насилие и стремится полностью поставить Францию на колени, продолжая удерживать ее короля в плену, после того как тот принес рыцарскую клятву.

В апреле 1526 г. было окончательно решено освободить Франциска I из плена. Узнав об этом, тот сразу же отправил курьеров к английскому королю и турецкому султану Сулейману I объявить о своем освобождении40. Едва переехав в Пиренеях границу, Франциск I воскликнул: "Я - здесь!", - и, не откладывая дела в долгий ящик, приступил к осуществлению подготовленных французскими и итальянскими дипломатами планов создания антигабсбургской коалиции. К этой коалиции он надеялся привлечь и турецкою султана, с которым были установлены связи во время нахождения французского короля в плену. Собственно, сближение Франции с Османской империей вовсе не было случайным. Все предшествующие события вели к нему. Как непосредственно после завоевания Константинополя в 1453 г., так и в конце XV - начале XVI в., особенно после похода Карла VIII в Италию в 1494 - 1495 гг., совершенного под предлогом проведения крестового похода против турок, султаны не только внимательно следили за расстановкой сил в Западной Европе, но и охотно предлагали союзы и военную помощь в случае обострения европейских конфликтов.

Во время похода Людовика XII в 1500 г. в Италию султан Баязид II, предвидя обострение франко-испанского конфликта, предложил неаполитанскому королю Федериго турецкую помощь. Воспользовавшись франко-испанским конфликтом, турецкий султан одержал победу над оставшейся в изоляции Венецианской республикой. Кроме того, что турки завладели Дураццо, Лепанто и рядом других земель, в том числе и Ионическими островами, война нанесла большой ущерб венецианской торговле. Но до франко-турецкого союза было еще далеко, ибо Габсбурги не заявили достаточно ясно о своих претензиях на европейское господство и, что необходимо отметить, не началась Реформация в Германии. Но уже вскоре, стремясь отвлечь часть сил Максимилиана I на восточных границах Империи, французская дипломатия повела переговоры в Венгрии и Польше о создании антигабсбургского союза. Когда же речь заходила о предоставлении помощи против турок венгерскому королю Лайошу I, Франциск I под всяческими предлогами отказывался, так как фактор турецкой угрозы мог в большей степени сковывать Габсбургов, чем возможный габсбургско-венгерский конфликт. Поэтому призывы папы Льва X к французскому королю были безрезультатными. Франциск I уверял, что у него нет денег, что ему нечем обеспечивать армию и артиллерию, без которых невозможно организовать поход против турок41. Но уже с 20-х гг. XVI в. дипломатическая активность Франции на восточных границах Империи Карла V значительно усилилась.

Она была направлена на укрепление связей со всеми антигабсбургскими силами на юго-востоке Империи и, прежде всего, с партией Яноша Запольяи, крупного венгерского магната, претендовавшего на венгерский престол и пользовавшегося поддержкой большой части дворянства на юге и востоке Венгрии. Правда, результаты всех этих переговоров были не столь значительными, как ожидалось. По существу, только дворянство Чехии оказалось в сфере влияния французской дипломатии. Польское дворянство довольно холодно восприняло усилия французов. Примечательно, что в формировании и проведении восточной политики Франции большую роль играл бывший испанский подданный Антонио Ринкон де Медина дель Кампо, эмигрировавший после подавления восстания "комунерос" во Францию. Переговоры в Польше и интриги французской дипломатии в Чехии, Венгрии и Трансильвании стали прелюдией отношений с Турцией42. Изменившееся соотношение сил после битвы при Павии побудило французского короля обратиться за помощью к Сулейману I.

Думается, что не следует переоценивать опасность для Порты со стороны Империи Карла V, считая именно это обстоятельство решающим в смысле создания франко-турецкого союза. Скорее всего, со стороны Османской империи имели место поиски союзника в Европе, пользуясь поддержкой которого можно было расширить свои владения и вторгнуться в плодородные венгерские долины. После захвата Белграда в 1521 г. и острова Родос в 1522 г. (где находилась до этого времени резиденция ордена рыцарей-иоаннитов, перенесших ее затем на остров Мальту) Порта, то есть правительство Османской империи, только ждало момента для вторжения вглубь Европы. Обращение французского короля давало ей прекрасный повод. Первое французское посольство было отправлено Луизой Савойской. Агента, имя которого нам не известно, сопровождали 12 человек, везших подарки, в том числе большой алмаз для султана и на 12 тыс. дукатов серебра. Но это посольство так и не добралось до Стамбула, будучи уничтожено турецкими солдатами в Боснии. Паша Боснии, сделавший это в целях грабежа, оправдываясь перед султаном, писал ему, что приказал убить французского посла якобы потому, что тот осмелился идти к турецкому султану без подарков. Несколько позднее хорватский магнат Янош Франджипани (Франкепан), состоявший на службе у Яноша Запольяи, в одежде паломника пронес под стелькой башмака письмо Франциска I турецкому султану. Французский король умолял Сулеймана I не оставлять его в тяжелейшем положении43.

Ответ турецкого султана был весьма примечателен: "Ты, француз и король Франции, прислал со своим верным слугой Франджипани письмо ко мне в Порту и уведомил меня, что находишься сейчас в темнице и что неприятель завладел твоим государством, и ты просишь у меня содействия и помощи для возвращения тебе свободы. После того как все это было изложено у подножия моего трона, который служит прибежищем для всего мира, моя императорская ученость вникла во все подробности этого дела... Наши славные предки (да освятит Аллах их могилу) никогда не переставали вести войны, чтобы отразить неприятеля и приобрести новые владения. И мы шли по их следам... И днем и ночью оседлан наш конь, и мы опоясаны мечом"44. Однако немедленного выступления турок не произошло.

Письмо султана, обещавшего напасть на войска Империи, находившиеся в Италии, с моря, а также вторгнуться в Австрию со стороны Венгрии, попало в руки Карла V. О связях французского короля с турецким султаном стало известно всей Европе. С другой стороны, узнав о Мадридском мире, Сулейман двинул войска, уже готовые к вторжению в Венгрию и Австрию, обратно в Турцию. Правда, летом того же 1526 г. турки все же вторглись в Венгрию и нанесли 29 - 30 августа поражение королевскому войску в битве при Мохаче. Когда Фердинанд Австрийский, заручившись поддержкой ряда венгерских баронов, предъявил претензии на венгерский трон уже после событий при Мохаче, партия Яноша Запольяи провозгласила королем своего предводителя. Внутриполитическая борьба в Венгрии, начавшаяся еще при Лайоше II, таким образом, не только не прекратилась после мохачской трагедии, но еще более обострилась. Соперничающие партии меньше всего думали о независимости Венгрии и судьбе венгерского народа. В создавшейся ситуации французская корона не только продолжала оказывать знаки внимания Яношу Запольяи, но и признала его, ставшего к тому времени вассалом султана, единственным законным королем Венгрии и заключила с ним 28 октября 1528 г. союзный договор, главным содержанием которого было обязательство помогать в военных действиях против Габсбургов. А так как Франция уже начала переговоры с Портой, этот договор ни в коей мере не означал, что она будет защищать венгерские земли от турецких нашествий. Хотя Франциск I и тут остался верен своей двойной морали, послав еще в апреле 1527 г. письмо, в котором выразил надежду, что венгерский народ под властью Запольяи прекратит внутренние раздоры для того, чтобы легче отразить натиск турок45.

Следующим шагом сближения Франции и Османской империи был трактат 1528 г., который касался предоставления привилегий французским купцам на территории Египта. Затем турецкая армия осаждала осенью 1529 г. Вену, но выступила слишком поздно, так как весной того же года французы начали переговоры о мире с имперской дипломатией. Осада Вены, благодаря умелым действиям ее гарнизона, была снята. К тому же турецкая армия, состоявшая преимущественно из кавалерии, могла действовать только с весны до осени. Наступавшая поздней осенью распутица вынуждала уходить на зимние квартиры. Дальнейшее обострение франко-габсбургского конфликта и неуклонное стремление Османской империи к закреплению своей власти над Венгрией и в Северной Африке, откуда она беспрепятственно могла угрожать Габсбургам, неизбежно привели к заключению первого франко-турецкого соглашения 1536 г., которое известно как договор о капитуляциях46. Французский посол де Лафоре достиг устной договоренности с Сулейманом во время военных действий турецкой армии против персов под Багдадом, а сам договор был подписан через несколько месяцев в Стамбуле. Капитуляции представляли из себя имперские дипломы и грамоты о привилегиях, выданных Портой различным европейским государствам. Они позволяли подданным этих государств беспрепятственно въезжать во владения Османской империи, заниматься там своими делами и совершать богослужения по принятым в этих государствах обрядам. Но капитуляции были льготами, дарованными в одностороннем порядке и могли быть легко отменены по усмотрению Порты. От капитуляций повело свое начало право протектората иностранных держав не над христианскими подданными Порты - райей, а над своими единоверцами, которые посещали Турцию или поселились там в качестве иностранцев. Причем речь шла о двух типах капитуляций: для подчинившихся турецким завоевателям немусульман и капитуляциях, определявших статус иностранцев на основании особых привилегий (а потом и договоров), дарованных им султанами.

Практическое осуществление договора о капитуляциях способствовало рассредоточению военных сил Габсбургов на два фронта. Фердинанд не имел возможности оказывать сколько-нибудь существенную поддержку военно-политическим мероприятиям Карла V. В Западном Средиземноморье активно действовали алжирские корсары Хайреддина Барбароссы, вассала Сулеймана I. Нередко их корабли стояли на рейде во французских портах, в частности в Тулоне, наводя ужас на окрестное население. Карл V неоднократно пытался ликвидировать базы Барбароссы и североафриканских беев - вассалов Османской империи, но безуспешно. Франко-турецкий союз, по сути дела, просуществовал вплоть до окончания итальянских войн. При заключении ряда договоров с Карлом V, в том числе в июне 1538 г. в Ницце, французская корона давала обещание участвовать в крестовом походе против турок, но при этом всегда успокаивала султана, что не будет предпринимать никаких действий против Порты. Особенно сложным в этом смысле было положение Франциска I, когда в 1541 г. после смерти Яноша Запольяи турки захватили его владения в Венгрии и стали угрожать германским землям. Так как немецкие протестантские князья рассматривали Францию в качестве своего неофициального союзника, французской дипломатии приходилось отрекаться от союза с Портой, при этом внушая туркам, что участие Франции в антитурецком союзе лишь облегчает их судьбу и мешает Карлу, и во Франции вовсе не собираются поддерживать его антитурецкие мероприятия. Когда 1 января 1540 г. Карл V после подавления гентского восстания въехал в Париж и был с радушием принят Франциском I, за 14 лет до этого события побывавшего у императора в плену, это удивило всю Европу. В Стамбуле были очень раздражены. Впрочем, недовольство Порты продолжалось недолго, хотя Ринкона, посла Франции, хотели согласно всем азиатским обычаям в гневе предать смерти. Сулейман как будто начинал понимать зигзаги двойной игры Франциска I. В письме к Анн де Монморанси от 20 февраля 1540 г. Антонио Ринкон, сообщив, что рад услышать о полном согласии между Францией и Империей по вопросу о крестовом походе против турок, иронически заметил, что не увидит его счастливого исхода47.

Ринкон знал, что писал, ибо вся восточная политика Франции была направлена на срыв крестового похода под эгидой Габсбургов и папства. В 1542 г. Сулейман вновь попытался начать осаду Вены. Барбаросса должен был осуществлять взаимодействие с французским флотом. Однако осада, как и в 1529 г., не получилась. А в 1545 г. было, как известно, заключено перемирие между Карлом V и Османской империей. Но вернемся к итальянским делам. В апреле - мае 1526 г. итальянские и французские дипломаты начали переговоры о создании новой антигабсбургской коалиции. Луиза Савойская, канцлер Дюпра и Роберте, ведшие переговоры с французской стороны, надеялись, что Карл V поймет угрозу и не станет вести новую войну в Италии. 22 мая 1526 г. была образована лига, получившая название Коньякской. В нее вошли Франция, папа, Венеция, Генуя, Флоренция и Милан. Протектором лиги было предложено стать Генриху VIII. Главенствующие позиции в ней занимали итальянцы, а французский король выступал уже не как завоеватель, а только как союзник48.

Но даже и в этот, чрезвычайно благоприятный для совместного выступления момент, обладая значительными материальными и людскими ресурсами, итальянские участники лиги не смогли отодвинуть свои раздоры на второй план. Это дало возможность Карлу V собрать в Германии армию в 12 тыс. ландскнехтов во главе с Георгом фон Фрундсбергом и послать ее в Италию. Объединившись с остатками армии Бурбона, отряды Фрундсберга сняли осаду с Милана и двинулись на юг. 15 марта между лигой и императором было подписано перемирие. Лига была распущена, но мир не наступил. Шестого мая 1527 г. наемники императора штурмом взяли Рим. В начале штурма был убит Карл Бурбон. Грабеж Рима продолжался три дня и, как известно, в нем, кроме всего прочего, отразилась ярость протестантов, громивших вавилонскую блудницу - Рим. Папа со временем бежал из Рима в Орвието. Хотя он и пошел на примирение с Карлом V, все же не спешил открыто солидаризироваться с Габсбургами, ибо в Италию в 1528 г. вторглась очередная французская армия под командованием Лотрека. Действия этой армии поначалу были успешными, но затем она застряла под Неаполем. Немецкие ландскнехты стремились штурмовать город, тогда как другие части противились этому. Сам Лотрек колебался, испытывая страх перед возможным мятежом ландскнехтов. Еще так свежи были в памяти события 1527 года. Споры разрешила эпидемия чумы, начавшаяся и Неаполе, а затем перебросившаяся в лагерь осаждавших49. Значительная часть французской армии погибла, в том числе и сам Лотрек. Естественно, что после этого французские войска не могли продолжать войну и потерпели несколько поражений. Англия не принимала активного участия в войне, ограничиваясь только денежной помощью. Переход адмирала Андреа Дориа на сторону императора означал потерю Генуи для французов, независимости которой от Франции добивался адмирал. Франциск I был вынужден согласиться на проведение переговоров. В конце 1528 г. начались переговоры между Империей, Францией, Англией и, несмотря на противодействие французском стороны, герцогством Савойским50.

В инициировании переговоров наибольшую активность проявил не французский король, а его энергичная мать, стремившаяся освободить принцев, находившихся в Испании в качестве заложников. Сам же Франциск I не беспокоился по поводу пребывания принцев в плену, считая, что они могут лучше изучить испанский язык и приобрести новых друзей. Луиза Савойская неоднократно подчеркивала свое желание закончить войну. Переговоры проходили медленно, так как форма предложений о заключении мира не устраивала императора и его окружение. В свою очередь Маргарита Австрийская, представлявшая на этих переговорах императора, советовала своим дипломатам опираться на статьи Мадридского мира. Тем временем римский папа Климент VII заключил 29 июня 1529 г. мирный договор с Карлом V в Барселоне. Не имея помощи со стороны итальянских князей - участников Коньякской лиги и Англии, он был вынужден пойти на этот шаг, получив обратно от итальянских государств ряд территорий и восстановив власть клана Медичи во Флоренции. Вопрос о Милане был отложен51.

В августе 1529 г. Камбрейский мир был подписан. Его называют также "дамским миром", так как главными участниками переговоров были Маргарита Ангулемская и Маргарита Австрийская. Правда, обе дамы предлагали отнюдь не женские, то есть не мирные способы решения политических проблем: руководившая действиями Маргариты Ангулемской Луиза Савойская подталкивала Франциска I к тому, чтобы оспаривать правильность избрания Карла V императором, а сама Маргарита Австрийская предлагала ликвидировать независимость Венецианской республики. Но все же обе женщины хотели заключения мира, понимая пагубность сложившегося положения52. По условиям Камбрейского мира, Империя признавала права Франции на Бургундию. Для Франции подписание Камбрейского мира было единственным выходом, тем более что французский король не собирался выполнять его условия. Нарушив один раз свою рыцарскую клятву, он продолжал применять двойную мораль в политике. 21 октября 1529 г. на аудиенции он заявил послу императора, что у него есть великое желание помочь венгерскому королю (то есть эрцгерцогу Австрийскому Фердинанду) в борьбе против турок, причем это заявление было сделано в присутствии послов Англии, Венеции, Феррары, Флоренции и герцога Сфорца53.

Спустя семнадцать лет и четыре месяца, уже на смертном одре, Франциск I признался, что подписание мира в Камбре было очень удобным моментом для нанесения в союзе с турками удара в спину императору. Но турки выступили поздно и с 27 сентября по 14 октября 1529 г. безуспешно осаждали Вену. Кроме того, французского короля сдерживало нахождение в плену двух его сыновей, за которых он, согласно условиям Камбрейского мира, должен был заплатить выкуп в один миллион двести тысяч крон. Итоги Барселонского и Камбрейского мира оказались печальными для Италии, ибо независимость сохранили только Венеция, Флоренция и папская область. Габсбурги стали фактическими хозяевами Италии. Франция сохранила за собой лишь Пьемонт, но он был важен как плацдарм для возможного нового вторжения в Италию. Венеция придерживалась нейтральной позиции. Военные действия чаще велись теперь на территории Прованса, Фландрии и Северо-Восточной Франции. Итальянские войны в еще большей степени переросли в общеевропейский конфликт, тесно связанный со шмалькальденскими войнами и турецкими нашествиями.

После заключения Камбрейского мира инициатива в западноевропейских делах перешла в руки Габсбургов. Император не только не довольствовался формальным признанием вассальной зависимости французского короля, но и намеревался использовать военные силы Франции в борьбе против турок. Однако Франциск I отнюдь не собирался предоставлять свою армию в распоряжение Карла V. Составленный в этом духе ответ французского короля императору был истолкован Карлом V в самом дурном смысле. Зная, что германские князья опасались вторжения турок в их владения, император изображал французского короля как союзника Османской империи. Поскольку Карл V сам нуждался в помощи князей для отражения турецкого нашествия летом - осенью 1532 г., никаких решительных действий против них он предпринять не мог. Кроме того, стоило туркам начать отступление, как германские князья стали отзывать свои войска под тем предлогом, что они посылали их для защиты отечества, а не завоевания новых земель. Франциск I все это прекрасно видел и, разумеется, не преминул воспользоваться.

Вообще же его дипломатия в эти годы развивалась по следующим направлениям: укрепление контактов с протестантскими князьями Германии и Англией, заигрывание и интриги с папой Климентом VII и некоторыми итальянскими князьями, сближение с Османской империей. Видя, что Климент VII тяготится уготованной ему императором ролью младшего партнера, Франциск I настойчиво предлагал папе союз, гарантией которого должен был послужить брак старшего сына французского короля Генриха (будущий король Генрих II) и племянницы римского папы Екатерины Медичи, той самой знаменитой Екатерины Медичи, политиканши и интриганки, матери трех последних королей из династии Валуа - Франциска II, Карла IX и Генриха III, женщины, занимавшей такое важное место в истории религиозных войн во Франции и так ярко охарактеризованной в романах Дюма-отца, Проспера Мериме и Генриха Манна. Весной 1533 г. в Марселе состоялась встреча папы и французского короля, не имевшая, впрочем, серьезных последствий, ибо Климент VII, опасаясь негативной реакции императора, предпочитал политику лавирования между Карлом V и Франциском І54. Тем не менее, даже такая политика давала французскому королю надежду на новое вмешательство в итальянские дела.

Некоторые надежды давала Франциску I и позиция Англии. Генрих VIII в обстановке начавшейся в стране Реформации был настроен враждебно по отношению к Империи. Но вместе с тем английский король не собирался давать Франции ни денег, ни солдат. Заигрывания Франциска I с Климентом VII, которого Генрих VIII считал личным врагом, не нравились английскому королю. Узнав о встрече в Марселе, он громогласно назвал французского короля предателем. Обстановка постепенно накалялась. Дело шло к новой франко-габсбургской войне, причем, в отличие от предыдущих войн, союзники Франции находились не в Италии, а за ее пределами, и координировать их действия было практически невозможно: ведь союзниками, фактическими или потенциальными, были Англия, протестантские князья Германии и Османская империя. Естественно, что все они преследовали свои собственные политические цели и не всегда могли прийти на помощь французскому королю. Важнейшим препятствием на пути сближения между Францией и протестантскими князьями Германии были конфессиональные различия. Согласно условиям Нюрнбергского мира 1532 г., без религиозного единства, а это означало признание лютеранства во Франции в качестве официального вероисповедания, военно-политический союз был невозможен из-за немедленного нападения войск императора на земли протестантских князей. У лютеран же во Франции были слабые позиции. Хотя известный гуманист Лефевр д'Этапль выдвинул тезис об оправдании верой, то есть непосредственного общения верующих с Богом, до Лютера этот тезис не нашел благодатной почвы во Франции, тогда как в Германии стал знаменем Реформации. Во Франции католическая церковь фактически подчинялась королевской власти. Во время итальянских войн происходила сложная политическая игра между французскими королями и римскими папами. Французская корона пыталась поставить под свой контроль Святой Престол, тогда как римские папы в зависимости от военно-политической ситуации объявляли французских королей раскольниками и еретиками. Разграничение прав королевской власти и прав римского папы было сделано еще в "Прагматической санкции" 1438 г. при короле Карле VII. Во время похода 1515 - 1516 гг. в Италию Франциск I вынудил папу Льва X подписать "Болонский конкордат", подтверждавший "Прагматическую санкцию" и предоставлявший французскому королю право назначать епископов с последующим подтверждением этого (зачастую чисто формальным) в папской курии. Конкордатом решался вопрос о том, под чьим контролем должна находиться католическая церковь во Франции. Следовательно, королевская власть во Франции не нуждалась в серьезной ломке отношений между церковью и государством, наподобие той, которая произошла в ряде германских княжеств, Англии, Швеции и Дании. Крестьянство оставалось приверженным католической церкви, богатые ремесленные цехи также придерживались королевской веры, то есть католицизма, к нему тяготела и большая часть дворянства55.

Поддержка автономии французской церкви, с одной стороны, давала короне возможность использовать церковные доходы и земли в своих целях, а с другой, - укрепляла королевскую власть56. Поэтому французская монархия на первых порах не видела в лютеранстве большой опасности. Веротерпимость Франциска I объяснялась также тем, что его собственная сестра Маргарита Наваррская была лютеранкой. Во всяком случае, король одно время даже защищал лютеран от преследований, которые хотели обрушить на них теологи Сорбонны. Но все это были по большей части словесные, нежели конкретные, меры. Правительство просто хотело успокоить сорбоннских ревнителей католической веры. Франциск I прекрасно понимал, что протестантские князья Германии понадобятся ему в качестве союзников против Габсбургов, и поэтому не хотел отпугивать их ненужными, с точки зрения государственных интересов, преследованиями малочисленных лютеран во Франции. Лишь когда в 1534 - 1535 гг. лидер лютеран во Франции фанатик Антуан Маркур стал распространять листовки с изложением принципов лютеранства, на лютеран обрушились гонения. Выступление сторонников Маркура, называвшихся плакарами (то есть распространяющими листовки - плакаты), стало толчком к проведению репрессий. Сорбонна могла торжествовать победу. В январе 1535 г. в Париже было сожжено около 300 лютеран. Сам король со свечой в руке возглавлял процессию, ведшую еретиков на казнь57. Члены кружка Маргариты Наваррской, естественно, не пострадали, но им пришлось сократить свою деятельность.

Главная причина преследований заключалась не в лютеранской угрозе, поскольку, как мы могли убедиться, она была несущественной, а скорее в страхе перед тем, что распространение лютеранства приведет к возникновению во Франции анабаптизма. В Мюнстере уже была к тому времени установлена "коммуна", и французская монархия боялась ее влияния на простолюдинов во Франции58. Следующий раунд преследований лютеран произошел в 1538 г. в связи с временным примирением Франциска I и Карла V, и был он скорее показным, чем серьезным59. Но после подавления движения плакаров настал час Кальвина, возглавившего в эмиграции в Женеве своеобразную теократическую республику. Учение Кальвина было привлекательным как для буржуа, так и для части дворянства, к тому же он был француз, и именно во Франции в первую очередь развернули свою деятельность его миссионеры. Кальвинистская Реформация уже реально угрожала монархии, так как в поддержке галликанской церкви и религиозного единообразия король видел важнейшее условие стабильности общества, тогда как религиозный плюрализм рассматривался как угроза единству государства. Поэтому в последние годы царствования Франциски I, а затем в царствование его сына Генриха II (1547 - 1559) были приняты жесткие меры против протестантов60. При Генрихе II часть дворянства, особенно южнофранцузского, недовольного результатами итальянских войн, не принесших ему значительного обогащения, а также ряд вельмож, таких как принц Конде и Бурбоны, приняли кальвинизм как форму политической и религиозной оппозиции влиянию герцогов Гизов, усиливших свои позиции при дворе Генриха II (через их родственницу, любовницу Франциска I и Генриха II Диану де Пуатье) и последних Валуа61.

Все эти события произойдут позднее, а в первой половине 40-х гг. XVI в. французская монархия деятельно вела переговоры с протестантскими князьями Германии, надеясь с помощью дружественных отношений с ними сковать часть сил императора в Германии и тем самым развязать себе руки в Италии. Весной 1532 г. в Германию был отправлен Гийом дю Белле с тем, чтобы уверить германских князей в готовности Франциска I защищать их "свободы, права и обычаи"62. Французский король усиленно приглашал в Париж ближайшего сподвижника Лютера крупного теолога Филиппа Меланхтона, которого он рассматривал как гуманиста эразмианского толка63, рассчитывая найти с ним компромиссное решение религиозных разногласий. Однако курфюрст Саксонский Иоганн Фридрих I в довольно грубой форме запретил Меланхтону выезжать из Саксонии, поскольку опасался негативной реакции императора. Сам же Меланхтон в письме к известному французскому дипломату кардиналу Жану дю Белле от 22 марта 1535 г. писал о том, что он потратил много усилий на примирение противоборствующих сторон и установление спокойствия в христианском мире64. В декабре 1535 г. Гийом дю Белле снова побывал в Саксонии, но Иоганн Фридрих по-прежнему подчеркивал чисто религиозный характер Шмалькальденского союза, хотя было совершенно ясно, что он просто опасался императора и потому демонстрировал лояльность по отношению к нему65.

Все же Франциск I не унывал. Его политика в эти годы так или иначе продолжала строиться на трех основных принципах: непосредственной конфронтации с императором, утверждении дружбы с Генрихом VIII и расширении на всех фронтах числа врагов Карла V66.Французская монархия деятельно готовилась к новой войне, причем ее первоначальной целью ставилось покорение Милана. Во Франции была проведена военная реформа. Одновременно усиливались флот и артиллерия, набирались наемники из Швейцарии, Германии и Италии. Инициатором войны выступила Франция. Ее войска вторглись в Савойю, откуда им открывался путь на Милан. Французская монархия выбрала для нападения довольно удачный стратегический момент, так как имперские войска во главе с императором в это время находились в Тунисе. Но с дипломатической и политической точек зрения его вряд ли можно назвать удачным, ибо в глазах остальных государей Европы Франциск I выглядел чрезвычайно неприглядно, так как наносил императору удар в то самое время, когда Карл V выступал в качестве защитника христианского мира от его врагов - турок. Пока армия Франциска I застряла в Савойе и Пьемонте, Карл V, окрыленный своими успехами в Африке, быстро высадился в Италии и направился с войсками во Францию. Император стремился опередить французскую армию, рвавшуюся в Северную Италию, причем он и новый имперский канцлер Гранвела считали, что лучшим способом одолеть французского короля являлось непосредственное вторжение во Францию. Стремительный рейд войск Карла V напугал Франциска I, допустившего грубую ошибку, когда он, надеясь с помощью переговоров получить герцогство Миланское, приостановил начавшееся наступление своей армии в Пьемонте. А императору удалось перехватить инициативу в военных действиях. Он сосредоточил на границах Франции большую армию (в разных оценках - 50 и 80 тыс. солдат) и был уверен в победе. В его высказываниях сквозили высокомерие и надменность по отношению к французам. Однако уже в первые недели вторжения в Прованс уверенность императора пошатнулась. Армии недоставало продовольствия и фуража, так как большинство жителей покидало деревни, уводя скот, унося продовольствие. Дороги, переправы и реки находились под контролем французских войск. Не дав ни одного сражения и не понеся потерь в боевых действиях, имперские войска были вынуждены повернуть в Италию. Во время отступления императорской армии развернулась настоящая партизанская война. Крестьяне нападали на арьергарды войск императора. Их действия поддержала французская армия. Император был вынужден отступить. Итоги этой войны свидетельствовали о том, что народ Франции, вынесший на себе основные тяготы войны, защитил ее суверенитет67.

У обеих враждующих сторон не нашлось достаточно сил и средств для продолжения войны. После перемирия начались переговоры, инициатором которых выступил новый римский папа Павел III из рода Фарнезе, хитрый и осторожный политик. Пытаясь сделать папский престол лидером борьбы христианской Европы против турок, он видел необходимым условием прекращение франко-габсбургского соперничества и итальянских войн. Но еще более важной своей задачей Павел III считал победу над Реформацией. Он пытался восстановить авторитет католической церкви и, в отличие от многих своих предшественников, проповедовал строгий аскетизм, хотя сам отнюдь не был аскетом. Естественно, что важнейшим условием Контрреформации для него было примирение Франции и Империи. Выше уже говорилось о том, что переговоры в Ницце в июне 1538 г. закончились заключением мира, причем обе стороны поклялись в дружбе и отказались от взаимных претензий. Впрочем, верить Франциску I можно было так же, как при заключении всех предыдущих мирных договоров. Подписывая их, он вполне мог вскоре же нарушить их условия. Но противоречия оставались неразрешимыми. Габсбурги рассматривали Францию скорее как младшего партнера, а французская монархия не оставляла надежд на подчинение Милана. Поэтому возникновение новой войны между Францией и Империей отнюдь не было чем-то удивительным. Карл V начал войну против Франции в союзе с Англией, которую удалось привлечь обещаниями расширить английскую торговлю в Нидерландах. Франция пыталась получить поддержку датского и шведского королей, но те определенного ответа не дали. Как и в 1536 г., имперские войска не достигли главной цели - Парижа, будучи вынуждены повернуть обратно. Англия, часть сил которой отвлекли союзники Франции - шотландцы, не оказала императору большой помощи. Весной 1544 г. герцог Энгиенский одержал победу над испанцами в Пьемонте, но Карл V нанес контрудар в северо-восточной Франции. Армия императора потеряла шесть недель, осаждая крепость Сен-Дизье. Тем временем французский король вел затяжные переговоры, в которых активное участие принимал исповедник королевы Элеоноры испанец Габриель де Гусман. 18 сентября 1544 г. был заключен мир в Крепи, не разрешивший, однако, как и все предыдущие соглашения, основных противоречий68.

Полученную передышку император использовал для подготовки войны против протестантов в Германии, тогда как Франция вплоть до лета 1546 г. находилась в состоянии войны с Англией и, истощив свои ресурсы, не смогла ни помочь германским протестантам в первой Шмалькальденской войне, ни начать военные действия в Северной Италии. Правда, Франциск I в конце 1546 - начале 1547 г. пытался создать новую антигабсбургскую коалицию, надеясь привлечь на свою сторону итальянских и германских князей. Он опасался решительной политики Карла V в Германии и собирался отправить посольство в Англию для заключения соглашения о помощи протестантам69.

Это могло бы помочь и в решении итальянских дел. Но в последние два года своей жизни Франциск I мучился из-за одолевавшей его болезни. 31 марта 1547 г. он скончался в Рамбуйе, а похоронен был в традиционной усыпальнице французских королей в аббатстве Сен-Дени. К тому моменту, когда Франциск I ушел из мира и соответственно с политической арены, проблемы, которые он стремился решить за время своего царствования, так и остались нерешенными. Соперничество с Империей, казалось, стало бесконечным, союз с протестантскими князьями Германии так и не был осуществлен по причине религиозных и политических разногласий, восточная политика французского короля, благодаря императорской пропаганде, стала одиозной в глазах жителей Империи. Союз с Англией потребовал ликвидации важного для Франции союза с шотландцами. Лишь со швейцарскими кантонами удалось достичь постоянного мира, но он не определял основных направлений французской политики. Не удалось Франциску I реализовать свои планы в Италии70, на которых во многом строились расчеты французского короля на укрепление внутреннего и внешнего положения французской монархии. Франциск I беспрерывно играл в политике, создается даже впечатление, что он наслаждался этой игрой. Но порой приходилось игру прекращать и принимать решительные меры. В последние годы его царствования окончилась и пора веротерпимости в религиозной политике Франциска I. Эдикт Фонтенбло 1540 г, как бы подвел черту под этим периодом, не остановив, однако, развития Реформации в стране. Напротив, с конца 1540-х гг. началось широкое проникновение во Францию кальвинизма. Генриху II, опрометчиво связавшему себя с Гизами, также не удалось решить проблемы Франциска I. Все же главными результатами политики Франциска I были создание основ французской абсолютной монархии и сохранение независимости Франции в борьбе против Империи Карла V.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. ЛЕ РУА ЛАДЮРИ Э. Королевская Франция (1460 - 1610) от Людовика XI до Генриха IV. М. 2004, с. 141 - 144, 148; КОЛЕР А. Франциск I. 1515 - 1547. Французские короли и императоры. Ростов-на-Дону. 1997, с. 68 - 70.
2. SEWARD D. Prince of the Renaissance. The Life of Francis I. L. 1973, p. 28; KNECHT R. Francis I. Cambridge. 1982, p. 83 - 84, 408 - 409, 429 - 431.
3. HACKETT. Francis the First. N.Y. 1935, p. 127.
4. SEWARD D. Op. cit, p. 174.
5. JACQUART J. Francois I. Paris. 1981, p. 183.
6. CASTELOT A. Francois I. Paris. 1983, p. 41.
7. JACQUART J. Op. cit., p. 301.
8. Ibid., p. 111, 120.
9. COORNAERT E. Les Francais et le commerce international a Anvers. Fin du XVe - XVIe siecle. T. 1. Paris. 1961, p. 130 ;PONVTER J., MARTIN H. -G. Finances et financiers de l'ancien regime. Paris. 1964, p. 70, 88 - 89.
10. История Франции. Т.1. М. 1972, с 173; ЛЮБЛИНСКАЯ А. Д. Франция при Ришелье. Французский абсолютизм в 1630 - 1642 гг. Л. 1982, с. 233.
11. SEYSSEL С. de. La monarchie de France. Paris. 1961, p. 103, 11, 121, 155 - 156.
12. КОЛЕР А. Ук. соч., с. 76 - 77.
13. KOHLER A. Expansion und Hegemonie. Internationale Beziehungen 1450 - 1559. Paderborn u.a. 2008, s. 132 - 133.
14. TAUBER CH. Manierismus und Herrschaftspraxis. Die Kunst der Politik und Kunstpolitik am Hof von Francois Ier. Berlin. 2009.
15. GIONO J. Le'desastre de Pavie. 24 fevrier 1525. Paris. 1963, p. X.
16. LOT F. Recherches sur les effectifs des armees francaises. Des guerres d'Italie aux guerres de religion. 1494 - 1562. Paris. 1962, p. 41.
17. OMAN CH. A History of the Art of War in Sixteenth Century. L. 1937, p. 172, 185.
18. WEICKER B. Die SteUung der Kurfursten zum Wahl Karl V im Jahr 1519. Berlin. 1901, S. V-VI.
19. Negotiations diplomatiques entre la France et l'Autriche durant les trente premieres annees du XVI siele. Par M. LE GLAY. Т.ІІ. Paris. 1835, p. 125 - 133.
20. SENECA F. 1l convegno di Verona del 1519 - 1520. Richerche storiche et economiche in memoria di Corrrado di Barbagallo. Napoli. 1970, p. 261 - 273.
21. HACKETT F. Op. cit., p. 232, 250; KOHLER A. Karl V. 1500 - 1558. Eine Biographie. Munchen. 2005, S.158 etc.
22. МОСИНА З. В. Карл V и коннетабль Бурбон. - Вопросы истории. 1948, N 2.
23. DUHAMEL P. Le connetable de Bourbon ou l'honneur de trahir. Paris. 1971, p. 15, 73 - 74.
24. JACQUART J. Op. cit., p. 400.
25. DUHAMEL P. Op. cit., p. 144.
26. SEWARD D. Op. cit., p. 125.
27. DUHAMEL P. Op. cit., p. 165, 274.
28. GIONO J. Op. cit., p. 44.
29. MONNET C. La derniere campagne de Bayard (Piemont-Lombardie). Grenoble-Torino. 1961, p. XX-XXI.
30. GIONO J. Op. cit., p. 142.
31. GUICCIARDINI F. Istoria d'ltalia. Vol. 7. Milano. 1803, p. 138.
32. HACKETT F. Op. cit., p. 283.
33. GIONO J. Op. cit., ch. V
34. Captivite du roi Francois Ier. Paris. 1847, p. 243.
35. КОЛЕР А. Ук. соч./ с. 82 - 83; ERLANGER PH. Charles V. Paris. 1997, p. 160 - 171.
36. HACKETT F. Op. cit., p. 314 - 315.
37. Captivite..., p. 198.
38. Ibid., p. 466 - 478.
39. DUHAMEL P. La captivite de Francois Ier et des dauphins. Paris. 1958.
40. GUICCIARDINI F. Op. cit., vol. 8, p. 291 - 292; Captivite..., p. 530.
41. Negotiations de la France dans le Levant. T.I. Paris. 1848, p. 41 - 46.
42. URSU J. La politique orientale de Francois Ier. Paris. 1908, p. 25 - 26.
43. Ibid., p. 31.
44. Negotiations..., p. 117 - 118.
45. Ibid., p. 157.
46. Ibid., p. 283 - 294.
47. Ibid., p. 425.
48. История Италии. Т.1. М. 1970, с 463.
49. GUICCIARDINI F. Op. cit, vol. 10, p. 12.
50. Negotiations diplomatiques..., t. II, p. 685.
51. RUSSELL J. Diplomats at Work. Three Renaissance Studies. Phoenix Mill. 1992, p. 105 - 112.
52. Ibid., p. 138 - 140; HACKETT F. Op. cit., p. 355.
53. Negotiations diplomatiques..., t. II, p. 713, 718.
54. MEGLIO G. di. Carlo V e Clemente VII dal carteggio diplomatico. Milano. 1970, p. 133, 168.
55. HAUSER H. Etudes sur la reforme francaise. Paris. 1909; История Франции, т. 1, с. 182 - 183; ПЛЕШКОВА С. Л. Франция XVI - начало XVII века. Королевский галликанизм (церковная политика монархии и формирование официальной идеологии). М. 2005, с. 32 - 37.
56. ПЛЕШКОВА С. Л. Ук. соч., с. 80 - 85.
57. Cronique du roi Francois, premier de ce nom. Paris. 1860, p. 129.
58. KNECHT R. Early Reformation in England and France: a Comparison. - History. 1972, N 189, p. 14 - 16.
59. BAILLY AU. Francois Ier. Paris. 1961, p. 148.
60. BAILLY AU. La Reforme en France jusqu'a l'edit de Nantes. Paris. 1960, p. 169 - 170; ПЛЕШКОВА С. Л.. Ук. соч., с. 188 - 189.
61. HAUSER H. Op. cit., p. 102.
62. Memoires du Martin et Guillaume du Bellay. Т.II. Paris. 1910, p. 135 - 136.
63. SEIDEL K. Frankreich und die deutschen Protetanten 1534 - 1535. Munster. 1970, S. 137.
64. Correspondance du cardinal Jean du Bellay. T.l. Paris. 1969, p. 475, 477.
65. SEIDEL K. Op. cit., S. 170, 177.
66. JACQUART J. Op. cit., p. 229.
67. МОСИНА З. В. Из истории борьбы французского народа за национальное государство (вторжение испано-германских войск во Францию в 1536 г.). Средние века. М. 1953.
68. КОЛЕР А. Ук. соч., с. 88 - 89.
69. Lettres, memoires d'etat des rois, ambassadeurs et autres ministres, sous les regnes de Francois Premier, Henry II et Francois II. T. I. Paris. 1666, p. 635 - 636.
70. JACQUART J. Op. cit., p. 349 - 350.

Вопросы истории, № 4, Апрель 2014, C. 19-42.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Similar Content

    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд
      By Saygo
      Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд // Вопросы истории. - 2018. - № 2. С. 14-33.
      Публикация посвящена первой женщине — члену британского кабинета министров — Маргарет Бондфилд (1873—1953). Автор прослеживает основные этапы биографии М. Бондфилд, формирование ее личности, политическую карьеру, взгляды, рассматривает, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых была.
      На протяжении десятилетий научная литература пестрит работами, посвященными первой британской женщине премьер-министру М. Тэтчер. Авторы изучают ее характер, привычки, стиль руководства и многое другое. Однако на сегодняшний день мало кто помнит имя женщины, во многом открывшей двери в британскую большую политику для представительниц слабого пола. Лейбориста Маргарет Бондфилд стала первой в истории Великобритании женщиной — членом кабинета министров, а также Тайного Совета еще в 1929 году.
      Сама Бондфилд всегда считала себя командным игроком. Взлет ее карьеры неотделим от истории развития и усиления лейбористской партии в послевоенные 1920-е годы. Лейбористы впервые пришли к власти в 1924 г. и традиционно поощряли участие женщин в политической жизни в большей степени, нежели консерваторы и либералы. Несмотря на статус первой женщины-министра Бондфилд не была обласкана вниманием историков даже у себя на Родине. Практически единственной на сегодняшний день специально посвященной ей книгой остается работа современницы М. Гамильтон, изданная еще в 1924 году1.
      Тем не менее, Маргарет прожила довольно яркую и насыщенную событиями жизнь. Неоценимым источником для историка являются ее воспоминания, опубликованные в 1948 г., где Бондфилд подробно описывает важнейшие события своей жизни и карьеры. Книга не оставляет у читателя сомнений в том, что автор знала себе цену, была достаточно умна, наблюдательная, обладала сильным характером и умела противостоять обстоятельствам. В отечественной историографии личность Бондфилд пока не удостаивалась пристального изучения. В этой связи в данной работе предполагается проследить основные вехи биографии Маргарет Бондфилд, разобраться, кем же была первая британская женщина-министр, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых являлась, стало ли ее политическое восхождение случайным стечением обстоятельств или закономерным результатом успешной послевоенной карьеры лейбористской активистки.
      Маргарет Бондфилд родилась 17 марта 1873 г. в небогатой многодетной семье недалеко от небольшого городка Чард в графстве Сомерсет. Ее отец, Уильям Бондфилд, работал в текстильной промышленности и со временем дослужился до начальника цеха. К моменту рождения дочери ему было далеко за шестьдесят. Уильям Бондфилд был нонконформистом, радикалом, членом Лиги за отмену Хлебных законов. Он смолоду много читал, увлекался геологией, астрономией, ботаникой, а также одно время преподавал в воскресной церковной школе. Мать, Энн Тейлор, была дочерью священника-конгрегационалиста. До 13 лет Маргарет училась в местной школе, а затем недолгое время, в 1886—1887 гг., работала помощницей учителя в классе ддя мальчиков. Всего в семье было 11 детей, из которых Маргарет по старшинству была десятой. По ее собственным воспоминаниям, по-настоящему близка она была лишь с тремя из детей2.
      В 1887 г. Маргарет Бондфилд начала полностью самостоятельную жизнь. Она переехала в Брайтон и стала работать помощницей продавца. Жизнь в городе была нелегкой. Маргарет регулярно посещала конгрегационалистскую церковь, а также познакомилась с одной из создательниц Женской Либеральной ассоциации — активной сторонницей борьбы за женские права Луизой Мартиндейл, которая, по воспоминаниям Бондфилд, а также по свидетельству М. Гамильтон, оказала на нее огромное влияние. По словам Маргарет, у нее был дар «вытягивать» из человека самое лучшее. Мартиндейл помогла ей «узнать себя», почувствовать себя человеком, способным на независимые суждения и поступки3. Луиза Мартиндейл приучила Бондфилд к чтению литературы по социальным проблематике и привила ей вкус к политике.
      В 1894 г., накопив, как ей казалось, достаточно денег, Маргарет решила перебраться в Лондон, где к тому времени обосновался ее старший брат Фрэнк. После долгих поисков ей с трудом удалось найти уже привычную работу продавца. Первые несколько месяцев в огромном городе в поисках работы она вспоминала как кошмар4. В Лондоне Бондфилд вступила в так называемый Идеальный клуб, расположенный на Тоттенхэм Корт Роуд, неподалеку от ее магазина. Членами клуба в ту пору были драматург Б. Шоу, супруги фабианцы Сидней и Беатриса Вебб и ряд других интересных личностей. Как вспоминала сама Маргарет, целью клуба было «сломать классовые преграды». Его члены дискутировали, развлекались, танцевали.
      В Лондоне Маргарет также вступила в профсоюз продавцов и вскоре была избрана в его районный совет. «Я работала примерно по 65 часов в неделю за 15—25 фунтов в год... я чувствовала, что это правильный поступок», — отмечала она впоследствии5. В результате в 1890-х гг. Бондфилд пришлось сделать своеобразный выбор между церковью и тред-юнионом, поскольку мероприятия для прихожан и профсоюзные собрания проводились в одно и то же время по воскресеньям. Маргарет предпочла посещать последние, однако до конца жизни оставалась человеком верующим.
      Впоследствии она подчеркивала, что величайшая разница между английским рабочим движением и аналогичным на континенте состояла в том, что его «островные» основоположники имели глубокие религиозные убеждения. Карл Маркс обладал лишь доктриной, разработанной в Британском музее, отмечала Бондфилд. Британские же социалисты имели за своей спиной вековые традиции. Сложно определить, что ими движет — интересы рабочего движения или религия, писала она о социалистических и профсоюзных функционерах, подобных себе. Ее интересовало, что заставляет таких людей после тяжелой работы, оставаясь без выходных, ехать в Лондон или из Лондона, возвращаться домой лишь в воскресенье вечером, чтобы с утра в понедельник вновь выйти на работу. Неужели просто «желание добиться более короткой продолжительности рабочего дня и увеличения зарплаты для кого-то другого?» На взгляд Бондфилд, именно религиозность лежала в основе подобного самопожертвования6.
      Маргарет также вступила в Женский промышленный совет, членами которого были жена будущего первого лейбористского премьер-министра Р. Макдональда Маргарет и ряд других примечательных личностей. Наиболее близка Бондфилд была с активистской Лилиан Гилкрайст Томпсон. В Женском промышленном совете Маргарет занималась исследовательской рабой, в частности, проблемой детского труда7.
      В 1901 г. умер отец Бондфилд, и проживавший в Лондоне ее брат Фрэнк был вынужден вернуться в Чард, чтобы поддержать мать. В августе того же года в возрасте 24 лет скончалась самая близкая из сестер — Кэти. Еще один брат, Эрнст, с которым Маргарет дружила в детстве, умер в 1902 г. от пневмонии. После потери близких делом жизни Маргарет стало профсоюзное движение. Никакие любовные истории не нарушали ее спокойствие. «У меня не было времени ни на замужество, ни на материнство, лишь настойчивое желание служить моему профсоюзу», — писала она8. В 1898 г. Бондфилд стала помощником секретаря профсоюза продавцов, а в дальнейшем, до 1908 г., занимала должность секретаря.
      В этот период Маргарет познакомилась с активистами образованной еще в 1884 г. Социал-демократической федерации (СДФ), возглавляемой Г. Гайндманом. Она вспоминала, что в первые годы профсоюзной деятельности ей приходилось выступать на митингах со многими членами СДФ, но ей не нравился тот акцент, который ее представители ставили на необходимости «кровавой классовой войны»9. Гораздо ближе Бондфилд были взгляды другой известной социалистической организации тех лет — Фабианского общества, пропагандировавшего необходимость мирного и медленного перехода к социализму.
      Маргарет с интересом читала фабианские трактаты, а также вступила в «предвестницу» лейбористской партии — Независимую рабочую партию (НРП), созданную в Брэдфорде в 1893 году.
      На рубеже XIX—XX вв. Бондфилд приняла участие в организованной НРП кампании «Война против бедности» и познакомилась со многими ее известными активистами и руководителями — К. Гради, Б. Глазье, Дж. Лэнсбери, Р. Макдональдом. Впоследствии Маргарет подчеркивала, что членство в НРП очень существенно расширило ее кругозор. Она также была представлена известному английскому писателю У. Моррису. По свидетельству современницы и биографа Бондфилд М. Гамильтон, в эти годы ее героиня также довольно много писала под псевдонимом Грейс Дэе для издания «Продавец».
      В своей работе Гамильтон обращала внимание на исключительные ораторские способности, присущие Маргарет смолоду. На взгляд Гамильтон, Бондфилд обладала актерским магнетизмом и невероятным умением устанавливать контакт с аудиторией. «Горящая душа, сокрытая в этой женщине с блестящими глазами, — отмечала Гамильтон, — вызывает ответный отклик у всех людей, с кем ей приходится общаться»10. Сама Бондфильд в этой связи писала: «Меня часто спрашивают, как я овладела искусством публичного выступления. Я им не овладевала». Маргарет признавалась, что после своей первой публичной речи толком не помнила, что сказала11. Однако с началом профсоюзной карьеры ей приходилось выступать довольно много. Страх перед трибуной прошел. Бондфилд обладала хорошим зычным голосом, смолоду была уверена в себе. По всей вероятности, эти качества и сделали ее одной из лучших женщин-ораторов своего поколения. Впрочем, современники признавали, что ей больше удавались воодушевляющие короткие речи, нежели длинные.
      В 1899 г. Маргарет впервые оказалась делегатом ежегодного съезда Британского конгресса тред-юнионов (БКТ). Она была единственной женщиной, присутствовавшей на профсоюзном собрании, принявшим судьбоносную для британской политической истории резолюцию, приведшую вскоре к созданию Комитета рабочего представительства для защиты интересов рабочих в парламенте. В 1906 г. он был переименован в лейбористскую партию. На съезде БКТ 1899 г. Бондфилд впервые довелось выступить перед столь представительной аудиторией. Издание «Морнинг Лидер» писало по этому поводу: «Это была поразительная картина, юная девушка, стоящая и читающая лекцию 300 или более мужчинам... вначале конгресс слушал равнодушно, но вскоре осознал, что единственная леди делегат является оратором неожиданной силы и смелости»12.
      С 1902 г. на два последующих десятилетия ближайшей подругой Бондфилд стала профсоюзная активистка Мэри Макартур. По словам биографа Гамильтон, это был «роман ее жизни». С 1903 г. Мэри перебралась в Лондон и стала секретарем Женской профсоюзной лиги, основанной еще в 1874 г. с целью популяризации профсоюзного движения среди представительниц слабого пола. Впоследствии, в 1920 г., лига была превращена в женское отделение БКТ. Бондфилд долгие годы представляла в этой Лиге свой профсоюз продавцов. В 1906 г. Мэри Макартур также основала Национальную федерацию женщин-работниц. Последняя в дальнейшем эволюционировала в женскую секцию крупнейшего в Великобритании профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих, с которым будет связана и судьба Маргарет.
      В своих мемуарах Бондфилд писала, что впервые оказалась на континенте в 1904 году. Наряду с Макартур и женой Рамсея Макдональда она была приглашена на международный женский конгресс в Берлине. Маргарет не осталась безучастна к важнейшим событиям, будоражившим ее страну в конце XIX — начале XX века. Она занимала пробурскую сторону в годы англо-бурской войны. Бондфилд приветствовала известный «Доклад меньшинства», подготовленный, главным образом, Беатрисой Вебб по итогам работы королевской комиссии, целью которой было усовершенствование законодательства о бедных13. «Доклад» предлагал полную отмену Работных домов, учреждение вместо этого специального государственного департамента с целью защиты интересов безработных и ряд других мер.
      Маргарет была вовлечена в суфражистское движение, являясь членом, а затем и председателем одного из суфражистских обществ. С точки зрения Гамильтон, убеждение в полном равенстве мужчин и женщин шло у Бондфилд из детства, поскольку ее мать подчеркнуто одинаково относилась как к дочерям, так и к сыновьям14. Позиция Маргарет была специфической. Сама она писала, что выступала, в отличие от некоторых современников, против ограниченного распространения избирательного права на женщин на основе имущественного ценза. На ее взгляд, это лишь усиливало политическую власть имущих слоев населения. Маргарет же требовала всеобщего избирательного права для мужчин и женщин, а также призывала к борьбе с коррупцией на выборах. Вспоминая тщетные предвоенные попытки добиться расширения избирательного права, Бондфилд справедливо писала о том, что только вклад женщин в победу в первой мировой войне наконец свел на нет аргументы противников реформы15.
      В 1908 г. Маргарет оставила пост секретаря профсоюза продавцов. Ее биограф Гамильтон объясняет этот поступок желанием своей героини найти себе более широкое применение16. В 1910 г. Маргарет впервые посетила США по приглашению знакомой. В ходе поездки ей довелось присутствовать на выступлении Теодора Рузвельта, который, по ее мнению, эффективно сочетал в себе таланты государственного деятеля и способного пропагандиста17.
      Маргарет много ездила по стране и выступала в качестве оратора-пропагандиста от НРП. Как писала Гамильтон, в эти годы она была среди тех, кто «создавал общественное мнение»18. В 1913 г. Маргарет стала членом Национального административного совета этой партии. Она также участвовала в работе Женской профсоюзной лиги и Женской лейбористской лиги, основанной в 1906 г. при участии жены Макдональда. Лига работала в связке с лейбористской партией с целью популяризации ее среди женского электората. В 1910 г. Бондфилд приняла участие в выборах в Совет лондонского графства от Вулвича, но заняла лишь третье место. Она начала активно работать в Женской кооперативной гильдии, созданной еще в 1883 г. и насчитывавшей примерно 32 тыс. человек19.
      Очень многие представители НРП были убежденными пацифистами. Бондфилд была с ними солидарна. Она отмечала, что разделяла взгляды тех, кто осуждал тайную предвоенную дипломатию министра иностранных дел Э. Грея. Маргарет вспоминала, как восхищалась лидером лейбористской партии Макдональдом, когда он осмелился в ходе известных парламентских дебатов 3 августа 1914 г. выступить в палате общин против Грея20. Тем не менее, большинство членов лейбористской партии, в отличие от НРП, с началом войны поддержало политику правительства. Это вынудило Макдональда подать в отставку со своего поста.
      Вскоре после начала войны Бондфилд согласилась, по просьбе подруги Мэри Макартур, занять пост помощника секретаря Национальной федерации женщин-работниц. В 1916 г. Маргарет, как и большинство представителей НРП, резко протестовала против перехода к всеобщей воинской повинности. В своих мемуарах она отмечала, что отношение к человеческой жизни как к самому дешевому средству решения проблемы стало «величайшим позором» первой мировой войны21.
      В 1918 г. в лейбористской партии произошли серьезные перемены, инициированные ее секретарем А. Гендерсоном, к которому Бондфилд всегда испытывала симпатию и уважение. Был принят новый Устав, вводивший индивидуальное членство, позволившее в дальнейшем расширить электорат партии за счет населения за рамками тред-юнионов. Наряду с этим была принята первая в истории программа, включавшая в себя важнейшие социал-демократические принципы. Все это существенно укрепило позицию лейбористской партии и способствовало ее заметному усилению в послевоенное десятилетие. Как вспоминала Маргарет, «мы вступили в военный период сравнительно скромной и небольшой партией идеалистов... Мы вышли из него с организацией, политикой и принципами великой национальной партии»22. Несмотря на то, что лейбористы проиграли выборы 1918 г., новая партийная машина, запущенная в 1918 г., позволила им добиться заметного успеха в ближайшее десятилетие, а Бондфилд со временем занять кресло министра.
      В начале 1919 г. Бондфилд приняла участие в международной конференции в Берне, явившей собой неудавшуюся в конечном счете попытку возродить фактически распавшийся с началом первой мировой войны Второй интернационал. Наряду с Маргарет, со стороны Великобритании в ней участвовали Р. Макдональд, Г. Трейси, Р. Бакстон, Э. Сноуден и ряд других фигур. В том же году Бондфилд была отправлена в качестве делегата БКТ на конференцию Американской федерации труда. Это был ее второй визит в США. В ходе поездки она познакомилась с президентом Американской федерации труда С. Гомперсом.
      В первые послевоенные годы одним из острейших в британской политической жизни стал ирландский вопрос. «Пасхальное воскресенье» 1916 г., вооруженное восстание ирландских националистов, подавленное британскими властями, практически перечеркнуло все довоенные попытки премьер-министра Г. Асквита умиротворить Ирландию обещанием предоставить ей самоуправление. «Если мы не откажемся от военного господства в Ирландии, то это чревато катастрофой, — заявила Бондфилд в 1920 г. в одном из публичных выступлений. — Я твердо стою на том, чтобы предоставить большинству ирландского населения возможность иметь то правительство, которое они хотят, в надежде, что они, возможно, пожелают войти в наше союзное государство. Это единственный шанс достичь мира с Ирландией»23.
      Маргарет приветствовала англо-ирландский договор 1921 г., который было вынуждено заключить послевоенное консервативно-либеральное правительство Д. Ллойд Джорджа после провала насильственных попыток подавить национально-освободительное движение. Согласно договору, большая часть Ирландии провозглашалась «Ирландским свободным государством», однако Северная Ирландия (Ольстер) оставалась в составе Соединенного королевства. Бондфилд с печалью отмечала, что политики «опоздали на десять лет» в решении ирландского вопроса24.
      В 1920 г. Маргарет стала одной из первых англичанок, посетивших большевистскую Россию в рамках лейбористско-профсоюзной делегации. Членами делегации были также Б. Тернер, Т. Шоу, Р. Уильямс, Э. Сноуден и ряд других активистов25. Целью визита было собрать и донести до британского рабочего движения достоверную информацию о том, что на самом деле происходит в России. В ходе поездки Бондфилд вела подробный дневник, впоследствии опубликованный на страницах ее воспоминаний. Он позволяет судить о том, какое впечатление первое в мире социалистическое государство произвело на автора. Любопытно, что другая женщина — член делегации — Этель Сноуден, жена будущего лейбористского министра финансов, также обнародовала свои впечатления от этого визита, в 1920 г. издав книгу «Сквозь большевистскую Россию»26. Если сравнивать наблюдения двух лейбористок, то Бондфилд увидела Россию в целом в менее мрачных тонах, нежели ее спутница.
      Маргарет посетила Петроград, Москву, Рязань, Смоленск и ряд других мест. Она встречалась с Л. Б. Каменевым, С. П. Середой, В. И. Лениным. Последний, по воспоминаниям Бондфилд, был откровенен и даже готов признать, что власть допустила некоторые ошибки, а западные демократии извлекут урок из этих ошибок27. Простые люди, встречавшиеся в ходе поездки, показались Маргарет худыми и холодными. Ее поразило, что женщины наравне с мужчинами занимаются тяжелым физическим трудом.
      В отличие от Э. Сноуден, Маргарет не склонна была резко критиковать большевистский режим. Она отмечала в дневнике, что неоднократно встречалась с простыми людьми, которые от всего сердца поддерживали перемены. Тем не менее, Бондвилд не скрывала и того, что столкнулась в России с теми, для кого новый режим стал трагедией. По поводу иностранной интервенции Маргарет писала в 1920 г., что, на ее взгляд, она не сможет сломить советских людей, но лишь «заставит их ненавидеть нас»28.
      Более того, впоследствии в своих мемуарах Бондфилд подчеркивала, что делегация не нашла в России ничего, что оправдывало бы политику войны против нее. Активная поддержка представителями лейбористской партии кампании «Руки прочь от России» в целом не была обусловлена желанием основной массы активистов повторить сценарий русской революции. Бондфилд, как и многие ее коллеги по партии, была убеждена в том, что жители России имеют полное право без иностранного вмешательства определять контуры того общества, в котором они намерены жить.
      В 1920 г. Маргарет впервые выставила свою кандидатуру на дополнительных выборах в парламент от округа Нортамптон. Борьба закончилась поражением, принеся, тем не менее, Бондфилд ценный опыт предвыборной борьбы. В начале 20-х гг. XX в. лейбористы вели на местах напряженную организационную работу, чтобы перехватить инициативу у расколовшейся еще в 1916 г. либеральной партии. В ходе всеобщих выборов 1922 г., последовавших за распадом консервативно-либеральной коалиции во главе с Ллойд Джорджем, Бондфилд вновь боролась за Нортамптон. Несмотря на второй проигрыш подряд, она справедливо отмечала, что выборы 1922 г. стали вехой в лейбористской истории. Они принесли партии первый в XX в. настоящий успех. Лейбористы заняли второе место, вслед за консерваторами, обойдя наконец обе группировки расколовшейся либеральной партии вместе взятые. Впервые, писала Бондфилд, «мы стали оппозицией Его Величества, что на практике означало альтернативное правительство»29.
      Несмотря на неудачные попытки Маргарет стать парламентарием, ее профсоюзная карьера в послевоенные годы складывалась весьма успешно. В 1921 г. Национальная федерация женщин-работниц слилась с профсоюзом неквалифицированных и муниципальных рабочих, превратившись в его женскую секцию. После смерти своей подруги Макартур Бондфилд стала с 1921 г. на долгие годы секретарем секции. В 1923 г. она оказалась первой женщиной, которой была оказана честь стать председателем БКТ30.
      В конце 1923 г. консервативный премьер-министр С. Болдуин фактически намеренно спровоцировал досрочные выборы с тем, чтобы консерваторы могли осуществить протекционистскую программу реформ, не представленную ими в ходе последней избирательной кампании 1922 года. Лейбористы вышли на эти выборы под флагом защиты свободы торговли. Маргарет вновь была заявлена партийным кандидатом от Нортамптона. В своем предвыборном обращении она заявляла, что ни свобода торговли, ни протекционизм сами по себе не способны решить проблемы британской экономики. Необходима «реальная свобода торговли», отмена всех налогов на продукты питания и предметы первой необходимости, тяжелым бременем лежащих на рабочих и среднем классе31.
      Выборы впервые принесли Бондфилд успех. Она одержала победу как над консервативным, так и над либеральным соперником. «Округ почти сошел с ума от радости», — не без гордости вспоминала Маргарет. Победительницу торжественно провезли по городу в открытом экипаже32. Наряду с Бондфилд, в парламент были избраны еще две женщины-лейбористки: С. Лоуренс и Д. Джусон33. Что касается результатов по стране, то в целом парламент оказался «подвешенным». Ни одна из партий — ни консервативная (248 мест), ни лейбористская (191 мест), ни впервые объединившаяся после войны в защиту свободы торговли либеральная (158 мест) — не получила абсолютного парламентского большинства34.
      Формирование правительства могло быть предложено лидеру либералов Г. Асквиту, но он не желал зависеть от благосклонности соперников. В результате с согласия Асквита, изъявившего готовность подержать в парламенте стоящих на стороне фри-треда лейбористов, в январе 1924 г. было создано первое в истории Великобритании лейбористское правительство во главе с Р. Макдональдом.
      В действительности это был трагический рубеж в истории либеральной партии, которой больше никогда в XX в. не представится даже отдаленный шанс сформировать собственное правительство, и судьбоносный в истории лейбористов. Бондфилд, вспоминая события того времени, полагала, что решением 1924 г. Асквит фактически «разрушил свою партию». Вопрос спорный, поскольку в трагической судьбе либералов свою роль, несомненно, сыграл и другой известный либеральный политик — Д. Ллойд Джордж. Именно он согласился в 1916 г. стать премьер-министром взамен Асквита и тем самым способствовал расколу либеральных рядов в годы первой мировой войны на две группировки (свою и асквитанцев). Тем не менее, на взгляд Бондфилд, Асквит в своем решении 1924 г. руководствовался не только интересами свободы торговли, но и личными мотивами. Он желал, пишет она, отомстить людям, «вытолкнувшим» его из премьерского кресла в 1916 году35.
      В рядах лейбористов были определенные колебания относительно того, стоит ли формировать правительство меньшинства, не имея надежной опоры в парламенте. На митинге 13 января 1924 г., проходившем незадолго до объявления вотума недоверия консерваторам и создания лейбористского кабинета, Бондфилд говорила о том, что за возможность прийти к власти «необходимо хвататься обеими руками»36. Эту позицию полностью разделяло и руководство лейбористской партии. В итоге 22 января 1924 г. Макдональд занял пост премьер-министра. В ходе дебатов по вопросу о доверии кабинету Болдуина Маргарет произнесла свою первую речь в парламенте. Ее внимание было, главным образом, обращено к проблеме безработицы, а также фабричной инспекции37. Спустя годы, в своих воспоминаниях Бондфилд не без гордости отмечала, что представители прессы охарактеризовали эту речь как «первое интеллектуальное выступление женщины в палате общин, которое когда-либо доводилось слышать»38.
      С приходом лейбористов к власти Маргарет было предложено занять должность парламентского секретаря Министерства труда, которое в 1924 г. возглавил Т. Шоу. Как отмечала Бондфилд, новость ее одновременно опечалила и обрадовала. В связи с назначением она была вынуждена оставить почетный пост председателя БКТ. Рассказывая о событиях 1924 г., Бондфилд не смогла в своих мемуарах удержаться от комментариев относительно неопытности первого лейбористского кабинета. Она писала об огромном наплыве информации и деталей, что практически не позволяло ей вникнуть в работу других связанных с Министерством труда департаментов. «Мы были новой командой, — вспоминала она, — большинству из нас предстояло постичь особенности функционирования палаты общин в равной степени, как и овладеть навыками министерской работы, справиться с огромным количеством бумаг...»39
      К тому же работу первого лейбористского кабинета осложняло отсутствие за спиной парламентского большинства в палате общин. При продвижении законопроектов министрам приходилось оглядываться на оппозицию, строго следившую за тем, чтобы правительство не вышло из-под контроля. Комментируя эту ситуацию спустя более двух десятилетий, в конце 1940-х гг., Бондфилд по-прежнему удивлялась тому, что правительство не допустило серьезных промахов и в целом показало себя вполне достойной командой.
      Кабинет Макдональда в самом деле продемонстрировал британцам, что лейбористы способны управлять страной. Отсутствие серьезных внутренних реформ (самой заметной стала жилищная программа Уитли — предоставление рабочим дешевого жилья в аренду) с лихвой компенсировалось яркими внешнеполитическими шагами. Первое лейбористское правительство признало СССР, подписало с ним общий и торговый договоры, способствовало принятию репарационного плана Дауэса на Лондонской международной конференции, позволившего в пику Франции реализовать концепцию «не слишком слабой Германии». Партия у власти активно отстаивала идею арбитража и сотрудничества на международной арене.
      В должности парламентского секретаря Министерства труда Бондфилд отправилась в сентябре 1924 г. в Канаду с целью изучить возможность расширения семейной миграции в этот британский доминион. Пока Маргарет находилась за океаном, события на родине стали приобретать неприятный для лейбористов поворот. В августе 1924 г. был задержан Дж. Кэмпбелл, исполнявший обязанности редактора прокоммунистического издания «Уокере Уикли». На страницах газеты был опубликован сомнительный, с точки зрения респектабельной Англии, призыв к военнослужащим не выступать с оружием в руках против рабочих во время стачек, напротив, обратить это оружие против угнетателей. Генеральный атторней, однако, приостановил дело Кэмпбелла за недостатком улик. Собравшиеся на осеннюю сессию консерваторы и либералы потребовали назначить следственную комиссию с целью разобраться в правомерности подобных действий. Макдональд расценил это как знак недоверия кабинету. Парламент был распущен, а новые выборы назначены на 29 октября.
      Лейбористы вышли на выборы под лозунгом «Мы были в правительстве, но не у власти», требуя абсолютного парламентского большинства. Однако избирательная кампания оказалась омрачена публикацией в прессе за несколько дней до голосования так называемого «письма Зиновьева», являвшегося в то время председателем исполкома Коминтерна. Вероятная фальшивка, «сенсация», по словам «Таймс», содержала в себе указания британским коммунистам, как вести борьбу в пользу ратификации англо-советских договоров, заключенных правительством Макдональда, а также рекомендации относительно вооруженного захвата власти40. По неосмотрительности Макдональда, наряду с премьерством исполнявшего обязанности министра иностранных дел, письмо было опубликовано в прессе вместе с нотой протеста. Это косвенно свидетельствовало о том, что лейбористское правительство признает его подлинность. На этом фоне недавно заключенные с СССР договоры предстали в глазах публики в сомнительном свете. По воспоминаниям одного из современников, репутация Макдональда в этот момент «опустилась ниже нулевой отметки»41.
      Лейбористы проиграли выборы. К власти вновь вернулось консервативное правительство во главе с Болдуином. Бонфилд возвратилась из Канады слишком поздно, чтобы успешно побороться за свой округ Нортамптон. Как писала она сама, оппоненты обвиняли ее в том, что она пренебрегла своими обязанностями, «спасаясь за границей». В результате Маргарет оказалась вне стен парламента. Возвращаясь к событиям осени 1924 г. в своих мемуарах, Бондфилд не скрывала впоследствии своего недовольства Макдональдом. Давая задним числом оценку лейбористскому руководителю, Маргарет писала, что он не обладал силой духа, необходимой политическому лидеру его ранга. «При неоспоримых способностях и личном обаянии... он по сути был человеком слабым, — отмечала она, — при всех его внешних добродетелях и декоративных талантах». Его доверчивость и слабость оставались скрыты от посторонних глаз, пока враги этим не воспользовались42.
      В мае 1926 г. в Великобритании произошло эпохальное для всего профсоюзного движения событие — всеобщая стачка, руководимая БКТ и закончившаяся поражением рабочих. В течение девяти дней Бондфилд разъезжала по стране, встречалась с профсоюзными активистами, о чем свидетельствует ее дневник 1926 г., вошедший в издание воспоминаний 1948 года. Маргарет отмечала, с одной стороны, преданность, дисциплину бастующих, с другой, некомпетентность работодателей. В то же время она винила в плачевном для рабочих исходе событий руководителей профсоюза шахтеров — Г. Смита и А. Кука. Поддержка бастующих горняков другими рабочими, с точки зрения Маргарет, практически ничего не дала в итоге из-за того, что указанные двое заняли слишком жесткую позицию в ходе переговоров с шахтовладельцами и не желали идти на компромисс43. Тот факт, что Кук по сути явился бунтарской фигурой, на протяжении 1925—1926 гг. намеренно подогревавшей боевые настроения в шахтерских районах, отмечали и другие современники44. В своих наблюдениях Бондфилд была не одинока.
      Летом того же 1926 г. один из лейбористских избирательных округов (Уоллсенд) оказался вакантным, и Бондфилд было предложено выступить там парламентским кандидатом на дополнительных выбоpax. Избирательная кампания закончилась ее победой. Это позволило Маргарет, не дожидаясь всеобщих выборов, вернуться в палату общин уже в 1926 году.
      Еще в ноябре 1925 г. правительство Болдуина дало поручение лорду Блэнсбургу возглавить комитет, который должен был заняться проблемой усовершенствования системы поддержки безработных. Бондфилд получила приглашение войти в его состав. В январе 1927 г. был обнародован доклад комитета. Документ носил компромиссный характер и в целом не удовлетворил многих рабочих, полагавших, что система предоставления пособий безработным не охватывает всех нуждающихся, а выплачиваемые суммы недостаточны. Тем не менее, Бондфилд подписала доклад наряду с представителями консерваторов и либералов. Таким образом она обеспечила единогласие в рамках всего комитета. Это вызвало волну недовольства. По воспоминаниям самой Маргарет, в лейбористских рядах против нее поднялась настоящая кампания. Многие были возмущены тем, что Бондфилд не подготовила свой собственный «доклад меньшинства». Более того, некоторые недоброжелатели подозревали, что она подписала доклад комитета Блэнсбурга, не читая его. Впрочем, сама героиня этой статьи категорически опровергала данное утверждение45.
      Много лет спустя в свое оправдание Маргарет писала, что была солидарна далеко не со всеми предложениями подписанного ею доклада. Однако в целом настаивала на своей правоте, поскольку полагала, что на тот момент доклад был очевидным шагом вперед в плане совершенствования страхования по безработице46.
      На парламентских выборах 1929 г. лейбористская партия одержала самую крупную за все межвоенные годы победу, завоевав 287 парламентских мест. Активная пропагандистская работа в избирательных округах, стремление дистанцироваться от излишне радикальных требований принесли плоды. Лейбористам удалось переманить на свою сторону часть «колеблющегося избирателя». Бондфилд вновь выставила свою кандидатуру от Уоллсенда. Наряду с консервативным соперником в округе, в 1929 г. ей также довелось сразиться с коммунистом. Тем не менее, выборы 1929 г. вновь оказались для Маргарет успешными. Более того, по совету секретаря партии А. Гендерсона, Макдональд предложил ей занять пост министра труда. Это была должность в рамках кабинета, ступень, на которую в британской истории на тот момент не поднималась еще ни одна женщина. В должности министра Бондфилд также вошла в Тайный Совет.
      Размышляя, почему выбор в 1929 г. пал именно на нее, Маргарет впоследствии без ложной скромности называла себя вполне достойной кандидатурой, умеющей аргументировано отстаивать свою точку зрения, спонтанно отвечать на вопросы, не боясь противостоять враждебной критике. По иронии судьбы, скандал с докладом Блэнсбурга продемонстрировал широкой публике, как считала сама Бондфилд, ее бойцовские качества и сослужил в итоге хорошую службу. Маргарет писала в воспоминаниях, что в 1929 г. в полной мере осознавала значимость момента. Это была «часть великой революции в положении женщин, которая произошла на моих глазах и в которой я приняла непосредственное участие», — отмечала она47. Впоследствии Маргарет не раз спрашивали, волновалась ли она, принимая новое назначения. Она отвечала отрицательно. В 1929 г. Бондфилд казалось, что ей предстояло заниматься вопросами, хорошо знакомыми по профсоюзной работе.
      Большое внимание было приковано к тому, как должна быть одета первая женщина-министр во время представления королю. Маргарет вспоминала, что у нее даже не было времени на обновление гардероба. Из новых вещей были лишь шелковая блузка и перчатки. Из Букингемского дворца поступило указание, что дама должна быть в шляпе. Бондфилд была категорически с этим не согласна и в дальнейшем появлялась на официальных церемониях без головного убора. Она пишет, что в момент представления королю Георгу V, последний, вопреки обычаям, нарушил молчание и произнес: «Приятно, что мне представилась возможность принять у себя первую женщину — члена Тайного Совета»48.
      Тем не менее, как справедливо отмечала Маргарет, Министерство труда не было синекурой. Главная, стоявшая перед министром задача, заключалась в усовершенствовании страхования по безработице. В ноябре 1929 г. в палате общин состоялось второе чтение законопроекта о страховании по безработице, подготовленного и представленного Бондфилд. Несмотря на возражения оппозиции, Билль прошел второе чтение и в декабре обсуждался в рамках комитета. Он поднимал с 7 до 9 шиллингов размеры пособий для взрослых иждивенцев, а также на несколько шиллингов увеличивал пособия для безработных подростков. Бондфилд также удалось откорректировать ненавистную для безработных формулировку относительно того, что на пособие может претендовать лишь тот, кто «действительно ищет работу»49. Отныне власти должны были доказывать в случае отказа в пособии, что претендент «по-настоящему» не искал работу.
      Тем не менее в рядах лейбористов закон не вызвал удовлетворения. Еще до представления Билля, в начале ноября 1929 г., совместная делегация БКТ и исполкома лейбористской партии встречалась с Бондфилд и настаивала на более высокой сумме пособий50. Пожелания не были учтены. В дальнейшем недовольные участники ежегодной лейбористской конференции 1930 г. приняли резолюцию, призывавшую увеличить суммы пособий безработным, к которой также не прислушались51.
      В целом деятельность второго кабинета Макдональда оказалась существенно осложнена навалившимся на Великобританию мировым экономическим кризисом. Достойная поддержка безработных была слишком дорогим удовольствием для страны, зажатой в тисках финансовых проблем. На фоне недостатка денежных средств на поддержку малоимущих Бондфилд в целом не смогла проявить себя в роли министра труда в 1929—1931 годах. В своих воспоминаниях Маргарет всячески подчеркивает, что на посту министра труда не была способна смягчить проблему безработицы в силу объективных, нисколько не зависевших от нее обстоятельств начала 1930-х годов52. Отчасти это действительно так. Но напористое желание возложить ответственность на других и отстраниться от возможных обвинений достаточно ярко характеризует автора мемуаров.
      Еще в 1929 г. при правительстве Макдональда был сформирован специальный комитет во главе с профсоюзным функционером Дж. Томасом для изучения вопросов безработицы и разработки средств борьбы с нею. В комитет вошли канцлер герцогства Ланкастерского О. Мосли, помощник министра по делам Шотландии Т. Джонстон и руководитель ведомства общественных работ, левый лейборист Дж. Лэнсбери. Проект оказался провальным. По признанию современников, в том числе самой Бондфилд, Томас не обладал должным потенциалом для руководства подобным комитетом. Его младший коллега Мосли попытался форсировать события и подготовил специальный Меморандум, представленный в начале 1930 г. на рассмотрение Кабинета министров. Он включал такие предложения, как введение протекционистских тарифов, контроль над банковской политикой и ряд других мер. Они показались неприемлемыми для правительства Макдональда и, прежде всего, Министерства финансов во главе со сторонником ортодоксального экономического курса Ф. Сноуденом. Последующая отставка Мосли и его попытка поднять знамя протеста за рамками правительства в конечном счете ни к чему не привели. Сам же Мосли вскоре связал свою судьбу с фашизмом.
      31 июля 1931 г. был обнародован доклад комитета под председательством банкира Дж. Мэя. Комитет должен был исследовать экономическое положение Великобритании и предложить конструктивное решение. Согласно оценкам доклада, страна находилась на грани финансового краха. Бюджетный дефицит на следующий 1932/1933 финансовый год ожидался в размере 120 млн фунтов. Рекомендации комитета состояли в жесточайшей экономии государственных средств. В частности, значительную сумму предполагалось сэкономить за счет снижения пособий по безработице53.
      Как вспоминала Бондфилд, с публикацией доклада «вся затруднительная ситуация стала достоянием гласности»54. В результате 23 августа 1931 г. во время голосования о возможности сокращения пособий по безработице кабинет Макдональда раскололся фактически надвое. Это означало его невозможность функционировать в прежнем составе и скорейший уход в отставку. Однако на. следующий день, 24 августа, Макдональд поддался уговорам короля и остался на посту премьер-министра. Он изъявил готовность возглавить уже не лейбористское, а так называемое «национальное правительство», состоявшее, главным образом, из консерваторов, а также горстки либералов и единичных его сторонников из числа лейбористов. Вскоре этот поступок и намерение Макдональда выйти на досрочные выборы под руку с консерваторами против лейбористской партии были расценены как предательство. В конце сентября 1931 г. Макдональд и его соратники решением исполкома были исключены из лейбористской партии55.
      События 1931 г. стали драматичной страницей в истории лейбористской партии. Возникает вопрос, как же проголосовала Маргарет на историческом заседании 23 августа? Согласно отчетам прессы, Бондфилд в момент раскола кабинета выступила на стороне Макдональда, то есть за сокращение пособий на 10%56. Показательно, что в своих весьма подробных воспоминаниях, где автор периодически при­водит подробную информацию даже о том, что подавали к столу, Маргарет странным образом обходит вниманием детали августовского голосования, лишь отмечая, что 24 августа лейбористский кабинет, «все еще преисполненный решимости не сокращать пособия по безработице, ушел в отставку»57. Складывается впечатление, что Бондфилд намеренно не хотела сообщать читателю, что всего лишь накануне она лично не разделяла подобную решимость. В данном случае молчание автора красноречивее ее слов. Маргарет не желала вспоминать не украшавший ее биографию поступок.
      Впрочем, приведенный выше эпизод с голосованием нельзя назвать «несмываемым пятном». Так, например, голосовавший вместе с Бондфилд ее более молодой коллега Г. Моррисон успешно продолжил свое политическое восхождение в 1940-е гг. и добился немалых высот. Однако Маргарет было уже 58 лет. Ее министерская карьера завершилась августовскими событиями 1931 года. В своей автобиографии она подчеркивала, что у нее нет ни малейшего намерения предлагать читателю какие-то «сенсационные откровения» относительно раскола 1931 года58.
      В лейбористской послевоенной историографии Макдональд был подвергнут резкой критике на страницах целого ряда работ. В адрес бывшего партийного лидера звучали такие эпитеты, как «раб» консерваторов, «ренегат», человек, поставивший задачей в 1931 г. «удержать свой пост любой ценой»59. Бондфилд, издавшая мемуары в 1948 г., не разделяла такую точку зрения. «Нам не следует..., — писала она, — думать о нем (Макдональде. — Е. С.) как ренегате и предателе. Он не отказался ни от чего, во что сам действительно верил, он не изменил своему мнению, он не принял ничьи взгляды, с коими бы не был согласен». Макдональд никогда не принадлежал к числу профсоюзных функционеров и, с точки зрения Бондфилд, не слишком симпатизировал «промышленному крылу» партии. Его отношения с заметно сместившейся влево на рубеже 1920—1930-х гг. НРП, через которую бывший лидер много лет назад оказался в лейбористских рядах, также были испорчены из-за расхождения во взглядах. «Ничто не препятствовало для его перехода к сотрудничеству с консерваторами», — заключает Бондфилд60.
      С этим утверждением можно отчасти поспорить. Макдональд до «предательства» был относительно популярен среди лейбористов, и испорченные отношения с НРП, недовольной умеренным характером деятельности первого и второго лейбористских кабинетов, еще не означали потери диалога с партией в целом, с ее менее левыми представителями. Тем не менее, определенная доля истины, в частности относительного того, что Макдональду в начале 1930-х гг. на посту премьера порой легче было найти понимание у представителей правой оппозиции, нежели у бунтарского крыла лейбористов и у тред- юнионов, недовольных скудостью социальных реформ, в словах Бондфилд присутствует.
      Наблюдая за деятельностью Макдональда в последующие годы, Маргарет отмечала, что он постепенно погружался «в своего рода старческое слабоумие, за которым все наблюдали молча»61. Сама она не скрывала, что с сожалением покинула министерское кресло в августе 1931 года.
      В октябре 1931 г. в Великобритании состоялись парламентские выборы, на которых лейбористская партия выступила против «национального правительства» во главе с Макдональдом. Большинство лейбористских кандидатов оказалось забаллотировано. Из примерно 500 претендентов в парламент прошло лишь 46 человек62. Такого поражения в XX в. лейбористам больше переживать не доводилось. Бондфилд вновь баллотировалась от Уоллсенда и проиграла.
      Вспоминая события осени 1931 г., Маргарет отмечала, что избирательная кампания стала для партии, совсем недавно пребывавшей в статусе правительства Его Величества, хорошим уроком. С ее точки зрения, 1931 г. оказался своего рода рубежом в истории лейбористов. Они расстались с Макдональдом, упорно на протяжении своего лидерства двигавшим партию вправо. К руководству пришли новые люди — К. Эттли, С. Криппс, X. Далтон. Для партии наступил период переосмысления своей политики и раздумий. Бондфилд характеризует Эттли, ставшего лидером лейбористской партии в 1935 г. и находившегося на посту премьер-министра после второй мировой войны, как человека твердого, практичного и даже, на ее взгляд, прозаичного. Как пишет Маргарет, он был полностью лишен как достоинств, так и недостатков Макдональда63.
      После поражения на выборах 1931 г. Бондфилд вновь заняла пост руководителя женской секции профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих. Все ее время занимали работа, лекции и выступления. В начале 1930-х гг., будучи свободной от парламентской деятельности, Маргарет вновь посетила США. Ей посчастливилось встретиться с президентом Франклином Рузвельтом. Реформы «нового курса» вызвали у Бондфилд живейший интерес. «У Франклина Рузвельта за плечами единодушная поддержка всей страны, которой редко удостаивается политический лидер. Он поймал волну эмоциональной и духовной революции, которую необходимо осторожно направлять, проявляя в максимальной степени политическую честность...», — писала она64.
      Рассуждая о проблемах 1930-х гг. в своих воспоминаниях, Маргарет уделяет значительное внимание фашистской угрозе. С ее точки зрения, до появления фашизма фактически не существовало общественной философии, нацеленной на то, чтобы противостоять социализму. Однако, «как лейбористская партия отвергла коммунизм как доктрину, враждебную демократии, — пишет Бондфилд, — так она отвергла по той же причине и фашизм». Даже в неблагоприятные кризисные годы Маргарет никогда не теряла веры в демократические идеалы. «Демократия, — отмечала она позднее, — сильнее, чем любая другая форма правления, поскольку предоставляет свободу для критики»65. В 1930-е гг. Бондфилд не раз выступала в качестве профсоюзной активистки на антифашистскую тему.
      Вновь в качестве кандидата Маргарет приняла участие в парламентских выборах в 1935 году. Но, как ив 1931 г., результат стал для нее неутешительным. Однако, наблюдая изнутри происходившие в эти годы процессы в лейбористских рядах, она отмечала, что партия постепенно возрождалась. «Не было ни малейших причин сомневаться, — писала она, — в том, что со временем мы получим (парламентское. — Е. С.) большинство и вернемся к власти, преисполненные решимости реализовать нашу собственную надлежащую политику. Как скоро? Консервативное правительство несло ветром прямо на камни, оно не было готово ни к миру, ни к войне; у него не было определенной согласованной политики, направленной на национальное возрождение и улучшение; оно стремилось умиротворить неумиротворяемую враждебность нацистов»66. С точки зрения Бондфилд, лейбористская партия, находясь в оппозиции, напротив, переживала в эти годы период «переобучения», оттачивая свои программные установки и принципы.
      В 1938 г. Маргарет оставила престижный пост в профсоюзе неквалифицированных и муниципальных рабочих. «Есть люди, для которых выход на пенсию звучит как смертный приговор, — писала она в воспоминаниях. — Это был не мой случай». В интервью журналисту в 1938 г. Бондфилд отмечала, что не чувствует своего возраста, полна энергии и планов, а также не намерена думать о полном отстранении от дел. Однако годы напряженной работы, подчеркнула она в ходе беседы, научили ее ценить свободное время, которым она была намерена воспользоваться в большей мере, нежели ранее67.
      Последующие два годы Маргарет много путешествовала. В 1938— 1939 гг. она посетила США, Канаду, Мексику. Несмотря на приятные впечатления, встречу со старыми знакомыми и обретение новых, Бондфилд отмечала, что даже через океан чувствовала угрозу войны, исходившую из Европы. В ее дневнике за 1938 г., включенном в книгу мемуаров, уделено внимание Чехословацкому кризису. Еще 16 сентября 1938 г. Маргарет писала о том, что ценой, которую западным демократиям придется заплатить за мир, похоже, станет предательство Чехословакии. После Мюнхенского договора о разделе этой страны, заключенного в конце сентября лидерами Великобритании и Франции с Гитлером, Бонфилд справедливо подчеркивала, что от старого Версальского договора не осталось камня на камне68.
      Вернувшись из Америки в конце января 1939 г., летом того же года Маргарет направилась к подруге в Женеву. Пакт Молотова-Риббентропа, подписанный в августе 1939 г., вызвал у Бондфилд, по ее собственным словам, «состояние шока». В воспоминаниях Маргарет содержатся комментарии на тему двух мировых войн, свидетельницей которых ей довелось быть, и состояния лейбористской партии к началу каждой из них. Бондфилд писала об огромной разнице между обстановкой 1914 и 1939 годов. Многие по праву считают, отмечала она, что первой мировой войны можно было избежать. Вторая мировая война была из разряда неизбежных. Лейбористская партия в 1939 г., продолжает Маргарет, была неизмеримо сильнее и влиятельнее в сравнении с 1914 годом69.
      В 1941 г. Бондфилд опубликовала небольшую брошюру «Почему лейбористы сражаются». «Мы последовательно отвергли методы анархистов, синдикалистов и коммунистов в пользу системы парламентской демократии..., — писала она, — мы принимаем вызов диктатуры, которая разрушила родственные нам движения в Германии, Австрии, Чехословакии и Польши, и угрожает подобным в Скандинавских странах в равной степени, как и в нашей собственной»70.
      В 1941 г. Маргарет вновь отправилась в США с лекциями. Как вспоминала она сама, ее главной задачей было донести до американской аудитории британскую точку зрения. В годы войны и вплоть до 1949 г. Бондфилд являлась председателем так называемой «Женской группы общественного благоденствия»71. В период военных действий она занималась, главным образом, вопросами санитарных условий жизни детей.
      На первых послевоенных выборах 1945 г. Маргарет не стала выдвигать свою кандидатуру. В свое время она дала себе слово не баллотироваться в парламент после 70 лет и сдержала его. Наступают времена, когда силы уже необходимо экономить, писала Маргарет72. Впрочем, она приняла участие в предвыборной кампании, оказывая поддержку другим кандидатам. Последние годы жизни Маргарет были посвящены подготовке мемуаров, вышедших в 1948 году. В 1949 г. она в последний раз посетила США. Маргарет Бонфилд умерла 16 июня 1953 г. в возрасте 80 лет. На похоронах присутствовали все руководители лейбористской партии во главе с К. Эттли.
      Судьба Бондфилд стала яркой иллюстрацией изменения статуса женщины в Великобритании в первые десятилетия XX века. «Когда я начинала свою деятельность, — писала Маргарет, — в обществе превалировало мнение, что только мужчины способны добывать хлеб насущный. Женщинам же было положено оставаться дома, присматривать за хозяйством, кормить детей и не иметь более никаких интересов. Должно было вырасти не одно поколение, чтобы взгляды на данный вопрос изменились»73.
      Бондфилд сумела пройти путь от продавца в магазине в парламент, а затем и в правительство благодаря своей энергии, работоспособности, определенной силе воли, такту и организаторским качествам. Всю жизнь она была свободна от домашних обязанностей, связанных с воспитанием детей и заботой о муже. В результате Маргарет имела возможность все свое время посвящать профсоюзной и политической карьере. Размышляя на тему успеха на политическом поприще, она признавалась, что от современного политика требуются такие качества, как сила, быстрота реакции и неограниченный запас «скрытой энергии»74. Безусловно, она ими обладала.
      В своей книге Гамильтон вспоминала случившийся однажды разговор с Бондфилд на тему счастья и радости. Счастья добиться непросто, делилась своими размышлениями Маргарет, однако служение и самопожертвование приносят радость. Именно этим и была наполнена ее жизнь. Бондфилд невозможно было представить в плохом настроении, скучающую или в состоянии депрессии, писала ее биограф. Лондонская квартира Маргарет всегда была полна цветов. Своим внешним видом Бондфилд никогда не походила на изысканных английских аристократок и не стремилась к этому. Однако, по мнению Гамильтон, она всегда оставалась «женщиной до кончиков пальцев»75. Ее стиль одежды был весьма скромен и непретенциозен. Собранные в пучок волосы свидетельствовали о нежелании «пускать пыль в глаза» замысловатой и модной прической. Тем не менее, в профсоюзной среде, где безусловно доминировали мужчины, Маргарет держалась уверенно и свободно, ее мнение уважали и ценили.
      По свидетельству Гамильтон, Маргарет была практически напрочь лишена таких качеств как рассеянность, склонность волноваться по пустякам. Ей было свойственно чувство юмора, исключительная сообразительность76. Тем не менее, едва ли Бондфилд можно назвать харизматичной фигурой. Ее мемуары свидетельствуют о настойчивом желании показать себя с наилучшей стороны. Однако порой им не хватает некой глубины в анализе происходивших событий, свойственной лучшим образцам этого жанра. При характеристике лейбористской партии, Маргарет неизменно пишет, что она «становилась сильнее», «извлекала уроки». Тем не менее, более весомый анализ ситуации часто остается за рамками ее работы. Бондфилд обладала высоким, но не выдающимся интеллектом.
      По своим взглядам Маргарет была ближе скорее к правому крылу лейбористской партии. Как правило, она не участвовала в кампаниях, организуемых левыми бунтарями в 1920-е — 1930-е гг. с целью радикализации лейбористского партийного курса, на посту министра труда не форсировала смелые социальные реформы. Тем не менее, ее можно охарактеризовать как социалистку, пришедшую в политику не по карьерным соображениям, а по убеждениям. Как писала Бондфилд, социализм, который она проповедовала, это способ направить всю силу общества на поддержку бедных и слабых, которые в ней нуждаются, с тем, чтобы улучшить их уровень жизни. Одновременно, подчеркивала она, социализм — это и стремление поднять стандарты жизни обычных людей77. В отсутствие «государства благоденствия» в первые десятилетия XX в. такие убеждения были востребованы и актуальны. Мемуары героини этой публикации также свидетельствуют, что до конца жизни она в принципе оставалась идеалисткой, верящей в духовные, христианские корни социалистической идеи.
      Примечания
      1. HAMILTON М.А. Margaret Bondfield. London. 1924.
      2. BONDFIELD M. A Life’s Work. London. 1948, p. 19.
      3. Ibid., p. 26. См. также: HAMILTON M. Op. cit., p. 46.
      4. BONDFIELD M. Op. cit., p. 27.
      5. Ibid., p. 28.
      6. Ibid., p. 352-353.
      7. Ibid., p. 30.
      8. Ibid., p. 37.
      9. Ibid., p. 48.
      10. HAMILTON M. Op. cit., p. 16-17.
      11. BONDFIELD M. Op. cit., p. 48.
      12. Цит. по: HAMILTON M. Op. cit., p. 67.
      13. BONDFIELD M. Op. cit., p. 55, 76, 78.
      14. HAMILTON M. Op. cit., p. 83.
      15. BONDFIELD M. Op. cit., p. 82, 85, 87.
      16. HAMILTON M. Op. cit., p. 71.
      17. BONDFIELD M. Op. cit., p. 109.
      18. HAMILTON M. Op. cit., p. 72.
      19. BONDFIELD M. Op. cit., p. 80, 124-137.
      20. Ibid., p. 140, 142.
      21. Ibid., p. 153.
      22. Ibid., p. 161.
      23. Ibid., p. 186.
      24. Ibid., p. 188.
      25. Report of the 20-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1920, p. 4.
      26. SNOWDEN E. Through Bolshevik Russia. London. 1920.
      27. BONDFIELD M. Op. cit., p. 200.
      28. Ibid., p. 224. Фрагменты дневника Бондфилд были изданы и в отчете британской рабочей делегации за 1920 год. См.: British Labour Delegation to Russia 1920. Report. London. 1920. Appendix XII. Interview with the Centrosoius — Notes from the Diary of Margaret Bondfield; Appendix XIII. Further Notes from the Diary of Margaret Bondfield.
      29. BONDFIELD M. Op. cit., p. 245.
      30. Ibidem.
      31. Ibid., p. 249-250.
      32. Ibid., p. 251.
      33. Report of the 24-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1924, p. 12.
      34. Ibid., p. 11.
      35. BONDFIELD M. Op. cit., p. 252.
      36. Ibid., p. 254.
      37. Parliamentary Debates. House of Commons. 1924, vol. 169, col. 601—606.
      38. BONDFIELD M. Op. cit., p. 254.
      39. Ibid., p. 255-256.
      40. Times. 27.X.1924.
      41. BROCKWAY F. Towards Tomorrow. An Autobiography. London. 1977, p. 68.
      42. BONDFIELD M. Op. cit., p. 262.
      43. Ibid., p. 268-269.
      44. См., например: CITRINE W. Men and Work: An Autobiography. London. 1964, p. 210; WILLIAMS F. Magnificent Journey. The Rise of Trade Unions. London. 1954, p. 368.
      45. BONDFIELD M. Op. cit., p. 270-272.
      46. Ibid., p. 275.
      47. Ibid., p. 276.
      48. Ibid., p. 278.
      49. The Annual Register. A Review of Public Events at Home and Abroad for the Year 1929. London. 1930, p. 100; См. также представление Бондфилд Билля в парламенте: Parliamentary Debates. House of Commons, v. 232, col. 738—752.
      50. Report of the 30-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1930, p. 56—57.
      51. Ibid., p. 225—227.
      52. BONDFIELD M. Op. cit., p. 296-297.
      53. SNOWDEN P. An Autobiography. London. 1934, vol. II, p. 933—934; New Statesman and Nation. 1931, v. II, № 24, p. 160.
      54. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      55. Daily Herald. 30.IX.1931.
      56. Ibid. 24, 25.VIII.1931.
      57. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      58. Ibid., p. 305.
      59. The British Labour Party. Its History, Growth, Policy and Leaders. Vol. I. London. 1948, p. 175. COLE G.D.H. A History of the Labour Party from 1914. New York. 1969, p. 258.
      60. BONDFIELD M. Op. cit., p. 306.
      61. Ibid., p. 305.
      62. В дополнение к этому несколько депутатов представляли отдельную фракцию НРП, которая в скором времени покинула лейбористские ряды в связи с идейными спорами.
      63. BONDFIELD М. Op. cit., р. 317.
      64. Ibid., р. 323.
      65. Ibid., р. 319-320.
      66. Ibid., р. 334.
      67. Ibid., р. 339-340.
      68. Ibid., р. 340, 343-344.
      69. Ibid., р. 350.
      70. Ibid., р. 351.
      71. Dictionary of Labour Biography. London. 2001, p. 72.
      72. BONDFIELD M. Op. cit., p. 338.
      73. Ibid., p. 329.
      74. Ibid., p. 338.
      75. HAMILTON M. Op. cit., p. 176, 179-180.
      76. Ibid., p. 93, 178.
      77. BONDFIELD M. Op. cit., p. 357.
    • Ярыгин В. В. Джеймс Блейн
      By Saygo
      Ярыгин В. В. Джеймс Блейн // Вопросы истории. - 2018. - № 6. - С. 26-37.
      В работе представлена биография известного американского политика второй половины XIX в. Джеймса Блейна. Он долгое время являлся лидером Республиканской партии, три срока подряд был спикером палаты представителей и занимал пост госсекретаря в администрациях трех президентов: Дж. Гарфилда, Ч. Артура и Б. Гаррисона. Блейн — один из главных идеологов американской экспансии конца XIX века.
      Вторая половина XIX в. — время не самых ярких политических деятелей в США, в особенности хозяев Белого дома. Это эпоха всевластия «партийных машин» и партийных функционеров, обеспечивавших нормальную и бесперебойную работа данных конструкций американской двухпартийной системы периода «Позолоченного века». Но, как известно, из каждого правила есть исключение. Таким исключением стал лидер республиканцев в 1870—1880-х гг. Джеймс Блейн. Основатель г. Санкт-Петербурга во Флориде, русский предприниматель П. А. Дементьев, писавший свои очерки о жизни в США под псевдонимом «Тверской» и трижды встречавшийся с Блейном, так отзывался нем: «Ни один человек, нигде, никогда не производил на меня ничего подобного тому впечатлению, которое произвел этот последний великий представитель великой американской республики. Его ресурсы по всем отраслям человеческого знания были неисчерпаемы — и он умел так группировать факты и так освещать их своим нескончаемым остроумием, что превосходство его натуры чувствовалось собеседником от первого до последнего слова»1.
      Джеймс Гиллеспи Блейн родился в Браунсвилле (штат Пенсильвания) 31 января 1830 года. Он был третьим ребенком. Семья жила в относительном комфорте. Мать — Мария-Луиза Гиллеспи — была убежденной католичкой, как и ее предки. Ее дед был иммигрантом-католиком из Ирландии, прибывшим под конец войны за независимость. В 1787 г. он купил кусок земли в местечке «Индейский Холм» в Западном Браунсвилле на западе Пенсильвании2. Отец будущего политика — Эфраим Ллойд Блейн — придерживался пресвитерианской веры, был бизнесменом и зажиточным землевладельцем, а по политическим убеждениям — вигом.
      Как писал один из биографов Джеймса Блейна, уже в возрасте восьми лет он прочитал биографию Наполеона Уолтера Скотта, а в девять — всего Плутарха3. Получив домашнее образование, юный Джеймс в 1843 г. поступил в Вашингтонский колледж в родном штате и в 17 лет закончил обучение. По свидетельствам его одноклассника Александра Гоу, Блейн был «мальчиком с приятными манерами и речью, действительно популярным среди студентов и в обществе. Он был больше ученый, чем студент. Обладая острым умом и выдающейся памятью, он был способен легко схватывать и держать в памяти столько, сколько у других получалось с трудом»4. Уже в то время у Блейна проявились задатки политика. У него была прирожденная склонность к ведению дебатов и выступлениям перед публикой.
      В возрасте 18 лет, после окончания колледжа, будущий политик стал преподавателем военной академии в Блю-Лик-Спрингс (штат Кентукки). Тогда же он познакомился со своей будущей женой — Гарриет Стэнвуд. Блейн с перерывами работал в академии до 1852 г., после чего переехал с женой в Филадельфию и начал изучать юриспруденцию. Год спустя начинающий юрист получил предложение стать редактором и совладельцем выходившей в Огасте (штат Мэн) газеты «Kennebek Journal». В 1854 г. Блэйн уже работал редактором не толь­ко в этом еженедельном печатном издании, являвшемся рупором партии вигов, но и в «Portland Advertiser»5.
      После распада вигов в 1856 г. Блейн примкнул к недавно появившейся Республиканской партии и, по признанию губернатора штата, стал «ведущей силой» на ее собраниях6. Будучи редактором, он активно продвигал новое политическое объединение в печати.
      Летом того же 1856 г. на митинге в Личфилде (штат Мэн) он произнес зажигательную речь в поддержку Джона Фремонта — первого кандидата в президенты от Республиканской партии — которого демократы обвиняли в том, что он, «секционный (региональный. — В. Я.) кандидат, стоит на антирабовладельческой платформе, и чье избрание голосами северян разрушит Союз»7. В своей речи начинающий политик обрушился с критикой на соглашательскую политику федерального правительства по отношению к «особому институту» и плантаторам Юга: «У них (правительства. — В.Я.) нет намерений препятствовать распространению рабства в штатах, у них нет намерений препятствовать рабству повсюду; кроме тех территорий, на которых оно было запрещено Томасом Джефферсоном и Отцами-основателями» 8. Хотя, как он сам потом утверждал, тогда «антирабовладельческое движение на Севере было не настолько сильным, как движение в защиту рабства на Юге»9.
      В 1858 г. в Иллинойсе во время кампании демократа Стивена Дугласа завязалось личное знакомство между Блейном и А. Линкольном. В то время на страницах своих публикаций Блейн предсказывал, что Линкольн потерпит поражение от Дугласа в гонке за место в сенате, но зато сможет победить его на президентских выборах 1860 года10.
      Осенью того же года в возрасте 28 лет Блейн был избран в палату представителей штата Мэн, а затем переизбран в 1859, 1860 и 1861 годах. В начале третьего срока Блейн уже был спикером нижней палаты законодательного собрания штата. Карьера постепенно вела молодого республиканца вверх по партийной лестнице. В 1859 г. глава республиканского комитета штата Мэн и по совместительству партнер Блейна по работе в «Kennebek Journal» Джон Стивенс подал в отставку со своего партийного поста. Блейн занял его место и оставался главой комитета штата до 1881 года.
      В мае 1860 г. Блейн и Стивенс приехали в Чикаго на партийный съезд республиканцев, на котором произошло выдвижение Линкольна. Первый — как независимый наблюдатель, второй — как делегат от штата Мэн. Стивенс поддерживал кандидатуру Уильяма Сьюарда — будущего госсекретаря в администрациях Линкольна и Э. Джонсона. Блейн же считал Линкольна лучшей кандидатурой, поскольку тот был далек от политического радикализма.
      В 1862 г. Джеймс Блейн был впервые избран в палату представителей от округа Кеннебек (штат Мэн). Пока шла гражданская война, политик твердо отвергал любой компромисс, связанный с возможностью выхода отдельных штатов из состава Союза: «Наша большая задача — подавить мятеж, быстро, эффективно, окончательно»11. Блейн в своей речи заявил, что «мы получили право конфисковать имущество и освободить рабов мятежников»12. Однако в вопросе о предоставлении им гражданских прав Блейн тогда не был столь категоричен и не одобрял инициативу радикальных республиканцев. Он считал, что с рабством необходимо покончить в любом случае, но с предоставлением чернокожему населению одинаковых прав с белыми нужно повременить.
      Молодой конгрессмен сразу уверено проявил себя на депутатском поприще. Выражение «Человек из штата Мэн» (“The Man from Main”. — В. Я.) стало широко известно13. Блейн поддерживал политику Реконструкции Юга, проводимую президентом Эндрю Джонсоном, но в то же время считал, что не стоит слишком унижать бывших мятежников. В январе 1868 г. он представил в Конгресс резолюцию, которая была направлена в Комитет по Реконструкции и позднее стала основой XIV поправки к Конституции14.
      Начиная со своего первого срока в нижней палате Конгресса, Джеймс Блейн показал себя сторонником высоких таможенных пошлин и защиты национальной промышленности, мотивируя это «сохранением нашего национального кредита»15. Такая позиция была обычной для политика с северо-востока страны — данный регион США в XIX в. являлся наиболее промышленно развитым.
      В 60-х гг. XIX в. внутри Республиканской партии образовались две крупные фракции: так называемые «стойкие» (“stalwarts”) и «полукровки» (“half-breed”). «Стойкие» считали себя наследниками радикальных республиканцев, в то время как «полукровки» представляли более либеральное крыло партии. Эти группировки просуществовали примерно до конца 1880-х годов. Как правило, данное фракционное разделение базировалось больше на личной лояльности по отношению к тому или иному влиятельному политику, нежели на каких-либо четких политических принципах, хотя между «стойкими» и «полукровками» имели место противоречия в вопросах о реформе гражданской службы или политике в отношении Южных штатов.
      Лидером «полукровок» стал Блейн, хотя, по свидетельству американского исследователя А. Пискина, сам он не называл так своих сторонников16. Помимо него в эту партийную группу в свое время входили президенты Разерфорд Хейс, Джеймс Гарфилд, Бенджамин Гаррисон, а также такие видные сенаторы, как Джон Шерман (Огайо) и Джордж Хоар (Массачусетс). В 1866 г. между Блейном и лидером «стойких» Роско Конклингом произошло столкновение. Поводом к нему послужила скоропостижная смерть конгрессмена Генри Уинтера Дэвиса 30 декабря 1865 г., который был неформальным главой республиканцев в палате представителей. Именно за право занять его место и началась персональная борьба между Конклингом и Блейном. В одной из речей в палате представителей Блейн назвал Конклинга «напыщенным индюком»17. В результате противостояния будущий госсекретарь повысил свой авторитет среди республиканцев как парламентарий и оратор. Но личные отношения между двумя политиками испортились навсегда — они стали не просто политическими противниками, но и личными врагами.
      В 1869 г. Блейн стал спикером нижней палаты Конгресса. Он был на тот момент одним из самых молодых людей, когда-либо занимавших этот пост (39 лет) и оставался спикером пока его не сменил демократ Майкл Керр из Индианы в 1875 году. До него только два политика занимали пост спикера палаты представителей три срока подряд: Генри Клей (1811—1817) и Шайлер Колфакс (1863—1867).
      В декабре 1875 г. политик вынес на рассмотрение поправку к федеральной Конституции по дальнейшему разделению церкви и государства. Блейн исходил из того, что первая поправка к Конституции, гарантировавшая свободу вероисповедания, касалась полномочий федерального правительства, но не штатов. Инициатива была вызвана тем, что в 1871 г. католики подали петицию по изъятию протестантской Библии из школ Нью-Йорка18. Поправка имела два основных положения и предусматривала, что никакой штат не имеет права принимать законы в пользу какой-либо религии или препятствовать свободному вероисповеданию. Также запрещалось использование общественных фондов и земель школами и государственное субсидирование религиозного образования. Предложение бывшего спикера успешно прошло голосование в нижней палате, но не смогло набрать необходимые две трети голосов в сенате.
      После ухода с поста спикера палаты представителей в марте 1875 г. честолюбивый сорокапятилетний Джеймс Блейн был уже фигурой общенационального масштаба. Обладая личной харизмой и магнетизмом, как политический оратор, он стал в глазах публики «мистером Республиканцем». Многие в партии верили, что Блейн предназначен для того, чтобы сместить Гранта в Белом доме. Он ратовал за жесткий контроль со стороны исполнительной власти над внешней политикой19, а за интеллект и личные качества получил прозвище «Рыцарь с султаном».
      В 1876 г. легислатура штата Мэн избрала Джеймса Блейна сенатором. На съезде Республиканской партии он был фаворитом на номинирование в кандидаты в президенты, поскольку большинство партии было против выдвижения президента Гранта на третий срок из-за скандалов, связанных с его администрацией. Блейн же был известен как умеренный политик, дистанцировался от радикальных республиканцев и администрации Гранта. К тому же Блейн не пускался в воспоминая о гражданской войне — он не прибегал к этой излюбленной технике радикалов для возбуждения избирателей Севера20. Но в то же время он высказался категорически против амнистии в отношении оставшихся лидеров Конфедерации, включая Джэфферсона Дэвиса — соответствующий билль демократы пытались провести в палате представителей в 1876 году. Блейн возлагал на Дэвиса персональную ответственность за существование концлагеря для пленных солдат Союза в Андерсонвилле (штат Джорджия) во время гражданской войны, называя его «непосредственным автором, сознательно, умышленно виновным в великом преступлении Андерсонвилля»21.
      Однако такому перспективному политику с, казалось бы, безупречной репутацией пришлось оставить президентскую кампанию 1876 г. — партия на съезде в Чикаго, состоявшемся 14—16 июня, предпочла кандидатуру Разерфорда Хейса — губернатора Огайо. Основной причиной неудачи Блейна стал скандал, связанный с взяткой. Ходили слухи, что в 1869 г. железнодорожная компания «Union Pacific Railroad» заплатила ему 64 тыс. долл, за долговые обязательства «Little Rock and Fort Smith Railroad», которые стоили значительно меньше указанной суммы. Помимо этого, используя свое положение спикера нижней палаты, Блейн обеспечил земельный грант для «Little Rock and Fort Smith Railroad».
      Сенатор отвергал все обвинения, заявляя, что только однажды имел дело с ценными бумагами вышеуказанной железнодорожной компании и прогорел на этом. Демократы требовали расследования Конгресса по данному делу. Блейн пытался оправдаться в палате представителей, но копии его писем к Уоррену Фишеру — подрядчику «Little Rock and Fort Smith Railroad» — доказывали его связь с железнодорожниками. Письма были предоставлены недовольным клерком компании Джеймсом Маллиганом. Протоколы расследования получили огласку в прессе. Этот скандал стоил Джеймсу Блейну номинации на партийных съездах 1876 и 1880 гг. и остался несмываемым пятном на его биографии.
      В верхней палате Конгресса он проявил себя убежденным сторонником золотого стандарта и твердой валюты, выступая против принятия билля Бленда-Эллисона 1878 г., который восстанавливал обращение серебряных долларов в США. Сенатор не верил, что свободная чеканка подобных монет будет полезна для экономики страны, ссылаясь при этом на опыт европейских стран. Блейн доказывал, что это приведет к вымыванию золота из казначейства.
      Как и большинство республиканцев, он поддерживал политику высоких тарифных ставок, считая, что те предупреждают монополизм среди капиталистов, обеспечивают достойную заработную плату рабочим и защищают потребителей от проблем экспорта22. Блейн показал себя как сторонник ограничения ввоза в Америку китайских законтрактованных рабочих, считая, что они не «американизируются»23. Он сравнивал их с рабами и утверждал, что использование дешевого труда китайцев подрывает положение американских рабочих. В то же время политик являлся приверженцем американской военной и торговой экспансии, направленной на Азиатско-Тихоокеанский регион и Карибский бассейн.
      Во время президентской кампании 1880 г. среди Республиканской партии оформилось движение за выдвижение Гранта на третий срок. Бывшего президента — героя войны — поддерживали «стойкие» республиканцы, в частности, такие партийные боссы, как Роско Конклинг и Томас Платт (Нью-Йорк), Дон Кэмерон (Пенсильвания) и Джон Логан (Иллинойс). Фаворитами партийного съезда в Чикаго являлись Джеймс Блейн, Улисс Грант и Джон Шерман — бывший сенатор из Огайо, министр финансов в администрации Р. Хейса и брат прославленного генерала армии северян Уильяма Текумсе Шермана. Но делегаты снова сделали ставку на «темную лошадку» — компромиссного кандидата, который устраивал большинство видных партийных функционеров. Таким кандидатом стал член палаты представителей от Огайо — Джеймс Гарфилд.
      4 марта 1881 г. Блейн занял пост государственного секретаря в администрации Дж. Гарфилда, внешняя политика которого имела два основных направления: принести мир и не допускать войн в будущем в Северной и Южной Америке; культивировать торговые отношение со всеми американскими странами, чтобы увеличить экспорт Соединенных Штатов24. Его концепция общей торговли между всеми нациями Западного полушария вызвала серьезное увеличение товарооборота между Южной и Северной Америкой. Заняв пост главы американского МИД, Блейн занялся подготовкой Панамериканской конференции, чтобы уже в ходе переговоров с представителями стран Латинской Америки попытаться юридически закрепить проникновение капитала из Соединенных Штатов в Южное полушарие.
      Но проработал в должности госсекретаря Блейн лишь до декабря 1881 года. Причиной этого стало покушение на президента, осуществленное 2 июля 1881 года. После смерти Гарфилда 19 сентября того же года к присяге был приведен вице-президент Честер Артур, который был представителем фракции «стойких» в Республиканской партии и ставленником старого врага Блейна — Р. Конклинга. Он отправил главу внешнеполитического ведомства в отставку. Уйдя из политики, бывший госсекретарь опубликовал речь, произнесенную 27 февраля 1882 г. в палате представителей в честь погибшего президента, которого оценил как «парламентария и оратора самого высокого ранга»25.
      Временно оказавшись не у дел, Блейн начал писать книгу под названием «20 лет Конгресса: от Линкольна до Гарфилда», являющеюся не столько мемуарами опытного политика, сколько историческим трудом. Он решительно отказался баллотироваться в законодательный орган США по причине пошатнувшегося здоровья. Перейдя в положение частного лица, проводил время, занимаясь литературной деятельностью и следя за обустройством нового дома в Вашингтоне.
      Но республиканцы не могли пренебречь таким политическим тяжеловесом, как сенатор от штата Мэн, поскольку Ч. Артур практически не имел шансов на переизбрание. Положение «слонов» было настолько отчаянное, что кандидатуру бывшего госсекретаря поддержал даже его политический противник из фракции «стойких» — влиятельный нью-йоркский сенатор Т. Платт. Этим решением он «ошарашил до потери дара речи»26 лидера фракции Р. Конклинга.
      Съезд Республиканской партии открылся 5 июня 1884 г. в Чикаго. На следующий день, после четырех кругов голосования Блейн получил 541 голос делегатов. Утверждение оказалось единогласным и было встречено с большим энтузиазмом. Заседание перенесли на вечер, генерал Джон Логан из Иллинойса был выбран кандидатом в вице-президенты за один круг голосования, получив 779 голосов27. Президент Артур в телеграмме заверил Блейна, как новоизбранного кандидата от «Великой старой партии», в своей «искренней и сердечной поддержке»28.
      В письме, адресованном Республиканскому комитету по случаю одобрения свое кандидатуры, политик в очередной раз заявил о приверженности доктрине американского протекционизма, которая стала лейтмотивом всего послания. Блейн связывал напрямую экономическое процветание Соединенных Штатов после гражданской войны с принятием высоких таможенных пошлин.
      Он уверял американских рабочих, что Республиканская партия будет защищать их интересы, борясь с «нечестной конкуренцией со стороны законтрактованных рабочих из Китая»29 и европейских иммигрантов. В области внешней политики Блейн выразил намерение продолжить курс президента Гарфилда на мирное сосуществование стран Западного полушария. Не обошел кандидат стороной и проблему мормонов на территории Юты: он требовал ограничения политических прав для представителей этой религии, заявляя, что «полигамия никогда не получит официального разрешения со стороны общества»30.
      Оба кандидата от главных американских партий в 1884 г. стали фигурантами громких скандалов. И если Гроверу Кливленду удалось довольно успешно погасить шумиху, связанную с вопросом об отцовстве, то у Блейна дела обстояли несколько хуже. Один из его сторонников — нью-йоркский пресвитерианский священник Сэмюэл Берчард — опрометчиво назвал Демократическую партию партией «Рома, Романизма (католицизма. — В.Я.) и Мятежа». В сущности, связывание католицизма («Романизма») с пьяницами и сецессионистами являлось серьезным и не имевшим оправдания выпадом в адрес нью-йоркских ирландцев и католиков по всей стране. Это все не было новым явлением: Гарфилд в письме в 1876 г. назвал Демократическую партию партией «Мятежа, Католицизма и виски». Но Блейн не сделал ничего, чтобы дистанцироваться от этого высказывания31. Результатом такого поведения стала потеря республиканцами голосов ирландской диаспоры и католиков.
      Помимо этого, во время президентской гонки на газетных полосах снова всплыл скандал со спекуляциями ценными бумагами железнодорожной компании в 1876 году32. На кандидата от Республиканской партии опять посыпались обвинения в коррупции. Среди политических оппонентов республиканцев был популярен стишок: «Блейн! Блейн! Джеймс Г. Блейн! Континентальный лжец из штата Мэн!»
      Журнал «Harper’s Weekly» в карикатурах изображал Блейна вместе с Уильямом Твидом — известным демократическим боссом-коррупционером из Нью-Йорка, осужденным за многомиллионные хищения из городской казны33.
      Президентские выборы Блейн Кливленду проиграл, набрав 4 млн 850 тыс. голосов избирателей и 182 голоса в коллегии выборщиков34. После этого он решил снова удалиться от общественной жизни и заняться написанием второго тома своей книги. Во время президентской кампании 1888 г. Блейн находился в Европе и в письме сообщил о самоотводе. Американский «железный король» Эндрю Карнеги, будучи в Шотландии, отправил послание Республиканскому комитету: «Слишком поздно. Блейн непреклонен. Берите Гаррисона»35. На этот раз республиканцам удалось взять реванш, и президентом стала очередная «темная лошадка» — бывший сенатор от Индианы Бенджамин Гаррисон.
      17 января 1889 г. телеграммой новоизбранный глава государства предложил Блейну во второй раз занять пост госсекретаря США. Спустя четыре дня тот отправил президенту положительный ответ36. Блейн, как глава внешнеполитического ведомства, рекомендовал президенту назначить знаменитого бывшего раба Фредерика Дугласа дипломатом в Гаити, где тот проработал до июля 1891 года.
      Безусловно, госсекретарь являлся самым опытным и известным политиком федерального уровня в администрации Гаррисона. К концу 1880-х гг. он уже несколько отошел от своих позиций непоколебимого протекциониста, по крайней мере, по отношению к странам западного полушария. В частности, в декабре 1887 г. он заявил, что «поддерживает идею аннулировать пошлины на табак»37.
      В последние десятилетия XIX в. США все настойчивее заявляли о себе, как о «великой державе», претендующей на экспансию. В августе 1891 г. Блейн писал президенту о необходимости аннексии Гавайев, Кубы и Пуэрто-Рико38. В стране широкое распространение получила идеология панамериканизма, согласно которой все страны Западного полушария должны на международной арене находиться под эгидой Соединенных Штатов. И второй срок пребывания Джеймса Блейна на посту главы американского МИД прошел в работе над воплощением этих идей. Именно из-за приверженности идеям панамериканизма сенатор Т. Платт назвал его «американским Бисмарком»39.
      Одной из первых попыток проникновения в Тихоокеанский регион стало разделение протектората над архипелагом Самоа между Германий, США и Великобританией на Берлинской конференции в 1889 году. Блейн инструктировал делегацию отстаивать американские интересы в Самоа — США имели военную базу на острове Паго Паго с 1878 года40.
      Главным достижением госсекретаря на международной арене стал созыв в октябре 1889 г. I Панамериканской конференции, в которой приняли участие все государства Нового Света, кроме Доминиканской республики. Помимо того, что на конференции США захотели закрепить за собой роль арбитра в международных делах, госсекретарь Блейн предложил создать Межамериканский таможенный союз41. Но, как показал ход дискуссии на самой конференции, страны Латинской Америки не были настроены переходить под защиту «Большого брата» в лице Соединенных Штатов ни в экономическом, ни, тем более, в политическом плане. Делегаты высказывали опасения относительно торговых отношений со странами Старого Света, в первую очередь с Великобританией. Переговоры продолжались до апреля 1890 года. В конечном счете представители 17 латиноамериканских государств и США создали международный альянс, ныне именуемый Организация Американских Государств (ОАГ), задачей которого было содействие торгово-экономическим связям между Латинской Америкой и Соединенными Штатами. Несмотря на то, что председательствовавший на конференции Блейн в заключительной речи высокопарно сравнил подписанные соглашения с «Великой Хартией Вольностей»42, реальные результаты американской дипломатии на конференции были много скромнее.
      Внешняя политика Белого дома в начале 1890-х гг. была направлена не только в сторону Латинской Америки и Тихого Океана. Противостояние между фритредом, олицетворением которого считалась Великобритания, и американским протекционизмом вышло на новый уровень в связи с принятием администрацией президента Гаррисона рекордно протекционистского тарифа Мак-Кинли в 1890 году.
      В том же году между госсекретарем США Джеймсом Блейном и премьер-министром Великобритании Уильямом Гладстоном, которого американский политик назвал «главным защитником фритреда в интересах промышленности Великобритании»43, завязалась эпистолярная «дуэль», ставшая достоянием общественности. Конгрессмен-демократ из Техаса Роджер Миллс, известный своей приверженностью к фритреду, справедливо отметил, что это был «не вопрос между странами, а между системами»44.
      Гладстон отстаивал доктрину свободной торговли. Отвечая ему, Блейн писал, что «американцы уже получали уроки депрессии в собственном производстве, которые совпадали с периодами благополучия Англии в торговых отношениях с Соединенными Штатами. С одним исключением: они совпадали по времени с принятием Конгрессом фритредерского тарифа»45. Глава внешнеполитического ведомства имел в виду тарифные ставки, принятые в США в 1846, 1833 и 1816 годах. «Трижды, — продолжал Блейн, — фритредерские тарифы вели к промышленной стагнации, финансовым затруднениям и бедственному положению всех классов, добывающих средства к существованию своим трудом»46. Помимо прочего, Блейн доказывал, что идея о свободной торговле в том виде, в котором ее видит Великобритания, невыгодна и неравноправна для США: «Советы мистера Гладстона показывают, что находится глубоко внутри британского мышления: промышленные производства и процессы должны оставаться в Великобритании, а сырье должно покидать Америку. Это старая колониальная идея прошлого столетия, когда учреждение мануфактур на этой стороне океана ревностно сдерживалась британскими политиками и предпринимателями»47.
      Госсекретарь указывал, что введение таможенных пошлин необходимо производить с учетом конкретных условий каждой страны: населения, географического положения, уровня развития экономики, государственного аппарата. Блейн писал, что «ни один здравомыслящий протекционист в Соединенных Штатах не станет утверждать, что для любой страны будет выгодным принятие протекционистской системы»48.
      В отсутствие более значительных политических успехов Блейну оставалось удовлетворяться тем, что периодически возникавшие сложности с рядом стран — в 1890 г. с Англией и Канадой (по поводу прав на охоту на тюленей), в 1891 г. с Италией (в связи с линчеванием в Нью-Орлеане нескольких членов итальянской преступной группировки), в 1891 г. с Чили (по поводу убийства двух и ранения еще 17 американских моряков в Вальпараисо), в 1891 г. с Германией (в связи с ожесточившимся торговым соперничеством на мировом рынке продовольственных товаров) — удавалось в конечном счете разрешать мирным путем. Однако в двух последних случаях дело чуть не дошло до начала военных действий. Давней мечте Блейна аннексировать Гавайские острова в годы администрации Гаррисона не суждено было осуществиться49. Но в ноябре 1891 г. подготовка соглашения об аннексии шла, что подтверждает переписка между президентом и главой внешнеполитического ведомства50.
      Госсекретарь, плохое здоровье которого не было ни для кого секретом, ушел с должности 4 июня 1892 года. Внезапная смерть сына и дочери в 1890 г. и еще одного сына спустя два года окончательно подкосили его. Президент Гаррисон писал, что у него «не остается выбора, кроме как удовлетворить прошение об отставке»51. Преемником Блейна на посту госсекретаря стал его заместитель Джон Фостер — бывший посол в Мексике (1873—1880), России (1880—1881) и Испании (1883—1885). Про нового главу внешнеполитического ведомства США говорили, что ему далеко по части политических талантов до своего бывшего начальника и предшественника.
      Уже после выхода в отставку Блейн в журнале «The North American Review» опубликовал статью, в которой анализировал и критиковал президентскую кампанию республиканцев 1892 года. Разбирая платформы двух основных американских партий, Блейн пришел к выводу, что они были, в сущности, одинаковы. И единственное, что их различало — это проблема тарифов52. Поэтому, по мнению автора, избиратель не видел серьезной разницы между основными положениями программ республиканцев и демократов.
      Здоровье бывшего госсекретаря стремительно ухудшалось, и 27 января 1893 г. Джеймс Блейн скончался у себя дома в Вашингтоне. В знак траура президент Гаррисон постановил в день похорон закрыть все правительственные учреждения в столице и приспустить государственные флаги53. В 1920 г. прах политика был перезахоронен в мемориальном парке г. Огаста (штат Мэн).
      Примечания
      1. ТВЕРСКОЙ П.А. Очерки Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ. СПб. 1895, с. 199.
      2. BLANTZ Т.Е. James Gillespie Blaine, his family, and “Romanism”. — The Catholic Historical Review. 2008, vol. 94, № 4 (Oct. 2008), p. 702.
      3. BRADFORD G. American portraits 1875—1900. N.Y. 1922, p. 117.
      4. Цит. по: BALESTIER C.W. James G. Blaine, a sketch of his life, with a brief record of the life of John A. Logan. N.Y. 1884, p. 13.
      5. A biographical congressional directory with an outline history of the national congress 1774-1911. Washington. 1913, p. 480.
      6. Цит. по: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 29.
      7. BLAINE J. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield. Vol. I. Norwich, Conn. 1884, p. 129.
      8. EJUSD. Political discussions, legislative, diplomatic and popular 1856—1886. Norwich, Conn. 1887, p. 2.
      9. EJUSD. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield, vol. I, p. 118.
      10. COOPER T.V. Campaign of “84: Biographies of James G. Blaine, the Republican candidate for president, and John A. Logan, the Republican candidate for vice-president, with a description of the leading issues and the proceedings of the national convention. Together with a history of the political parties of the United States: comparisons of platforms on all important questions, and political tables for ready reference. San Francisco, Cal. 1884, p. 30.
      11. Цит. no: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 31.
      12. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 23.
      13. NORTHROPE G.D. Life and public services of Hon. James G. Blaine “The Plumed Knight”. Philadelphia, Pa. 1893, p. 100.
      14. Ibid., p. 89.
      15. Цит. по: Ibid., p. 116.
      16. PESKIN A. Who were Stalwarts? Who were their rivals? Republican factions in the Gilded Age. — Political Science Quarterly. 1984, vol. 99, № 4 (Winter 1984—1985), p. 705.
      17. Цит. по: HAYERS S.M. President-Making in the Gilded Age: The Nominating Conventions of 1876—1900. Jefferson, North Carolina. 2016, p. 6.
      18. GREEN S.K. The Blaine amendment reconsidered. — The American journal of legal history. 1991, vol. 36, N° 1 (Jan. 1992), p. 42.
      19. CRAPOOL E.P. James G. Blaine: architect of empire. Wilmington, Del. 2000, p. 38.
      20. HAYERS S.M. Op. cit., p. 7-8.
      21. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 154.
      22. The Republican campaign text-book for 1888. Pub. for the Republican National Committee. N.Y. 1888, p. 31.
      23. BLAINE J., VAIL W. The words of James G. Blaine on the issues of the day: embracing selections from his speeches, letters and public writings: also an account of his nomination to the presidency, his letter of acceptance, a list of the delegates to the National Republican Convention of 1884, etc., with a biographical sketch: together with the life and public service of John A. Logan. Boston. 1884, p. 122.
      24. RIDPATH J.C. The life and work of James G. Blaine. Philadelphia. 1893, p. 169—170.
      25. BLAINE J. James A. Garfield. Memorial Address pronounced in the Hall of the Representatives. Washington. 1882, p. 28—29.
      26. PLATT T. The autobiography of Thomas Collier Platt. N.Y. 1910, p. 181.
      27. McCLURE A.K. Our Presidents and how we make them. N.Y. 1900, p. 289.
      28. Цит. no: BLAINE J., VAIL W. Op. cit., p. 260.
      29. Ibid., p. 284.
      30. Ibid., p. 293.
      31. BLANTZ T.E. Op. cit., p. 698.
      32. The daily Cairo bulletin. 1884, July 12, p. 3.; Memphis daily appeal. 1884, August 9, p. 2.; Daily evening bulletin. 1884, August 15, p. 2.; The Abilene reflector. 1884, August 28, p. 3.
      33. Harper’s Weekly. 1884, November 1. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/ 110184p07225w.jpg; Harper’s Weekly. 1884, September 27. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/092784p06275w.jpg.
      34. Historical Statistics of the United States: Colonial Times to 1970. Washington. 1975, р. 1073.
      35. Цит. no: RHODES J.F. History of the United States from Hayes to McKinley 1877— 1896. N.Y. 1919, p. 316.
      36. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893. Philadelphia. 1940, p. 43, 49.
      37. Which? Protection, free trade, or revenue reform. A collection of the best articles on both sides of this great national issue, from the most eminent political economists and statesman. Burlington, la. 1888, p. 445.
      38. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 174.
      39. PLATT T. Op. cit., p. 186.
      40. SPETTER A. Harrison and Blaine: Foreign Policy, 1889—1893. — Indiana Magazine of History. 1969, vol. 65, № 3 (Sept. 1969), p. 226.
      41. ПЕЧАТНОВ B.O., МАНЫКИН A.C. История внешней политики США. М. 2012, с. 82.
      42. BLAINE J. International American Conference. Opening and closing addresses. Washington. 1890, p. 11.
      43. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices. N.Y. 1890, p. 45.
      44. MILLS R.Q. The Gladstone-Blaine Controversy. — The North American Review. 1890, vol. 150, № 399 (Feb. 1890), p. 10.
      45. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices, p. 49.
      46. Ibid., p. 54.
      47. Ibid., p. 64.
      48. Ibid., p. 46.
      49. ИВАНЯН Э.А. История США: пособие для вузов. М. 2008, с. 294.
      50. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 211—212.
      51. Ibid., p. 288.
      52. BLAINE J. The Presidential elections of 1892. — The North American Review, 1892, vol. 155, № 432 (Nov. 1892), p. 524.
      53. Public Papers and Addresses of Benjamin Harrison, Twenty-Third President of the United States. Washington. 1893, p. 270.
    • Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший
      By Saygo
      Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший // Вопросы истории. - 2018. - № 5. - С. 31-42.
      В работе рассматривается биография Джозефа Смита-младшего, основоположника движения мормонов или Святых последних дней. Деятельность религиозного лидера и его церкви оказала значительное влияние на развитие Соединенных Штатов Америки в новое время. Мормоны осваивали Запад США, г. Солт-Лейк-Сити и множество поселений в Юте, Аризоне и других штатах.
      Основатель Мормонской церкви Джозеф Смит-младший (1805—1844), является одной из крупных и наиболее противоречивых фигур в истории США XIX в., не получившей должного освещения в отечественной историографии. Он был одним из лидеров движения восстановления (реставрации) истинной церкви Христа. Личность выдающегося американского религиозного реформатора остается до сих пор во многом загадкой даже для церкви, которую он создал, а также предметом дискуссий за ее пределами — в кругах ученых-исследователей. Историки дают полярные оценки деятельности религиозного лидера, вошедшего в историю как «пророк восстановления», «проповедник пограничья», «основатель новой веры», «пророк из народа — противник догматов». Первая половина XIX в. в Америке прошла под знаком «второго великого пробуждения» — религиозного возрождения, охватившего всю страну и способствовавшего возникновению новых деноминаций. Подъем религиозности был реакцией на секуляризм, материализм, атеизм и рационализм эпохи Просвещения. Одним из его центров стал «выжженный округ» («the Burned-Over District») или «беспокойный район» — западные и некоторые центральные графства штата Нью-Йорк, пограничного с колонизируемой территорией региона. Название «сгоревший округ» связано с представлением о том, что данная местность была настолько христианизирована, что в ней уже не имелось необращенного населения («топлива»), которое еще можно было евангелизировать (то есть «сжечь»). Здесь появились миллериты (адвентисты), развивался спиритизм, действовали различные группы баптистов, пресвитериан и методистов, секты евангелистов, существовали общины шейкеров, коммуны утопистов-социалистов и фурьеристов1. В западной части штата Нью-Йорк также возникло мощное религиозное движение мормонов.
      Джозеф (Иосиф) Смит родился 23 декабря 1805 г. в местечке Шэрон, штат Вермонт, в многодетной семье фермера и торговца Джозефа Смита-старшего (1771 — 1840) и Люси Мак Смит (1776— 1856). Он был пятым ребенком из 11 детей (двое из них умерли в младенчестве). Семья имела английские и шотландские корни и происходила от иммигрантов второй половины XVII века. Джозеф Смит-младший являлся американцем в шестом поколении2. Дед будущего пророка по материнской линии Соломон Мак (1732—1820) участвовал в войне за независимость США и был некоторое время в Новой Англии преуспевающим фермером, купцом, судовладельцем, мануфактуристом и торговцем земельными участками. Но большую часть жизни его преследовали финансовые неудачи, и он не смог обеспечить своим детям и внукам высокий уровень жизни. Если родственники Джозефа Смита по отцовской линии преимущественно тяготели к рационализму и скептицизму, то родня матери отличалась набожностью и склонностью к мистицизму. Так, Соломон Мак в старости опубликовал книгу, в которой свидетельствовал, что он «видел небесный свет», «слышал голос Иисуса и другие голоса»3.
      Семья Джозефа рано обеднела и вынуждена была постоянно переезжать в поисках заработков. Смиты побывали в Вермонте, Нью-Гэмпшире, Пенсильвании, а в 1816 г. обосновались в г. Пальмира штата Нью-Йорк. Бедные фермеры вынуждены были упорно трудиться на земле, чтобы обеспечивать большое семейство, и Джозеф не имел возможности и средств, чтобы получить полноценное образование. Он овладел только чтением, письмом и основами арифметики. Несмотря на отсутствие систематического образования, Джозеф Смит, несомненно, являлся талантливым человеком, незаурядной личностью. Создатель самобытной американской религии отличался мужеством, стойкостью характера и упорством еще с детства. Эти качества помогли ему в распространении своих идей и организации новой церкви. Известно, что в семилетием возрасте Джозеф заболел во время эпидемии брюшного тифа, охватившей Новую Англию. Он практически выздоровел, но в его левой ноге развился очаг опасной инфекции. Возникла угроза ампутации. Мальчик мужественно, не прибегая к единственному известному тогда анестетику — бренди, перенес болезненную операцию по удалению поврежденной части кости и пошел на поправку. Некоторые психоаналитики и сторонники психоистории видят в подобных «детских травмах», тяжелых переживаниях, связанных с болью или потерей близких людей, существенный фактор, повлиявший на особенности личности и поведения будущего пророка мормонов. Во взрослой жизни Смит переживал «ощущение страданий и наказания», а также «уходил» в «мир фантазий» и «нарциссизма»4.
      В январе 1827 г. Джозеф женился на школьной учительнице Эмме Хейл (1804—1879), которая родила ему 11 детей (но только 5 из них выжили). В 1831 г. чета Смитов усыновила еще двух детей, мать которых умерла при родах. Старший сын Джозеф Смит III (1832—1914) в 1860 г. возглавил «Реорганизованную Церковь» — крупнейшее религиозное объединение мормонов, отколовшееся от основной церкви, носящее теперь название «Содружество Христа». Семья Смитов формально не принадлежала ни к одной протестантской конфессии. Некоторые ее члены временно присоединились к пресвитерианам, другие пытались посещать собрания методистов и баптистов5. Смиты отличались склонностью к мистицизму и даже имели чудесные «видения». Члены семейства занимались кладоискательством и поддерживали народные верования в существование «волшебных (магических) камней»6.
      Атмосфера религиозного брожения наложила отпечаток на период юности Джозефа, который интересовался учениями различных конкурирующих Церквей, но пришел к выводу об отсутствии у них «истинной веры». Он писал в своей «Истории», являющейся частью Священного Писания мормонов: «Во время этого великого волнения мой разум был побуждаем к серьезному размышлению и сильному беспокойству; но... я все же держался в стороне от всех этих групп, хотя и посещал при всяком удобном случае их разные собрания. С течением времени мое мнение склонилось... к секте методистов, и я чувствовал желание присоединиться к ней, но смятение и разногласие среди представителей различных сект были настолько велики, что прийти к какому-либо окончательному решению... было совершенно невозможно»7.
      Ранней весной 1820 г. у Джозефа было «первое видение»: в лесной чаще перед будущим лидером мормонов явились и разговаривали с ним Бог-отец (Элохим) и Бог-сын (Христос). Они заявили Смиту, что он «не должен присоединяться ни к одной из сект», так как все они «неправильны», а «все их вероучения омерзительны». С тех пор видения регулярно повторялись. Смит признавался, что в период 1820—1823 гг. в «очень нежном возрасте» он «был оставлен на произвол всякого рода искушений и, вращаясь в обществе различных людей», «часто, по молодости, делал глупые ошибки и был подвержен человеческим слабостям, которые... вели к разным искушениям» (употребление табака и алкоголя). «Я был виновен в легкомыслии и иногда вращался в веселом обществе и т.д., чего не должен был делать тот, кто, как я, был призван Богом», что было связано с «врожденным жизнерадостным характером»8.
      В первой половине 1820-х гг. Джозеф пережил опыт «обращения» и приобрел ощущение того, что Иисус простил ему грехи. Это вдохновило его и способствовало тому, что он начал делиться посланием Евангелия с другими людьми, в частности, с членами собственной семьи. В то время семья Смитов пережила ряд финансовых неудач, а в 1825 г. потеряла собственную ферму. Джозеф чувствовал себя обездоленным и не видел никаких шансов для семьи восстановить утраченное положение в обществе. Это обстоятельство только усилило в нем религиозную экзальтацию. Склонность к созерцательности и «пылкое воображение» помогали ему. У Смита проявился талант проповедника. Он начал произносить речи по примеру методистских священников, постепенно уверовав в то, что «через него действует Бог». Окружавшие его люди поверили, что у него есть «выдающийся духовный дар», то есть способность к пророчествам, описанная в Ветхом Завете.
      21 сентября 1823 г., по словам Джозефа, в его комнате появился божественный вестник — ангел Мороний, рассказавший ему о зарытой на холме «Книге Мормона», написанной на золотых листах и содержавшей историю древних жителей Американского континента. Ангел заявил, что в ней содержится «полнота вечного Евангелия». Вместе с листами были сокрыты два камня в серебряных оправах, составлявшие «Урим и Туммим», необходимые для перевода книги с «измененных египетских» иероглифов на английский язык9. Всего Мороний являлся будущему мормонскому пророку не менее 20 раз. В течение жизни помимо Бога-сына, Бога-отца и Морония Джозефу являлись десятки вестников: Иоанн Креститель, двенадцать апостолов, Адам и Ева, Авраам, Моисей, архангел Гавриил-Ной, Святые Ангелы, Мафусаил, Илия, Енох и другие библейские патриархи и святые.
      В сентябре 1827 г. ангел Мороний, якобы, позволил взять обнаруженные на холме Кумора под большим камнем недалеко от поселка Манчестер на западе штата Нью-Йорк золотые пластины10. Джозеф Смит перевел древние письмена и в марте 1830 г. их опубликовал. «Книга Мормона» описывала древние цивилизации — Нефийскую и Ламанийскую, будто бы существовавшие в Америке в доколумбовую эпоху. В ней также рассказывалось об иаредийцах, покинувших Старый Свет и переплывших Атлантический океан «на баржах» во времена возведения Вавилонской башни, приблизительно в 2200 г. до н.э. В 600 г. до н.э. эта цивилизация погибла и ей на смену пришли мулекитяне и нефийцы. Они переселились в Новый Свет (в новую «землю обетованную») из Палестины в период разрушения вавилонянами Храма Соломона в Иерусалиме. Мулекетяне смешались с нефийцами, которые создали развитую цивилизацию с множеством городов, многомиллионным населением и развитой экономикой. Нефийцы длительное время оставались правоверными иудеями по вере и крови. В 34 г. среди них проповедовал Иисус Христос, и они обратились в христианство. Но постепенно в Нефийской цивилизации нарастали негативные и разрушительные тенденции, в течение 200 лет после пришествия Христа она деградировала и погрузилась в язычество. В ней постепенно вызрел новый «языческий» этнос — ламанийцы — истребивший к 421 г. всех «правоверных» нефийцев. Именно ламанийцы стали предками современных американских индейцев, которых стремились обратить в свою веру мормоны. Представления о локализации описанных в «Книге Мормона» событий носят дискуссионный характер. Часть мормонских историков полагает, что речь идет о Северной Америке и древней археологической культуре «строителей курганов». Другие мормоны считают, что события их Священного Писания произошли в Древней Мезоамерике, где иаредийцами были, вероятно, ольмеки, а нефийцами и ламанийцами — цивилизация майя11.
      Ближайшим помощником и писарем Джозефа Смита во время работы над переводом «Книги Мормона» был Оливер Каудери. Согласно вероучению мормонов, Смиту и Каудери в мае-июне 1829 г. явились небесные вестники: Иоанн Креститель, апостолы Пётр, Иаков и Иоанн. Они даровали им два вида священства («Аароново» и «Мелхиседеково»), провозгласили их апостолами, вручили им «ключи Царства Божьего», то есть власть на совершение таинств, необходимых для организации церкви. 6 апреля 1830 г. Джозеф Смит на первом собрании небольшой группы сторонников нового учения официально учредил «Церковь Иисуса Христа Святых последних дней». Он стал ее первым президентом и пророком, возвестившим о «восстановлении Евангелия». Все остальные христианские церкви и секты были объявлены им «неистинными», виновными в «великом отступничестве» и погружении в язычество.
      Летом-осенью 1830 г. члены новой религиозной общины и лично Джозеф приступили к активной миссионерской деятельности в США, Канаде и Англии. Проповеди мормонского пророка и его последователей вызывали не только положительные отклики, но и сильную негативную реакцию. Уже летом 1830 г. враги Джозефа пытались привлечь его к суду, нападали на новообращенных соседей, причиняли вред их имуществу. Миссионеры проповедовали также на окраинах страны среди американских индейцев, которых считали потомками народов, упомянутых в «Книге Мормона». Первый мормонский пророк в 1831—1838 гг. проделал путь в 14 тыс. миль (около 24 тыс. км). Он «отслужил» во многих штатах Америки и в Канаде 14 краткосрочных миссий12. Постепенно сформировалась современная структура Мормонской церкви, во главе которой находятся президент-пророк и два его советника, формирующих Первое или Высшее президентство, Кворум Двенадцати Апостолов, а также Совет Семидесяти. Местные приходы во главе с епископами образуют кол, которым руководят президент, два его помощника и высший совет кола из 12 священнослужителей. Колы объединяются в территорию, во главе которой находится председательствующий епископат (президент и два советника).
      Джозеф Смит уже в начале своей деятельности ориентировал себя и окружающих на достижение значительных результатов. Советник Смита в 1844 г. Сидней Ригдон свидетельствовал: «Я вспоминаю как в 1830 г. встречался со всей Церковью Христа в маленьком старом бревенчатом домике площадью около 200 квадратных футов (36 кв. м) неподалеку от Ватерлоо, штат Нью-Йорк, и мы начинали уверенно говорить о Царстве Божьем, как если бы под нашим началом был весь мир... В своем воображении мы видели Церковь Божью, которая была в тысячу раз больше... тогда как миру ничего еще не было известно о свидетельстве Пророков и о замыслах Бога... Но мы отрицаем, что проводили тайные встречи, на которых вынашивали планы действий против правительства»13.
      В связи с преследованиями первых мормонов в восточных штатах Джозеф в конце 1830 г. принял решение о переселении на западную границу Соединенных Штатов — в Миссури и Огайо, где предполагалось построить первые поселения и основать храм. В 1831 — 1838 гг. сначала сотни, а потом и тысячи Святых продали имущество (иногда в ущерб себе) и преодолели огромное по тем временам расстояние (от 400 до почти 1500 км). Они основали несколько поселений в Миссури, где предполагалось возвести храм в ожидании второго пришествия Христа, а также в Огайо. Центром движения стал г. Киртланд в штате Огайо, где мормоны, несмотря на лишения и трудности, построили в 1836 г. свой первый храм. Джозеф постоянно проживал в Киртланде, но часто наведывался к своим сторонникам в штат Миссури.
      В 1836 г. члены Мормонской церкви решили заняться банковским бизнесом и основать собственный банк. В январе 1837 г. ими было учреждено «Киртландское общество сбережений», в руководство которого вошел Джозеф Смит. Это был акционерный банк, созданный для осуществления кредитных операций и выпустивший облигации, обеспеченные приобретенной Церковью землей. Но в мае 1837 г. Соединенные Штаты поразил затяжной финансовый и экономический кризис, жертвой которого стал и мормонский банк. Часть мормонов, доверившая свои сбережения потерпевшему крах финансовому институту, обвинила Смита в возникших проблемах и возбудила против него судебные дела. Мормонский пророк вынужден был бежать из Огайо в Миссури14. Всего за время пребывания Смита от Мормонской церкви откололись 9 разных групп и сект (в 1831—1844 гг.).
      Местное население в Миссури («старые поселенцы», преимущественно по происхождению южане и рабовладельцы) враждебно отнеслось к новым переселенцам-северянам. Мормонский пророк и его окружение вынуждены были регулярно участвовать в возбуждаемых их врагами многочисленных гражданско-правовых тяжбах и уголовных процессах. Несколько раз Джозефа Смита арестовывали и сажали в тюрьму. В 1832—1834 и 1836 гг. произошли волнения, и мормонов начали изгонять из районов их проживания. В ходе одного из таких массовых беспорядков Джозефа вываляли в смоле и перьях и едва не убили. В 1838 г. конфликт перерос в так называемую «Мормонскую войну в Миссури» между вооруженными отрядами Святых («данитами» или «ангелами разрушения») и милицией (ополчением штата). Состоялось несколько стычек, и даже произошли настоящие сражения, в ходе которых погибли 1 немормон и 21 мормон, включая одного из апостолов. Руководство Миссури потребовало от мормонов в течение нескольких месяцев продать свои земли, выплатить денежные компенсации штату и покинуть территорию15.
      В начале 1839 г. мормоны вынуждены были переселиться на восток — в Иллинойс, где они построили «новый Сион» — крупный населенный пункт Наву. Наву располагался в излучине реки Миссисипи на крайнем западе штата. Вследствие притока обращенных в новую веру иммигрантов из Великобритании и Канады поселение быстро выросло в большой по тем временам город, насчитывавший 12 тыс. человек. Наву конкурировал как со столицей штата, так и с крупнейшим центром Иллинойса — Чикаго16. Джозеф Смит в Наву занимался фермерским хозяйством и предпринимательством, купив магазин товаров широкого потребления. Он участвовал в организации школьного образования в городе. Сохранились бревенчатая хижина, в которой первоначально жила семья Смитов, и двухэтажный дом, получивший название «Особняк», в который она переехала летом 1843 года.
      В ноябре 1839 г. Джозеф Смит встречался в Вашингтоне с сенаторами, конгрессменами и лично с президентом США Мартином Ван Бюреном. Он просил содействия в получении компенсации за ущерб и потери, которые понесли Святые. В результате «гонений» в Миссури ими было утрачено имущество на 2 млн долларов. Смита неприятно удивил ответ президента. Ван Бюрен цинично заявил: «Ваше дело правое, но я ничего не могу сделать для мормонов», поскольку «если помогу вам, то потеряю голоса в Миссури». Несмотря на «полную неудачу» в столице, Джозеф занялся миссионерством. С «большим успехом» он «проповедовал Евангелие» в Вашингтоне, Филадельфии и других городах восточных штатов и вернулся в Наву только в марте 1840 года17.
      В 1840—1846 гг. Святые создали в Наву свой новый храм, возведение которого стало одной из самых масштабных строек в Западной Америке. Бедность мормонов, среди которых было много иммигрантов, и отсутствие финансовых средств затянули строительство. В недостроенном храме начали проводиться религиозные ритуалы и обряды, разработанные Смитом. Мормонский пророк обнародовал откровения о необходимости крещения за умерших предков, а также совершения обрядов «храмового облечения» и «запечатывания» мужей и жен «на всю вечность». В 1843 г. Джозеф выступил за восстановление многоженства, существовавшего у древних евреев в библейские времена. Он делал подобные заявления еще с 1831 г., но Церковь официально признала подобную практику только в 1852 году. Современники и историки более позднего времени видели в мормонской полигамии протест против норм викторианской морали18.
      Исследователи называют имена до 50 полигамных жен Смита, но большинство предполагает, что в период 1841 — 1843 гг. он заключил в храме «целестиальный (небесный или вечный) брак» с 28—33 женщинами в возрасте от 20 до 40 лет. Многие из них уже состояли в официальном браке или были помолвлены с другими мужчинами.
      Они были «запечатаны» с мормонским пророком только для грядущей жизни в загробном мире. Некоторые жены Смита впоследствии стали полигамными супругами другого лидера мормонов — пророка Бригама Янга. Неясно, были ли это только духовные отношения, на чем настаивают сторонники «строгого пуританизма» Джозефа, или же полноценные браки. В настоящее время (2005—2016 гг.) проведен анализ ДНК 9 из 12 предполагаемых детей Смита от полигамных жен, а также их потомков. В 6 случаях был получен отрицательный ответ, а в 3 случаях отцовство оказалось невозможно установить или же дети умерли в младенчестве19.
      Законодательная ассамблея Иллинойса даровала г. Наву широкую автономию на основании городской хартии. Мэром города был избран Джозеф. Мормоны образовали собственные большие по численности вооруженные формирования — «Легион Наву», формально входивший в ополчение (милицию) штата и возглавлявшийся Джозефом Смитом в звании генерала. Таким образом, мормонский пророк сосредоточил в своих руках не только неограниченные властные религиозно-церковные полномочия над Святыми, но и политическую, а также военную власть на территориальном уровне. Община в Наву де-факто стала «государством в государстве». Кроме того, в январе 1844 г. Джозеф был выдвинут мормонами в качестве кандидата в президенты США. Любопытно, что он был первым в американской истории кандидатом, убитым в ходе президентской кампании. Религиозный деятель являлся предшественником другого известного мормона — Митта Ромни, одного из претендентов от республиканцев на пост президента на выборах 2008 года. Ромни также безуспешно пытался баллотироваться на высшую должность в стране от Республиканской партии в ходе избирательной кампании 2012 года.
      Во время президентской кампании 1844 г., когда наблюдалась острая борьба за власть между двумя ведущими партиями страны — демократами и вигами — Смит сформулировал основные положения мормонской политической доктрины, получившей название «теодемократия». По его мнению, власть правительства должна основываться на преданности Богу во всех делах и одновременно на приверженности республиканскому государственному строю, на сочетании библейских теократических принципов и американских политических идеалов середины XIX в., базирующихся на демократии и положениях Конституции США. Признавались два суверена: Бог и народ, создававшие новое государственное устройство — «Царство Божие», которое будет существовать в «последние дни» перед вторым пришествием Христа. При этом предполагалось свести до минимума или исключить принуждение и насилие государства по отношению к личности. Власть должна действовать на основе «праведности». Более поздние руководители Святых усилили религиозную составляющую «теодемократии», хотя формально мормонские общины к «чистой теократии» так и не перешли20. В реальной практике церковь мормонов эволюционировала от организации, основанной на американских демократических принципах, в направлении сильно централизованной и авторитарной структуры21.
      Главной причиной выдвижения Смита в президенты мормоны считали привлечение внимания общественности к нарушениям их конституционных прав (религиозных и гражданских), связанных с «преследованиями», «несправедливостью» и необходимостью компенсации за утерянную собственность в Миссури22. Мормоны, как правило, поддерживали партию джексоновских демократов, но в их президентской программе 1844 г. ощущалось также сильное вигское влияние, поскольку в ней нашли отражение интересы северных штатов. Смит придерживался антирабовладельческих взглядов, но отвергал радикальный аболиционизм. В предвыборной платформе Джозефа можно выделить следующие пункты: 1) постепенная отмена рабства (выкуп рабов у хозяев за счет средств, получаемых от продажи государственных земель); 2) сокращение числа членов Конгресса, по меньшей мере, на две трети и уменьшение расходов на их содержание; 3) возрождение Национального банка; 4) аннексия Техаса, Калифорнии и Орегона «с согласия местных индейцев»; 5) тюремная реформа (проведение амнистии и «совершенствование» системы исполнения наказаний вплоть до ликвидации тюрем); 6) наделение федерального правительства полномочиями по защите меньшинств от «власти толпы», из-за которой страдали мормоны (президент должен был получить право на использование армии для подавления беспорядков в штатах, не спрашивая согласия губернатора)23.
      В 1844 г. мормонские миссионеры в разных регионах страны вели помимо религиозной пропаганды еще и предвыборную агитацию. Политические устремления Святых последних дней порождали подозрения в существовании «мормонского заговора» не только против Соединенных Штатов, но и всего мира. Современников настораживали успехи в распространении новой религии в США, Великобритании, Канаде и в странах Северной Европы. Враги и «отступники» обвиняли мормонов в том, что они, якобы, задумали создать «тайную политическую империю», стремились организовать восстания индейцев-«ламанийцев», захватить власть в стране и даже мечтали о мировом господстве. Этим целям должен был служить секретный «Совет Пятидесяти», образованный вокруг Джозефа из его ближайших сподвижников. Предположения о политическом заговоре носят дискуссионный характер. Отдельные высказывания Джозефа и планы по распространению мормонизма во всем мире, в том числе в России, косвенно свидетельствуют об огромных амбициях, в том числе и политических, лидера мормонов и его окружения. Так, в мае 1844 г. мормонский пророк заявил, что он является «единственным человеком с дней Адама, которому удалось сохранить всю Церковь в целости», «ни один человек не проделал такой работы» и даже «ни Павлу, ни Иоанну, ни Петру, ни Иисусу это не удавалось»24.
      В начале лета 1844 г. произошли роковые для Святых события. Отколовшаяся от Церкви группа мормонов во главе с Уильямом Ло выступила против Смита. Она организовала типографию и начала выпускать оппозиционную газету «Nauvoo Expositor», в которой разоблачала деятельность пророка, пытавшегося «объединить церковь и государство», а также его «ложные» и «еретические» учения о множестве богов и полигамии25. По приказу мормонского лидера, в городе было введено военное положение. Бойцы из «Легиона Наву» разгромили антимормонскую типографию и разбили печатный станок. Возникла угроза войны между немормонами и мормонским ополчением. Губернатор штата, настроенный негативно по отношению к Святым, решил использовать милицию для предотвращения дальнейших беспорядков и кровопролития. Джозеф бежал в Айову, но получил гарантии от властей и до суда по обвинению в государственной измене (из-за неправомерного введения военного положения и разгрома типографии) был заключен в тюрьму в г. Картидж (Карфаген). С ним оказались его брат Хайрам, являвшийся «патриархом Церкви», а также ближайшие друзья и сторонники. «Легион Наву» в случае волнений мог быть использован для защиты Смита, но его командование не проявило активности и не предприняло мер по спасению своего командующего.
      Вечером 27 июня 1844 г. на тюрьму напала вооруженная толпа примерно из 200 противников мормонов. В завязавшейся перестрелке (Смит был вооружен пистолетом и сумел ранить 2 или 3 нападавших) мормонский пророк и его брат были убиты. Тело Джозефа было захоронено в тайном месте недалеко от его дома, чтобы избежать надругательств над ним. Несколько раз место погребения менялось и в результате было утеряно. Только в 1928 г., спустя более 80 лет после трагических событий, тело было вновь обнаружено и торжественно погребено на новом месте в Наву. Могилы Джозефа, Хайрама и Эммы стали одной из исторических достопримечательностей города. Смерть Смита привела к расколу в рядах Церкви, который был относительно быстро преодолен. Большинство мормонов признали лидерство нового пророка Б. Янга и последовали за ним в Юту — в то время спорную пограничную территорию между Мексикой и Соединенными Штатами, где они надеялись обрести убежище и спастись от гонений.
      Джозеф Смит по-прежнему остается наиболее спорной фигурой в истории Соединенных Штатов XIX века. Оценки личности Джозефа и его исторической роли носят противоположный характер. Мормоны и близкие к ним историки идеализируют своего первого пророка, полагая, что он «заложил фундамент самой великой работы и самого великого устроения из всех, когда-либо установленных на Земле». Они полагают, что его «миссия имела духовную природу» и «исходила непосредственно от Бога»26. Джозеф Смит являлся «председательствующим старейшиной, переводчиком, носителем откровений и провидцем», который «сделал для спасения человечества больше, чем какой- либо другой человек, кроме Иисуса Христа»27.
      В период жизни Смита, а также после его гибели в США вышло множество критических статей и антимормонских книг, в которых разоблачалось новое религиозное учение. Современники сравнивали руководителя мормонов с Мухаммедом и обвиняли в «фанатизме» и желании «создать обширную империю в Западном полушарии». Критики мормонизма указывали, как правило, на «необразованность» или «полуграмотность» Джозефа Смита. Они утверждали, что авторами «Книги Мормона» и его откровений от имени Бога в действительности были советник лидера Святых Сидней Ригдон и люди из ближайшего окружения. «Антимормоны» создали негативный образ Джозефа, полагая, что он отличался крайне властолюбивым характером, «непомерными амбициями», аморальностью, провозгласил множество несбывшихся пророчеств и являлся инициатором учреждения в США полигамии28.
      В действительности историческая роль Джозефа Смита огромна. Можно согласиться с мнением известного американского историка Роберта Ремини, который в 2002 г. писал: «Пророк Джозеф Смит, безусловно, является самым крупным реформатором и новатором в американской религиозной истории»29. Исследователи, как правило, сравнивают Смита с его известными современниками: проповедником, писателем и философом-трансценденталистом Ральфом Уолдо Эмерсоном (1803—1882), а также негритянским «пророком» Натом Тернером (1800—1831), предводителем восстания рабов в Вирджинии в 1831 году. Значительное влияние мормоны оказали на процесс колонизации территорий Запада, особенно на освоение Юты. Мормонизм вырос из англосаксонского протестантизма, но одновременно противопоставил себя ему, выступив антагонистом. Мормонизм стремился к возрождению забытой и отрицаемой христианством нового времени библейской традиции, связанной с пророками, апостолами и пророчествами, откровениями и чудесными знамениями, явлениями божественных личностей и ангелов. Многоженство также воспринималось как попытка восстановления практики древних семитов времен Ветхого Завета.
      Известность в стране Джозеф Смит получил в 24 года после публикации «Книги Мормона», которая широко обсуждалась в прессе и среди публицистов. Он являлся харизматичным лидером, обладал даром убеждения и организаторским талантом. «Носитель откровений» занимался также финансово-экономической деятельностью и политикой. Джозеф Смит заложил основы будущего экономически процветавшего мормонского квазигосударственного образования Дезерет на территории штата Юта, существовавшего в 1840—1850-е годы. Он был создателем новой религии, быстро распространяющейся во многих странах мира и объединяющей в настоящее время более 15 млн последователей (почти 2/3 из них проживают за пределами США).
      Примечания
      Статья подготовлена при финансовой поддержке гранта Президента Российской Федерации № МД-978.2018.6. Проект: «Социальный протест, протестные движения, религиозные, расовые и этнические конфликты в США: история и современные тенденции».
      1. CROSS W. R. The Burned-over District: The Social and Intellectual History of Enthusiastic Religion in Western New York, 1800—1850. Ithaca. 2015 (1-st edition — 1950), p. 3—13. См. также: WELLMAN J. Grass Roots Reform in the Burned-over District of Upstate New York: Religion, Abolitionism, and Democracy. N.Y. 2000.
      2. Biographical Sketches of Joseph Smith, the Prophet, and His Progenitors for Many Generations by Lucy Smith, Mother of the Prophet. Liverpool-London. 1853, p. 38—44.
      3. BUSHMAN R.L. Joseph Smith and the Beginnings of Mormonism. Urbana. 1984, p. 11-19.
      4. Cm.: MORAIN W.D. The Sword of Laban: Joseph Smith, Jr. and the Dissociated Mind. Washington. D.C. 1998; BROWN S.M. In Heaven as It Is on Earth: Joseph Smith and the Early Mormon Conquest of Death. Oxford-N.Y. 2012.
      5. BUSHMAN R.L. Op. cit., p. 53-54.
      6. MORAIN W.D. Op. cit., p. 9-11.
      7. СМИТ ДЖ. История 1:7-8.
      8. Там же, 1:13-20, 1:28.
      9. REMINI R.V. Joseph Smith. N.Y. 2002, p. 40-45.
      10. СМИТ ДЖ. Ук. соч. 1:59.
      11. HILLS L.E. New Light on American Archaeology: God’s Plan for the Americas. Independence, 1924; CHASE R.S. Book of Mormon Study Guide. Washington. UT. 2010, p. 65—66. Также см.: ЕРШОВА Г.Г. Древняя Америка: полет во времени и пространстве. Мезоамерика. М. 2002, с. 17, 114—118.
      12. CROWTHER D.S. The life of Joseph Smith 1805—1844: an atlas, chronological outline and documentation harmony. Bountiful (Utah). 1989, p. 16—25.
      13. Conference Minutes, April 6, 1844. — Times and Seasons. 1844, May 1, p. 522—523.
      14. PARTRIDGE S.H. The Failure of the Kirtland Safety Society. — BYU Studies Quarterly. 1972, Summer, Vol. 12, № 4, p. 437-454.
      15. LESUEUR S.C. The 1838 Mormon War in Missouri. Columbia-London. 1990.
      16. Любопытна дальнейшая судьба Наву. В 1846 г. мормоны вынуждены были переселиться в Юту и полностью покинуть город, который в 1849 г. перешел во владение утопической коммунистической колонии «Икария» во главе с философом Этьеном Кабе. Коммуна «икарийцев» состояла из более 300 французских рабочих-переселенцев и просуществовала до 1856—1857 годов. Впоследствии в Наву поселились немцы, исповедовавшие католицизм, потомки которых составляют сейчас большинство населения города, насчитывающего немногим более 1 тыс. человек. Мормонский храм был сильно поврежден пожаром в 1848 году. Мормоны (в основном пожилые пары) начали возвращаться и селиться в Наву только в 1956 году. В 2000—2002 гг. был восстановлен с точностью до деталей старый мормонский храм. В настоящее время Наву — сельскохозяйственный и историко-культурный центр.
      17. CANNON G.Q. Life of Joseph Smith: The Prophet. Salt Lake City. 1888, p. 301—306.
      18. BROWN S.M. Op. cit., p. 243.
      19. GROOTE M. de. DNA solves a Joseph Smith Mystery. — Deseret News. 2011, July 9; PEREGO U.A. Joseph Smith apparently was not Josephine Lyon’s father, Mormon History Association speaker says. — Deseret News, 2016, June 13.
      20. MASON P.Q. God and the People: Theodemocracy in Nineteenth-Century Mormonism. — Journal of Church and State. 2011, Summer, Vol. 53, № 3, p. 349—375.
      21. HAMMOND J.J. The creation of Mormonism: Joseph Smith, Jr. in the 1820s. Bloomington (IN). 2011, p.279-280.
      22. History of the Church (History of Joseph Smith, the Prophet). Vol. 6. Salt Lake City. 1902-1932, p. 210—211.
      23. General Smith’s Views of the Power and Policy of the Government of the United States, by Joseph Smith. Nauvoo, Illinois. 1844. URL: latterdayconservative.com/joseph-smith/general-smiths-views-of-the-power-and-policy-of-the-govemment.
      24. History of the Church, vol. 6, p. 408—409.
      25. Nauvoo Expositor. 1844, June 7, p. 1—2.
      26. WIDSTOE J.A. Joseph Smith as Scientist: A Contribution to Mormon Philosophy. Salt Lake City. 1908, p. 1—2, 5—9; MARSH W.J. Joseph Smith-Prophet of the Restoration. Springville (Utah). 2005, p. 15—16, 25.
      27. Руководство к Священным Писаниям. Книга Мормона. Еще одно свидетельство об Иисусе Христе. Солт-Лейк-Сити. 2011, с. 169—170.
      28. ДВОРКИН А.Л. Сектоведение. Тоталитарные секты. Опыт систематического исследования. Нижний Новгород. 2002, с. 68—74, 80—82, 84—85. — URL: odinblag.ru/wp-content/uploads/Sektovedenie.pdf.
      29. Joseph Smith, Jr.: Reappraisals after Two Centuries. Oxford-N.Y. 2009, p. 3.
    • Таис Афинская
      By Saygo
      Свенцицкая И. С. Таис Афинская // Вопросы истории. - 1987. - № 3. - С. 90-95.